Игорь Зотиков

Год у американских полярников

СНОВА ТРУБИТ ТРУБА

Развилка дорог

Прошёл год. Я по-прежнему работал в Энергетическом институте и должен был заниматься его тематикой. Но все свободное время я посвящал анализу данных, полученных в Антарктиде. Появились первые интересные результаты. Вот тогда-то и удалось показать, что в центральных частях ледяного щита Антарктиды, где толщина льда достигает трех-четырех километров, у дна ледника температура близка к нулю и идёт непрерывное таяние льда.

Единственный способ проверить все это — пробурить дыру через четыре километра льда и посмотреть, измерить — что там? Вдвоём с Андреем Капицей, моим другом по зимовке, мы мечтали об этом. Так возник проект подлёдной автоматической станции, или ПЛАС, — стального цилиндра с атомным нагревателем и запасом кабеля и приборами. Цилиндр должен был погружаться, протаивая лёд за счёт тепла атомного распада. Кабель, весь запас которого будет находиться в цилиндре, постепенно выходил бы наружу. Станция спускалась бы, как паучок спускается с ветки на паутинке из своего брюшка. Нам неважно было, что скважина выше ПЛАС замёрзнет. Ведь кабель, который должна была выпустить за собой ПЛАС, будет неподвижен относительно льда. Но нам не удалось построить такую машину.

А нельзя ли каким-то другим способом определить наличие подледникового таяния в Центральной Антарктиде? Ведь если оно существует, то образующаяся за счёт такого таяния вода должна хотя бы в некоторых местах выливаться из-под ледникового щита в окружающие его моря. В некоторых местах Антарктиды углубления подлёдного ложа так велики, что её ледниковый покров начинает плавать на заполняющей их воде, которая в виде огромных заливов и подледниковых морей проникает далеко на юг от ледяной крыши, называемой берегом Антарктиды.

Скорее всего пресная талая вода из центральных областей выливается под самые крупные из шельфовых ледников. При этом она смешивается с очень солёной и очень холодной водой подледниковых морей и может сильно влиять на процессы таяния или намерзания под такими ледниками.

И я стал собирать литературу, изучать всё, что было связано с таянием и намерзанием под шельфовыми ледниками.

Очень скоро я выяснил, что главным специалистом в этих вопросах является доктор Крери из Соединённых Штатов. То небольшое число данных по этому вопросу, которое в то время имелось, получено им на крупнейшем из шельфовых ледников Земли — леднике Росса. Я ещё не знал тогда, что этот ледник сыграет особую роль в моей жизни.

И здесь помогло мне моё авиационное образование и весь ранее накопленный багаж знаний. Я предположил, что процесс теплообмена при таянии или намерзании у нижней поверхности шельфовых ледников, омываемых водами подледниковых морей, идёт в общем так же, как и процесс теплообмена при обтекании плит и пластин потоками жидкости и газа в технике. Инженеры уже накопили огромное количество экспериментального материала о таком теплообмене. Какова же была моя радость, когда оказалось, что данные Крери о таянии под ледником Росса подтверждают гипотезу о возможности применения инженерных формул для расчётов возможного таяния или намерзания под шельфовыми ледниками!

Я опубликовал об этом статью, сделал доклад на заседании Междуведомственной комиссии по исследованию Антарктики при Академии наук СССР.

В этом докладе была высказана мысль и о том, что если в центральных областях наземного ледника Антарктиды идёт непрерывное таяние льда и часть этой талой воды выдавливается к краям ледникового щита, то эта вода будет поступать в окружающие моря в тыловых частях шельфовых ледников, у их дна. При этом пресная талая вода, контактируя с охлаждённой ниже нуля морской водой, будет быстро намерзать под шельфовыми ледниками вблизи их тыловой линии всплывания.

Доклад понравился. Кто-то даже предложил: а почему бы не послать Зотикова на этот ледник Росса, проверить хотя бы часть из того, что он нам рассказал. У самого края этого ледника расположена главная американская антарктическая станция Мак-Мердо. Ведь мы всё равно раз в год посылаем туда советского учёного на зимовку в обмен на американца, которого они присылают к нам.

И вот мне был задан уже прямой вопрос:

— А вы не хотели бы съездить снова в Антарктиду провести зимовку на американской станции Мак-Мердо? Поработать в том районе, о котором вы только что докладывали?

— Конечно, хотел бы, — сказал я. Мысли заметались. Ведь у каждого, кто провёл год на этом материке, какими бы словами они ни ругали «проклятую Антарктиду» в середине полярной зимы, остаётся мечта побывать там снова. Но ехать на зимовку?… Слишком уж долго, слишком большая цена…

В тот год поездка не удалась. Причины были разные. Одна из них — моя основная научная тематика в лаборатории Энергетического института никак не была связана с Антарктикой, и мне не разрешили её бросать. Вторая — мысль о том, что поездка на зимовку в Антарктиду снова вырвет из жизни почти два года. Если первая поездка оставляла возможность вернуться к старой работе, то сейчас это было бы уже изменением профессии. Несмотря на то что все свободное время и мысли отдавались мной Антарктике, основная работа, друзья по учёбе, научные связи оставались ещё в авиации. И все же, когда стало ясно, что моя поездка не состоится, я почувствовал, что потерял что-то очень для себя важное. Ведь мне казалось, что вот позовёт труба и ничего не стоит сделать шаг вперёд: И снова неведомые страны, интересные исследования. Так просто думать, что сделаешь шаг вперёд, когда знаешь, что трубы не будет. А тут — труба-то была…

Когда мне ещё через год предложили работу, где можно было целиком заняться изучением термического режима ледников, я согласился. Это был отдел гляциологии Института географии Академии наук. Меня долго мучили сомнения — я ведь инженер. Это уже был серьёзный развилок на жизненном пути… Так, начав с романтики, я стал гляциологом не только по любви, но и по профессии.

Специальность — гляциология

Институт географии Академии наук СССР помещается в стареньком двухэтажном здании в тихом переулке в центре Москвы, недалеко от кинотеатра «Ударник».

После Энергетического института казалось странным и относительно большое количество работающих тут женщин, и тихая обстановка, и то, что главным в интерьере были письменные столы, а не приборы, инструменты или верстаки лабораторий.

Отдел гляциологии занимал в институте особое место. Он был самым большим, самым молодёжным и самым, я бы сказал, исследовательским. Ведь ледники — объект исследования гляциологов — это далёкие северные острова, неприступные горы, Антарктика, то есть места, наименее доступные и изученные. Начальником отдела был тогда член-корреспондент Академии наук СССР Григорий Александрович Авсюк, руководитель гляциологических исследований в нашей стране и великолепный организатор и человек. Его руководство отделом почти не чувствовалось, потому что он руководил, помогая и разрешая, а не ругая и запрещая. Такое руководство было чрезвычайно приятным и плодотворным.

Отдел помещался тогда в бывшем бомбоубежище на Ленинском проспекте, прямо напротив парадных ворот президиума Академии наук СССР. В отделе, в котором не было табеля, молодые парни и девушки трудились от зари до зари при искусственном освещении, почти без вентиляции, обрабатывая результаты завершённых экспедиций и готовясь к новым. Обстановка была самая дружеская и в то же время очень рабочая. Она напоминала скорее обстановку читального зала, чем учреждения. И Григорий Александрович со своей неизменной шуткой был душой этого коллектива.

Со временем мы получили новое помещение — квартиры в цокольных этажах жилых домов в Черёмушках. Я за это время написал несколько статей о тепловом режиме ледников Антарктиды, работал на ледниках Средней Азии, побывал ещё раз и в милой сердцу Антарктиде. Но это было короткое путешествие. Полет через Индию, Индонезию, Австралию, Новую Зеландию, затем прыжок в Антарктику, на американскую базу Мак-Мердо, а оттуда в наш Мирный. Мой друг Андрей Капица готовился пересечь Ледяной континент в местах, где ещё не ступала нога человека, и предложил мне принять участие в этом походе. Однако в день выхода нашего санно-тракторного поезда со станции Восток острый приступ аппендицита свалил меня в постель, и я быстро вернулся домой, правда уже с вырезанным в Мирном аппендиксом.

Неожиданный звонок

В тот год отпуск я провёл за рулём, отдыхая с женой и детьми в Крыму. Домой приехали уже в сентябре в благодушном настроении. Все было ясно на ближайший год. Домашние встретили меня новостью: «Тебя все время ищут из Комиссии по исследованию Антарктиды, из Академии наук».

«Наверное, по поводу гранок статьи в их сборнике», — подумал я. Но звонок был не по этому делу. Когда подошёл к телефону, услышал мягкий, доброжелательный голос секретаря комиссии Ирочки Лапиной:

— Послушай, Игорь, где ты пропадаешь? Комиссия опять думает рекомендовать тебя для работы на американской антарктической базе Мак-Мердо. В этом году предполагается большой объём всех работ в Антарктике, связанный с проведением Года спокойного солнца. Ну, так как? Ты согласен?

Я молчал.

— Что же ты молчишь, Игорь? Нам надо срочно знать твой ответ, отъезд через два месяца. Ты же хотел, правда?

— Конечно, правда. — И я опять замолчал. Замолчал потому, что вспоминал Антарктиду, не описанную в научных отчётах, и свой путь в ней.

— Ирочка, можно я отвечу завтра?

Хотелось подождать с ответом хотя бы день. Собраться с мыслями. Дома идея была воспринята без энтузиазма, но и без отговоров.

Поездка на год с лишним и для работы, и для дома всегда не ко времени, даже если хотел её. Слишком много корней держит нас на том месте, где мы сидим. Уезжая на год, приходится их обрывать… Но третий раз труба едва ли протрубит… И на следующее утро я позвонил Лапиной, сообщил о своём согласии.

И мысли бегут уже вперёд, в мир, абсолютно не связанный с тем, в котором пока живёшь. Надо уточнить программу работ. Правда, это трудно, очень мало известно об условиях у американцев. Надо поговорить с теми, кто там был. Необходимо достать и подготовить все приборы и оборудование. Может быть, там этого не достанешь. Взять побольше литературы, всё, что может понадобиться в работе. Правда, книги, журналы слишком тяжелы, лучше сделать микрофильмы. С языком неважно. Как буду разговаривать с американцами? Нужда научит? Как вообще буду чувствовать себя там? Что за люди встретят? Я уже был на станции Мак-Мердо, но лишь два дня, когда советские самолёты, вёзшие нас в Антарктиду, останавливались там по пути. Но два дня с сотней своих товарищей или год одному — «две большие разницы».

Но к черту такие вопросы! Надо думать конструктивно.

Нужно составить план работы, все подготовить. Хорошо, что о тёплых вещах не надо заботиться, их получу в Арктическом институте в Ленинграде. Нужно оформить документы для поездки, паспорт, визы, делать прививки. Остальное покажет жизнь.

Еду к американцам

Жизнь, которая последнее время текла размеренно, снова понеслась. И снова, как и перед первой экспедицией, засосало где-то в животе от ожидания неизвестности: новых городов, людей, морей, встреч. От сознания того, что все будет зависеть только от тебя самого. Труба протрубила, и от размеренной жизни не осталось и следа. Старший сын отлично понимал это чувство. Оторвавшись от уроков, он с затуманенными глазами крутил на проигрывателе «Бригантину» и весь набор песен такого типа. Младшего тоже захватывала романтика путешествий. Но он был ещё мал и напирал на то, чтобы папа привёз ему «перо от орла и зуб от акулы». Хуже всех было их маме. Её ждало долгое одиночество.

Пожалуй, одинокой она стала уже за месяц до моего отъезда. Потому что я уже практически уехал. Мы были вместе, но думы уже были разные: у неё — как справиться одной с двумя ребятами, у меня — как жить тоже одному среди чужих на другом краю света. Мне было проще. Я занимался только подготовкой к отъезду. О всем остальном старался не думать. Так всегда бывает перед длительным отъездом туда, куда не приходят даже письма, — в море, на полярные станции.

Отправляюсь в Ленинград, в Институт Арктики и Антарктики. Здесь обсуждается план моих работ на станции Мак-Мердо. Этот институт финансирует мою поездку. Я фактически становлюсь его сотрудником на время экспедиции.

Доставь необходимые мне приборы оказалось легче, чем я думал. В какие бы конторы и бухгалтерии я ни приходил, когда люди узнавали, что это нужно для Антарктики, они вдруг сразу сбрасывали сухую официальность. У скучных начальников загорались глаза. И многие из них готовы были поменяться со мной местами. Но кому-то надо «делать дело». Они остывали немного:

— Да! Интересно это все. Так чем мы можем вам помочь?

И как правило, помогали. Была поздняя осень, конец года. Хорошие приборы уже были распределены по заявкам каким-то могучим институтам, а я был, так сказать, кустарь-одиночка. Но начальники смеялись.

— Ничего, институты подождут ещё. Они и так богатые.

И все появлялось, как по щучьему велению. Сколько я за это время встретил за канцелярскими столами хороших людей, романтиков! Это было не ново для меня. Так же мы доставали оборудование первый раз, несколько лет назад.

Время шло быстро. Уже послана в Вашингтон телеграмма, где сообщается моё имя и спрашивается, когда мне целесообразнее быть в Антарктиде. Уже получены почти все приборы. В лаборатории лежат кучи книг.

Вот и телеграмма из Вашингтона. «Отдел антарктических программ США приветствует поездку Зотикова на зимовку на станцию Мак-Мердо. 16 января 1965 года руководитель научных программ США в Антарктиде доктор Крери будет ждать Зотикова в Новой Зеландии в аэропорту города Крайстчерч».

Доктор Крери! Тот самый доктор Крери, чьи данные я использовал в докладе Междуведомственной комиссии по исследованию Антарктики при президиуме Академии наук СССР.

Снова Ленинград. Получено тёплое обмундирование. Последние напутствия директора Института Арктики и Антарктики Алексея Фёдоровича Трешникова. Опять Москва. С одной стороны, каждую свободную минуту хочешь побыть дома, с другой — думаешь о том, как бы чего не забыть, не упустить какой-нибудь «мелочи» при отъезде. Наконец билет на самолёт заказан. Маршрут: Москва — Карачи — Сидней — Крайстчерч. Пересадки в Карачи и Сиднее. Получен ОК, сокращённое от «о'кей», то есть компостирование на самолёты в Карачи и Сиднее. Это очень важно для меня, ведь мой английский так плох, а я везу шесть тюков груза. Вдруг где-нибудь застрянешь или, ещё хуже, потеряешь что-нибудь. А в Антарктиду потом, даже если груз найдётся, ничего не доставишь — скоро кончится навигация.

Даже последний день прошёл в спешке. Попрощался с ребятами из отдела гляциологии, получил билет, деньги, заграничный паспорт, сделал последнюю прививку, побывал на радио. Домой вернулся часов в девять вечера. А улетать завтра утром. Дома сидят жена, дети, мама, папа. На столе бутылка вина, закуски. Но даже выпить на прощание не удалось: только что сделал прививку против чумы, а после этого надо воздерживаться хотя бы сутки. А через сутки где я уже буду?

Легли поздно, часов до трех ночи перепаковывали вещи. Я мог взять не более 200 килограммов, а набралось куда больше.

На другое утро встал рано. Последние часы дома. Младший сын в постели, он простудился. С ним расстаться придётся уже здесь. Что ему скажешь?

— Выздоравливай, малыш… Слушайся маму. Я скоро вернусь!

Попили чайку. Пришла машина. Это Андрей Капица. Он поможет мне улететь. Поднял сына, обнял. Висит, прижавшись, горячее тельце. Плачет, маленький. Понял вдруг:

— Папочка, не уезжай! Не надо мне пера от орла! Сели. Посидели.

Поехали!

Последнее в памяти — стоит в окне первого этажа фигурка в пижаме, за ней мама. Машут руками…

— Всё! Из дома уже уехал!

Прощание в аэропорту с женой, старшим сыном. На этот раз легче, как-то тупо.

И вот стюардесса уже раздаёт конфетки. Тягач потащил тяжёлый Ил-18 на полосу, и все скрылось. И сразу стало совсем легко. Мысленно я уже улетел. Ещё самолёт стоял на земле, но дорога уже вела. В мире дорог, путешествий все просто. Спрятал понадёжнее документы и деньги, уселся поудобнее. Мысли уже в будущем: как пройдёт пересадка в Карачи?

Дорога ведёт в Карачи

В этот день мы не прилетели в Карачи. Туман в Ташкенте заставил самолёт изменить маршрут и сесть в Алма-Ате. Там и заночевали. Лишь на другой день стюардесса объявила: «Пересекли Государственную границу». Под крылом — выженные плоскогорья, они становятся все выше и угрюмее, потом снега Гималаев и, наконец, серовато-зелёный ковёр долин. В самолёте не много народу. В основном советские специалисты, летящие за рубеж работать на стройках. В туалеты самолёта — очередь. Идёт переодевание. В Москве было минус 10, а в Карачи, как объявили по радио, плюс 25-Выходят принарядившиеся.

На световом табло зажглось: «Не курить, пристегнуть ремни».

Снижаемся, и все быстрее мелькают под нами одинокие домики, пальмы, бетон полосы. Сели. В лицо ударяет влажный, какой-то очень плотный горячий воздух. И запах. Запах Востока.

Впервые он поразил меня год назад, когда мы так же выходили из самолёта, прилетев в Индию. Это было в Дели. Потом то же повторилось в Бирме, в Рангуне. Сейчас в Пакистане — тоже. Запах сложный — дыма сгоревших пахучих трав, каких-то пряностей, неизвестных растений. Этот запах преследует вас всюду. Он варьирует от страны к стране по силе и оттенкам, но по нему вы с закрытыми глазами можете сказать, что вы на Востоке.

Был уже вечер, короткие минуты полыхающего лимонным цветом заката перед полной темнотой. И на этом фоне особенно резко, контрастно, но почему-то гармонируя с окружающим, горели ртутные лампы на столбах.

Первый незнакомый иностранный город всегда волнует. А у меня для волнения были двойные основания. Мы опоздали, и самолёт, на котором я должен был продолжать полет, уже улетел. Я стоял в низком, современном, из стекла здании аэропорта перед своими шестью неподъёмными тюками, а несколько высохших — кожа и кости — полуголых носильщиков, отталкивая друг друга, почти требовали, чтобы я разрешил им тащить свои вещи. Тащить их, наверное, куда-нибудь было надо, но я не знал куда именно. И зачем.

Через стеклянную дверь я видел такси, хозяин которого также изо всех сил махал мне рукой и что-то кричал.

Такие же худые служащие у весов также что-то кричали друг другу, временами указывая на меня. По отдельным словам я понял, что они говорят по-английски. Я начал им объяснять, что мне надо лететь дальше, но мой самолёт улетел. Теперь мне надо найти компанию, самолёт которой доставил бы меня в Сидней. Я хотел бы улететь как можно скорее.

Из моей фразы клерк понял лишь то, что я пытаюсь говорить по-английски. По-видимому, у нас обоих были очень сильные, но разные акценты, которые, сложившись, лишили нас возможности понимать друг друга.

Наступила ночь, все наши, кто прилетел вместе со мной, уже уехали. Вдоль стены шли конторки представителей различных компаний: английских, американских, итальянских, нашего родного Аэрофлота… Красочные плакаты над каждой конторкой приглашали лететь в любой пункт мира именно их самолётами. Но клерков за стойками не было. Никто не боролся за то, чтобы я согласился лететь на их самолёте.

И тут я услышал у одного из окошечек русскую речь: «Черт побери…» Через минуту мы познакомились. Его звали Юра Кошелев. В Москве мы бы прошли мимо друг друга, не улыбнувшись. Но здесь мы сразу же стали почти что родственниками. Юра тоже спешил, только в Токио. Он тоже пытался пробиться через языковый барьер, но более удачно, чем я.

Наконец кто-то заинтересовался нами. Выяснилось, что можно лететь по-прежнему английским самолётом, но тогда надо сидеть весь день в Карачи. Можно лететь итальянским. Он улетает завтра в семь утра. Правда, меняется маршрут. Самолёт будет садиться в Индии, Таиланде, Сингапуре. У меня нет виз в эти страны. Короткий разговор клерка с какой-то мисс из «Алиталиа» (так называется итальянская компания) и на меня дано магическое «О'кей». Это значит, ваши билеты закомпостированы.

В итальянском «Дугласе»

На другое утро я уже сидел в длинном салоне итальянского «Дугласа». «Дуглас-8» был по тому времени современный самолёт. Он вмещал сто с лишним пассажиров. Скорость его достигала тысячи с лишним километров в час. Это был мой первый полет на иностранном самолёте. Присматриваюсь. После взлёта стюардессы куда-то исчезли и появились уже преображённые. Строгая форменная одежда заменена на домашние платья, правда чуть-чуть стилизованные, так что эмблема компании на груди или воротничке воспринимается как украшение. Предстоит длинный полет, люди устают, им надоедает смотреть на стюардессу в форме, а вот улыбающуюся красивую девушку видеть всегда приятно. Потом было много других экипажей, и я любовался и стюардессой-индианкой в сари, и японкой в кимоно.

Мы уже позавтракали, когда пришло время пристегнуть ремни перед посадкой в Бомбее. О Бомбее сказать мне нечего. Час ожидания в аэропорту. Пальмы за лётным полем. Холмистый пейзаж. Где-то рядом, но недосягаемый — знаменитый висячий сад Бомбея.

Летим дальше. Впереди Бангкок — столица Таиланда. Таиланд — это бывший Сиам. Читал у Паустовского, что там, в Бангкоке, есть кладбище, где среди густой травы стоит большой белый слон из мрамора, грустно склонив голову. А под ним надпись по-русски и по-сиамски: «Здесь лежит Маруся Весницкая — королева Сиама». Та самая гимназистка из Киева, в которую был влюблён юный Паустовский и все его товарищи и которую увёз с собой в Бангкок заезжий сиамский принц.

В Бангкоке нас встречают надменные упитанные чиновники в одежде полувоенного покроя. Очень красивые девушки из наземного обслуживания похожи на японских кинозвёзд. Ни тени раболепия перед пассажирами европейского лайнера. Скорее, наоборот, сквозит усталое равнодушие хозяина, которому надоели частые гости. Все сдают паспорта, и я сдаю свой. Пауза, удивлённый взгляд, пауза:

— Проходите…

Правда, далеко не ушли. Вылет через час, после заправки.

Жара невыносимая. Единственное спасение — стеклянный зал ожидания, где работает «айркондишн». На противоположной стороне поля, за взлётной полосой, видны грязно-зелёные, полукруглые бараки американской армии, большие грузовые самолёты. Это «Геркулесы», самолёты фирмы «Локхид», те самые, на которых мне придётся летать в Антарктиде.

Опять в воздухе. Спасение от жары только в полёте. Курс — на Сингапур. Там последняя дозаправка перед Австралией. Время бежит. Надо бы уснуть. Ведь практически не спал уже двое суток. Но жалко прозевать посадку в Сингапуре. И я не пожалел, что не спал. Мы садились в Сингапуре уже к вечеру. Внизу были сплошные облака. Мы пробили один слой, тонкий, почти прозрачный, за ним второй, третий. После каждого слоя цвет освещения менялся: становился все более жёлтым. Наконец, мы пробили последний слой, уже совсем лимонного цвета, и внизу открылась панорама сотен островов, заливов, резкая линия тёмных берегов на фоне светлой воды и наконец залитый огнями огромный город и освещённые корабли на рейде. Все в лимонном свете. Может быть, этот свет имел в виду Вертинский, когда пел о бананово-лимонном Сингапуре.

Снова короткая стоянка — заправка горючим, смена экипажа. Снова бар, соки и магазинчики, забитые японскими транзисторами. Наконец уже в темноте мы взлетели для последнего перелёта в Австралию. Сейчас, наверное, усну И тут стюардесса принесла бланки для заполнения таможенной декларации — документа, необходимого при въезде в любую страну. Там имеется ряд вопросов (разные в разных государствах), отвечая на которые вы ставите таможню в известность о ввозе в страну тех вещей, которые её интересуют. Австралийская таможня считается одной из самых строгих в мире. Вам дают сначала листок, который содержит такие вопросы: «Везёте ли Вы продукты, включая консервы?» Ответьте: «да», «нет». «Везёте ли Вы изделия из меха?» «Есть ли у Вас предметы, предназначенные для подарков другим?» И так далее.

Да — нет, да — нет… Внизу написано. «Таможня может проверить Ваш багаж. Если Вы ответили неправильно…»

Я старался отвечать правильно. И в результате почти на все вопросы анкеты ответил «Да».

Первый листок забрали и принесли второй, где надо было дать объяснения по всем вопросам, на которые вы ответили «да». Требовалось написать, какие это вещи, сколько их, сколько стоят. Но разве запомнишь, сколько меховых рукавиц или подарочных матрёшек лежит в моих шести тюках! Открыл бумажник, где лежали шесть квитанций на шесть сданных в багаж тюков, но квитанций не было. Они, наверное, выпали из паспорта где-то между Пакистаном и Австралией.

От волнения не спал всю ночь, заснул только под утро. Разбудили меня, когда самолёт уже садился в Сиднее. И вот я уже стою в очереди пассажиров. Сначала проверка паспортов и виз, потом багажа и таможенных деклараций.

Моя очередь. Предъявляю свои листочки. Один заполненный «да, да, да…». Второй пустой. Объясняю кое-как:

— Чтобы заполнить второй листок, надо открыть вещи, посмотреть. А вещи… Вот они, целая груда. Но у меня нет квитанции, чтобы их получить. Я где-то потерял квитанции…

Таможенник удивляется. — Русский? В Антарктиду? О'кей! Забирайте вещи.

И он ставит штамп «Прошёл таможню» на все тюки и чемоданы, не глядя. Гора упала с плеч.

Сидней — большой город на берегу океана. Здесь очень тёплый, почти тропический климат. Интенсивный, «американский» темп жизни, тысячи автомашин, сумчатые медведи коала в городских садах. Мы были здесь три дня год назад, а сейчас город не интересовал меня. Только вперёд, в Новую Зеландию…

Самолёт в Новую Зеландию летит через три часа. Места и «О'кей» на меня есть, груз получен, вещи сданы. Теперь осталось только сесть в самолёт. Сейчас, когда я и груз в полной сохранности ждём последнего прыжка, наступила реакция. Сразу навалилась усталость. За последние четыре дня спал дважды часа по четыре. Первый раз в Алма-Ате, второй — в Карачи. Остальное время — в воздухе или в ожидании самолётов. Зашёл в кафе выпить пепси-колы и заснул на стуле. Правда, сразу проснулся, когда стал падать. Решил ходить. Так не уснёшь. Выяснил: в аэропорту для транзитных пассажиров есть душ. Пошёл помылся, сменил рубашку, стало чуть легче.

Когда началась посадка в самолёт, я стоял одним из первых в очереди. Не помню, как садились другие люди, как производился взлёт, проснулся лишь через три часа. Разбудили, просят поднять столик. Приглашают пообедать. Внизу Тасманово море. Через час желанный Крайстчерч. Конец первого этапа моего пути.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА МАК-МЕРДО, СЭР»

Первые американцы

…Душа — не путешественница; мудрый человек остаётся дома, и, когда потребности или обязанности по какому-либо поводу зовут его из дома или призывают в чужие земли, он душой всегда остаётся дома и одним выражением своего лица показывает людям, что он в своих странствиях совершает миссию мудрости и добродетели и посещает города и людей, как хозяин, а не как беглый бродяга или слуга…

Дж. Неру «Открытие Индии»

Трех часов сна в самолёте оказалось достаточно, чтобы освежиться и быть способным оценить обстановку. Из Сиднея я дал американцам телеграмму, сообщив, когда прилечу. Получили ли они её? Приедет ли кто-нибудь меня встречать? Если да, то кто и как я их узнаю? Как держать себя при встрече? Ведь первое впечатление важно на будущее.

Рубашка опять помялась. И эта чёртова боевая пирога из Таиланда. Я купил в Бангкоке чудесную игрушку, сувенир — старинную боевую пирогу, ощетиненную поднятыми для удара вёслами, с гребцами и солдатами. С тех пор я везде таскаю её с собой в руках. Она такая хрупкая, что даже в коробке может повредиться. Её можно только носить в руках.

Выйду я к американцам с пирогой в одной руке, чемоданчиком в другой, кино— и фотоаппаратами на плечах, даже протянуть руку не смогу для приветствия.

Погода в Новой Зеландии после тропиков и даже Сиднея мягкая, не жарко. В самый раз ходить в пиджаке. Волнуюсь. Идём к зданию аэропорта. Там небольшая кучка встречающих. Среди них выделяются каким-то командировочным видом трое. Попробовал улыбнуться им. Они расплылись в ответ. Машут руками. Да, это они. Судя по улыбкам, все мои вопросы снимаются.

Снова сначала таможня, и тут неожиданная задержка. Представитель департамента сельского хозяйства пришёл в смущение, узнав, что я сходил на землю в Пакистане, Индии и Таиланде. Он боялся, что на своих ботинках я занесу в страну какие-нибудь микробы. Однако, выяснив, что я никаких ферм по пути не посещал, он успокоился, и я оказался в руках трех богатырей. Это были: доктор Крери — научный руководитель антарктической программы США, Филлип Смит — оперативный руководитель этой программы и Эдди Гуддейл — представитель научной американской антарктической программы в Новой Зеландии.

Крери — известный во всем мире гляциолог. Руководитель многих санно-тракторных походов в Антарктике, дрейфовавший на ледяных островах в Арктике, работавший на ледяном куполе Гренландии. Его перу принадлежат признанные во всем мире труды. Я знал его только по работам, видел же впервые. Он оказался чуть выше среднего роста, широкоплечий, лет так под пятьдесят. Лицо немного усталое, добродушное, глаза с хитринкой. Большие, чёрные, мопассановские усы. Потом ребята сказали мне, что он старый холостяк. Может быть, отчасти и поэтому он мог проводить столько времени во льдах и в море. Это же являлось предметом многочисленных шуток, но Крери лишь добродушно шевелил усами и смеялся громче всех. Оказывается, он читал мои работы и некоторые из них ему даже нравились. То, что Крери знал меня по моим публикациям, было очень важно для моей работы на американской станции.

Филлип Смит, или просто Филл, как он отрекомендовался, выглядел типичным американцем, под стать своему имени. Очень высокий, худой, с манерами нашего рубахи-парня, только ещё более уверенного в себе. Простые манеры так не соответствовали высокому посту, который он занимал, что я сначала даже не понял, кто он, принял его за одного из рядовых инженеров, товарищей Крери.

Третий — мистер Эдди Гуддейл — был тоже очень высоким, но уже почти стариком, лет шестидесяти. Очень прямой, как отставной военный, с продолговатой лысой головой, на которой были гладко выбриты остатки волос. Очки в тонкой оправе. Вид и манера разговаривать очень представительные. Но он чему-то засмеялся, и я тут же понял, что Эдди — простой человек. Это так и должно быть, ведь Эдди — старейший полярный волк, участник ещё экспедиций адмирала Бёрда в Антарктику. За его плечами не одна зимовка. А раз так, то уже работает как бы чувство братства.

Американцы взвалили на плечи мои чемоданы и ящики и быстро дотащили все до машины Эдди. Снова улыбки.

— Езжай отдохни. Увидимся завтра.

Через полчаса я уже сидел в комнате тихой гостиницы «Стон Хоре» — «Каменная лошадь», собираясь лечь спать.

Наступал вечер, но ещё светило солнце. Тишина стояла почти деревенская. Небольшое окно со старинными медными, кованными, по-видимому в кузнице, крючками и запорами. Нехитрая обстановка. Старинный сервант у стены, двуспальная кровать, накрытая тоже бабушкиным стёганым лоскутным одеялом. За окном — подстриженные газончики пустынной улицы, у подъездов аккуратно увитых зеленью домиков — автомобили выпуска 30-х годов. Не очень яркое голубое небо, всегда покрытое кучевыми облачками. Воздух свежий, прохладный. Тишина. Покой. Не надо думать о самолётах, багаже, пересадках. Я долетел всё-таки. Теперь поспим, и новый день покажет, что делать.

В Крайстчерче

На следующее утро, 18 января, я проснулся от того, что кто-то нежно, но настойчиво что-то спрашивал у меня. Открыл глаза. Не понял сразу, что к чему. Увидел серые, смеющиеся глаза девушки в белом передничке.

— Доброе утро, сэр. Сэр желает кофе или чай?

Да ведь это Новая Зеландия! Я совсем забыл традиции маленьких гостиниц этого города, которые мы узнали год назад. Смеюсь над самим собой.

— Чая, пожалуйста. Доброе утро.

— С молоком, сэр?

— Да, пожалуйста.

Вторая женщина везёт столик на колёсах. На нем кофе, чай, молоко, печенье. Это традиционный в местных гостиницах способ будить постояльцев утром. Горячий кофе или чай в постель полусонному человеку. Улыбка горничной:

— Доброе утро, сэр! Извините, сэр, вы, наверное, устали вчера?

Важно ведь проснуться утром с улыбкой. Даже если и устал вчера. Год назад я жил здесь с нашими ребятами в другой подобной же гостинице. Два этажа. Двадцать комнаток. На первом этаже — маленькая столовая. Напротив — конторка, в которой по очереди сидят хозяин или хозяйка. Тут же рядом с конторкой комнаты, в которых они живут. Гостиницы обычно с пансионом, то есть с трехразовым питанием, включённым в стоимость номера. Завтраки, обеды и ужины в такой столовой — это почти ритуал. За центральным столом обычно сидят хозяин и хозяйка с детьми. Все на другой же день знают друг друга. Обстановка семейная.

В воскресенье маленькие города Новой Зеландии как будто вымирают. Первый день в Крайстчерче был воскресеньем. На улицах ни души. С удовольствием прошёлся по тихим улочкам до центральной площади, где стоит высокий готический собор. Возле него — сквер. Чуть дальше речушка с дикими утками и парк. На площади стоит памятник капитану Скотту. Это отсюда, из Крайстчерча, Скотт уходил в своё последнее плавание к берегам Антарктиды. Высокий постамент из белого мрамора. На постаменте человек, одетый в полярные одежды, как бы идёт вдаль.

Новая Зеландия — одна из самых близких к Антарктиде стран, поэтому Крайстчерч и его порт, городок Литлтон, издавна были местом подготовки и отправления многих южнополярных экспедиций. Сейчас в этом городе, у международного аэропорта Крайстчерч, располагается главная база операции «Дип Фриз» («Глубокий холод»). Такое название носит работа частей военно-морского флота, авиации и армии Соединённых Штатов Америки, обеспечивающих жизнь и исследования американских учёных на шестом континенте. Это сюда, в штаб операции «Дип Фриз», я летел через половину земного шара. А Эдди Гуддейл, который меня встречал, и является представителем научной группы, участвующей в операции. В 1965 году она называлась операция «Дип Фриз-1965». По-видимому, завтра и я стану её участником. А пока — домой по тихим улицам. Скоро должны приехать мои новые товарищи.

Доктор Крери и Филл Смит приехали за мной после обеда. Выяснилось, что ни у них, ни у меня нет никаких специальных планов, как провести время. Поэтому решение было принято простое. Сели в машину и поехали. Куда? Сообразим по дороге.

Приехали мы на пляж. Широкая полоса довольно грязного песка тянется на километры. Ветер несильный, но Тихий океан не Чёрное море, и на берег накатываются редкие, но мощные волны. По-видимому, глубина тут не очень большая и волны набирают силу, становятся высокими далеко от берега.

Ребятишки и взрослые барахтаются в воде с досками. Некоторым удаётся стать на них и скользить на волне почти до самого берега. На пляже обстановка такая же, как на любом «диком» пляже около Москвы в воскресенье. Народ загорает. Только мы трое стоим в пиджаках и галстуках. Выяснилось, что ни у кого нет плавок. Решили всё-таки попробовать воду. Разулись, сняли носки, засучили брюки. Вернулись. Не стоит ехать за плавками. Вода такая холодная… Потом новозеландцы говорили нам, что температура её не поднимается выше 17 градусов. Слишком близко Антарктика. Провожали нас насмешливыми взглядами. Три чудака в тёмных костюмах, увешанные аппаратами. Кто-то сказал:

— А… американцы. Что с них возьмёшь…

Позднее я выяснил, что и мы, и американцы любим тепло больше, чем новозеландцы. В комнате, где температура плюс 15, новозеландец чувствует себя отлично. Представители же двух крупных государств сошлись на том, что 19 лучше. Вечером собрались у Крери. Мы приятно провели время. Это был ужин трех мужчин, которые весь день пробыли на воздухе и которых никто не ждал дома…

Перед тем как разойтись по домам, решили, что «доктор Крери» и «доктор Зотиков» — слишком официально и проще будет: Берт и Игорь.

Штаб операции «Глубокий холод»

Понедельник 19 января был уже рабочим днём. Сразу после завтрака заехал Эдди и мы отправились на базу операции «Глубокий холод». Вот уже конец города. Низенькие здания местного аэроклуба. Памятник новозеландским лётчикам, погибшим во время второй мировой войны. Истребитель тех лет — знаменитый в своё время «Спит-файр» вздыбился в боевом развороте на тонкой бетонной подставке. Истребитель настоящий, раскрашенный пятнами камуфляжа, с трехцветными концентрическими кольцами опознавательных знаков ВВС Британии на крыльях. Памятник сделан в стиле наших «тридцатьчетверок» на бетонном постаменте. Впереди — строения аэропорта. Машина сворачивает налево к низким зеленоватым постройкам. Среди домиков на двух мачтах развеваются синий флаг Новой Зеландии и звёздно-полосатый — США. Машина останавливается у дома рядом с мачтами. Одноэтажное здание лёгкой постройки типа финского домика, только значительно больше. Это штаб операции «Глубокий холод». Эдди показывает дорогу. Коридор. Первая комната направо — «офис» Эдди. Четыре письменных стола, бумаги, на стенах карты и фотографии тех же пингвинов, что и в Антарктической комиссии в Москве. В комнате сидят ещё двое. За одним столом девушка что-то печатает на машинке, за вторым сидит крепкий, лет сорока пяти, загорелый мужчина абсолютно не канцелярского вида.

Они, наверное, знали, что мы приедем. Бросили работать, с интересом смотрят на нас, улыбаются. Эдди представляет меня.

— Вот и русский учёный прилетел. Его зовут мистер Игор Зотиков.

Девушка делает лёгкий реверанс:

— Маргарет.

Глаза красивые, карие, смотрят прямо.

— Игорь.

Мужчина крепко жмёт руку. Рука твёрдая.

— Боб Деррик. Рад видеть вас, Игор Зотиков. Как поживаете?

Смеёмся. Откровенно разглядываем друг друга. Маргарет встаёт, в руках чашки:

— Могу я сделать вам кофе, мистер Зотиков?

— Спасибо, Маргарет, могу я помочь вам донести его?

— О! Спасибо!

Идём вместе по коридорчику. Там, в конце его, стоит кофеварка. Она работает весь день, потому что кофе здесь пьют не переставая. Позднее я убедился, что американцы без него не могут. В любой конторке, комнатке, лаборатории, где работают хотя бы три человека, непрерывно весь день варится кофе, и первый вопрос после приветствия и «садитесь» обычно: «Можно вам налить чашечку кофе?» Пьют его обычно без сахара, иногда заправляя сухими сливками, расфасованные пакетики их лежат рядом.

Эдди уже уселся за свой большой стол с телефонами. Начинается деловая беседа. Как долетел, как погода в Москве… У Маргарет интересы женские: есть ли семья, дети? Как смотрит жена на такую поездку?

— Видите ли, Маргарет, никто из них, наших жён, не любит Антарктику. Единственный плюс, который они в ней видят, — там нет ни одной женщины, поэтому скрепя сердце нас туда пускают.

Маргарет смеётся:

— Ваши женщины похожи на наших. Но Эдди не терял времени даром.

— Доктор Крери летит в Антарктику завтра. Если вы достаточно отдохнули после полёта, он будет рад лететь вместе с вами.

— Конечно, достаточно! (А как хорошо было бы отдохнуть здесь ещё недельку.)

— Тогда приступим к делу. Вам надо представиться адмиралу, командующему операцией, но он сейчас в Антарктике. Здесь сейчас начальник штаба. Пойдёмте к нему.

Начальник штаба, капитан первого ранга, или, по-американски кептан, оказался высоким седеющим человеком лет пятидесяти. Инженер по образованию. Одет в рубашку и брюки цвета хаки. Погон нет. Только на отворотах рубашки блестящие эмблемки, изображающие орла с распростёртыми крыльями — знак различия кептана. Взаимные приветствия.

— Сейчас время перекусить что-нибудь. Пойдёмте? — предлагает кептан. Эдди незаметно кивает головой: «Не отказывайся».

— Ну что же. Спасибо.

Маленькая столовая старших офицеров. Вестовой матрос, негр, расставляет тарелки, раскладывает ножи и вилки.

— Что желаете есть, сэр?

Самый больной для меня вопрос: я не могу сказать, что желаю, потому что не знаю, что как называется. Яичница — дело проверенное и запоминается легко. Но снова вопрос:

— Какую, сэр?

Во время завтрака в комнату вошёл лысеющий высокий военный с чуть одутловатым лицом. Кептан начинает представлять нас, но представления не требуется. Фред Галлуп! Комендор Галлуп, капитан второго ранга по-нашему, встречал советские самолёты в Мак-Мердо год назад. На другой день наши ребята и американцы допоздна сидели вместе. Крупицы знания языка, армянский коньяк, американское виски и огромное желание понять друг друга делали почти невозможное. Можно было видеть, как, например, русский водитель и американский матрос сидели и оживлённо рассказывали что-то друг другу. Показывали фотографии жён и детей. Русский говорил что-то по-русски, американец — по-английски, оба не знали ни слова на другом языке, но удивительно — они понимали друг друга! Желание понять заменяло им язык. На другой день многие наши ребята уже думали, что они научились говорить по-английски. Мы с Фредом были одной из таких парочек. «Игор!» Слово Игорь с мягким знаком недоступно для произношения американцев. Фред узнал меня тоже.

— Что ты делаешь здесь, Игор?

Оказывается, Фред теперь начальник всей авиации американцев, работающей в Антарктиде.

— Когда в Антарктиду? Кораблём или самолётом?

— Завтра в пять утра. Самолётом.

— О! Я командир этой машины, жду завтра на борту. Будешь моим гостем. Там поговорим.

Так я встретил своего первого в этой экспедиции знакомого, который помог мне лучше узнать очень замкнутый даже в Антарктиде круг пилотов авиации флота США.

Теперь мне оставалось пройти медицинскую комиссию перед полётом и получить тёплое обмундирование.

Через полчаса я получил форменную карточку Медицинского управления флота США, где говорилось, что мистер Игор А. Зотиков из отдела научных программ США здоров.

После этого оставалось лишь получить тёплое обмундирование. Я вёз весь комплект тёплой одежды с собой, но предложение Эдди Гуддейла было принято: интересно было сравнить нашу и американскую одежду.

Перелёт в Мак-Мердо

В четыре утра заехал Гуддейл. Мятое от недоспанной ночи лицо.

— Поехали!

Вот и ангар — склад научной группы. Там уже ждут Крери Филл Смит, Боб Деррик. Здесь надо переодеться. Это ещё не Антарктика, но её дыхание уже коснулось нас. Снимаются лёгкие ботинки, тонкие носки, белые рубашки. Взамен надеваем тяжёлые тёплые бутсы, свитера, шапки, рукавицы. Эта одежда кажется такой нелепой в свежести раннего летнего утра. Грузим вещи в машину и, сделавшись сразу неуклюжими, идём на аэродром. Надо снова пройти тамож-ню. Ведь мы улетаем из Новой Зеландии. Неловко жмёмся в углу зала ожидания. Среди элегантных пассажиров, улёта-ющих в другие страны, мы уже как парии. В руках — яркие красные, ещё новые зимние куртки с обшитым мехом капюшоном и с голубой круглой эмблемой. Надпись по кругу эмблемы: «Антарктическая программа Соединённых Шта-тов». Рядом стоят другие, ещё незнакомые мне люди. Тоже в тяжёлых бутсах, тёплых куртках, только зелёного защитного цвета. Зелёные гимнастёрки заправлены в такого же цвета брюки. Очень простой пошив типа нашей спецодежды, матерчатые поясные ремни, погон нет, только на отложных воротничках у некоторых какие-то блестящие значки. Это были матросы и офицеры американского флота и армии, отправляющиеся с нами в Антарктиду.

Час назад, переодевшись на складе, надев на шею металлическую цепочку из блестящих шариков, на которой, непривычно холодя грудь, повисла прямоугольная пластинка из титана (по замыслу её создателей она сохранит моё имя даже если самолёт сгорит и ничего не останется), я стал полноправным членом американской антарктической экспе-диции. Полноправным потому, что примерно в это же время где-то в тысячах километров отсюда такой же, как я учёный, только американец, тоже был принят как равный в состав Советской антарктической экспедиции. Произошёл обмен «голова на голову». Начало такому обмену было положено одним из самых замечательных дипломатических документов нашего времени — Договором об Антарктике 1959 года***. Согласно этому Договору, обширный континент и прилегающие к нему острова и морские пространства вокруг них полностью изымаются из сферы военных приготовлений в какой-либо форме, включая ядерные испытания, и утверждаются в качестве зоны мирных исследований и свободного научного сотрудничества государств.

Важное значение имеет также то, что Договор заморозил вопрос о территориальных претензиях в Антарктиде, исключая тем самым возникновение в этом районе споров, трений и конфликтов. В настоящее время участниками Договора являются 29 государств, расположенных на всех континентах и имеющих различные общественно-политические системы и уровни экономического развития. Благодаря Договору в Антарктиде развивается систематическое сотрудничество между государствами. Существует практика хорошо зарекомендовавшего себя обмена. Так, например, учёные из США или других стран могут приехать на любую станцию СССР в Антарктиде и делать интересующую их работу в течение года, а учёные из СССР могут делать то же самое на любой из станций США или других государств. Именно благодаря этому Договору происходили все удивительные события и встречи, о которых я пишу.

Таможню прошли быстро. И вот уже лётное поле. В стороне от вокзала стоит большой четырехмоторный самолёт с очень низкой посадкой. Его толстый живот почти касается земли. Окраска машины тоже необычная. Концы крыльев и огромный хвост — ярко-красного цвета. Говорят, это помогает во льдах искать разбившуюся машину. Самолёт уже готов к вылету. Внутри его что-то дьявольски гудит и свистит. Подходим ближе. На крыльях и фюзеляже, ближе к хвосту, огромные белые звезды армии США. У открытого люка машины стоит парень в ярко-красном комбинезоне, торопит. Лезу в полумрак фюзеляжа, стараясь держаться ближе к Крери. Это грузовой самолёт. Внутри пространство фюзеляжа кажется огромным. Наверху, у потолка, очень высоко тускло горят редкие лампы. Вдоль стен идут десятки труб, кабелей, какие-то жужжащие аппараты, баллоны. Середина помещения была завалена грудой ящиков и тюков, перетянутых ремнями. На них где-то на самом верху удобно лежали и сидели три-четыре парня тоже в красных комбинезонах, подложив под себя куртки. Только с боков оставались узкие полоски пола, свободные от ящиков и тюков. Вдоль этих полосок шли неширокие, длинные, как скамьи, сиденья — просто материал типа плащ-палатки, натянутый между двумя трубами вдоль стены, как длинная раскладушка. Первое, что все сделали, — разобрали привязные ремни и привязались. Ещё сильнее завизжало что-то, закрутились один за другим четыре огромных пропеллера, и мы «поехали».

Разговоров, особенно сначала, было мало. На лицах у всех тот особый отпечаток, который можно увидеть в будний день в семь утра в трамвае: усталость. Встали рано, легли поздно. Впереди восемь часов работы. После неторопливых сытых бесед и покоя тихого провинциального Крайстчерча ко мне вдруг пришло знакомое нам ощущение «давай-давай». Это было неожиданностью — мысль, что все трудное даётся не просто не только нам, но и соперникам. С этой точки зрения я никогда не думал об американцах в Антарктике.

Хотелось курить. По-видимому, всем. Как только взлетели, световое табло погасло и в воздухе потянулся дымок «Кемела» и «Лаки Страйк». Дорога длинная. Семь часов полёта, если не придётся возвращаться… Радист сварил кофе. Горячий кофе взбодрил, уже не все сидели, уткнувшись подбородком в грудь.

Из кабины пилотов показалась какая-то голова и начала делать мне знаки: «иди сюда».

В кабине пилотов было и веселее и теплее. Через круговое остекление светило солнце. Фред Галлуп сидел на месте первого пилота. Он отстегнул ремни, осторожно протиснулся между рычагами назад.

— Садись на моё место, попробуй машину.

Пролезаю, стараюсь ни за что не задеть, вперёд. Трудно это с непривычки. Ребята смеются. Всем экипажем наблюдают за мной. Для них я как редкий, невиданный, но известный зверь. Знакомимся. Меня охватило чувство волнующей необычности. Здесь, в кабине военного самолёта США, среди американских офицеров сидел человек из страны, которая ими рассматривалась как потенциальный и самый грозный противник.

И это не был какой-то 2000 год из научно-фантастического романа, это был реальный и грешный год, когда США ругали нас, а мы их, когда первые выстрелы горячей войны уже гремели во Вьетнаме.

У меня с американцами не было игры в поддавки, когда кто-то должен был поступиться чем-то, чтобы сохранить добрые отношения. И в то же время чувствовалось, что мы сможем дружно работать, может быть, именно благодаря нереальности, противоестественности ситуации. А может быть, наоборот, естественности?

Сами слова нашего разговора не играли роли. Имели значение только оттенки слов, жестов, улыбки и молчаливое сознание того, что мы здесь делаем одно дело по приказу двух таких непохожих стран. Значит, это возможно: делать одно дело, улыбаться друг другу и в то же время быть гражданами каждый своей страны…

Перелёт через океан прошёл очень быстро. Вот уже внизу стали попадаться белые пятна айсбергов, а потом вдоль правого борта — белые поля и седые от снега горы Земли Виктории. Это уже была Антарктида. И вот наконец много раз виденная на фотографиях одинокая коническая вершина и кусочек как бы ваты над ней. Это знаменитый Эребус, единственный действующий вулкан Антарктиды. Он расположен не на самом материке, а на острове Росса, отделённом от гор Королевы Виктории, что высятся на побережье, проливом Мак-Мердо шириной километров тридцать. На острове Росса, на берегу пролива Мак-Мердо, и расположена станция Мак-Мердо — главная американская антарктическая база, цель нашего полёта.

Самолёт резко снижается и, развернувшись, идёт на посадку. Удар, второй, и вот уже по инерции всех потянуло к носу. Двигатели взревели, тормозя скорость бегущей машины. Наступила тишина. Мы прилетели.

Первый день новой Антарктиды

Задняя наклонная половина пола грузового отсека, заваленная ящиками, медленно, словно подломившись, поползла вниз, образовав широкий выход. Ослепительный свет солнечного дня, усиленный сверканием снега, залил помещение, погасив тусклое мерцание амбарных ламп под потолком. Пахнуло морозным воздухом. В просторном проёме этого выхода видны были фигурки людей в красных, как у меня, или ярких зелёных одеждах. Треща, подошёл тоже красный трактор с красными санями на прицепе. Люди в зелёном бросились внутрь самолёта и начали лихорадочно, как на пожаре, перебрасывать ящики и тюки на сани. Вновь приехавшие поспешили оттащить свои вещи в сторону. По-видимому, парни грузили «казённый» груз. Мы с Крери тоже бодро потащили свои мешки и ящики к выходу. Люди в красном подбежали к нам. Крери знал их всех. Беглые жизнерадостные приветствия, какой-то быстрый разговор. Парни с интересом взглянули на меня:

— А ю рашен? — И мои вещички взлетели на засаленные потёртые плечи парней.

— Кам он, бой!

Жест, сопровождавший эти слова, красноречиво показал значение слов «давай-давай!». В стороне стоял зелёный гусеничный тягач непривычного вида: восемь обычных автомобильных колёс, по четыре с каждой стороны, на колеса натянуты резиновые гусеницы. Сзади, как продолжение кабины водителя, помещение с окнами для пассажиров. Что-то вроде автобуса, только без удобств. Все грубо рабочее, железное, угловатое.

Вещи полетели в машину, все полезли за ними, разместились кто где. По бокам кузова — деревянные скамьи. Некоторые сели на них, остальные полезли на кучу вещей, сваленную в середине. Осмотрелся. На стене чёрной краской надпись: «Пятнадцать человек, не более». Слово «человек» зачёркнуто синим фломастером и над ним вписано: «заключённых».

Ага, это юмор местных полярников, причём, судя по настроению, середины полярной зимы.

Кто-то сел за рычаги, покопался на доске приборов. Собственно, приборов на ней не было, от них остались лишь пустые глазницы. Водитель достал из одной такой глазницы два проводка, соединил их. Сверкнула искра, мотор сразу завёлся, и мы рывком взяли с места. Впереди Мак-Мердо — цель пути. Позади километрах в двадцати, на противоположном берегу залива Мак-Мердо, — цепь заснеженных гор.

Тихо, солнечно, тепло. Хороший летний день в любом месте на побережье Антарктики напоминает солнечный день в первых числах марта в Подмосковье или в июле на ледниках Кавказа. Красок столько… Когда я вернулся домой после моей первой зимовки, то даже летом в лесу или на реке, на лодке, ловил себя на мысли, что дома в яркий летний день краски, их яркость, количество оттенков много беднее, чем там, откуда мы вернулись.

А вездеход рычит, клюя носом на ухабах. Ребята показывают нам тюленей. Они лежат совсем рядом с дорогой, спят. Лишь некоторые поднимают недовольно головы, когда рядом проходит машина.

Мелькает мысль: тюлени-то совсем ни к чему, ведь это значит, что мы на морском льду и не в самой его прочной части. Хотя какая может быть прочная часть в середине января, по-здешнему во второй половине лета? Соображаю: Люк наверху закрыт. Не выскочишь.

«Давно не ездил по льду, привыкай!» — говорю я себе, стараясь снять напряжение сразу подобравшегося тела. Посматриваю на соседей. Пассажиры, те, кто в ещё новеньких куртках, чуть подобрались, но тоже не подают виду, только разговаривают поменьше. Все как бы интересуются тюленями… Ситуация в точности как в Мирном…

Наконец, последний, самый сильный кивок носом в месте, где больше всего тюленей, у самого берега, и машина выезжает на землю. Все облегчённо заговорили. Все-таки всегда как-то неприятно проезжать живую трещину. Потом привыкаешь, а сначала неприятно. Как бы ни была засыпана такая трещина снегом, она всегда будет между морем и берегом. Ведь море «дышит». Прилив — отлив, метр вверх — метр вниз… Поэтому вдоль берега, на границе плавающего и лежащего на грунте льда, всегда трещина.

Дальше шла ровная, иногда на два-три метра выше окружающих её мест, насыпная дорога. Проехали один, потом второй развилок. Движение стало оживлённее. Навстречу все чаще попадались тяжёлые зелёные грузовики.

В машинах — молодые, деревенского вида загорелые парни. Зелёные засаленные куртки, странные шапки-ушанки вроде финских, с козырьками. Руки подняты в приветствии. По-видимому, это закон всех замкнутых коллективов. Вы встречаете машину соседа пять раз в день и каждый раз — салют друг другу рукой, сигналом или светом.

Проехали маленький перевальчик между холмами, и открылась новая перспектива. Дорога идёт вдоль залива, метрах в пятистах от берега. До самого берега нет снега. Там и сям кучи чёрной земли. Чуть посветлее наезженные ленты дорог. Беспорядочно разбросаны красные, синие, белые дома, полукруглые зелёные бараки, похожие на бочки, положенные боком и наполовину врытые в землю. Высокие, из гофрированного железа, с двухскатными крышами здания — то ли склады, то ли мастерские. Между зданиями виднеются бухты кабеля, листы металла, какие-то заржавевшие машины. В стороне виднеется островерхая возвышенность; это Обсервейшен-холм. Ближе к берегу — две небольшие ровные площадки. На чёрном фоне земли чётко выделяются ярко-красные вертолёты. А дальше, создавая резкий контраст, блестит снег на льду замёрзшего моря.

«Добро пожаловать на Мак-Мердо, сэр!»

Объекты исследований во время зимовки на острове Росса.

Дальше начался калейдоскоп срочных дел и встреч. Лишь к «вечеру», по-прежнему залитому незаходящим солнцем, я пришёл в себя в одном из клубов Мак-Мердо. Внутри длинной, утеплённой многими слоями изоляции палатки, похожей на бочку, положенную плашмя и наполовину врытую в землю, толпились десятки людей: военные в зелёных рубашках с золотистыми «птичками» на груди, бородачи в толстых, пропахших соляром и бензином свитерах, только что вернувшиеся из похода, люди в клетчатых, сшитых из толстого материала куртках — местной униформе учёных. Я тоже в такой куртке.

В клубе, а скорее, лёгком бараке темно, чуть освещена лишь стена напротив входа. На полках тускло блестят ряды незнакомых.бутылок Из-за спин видна стойка бара, а за ней и сам бармен — высокий, бородатый человек в зелёной рубашке нараспашку.

Слева в углу на нескольких стульях и прямо на полу между ними навалена целая гора курток Я тоже бросил куртку на верх горы одежды. Ещё один шаг к обживанию в месте, где предстоит провести больше года.

Бросил куртку, сделал шаг вперёд — и как в быструю реку вошёл. Понесла вода. Меня заметили. «Игор!» — позвал кто-то, перекричав шум толпы у стойки и стрельбу, доносящуюся из противоположного угла барака, где шёл какой-то фильм.

— Игор! Что будешь пить, Игор? — снова раздался крик.

Берт Крери был тут и что-то быстро и непонятно говорил окружающим его людям, каждый из которых держал в руке длинный узкий стакан, наполовину заполненный кусочками льда. Я понял только слово «русский», произнесённое несколько раз.

— Что будете пить, сэр? — потянувшись через стойку и решительно отодвинув руками стоящих между нами людей, произнёс бармен. По подчёркнутому вниманию и напряжённости его лица было ясно, что он слышал и понял слова Берта Крери,

Я ещё раз взглянул на ряды причудливых незнакомых бутылок. Ни одна из них не повторяла другую. Что же делать, что же делать?

— Пиво, пожалуйста!

— Какого сорта пива желает сэр? — не мигая, в стойке хорошей охотничьей собаки, продолжал бармен.

— "Будовайзер", пожалуйста! — вспомнил я, протягивая доллар.

Я ещё не знал его стоимости на Мак-Мердо, но решил, что уж доллара-то за глаза хватит.

«О'кей!» — внезапно расплываясь в улыбке, воскликнул бармен и театрально поставил передо мной коротенькую, пузатенькую, темно-коричневого цвета бутылочку.

— Добро пожаловать на Мак-Мердо, сэр! Надеюсь, вам будет здесь хорошо, сэр, — вдруг посерьёзнев, произнёс бармен и удалился к другому концу стойки.

— Эй, послушайте, а деньги? — крикнул я вдогонку, махая зелёной бумажкой.

Бармен обернулся:

— Деньги? — И обращаясь уже не ко мне, а ко всем, громко:

— Меня всегда учили, что если я встречусь с живым советским русским, то это будет только на поле битвы и один из нас убьёт другого. И вот я встретился с первым таким, но только за стойкой своего бара, и я буду брать с него деньги? Сэр! Это пиво за счёт бармена.

Бармен, отстранив мой доллар, достал из кармана пару монеток и бросил их в ящик кассы.

— Послушайте, так нельзя, — пытался было я построить английскую фразу, но понял, что это бесполезно.

Меня окружили со всех сторон, оттеснили от стойки, начали расспрашивать, хлопать по плечам. Я в ответ лепетал что-то на моем в то время ужасном английском. Лепетал и с интересом оглядывался по сторонам. Привыкшие к темноте глаза уже различали ряды кресел в той стороне барака, которая оканчивалась светящимся экраном. Ещё ближе к стойке бара можно было разглядеть стол, на котором громоздились закуски: куски жареного мяса, нарезанный небольшими кусочками сыр, маслины.

Оказалось, что бородатые владельцы золотистых «птичек» над нагрудными карманами — это лётчики, которые провели здесь уже больше года зимовки и завтра улетают наконец в Крайстчерч, а оттуда домой. Сегодня их прощальный ужин.

Я знал чувства людей в такой день. Это и удивительная радость, и ощущение, что весь земной шар будет отныне твой. Ведь ты же так выстрадал эту зимовку! Но все же к радости в этот день примешивается тревога: как-то на самом деле встретит тебя Большая земля?

Большой рисованный плакат над стойкой бара говорил о том же. На нем с левой стороны был нарисован уже знакомый мне Обсервейшен-холм Мак-Мердо, от которого вправо улетал самолёт.

Посередине плаката было размашисто написано: «Сегодня Мак-Мердо — завтра весь мир» — и три восклицательных знака. А дальше, в правом верхнем углу, был нарисован залитый солнцем пляж, пальмы, а на переднем плане девушки в «бикини». Раскрыв объятия, они ждали самолёта. Так, по-видимому, авторы плаката представляли себе «весь мир».

Но здешним полярникам было ясно, что случится не так. И поэтому уже другим почерком после слова «весь мир» — было добавлено «на Си-47».

Может быть, кому-нибудь эта надпись и не говорит ничего, но мне она сказала много. Ведь Си-47 — это название двухмоторного американского транспортного самолёта фирмы «Дуглас», который был в период Отечественной войны построен и в СССР и широко известен под названием Ли-2. Самолёт этот и у нас и в Америке давно снят с производства и эксплуатируется только в самых отдалённых местах далёкого Севера, тропического Юга, Антарктиды, то есть там, где нет аэродромов для «настоящих» самолётов. Поэтому добавление «… на Си-47» значило: ваш «завтра весь мир…» окажется опять какой-нибудь глухой дырой, где женщин можно увидеть лишь на фотографиях из журналов. Но местный фольклор на этом не кончился и ниже слов «на Си-47» кто-то добавил красным карандашом «на лыжах». Ну а где, кроме Антарктиды, Аляски и льдов Арктического океана, сейчас летают Си-47 на лыжах?

Найдя какой-то предлог, я покинул гостеприимный клуб и вышел на улицу. По-прежнему светило солнце. Однако теперь, «ночью», свет его приобрёл такой нереальный, таинственный оттенок покоя, который я видел только в Антарктиде.

На Южном полюсе

Утром кто-то тряс за плечо:

— Вставайте, вставайте! Через час вылетает самолёт на Южный полюс!

И действительно, через час мы снова летели. Тот же самолёт и тот же экипаж, который доставил нас вчера в Антарктиду, сегодня отправился дальше на юг. Три часа в воздухе. Посадка. Открылась задняя стенка, и в салон врывается теперь уже ледяной, разреженный, лишённый запахов и влаги воздух.

Мы берём свои вещмешки с дополнительной тёплой одеждой и личными вещами, выходим, неуверенно озираясь, привыкая к обжигающему морозу, ослепительному солнцу, разреженному воздуху. Ведь здесь около трех тысяч метров над уровнем моря. Вокруг ровная как стол, безбрежная белая пустыня. Только в стороне видно нагромождение каких-то тёмных ящиков, построек, мачт, флагов и флажков. Конечно, это станция, которая называется Амундсен-Скотт по имени победителей Южного полюса.

Откуда-то из морозного тумана появились заиндевелые фигурки, начали возбуждённо хлопать меня по плечам, что-то радостно кричать. Потом вырвали из рук мешки и убежали на станцию, пригласив нас за собой. Это возбуждение, и эта радость, и эта почти навязчивая готовность помочь тебе и отобрать у тебя все, чтобы ты легче привыкал к высоте, — удивительно похоже на то, как встречают самолёт на такой же одинокой советской станции Восток, расположенной на высоте почти четыре тысячи метров над уровнем моря.

— А где же сам полюс? — спрашиваю я, озираясь.

— Где-то там, — показывает Крери в открытое белое поле.

Станция Южный Полюс в то время состояла всего из нескольких домиков, засыпанных выше крыш снегом. Станция маленькая, её экипаж — два десятка моряков и человек десять учёных.

Приезжему сначала показывают помещение, где он будет спать. Узенький коридор, по обе стороны маленькие каютки. В каждой две койки, одна над другой. Откуда-то доносится храп. Шёпотом объясняют, что здесь всегда спит кто-то, сменившийся с вахты, показывают, где моя койка. Там уже положили мой вещевой мешок.

Ну а дальше, как и везде в экспедициях, гостя ведут кормить. Маленькая, почти квадратная комната кают-компании отделана под тёмное дерево. Слева от входа стоят несколько столов, накрытых клеёнкой, справа у стены — электрическая плита с множеством конфорок Между плитой и столами — стойка с чистой посудой и тарелки с закусками, соусами и хлебом. Каждый берет тарелку, подходит к плите, на которой кипят или греются разные блюда, и накладывает то, что ему нравится. Поев, моет свою посуду в специальной мойке и кладёт снова на полку с чистой посудой. Повар — крепкий мужчина в огромном белоснежном колпаке и переднике. Из-под широко расстёгнутой рубашки виднеется тельняшка. Гладко, до синевы, выбрит. Лицо типичного героя с плакатов «Вступайте в наш флот», которые здесь развешаны повсюду. Во время обеда он сидит где-то в стороне, ревниво следя за тем, кто что ест, и перекидываясь с каждым какой-нибудь шуткой.

В углу комнаты стоят четыре бачка: кофе, сок, неизменное мороженое и холодный чай, который американцы даже здесь, на полюсе, любят пить со льдом. Кусочки его лежат в специальной миске. Приглушённо играет музыка.

Поели и, не сговариваясь, пошли с Бертом «на улицу», на полюс. Он оказался метрах в пятистах от станции. Просто мачта, на ней флаг. Вокруг утоптанный снег и тропинка к станции. Когда-то, лет десять назад, место полюса было обложено пустыми бочками, расположенными по окружности диаметром метров двадцать. Тот, кто обошёл бочки, мог в киоске станции купить за один доллар огромный красочный диплом, удостоверяющий, что обладатель его совершил кругосветное путешествие. Ведь он действительно пересёк все меридианы Земли.

Сейчас бочки, как и станция, ушли под снег. Ведь на полюсе ежегодно выпадает около 20 сантиметров осадков (приведённых к плотности льда), поэтому снег, по которому ходили Амундсен и Скотт, расположен уже на глубине более 10 метров от поверхности. Да и съехал он с точки полюса. Ведь ледниковый покров, на котором стоит станция, бочки, мачты, движется, и скорость его более 10 метров в год. Поэтому мачта, указывающая точное положение полюса, время от времени переносится.

Теперь вместо диплома кругосветного путешественника за тот же доллар можно купить диплом члена клуба «Южный Полюс», клуба, в который принимаются люди, побывавшие на Южном полюсе Земли.

Первая ночь на полюсе прошла неважно. Перепутал ночь с днём, проснулся — часы показывали два. В помещении приглушённый свет. Как всегда, откуда-то доносится храп, ведь примерно половина людей работает ночью, половина — днём. Оделся, вышел — светит солнце, а где оно должно быть здесь днём, где ночью, ещё не знаю. Пока нашёл. кого-то и выяснил, что это ночь, совсем разгулялся.

Во время завтрака кто-то заговорил со мной на вполне сносном русском языке. Оказалось, это известный во всем мире метеоролог Мортон Рубин. Он недавно зимовал на советской станции Мирный. Там и выучил язык.

После завтрака поехали с Мортоном отбирать пробы снега для определения горизонта, соответствующего времени начала испытания ядерного оружия. Дело в том. что в годы интенсивных ядерных испытаний в атмосфере снег, выпадавший на всем земном шаре, содержал повышенное количество радиоактивного стронция и других изотопов. Поэтому, зная момент испытаний ядерного оружия и на какой глубине от поверхности находится горизонт повышенной радиоактивности, можно определить точную величину средней интенсивности накопления осадков за время, прошедшее с начала этих испытаний. Но, для того чтобы определить слой максимального содержания изотопов, надо взять образцы снега со всех горизонтов. При этом надо выбрать такое место, где бы не сказывалось влияние станции.

Её начальник выделил нам трактор с закутанным в негреющие одежды молодым матросом, и мы поехали в сторону от станции, прыгая на твёрдых застругах. Наконец Мортону показалось, что мы достаточно далеко отъехали. Действительно, позади нас мачты станции были еле видны. Мы слезли и начали рыть шурф. Мы — это Мортон и я. У матроса нашлись какие-то дела с трактором. Твёрдый, как камень, снег плохо поддавался, мы с Мортоном с трудом вгрызались в него. Матрос начал терять терпение и ясно показывал это. Наконец он подошёл к Мортону и сказал ему, что у него ещё много дел на станции, дал понять, что он торопится. Но. как можно торопиться учёному, который прилетел сюда из США только для того, чтобы самому лично взять эти образцы и быть потому уверенным, что все сделано как надо. Я-то понимал его, но матрос всем видом говорил, что «думать надо было раньше, начальник». И Мортон отпустил матроса с трактором. Взаимоотношения его с ним были точно такие же, какие возникают у каждого из нас, например, с таксистом, когда он говорит, что ему некогда.

Почему-то, когда некогда хозяину грохочущего железного существа, это всегда понятно. И вот здесь, в экспедиции США, я с удивлением смотрел на большого учёного и чиновника Мортона Рубина, который тоже не смог заставить водителя тягача помочь нам. И мне вспомнилось, как мы с Бертом Крери бурили шурф на леднике Росса около снежного аэродрома. Берт обладал властью тратить миллионы. Вокруг, обеспечивая его научную работу, летали самолёты, стрекотали вертолёты, переговаривались морзянкой радисты, а в центре всего этого стоял на коленях одинокий Берт и бодро крутил ручки бура. Потом, кряхтя и пошатываясь от напряжения, мы с ним вдвоём вынимали длинную, гнущуюся от собственной тяжести многометровую плеть штанги. Но ни ему, ни мне, ни стоявшим рядом матросам не пришло в голову, что эту работу должен делать не сам Берт. В Мирном было бы то же самое, но, пожалуй, мы постеснялись бы демонстрировать такое бурение перед американцем.

Мы с Мортоном закончили свою работу в шурфах только через несколько часов. Потом, замёрзшие, падая и задыхаясь, мы долго волочили через заструги тяжело нагруженные сани с образцами. Притащились на станцию к вечеру почти на коленях.

В мой третий день зимовки с американцами я не встал на завтрак. Не встал на завтрак и Мортон. Лишь к обеду приползли мы в кают-компанию. В этот день у меня по плану было знакомство с научной группой станции. Теперь Мортон был моим помощником, помогал в переводе. Язык мой был ещё плох.

Научную группу станции возглавлял темпераментный, похожий на молодого Ландау американец испанского происхождения — Луи Алдас. Он ведёт меня в домик науки. Размер его тот же, что и кают-компании. Половина домика разделена на клетушки — кабинетики без дверей. Вдоль свободной стены снизу доверху полки с книгами. Рядом стол с магнитофоном и проигрывателем. Слышна приглушённая музыка. Теперь третий концерт Рахманинова. Луи с горящими глазами рассказывает о своей станции. Он зимует здесь уже второй раз, поэтому ему знакома тут каждая мелочь. Сейчас его увлечение — русский язык. Поэтому он уговаривает:

— Слушай, оставайся у нас, ведь тут во льду есть глубокий шурф-шахта. Работал бы там. Сколько интересных разговоров было бы у нас за год! Я выучил бы русский язык!

— Нет, Луи, мне надо лететь обратно, у меня ведь уже есть программа.

Ещё один молодой парнишка застенчиво тянет меня к себе в кабинетик размером с телефонную будку. В лучах искусственного дневного света я увидел оранжерею с засохшей зеленью. Он бережно достал одну веточку с сухими, но не опавшими листьями и дал мне её понюхать. Поняв, что я ничего не чувствую (слишком недавно с Большой земли), горестно покачал головой:

— Они засохли два месяца назад. Сейчас мы получили новые семена и начнём их сажать. Если вы интересуетесь, я напишу вам об этом.

Когда мы улетали со станции, я уже забыл об этом разговоре. Но ко мне подошёл тот парнишка и, смущаясь, протянул конверт. На нем было напечатано: «Агрикультура Южного полюса». Внутри лежал пакетик с семенами и инструкция, напечатанная им для меня. К сожалению, я так и не занялся организацией оранжереи в Мак-Мердо.

Оказалось, что станция, несмотря на небольшой состав, выполняет обширный комплекс метеорологических наблюдений: запуск шаров-зондов, автоматическую запись скорости ветра и температуры на различных горизонтах. Гордость станции — длинный, уходящий наклонно вниз шурф. Глубина его около 30 метров. Здесь на различных горизонтах ведутся наблюдения за деформацией снега под нагрузкой, измеряются температуры, берутся образцы снега для изучения его превращения в фирн.

Военный контингент на станции живёт своей особой жизнью. Его командир и начальник станции — лейтенант морского флота, по специальности врач. Его основная забота, как и у всех командиров в таких местах, — постоянно занимать людей делом. По-видимому, это ему удаётся. После обеда заглянул в столовую — сидят человек десять матросов и что-то старательно пишут. Обстановка контрольной работы в школе вечерней молодёжи. На цыпочках вышел лейтенант, объяснил, что туда сейчас нельзя. Идёт экзамен по каким-то военным предметам. Здесь любят подобные экзамены. Впоследствии я часто был свидетелем таких контрольных в столовой Мак-Мердо.

Однако основное место отдыха военных не столовая, а клуб. Под клуб на полюсе также отведён целый домик. В середине его — огромная стойка бара, высокие табуретки. Между стойкой и стеной, украшенной фотографиями голых девиц из журнала «Плейбой», сидели командир и бармен. На самом верху над ними надпись: «Южный клуб-900». Намёк на исключительность места — полюс, широта 90 градусов. Поодаль, в стороне от голых девиц, на стене висит резко контрастирующий с окружением портрет скромной девушки в простеньком платьице. Портрет вставлен в широкую золотую рамку иконы. Под ним маленькая, вроде лампадки, лампочка подсветки. Ниже строгая надпись: «Сейчас время воспоминаний».

Для тех, кто не хочет стоять у стойки, на противоположной стороне комнаты стоит длинный стол неизменной здесь в клубах игры в шайбу или же в стрелки. Рядом с местом игр — холодильник, полный пива в жестяных консервных банках. Возле холодильника — копилка-касса для денег. Цена пива известна. Если нужна сдача, открываешь копилку и берёшь её.

Стены и потолок клуба обиты отполированной, тонированной в тёмный цвет фанерой. Однако кое-где на потолке листы почему-то сняты или отскочили. Видные в проёме трубы, обледеневшие стальные конструкции, провода возвращают тебя к тому, что ты не в обычном баре.

На стенах висят большие групповые портреты экипажей станций, зимовавших ранее. В первом ряду обычно командир, лидер научной группы, и перед ним — собака.

Зачем здесь собака?

«Чтобы гладить её» — таков везде чуть варьируемый ответ. И собаки на станциях чувствуют это. Они ласковые и очень ручные.

Вот и теперь, когда все свободные от вахт в баре, собака тоже сидит тут, уютно устроившись под проигрывателем.

Обратно в Мак-Мердо

Улететь со станции Южный Полюс оказалось также не простым делом. Все высокопоставленные гости адмирала — сенаторы, послы, политики, бизнесмены — обязательно хотят побывать на самом полюсе Земли. Поэтому хотя самолёты и приходят сюда почти каждый день, но места в гигантских их кабинах для нас троих никак не находится. Они заняты престарелыми, гладко выбритыми мужчинами в новеньких, только со склада, военных одеждах без знаков различия. На козырьке шапки-ушанки каждого из них большая круглая коричневая бляха с надписью: «Визитёр». Экипажи станций и даже мы трое сторонимся этих праздно бродящих здесь людей.

— О, Игор, эти люди — виайпи. Для большинства из них

Антарктика всего лишь экзотика.

Потом слово «виайпи» я слышал много раз. Образовано оно тремя начальными буквами слов «очень важная персона», по-английски: «Вери импортент персон». Произносится это слово всегда чуть с издёвкой:

— О… что с него взять, это же виайпи! В смысле — для него законы не писаны. Я встречался со множеством виайпи. Моё исключительное положение на станции позволяло мне беседовать со всеми, кто был мне интересен. Но каждый — и Мортон Рубин, и Берт Крери, и даже явные (по виду) виайпи, с которыми я часто беседовал, всегда говорили:

— Ты знаешь, я-то сам простой человек, а кругом так много этих виайпи. А ведь с них что возьмёшь?

Так что понятие виайпи всегда условное, но всегда с нехорошим оттенком.

По-видимому, специально для престарелых виайпи на станции Амундсен-Скотт предприимчивые американцы устроили даже второй, туристский полюс. В двух десятках метров от входа в помещение станции был поставлен толстый, серебристый, блестящий столб, на вершине которого установлен такой же блестящий шар (по-видимому, модель земного шара). Рядом установлен шест-указатель с названиями различных городов и расстояниями. Чем не настоящий полюс?

Но наконец нам повезло. Вдруг прилетел самолёт, на котором не было виайпи. Он возвращался домой в Мак-Мердо после посадки где-то в центре ледяного купола материка, откуда забрал группу участников санно-тракторного похода. При посадке на плато он повредил

переднюю лыжу. Следующим местом его посадки был Южный полюс. Там он должен был дозаправиться для дальнейшего полёта в Мак-Мердо. И там ждали его мы.

Самолёт сел на полосу Южного полюса, ещё сильнее повредив переднюю «больную» ногу, залив всю полосу красной жидкостью из перебитой где-то гидросистемы. Однако лётчики решили все же лететь в Мак-Мердо. Со станции на нартах привезли десяток больших канистр с жидкостью для гидросистемы. Весь запас станции. Решено было доливать её в полёте по мере утечки.

Взлетели мы нормально. Прошло немного времени, и к большому баку с жидкостью гидросистемы подошёл бортинженер. Он стал внимательно смотреть на стеклянную трубку, по которой можно было следить за уровнем жидкости в баке. По-видимому, пора было доливать.

— Эй, Джим, неси первую канистру! — закричал он на весь салон парню в красном, который, развалившись и мерно что-то жуя, лежал с наушниками на горе грузов. Парень перестал жевать и, как обезьяна, полез куда-то вниз за канистрами. Вылез оттуда смущённый. По его жестам было ясно — он не нашёл канистр и спрашивал у инженера, где они. Инженер очень резво взлетел к механику, и они начали лихорадочно развязывать ремни, связывающие багаж, перетряхивать его. К поискам присоединились почти все пассажиры, но все было напрасно. Оказывается, командир поручил погрузить канистры второму пилоту, второй — бортинженеру, бортинженер — Джиму, а Джим — кому-то из тех, кто остался сейчас с канистрами там внизу, на полюсе. Все это из пантомимы и разговоров без труда понял даже я. Как быстро учишься английскому в такие минуты! Наконец инженер что-то сказал в шлемофон, и через некоторое время пришёл лётчик из пилотской кабины. Он тоже стал смотреть на уровень жидкости в баке. Потом к нему присоединился командир, который уже не скрывал своей озабоченности. Достав карандаш, он сделал риску на оправе трубки, чтобы заметить положение жидкости, засёк время и ушёл. Все мы в салоне делали вид, что не замечаем этой трубки, однако разговоры приутихли. Когда командир через некоторое время опять подошёл к трубке, даже нам было видно, что жидкости убавилось! Я сидел около самого бака с жидкостью, и мне очень хорошо было видно, как снижался в водомерном стекле красный столбик. Потом он и вовсе ушёл вниз. Следивший за ним механик что-то долго растерянно говорил в шлемофон лётчикам.

Наконец начали снижаться. По кренам и теням в салоне стало ясно, что начали делать круги, значит, снижаемся. Всем было предложено ещё крепче привязаться. Механик и Джим все прикручивали и привязывали покрепче груз, который мы везли. И вот вдруг почти перестали шуршать моторы, и самолёт, покачиваясь в приземной турбулентности, пошёл на последнюю прямую. Это было ясно по тому, как Джим изо всех сил упёрся локтями в выступы фюзеляжа, посерьёзнел.

Удар! Ещё удар! Что-то треснуло, и по мне и моим соседям хлестнуло вонючей, липкой струёй из ещё раз лопнувшей, теперь уже в салоне, гидросистемы. Но по тому, как сильно и часто начал трястись самолёт и взревели, тормозя винтами, моторы, было ясно, что мы уже сели. Сели! Сели в Мак-Мердо!

Как странно: ещё минуту назад мы уже готовы были к самому худшему. А сейчас каждый из нас с грустью смотрел на безнадёжно испорченные ещё новые красные куртки, залитые бурой жидкостью, последними каплями из гидросистемы.

Третий день зимовки подходил к концу. Впереди оставалось ещё триста дней с мелочью. Впереди надвигалась полярная ночь.

НАЧАЛО ЗИМОВКИ НА ОСТРОВЕ РОССА

Железнодорожный вагон и горная хижина

Вернувшись из поездки на Южный полюс, я начал более детально знакомиться с Мак-Мердо. Оказалось, что жизнь на станции концентрировалась вокруг двух малосоприкасающихся друг с другом центров, что здесь существует два круга людей — учёные и военные. Научный персонал станции помещался в длинном домике, своей островерхой крышей и ненужным в Антарктиде балкончиком напоминающем туристскую горную хижину. Домик вытянулся параллельно берегу пролива, отделяющего остров Росса от материка. В стену этого здания, обращённую к проливу, было вмонтировано большое зеркальное стекло. Таким образом, те, кто находился в помещении, могли через широкое окно видеть и пролив Мак-Мердо, и далёкие живописные горы Земли Виктории, и противоположный обрывистый берег пролива. Картина была под стать видам лучших курортов. Домик этот и назывался «шале» — «горная хижина».

Рядом, чуть дальше от берега, через накатанную и оживлённую дорогу стоял кажущийся низким, похожий на голубую коробку одноэтажный дом с редкими, расположенными у самой крыши окнами. Это было только что отстроенное здание биологической лаборатории. Ведь основные работы того года в Антарктике должны были быть связаны с биологией рыб и морских организмов. Эти-то работы и должны были вестись в новой лаборатории.

Ещё дальше от берега стояло высокое здание с двускатной крышей, похожее на деревенскую кузницу, с широкими воротами с двух сторон. Это действительно был гараж-мастерская, в которой всегда, заняв все помещение внутри, стоял полуразобранный грузовик или гусеничный вездеход.

За гаражом начинался чуть припорошенный мокрым снегом склон, сложенный, казалось, только тёмными и мелкими кусками лавы и вулканическим шлаком и пеплом. По этому склону круто вверх уходила накатанная дорога со следами автомобильных шин. Справа от неё стояли два огромных здания или сарая, сделанных из толстых листов железа. Это были склады приборов, оборудования и снаряжения научной группы. Слева на склоне, насколько хватало глаз, простиралось беспорядочное нагромождение труб, балок, досок, огромных катушек кабеля и другого имущества, которое хозяева из научной группы считали возможным хранить на улице. Слева от шале, вверх по склону, стоял небольшой, длинный, похожий на железнодорожный вагон дом с окнами, расположенными где-то возле крыши. Весь дом, включая и окна, был окрашен в мышино-серый цвет. Это был «слиппинг квортерс», то есть спальное помещение научной группы. Сюда-то меня и привели сразу же из шале, как только я прилетел в Мак-Мердо.

Меня сопровождал научный руководитель зимовочной партии Мак-Мердо — биолог Артур Дифриз, молодой, худой, очень быстрый человек с ржаными, закрученными на концах усами.

Длинный коридор дома был похож на широкий коридор пассажирского отсека парохода. По обе его стороны были двери как бы маленьких кают. Собственно, это были не двери, а «гармошки», сделанные из мягкого материала типа плотного брезента или кожи. Твёрдой была только вертикальная доска с ручкой и замком, двигающаяся вправо и влево по рельсам на полу и сжимающая или растягивающая гармошку. Половина из этих дверей была открыта. В некоторых «каютах» было темно. Маленькие окна под потолком наглухо закрыты от света. В других же комнатках, хотя и пустых, горел свет. Проходя мимо, я конечно же с любопытством заглядывал внутрь, кося глазами, и в каждой из комнаток меня удивлял страшный хаос из подушек, одеял, ботинок, сушившихся носков, раскрытых на середине книг.

Одна из таких комнаток, крайняя, предназначалась мне. Я вошёл.

Комнатка и по размерам и по содержимому в ней действительно была похожа на каюту. Слева от входа у стены — две койки, одна над другой. У стены против входа — небольшой металлический письменный стол с настольной лампой. Вторая лампа, дневного света, помещалась там, где в порядочной каюте должны бы быть иллюминатор или окно. По сторонам от лампы были укреплены железные полки для книг. Стена напротив представляла собой большой, с несколькими дверцами и ящиками шкаф для вещей, который тоже был сделан из металла, окрашенного, как и все в домике, в казённый серый цвет.

— Располагайтесь, комната ваша, — сказал Артур Дифриз. — Зовите меня в дальнейшем просто Арт. Меня все так зовут. Вы устраивайтесь, я вернусь минут через двадцать.

Помещение показалось мне удобным. Правда, я почти сразу забил его ящиками с книгами, тюками с советской и американской полярной одеждой. Когда я стал расставлять книги на полках, то обратил внимание, что одна из них была наполовину занята каким-то прибором с несколькими кнопками и двумя красными сигнальными лампочками. Мой провожатый перехватил мой взгляд:

— Пусть этот аппарат пока постоит здесь, — сказал он.

Я утвердительно кивнул. Откуда мне было знать, что с маленьким приборчиком, оставленным предшественником, у меня будет много хлопот и беспокойств. В первую же ночь я был разбужен резким, требовательным, прерывистым сигналом зуммера. Я открыл глаза. В абсолютной темноте комнаты зловеще вспыхивала сочным красным огнём и снова гасла сигнальная лампа того прибора. Звучащий в тишине и темноте ночи почти как сирена зуммер и вспыхивающие лампочки явно и настойчиво предупреждали о чём-то, что должно было вот-вот произойти, но что, по-видимому, можно было ещё предупредить. Но что? Я вскочил с постели, зажёг свет. На приборе не было никаких надписей. Только под одной из кнопок было написано: «Релиз». Слово было мне непонятно. Я выскочил, как был, босиком, в коридор. Темно, из некоторых открытых дверей доносились сопение и храп спящих. Что же случилось? Что же делать? Что же делать, чтобы спасти… Но что? И как? Я достал словарь, лихорадочно нашёл слово «релиз». «Освобождение, избавление, облегчение, разъединение, сбрасывание (авиабомбы), раскрытие (парашюта), пустить (стрелу из лука)…» — прочитал я в толстом «Мюллере». Ага, значит, надо, наверное, что-то сделать, повернуть тумблер, нажать кнопку. А вдруг сломается, или сгорит, или взорвётся что-нибудь? Но лампы мигали ещё тревожнее, сирена зуммера ревела в ушах ещё громче.

Я нажал одну кнопку — ничего. Нажал вторую — и вдруг все погасло. Наступила тишина. Я посидел немного, принюхиваясь, не запахнет ли палёным, и лёг спать с чувством, что я спас Мак-Мердо. Ещё несколько ночей боролся я в своей комнате с чем-то неизвестным, пока мой язык не стал достаточно хорош, чтобы у меня появилась возможность все рассказать коллегам. Они посмеялись, отсоединили провода, сняли прибор и рассказали, что здесь до меня жил специалист, чьи приборы начинали врать, если в системе электрического питания падало напряжение. Вот он и сделал автоматику, которая поднимала панику, когда в электрической системе Мак-Мердо случались резкие сбои. Своим переключением тумблера я «говорил» автоматике, что хозяин проснулся, понял и встаёт, чтобы записать время сбоя и принять меры. Ну а для себя в ту памятную ночь я выучил на всю жизнь ещё одно английское слово, первое из многих, которые выучил здесь в аналогичных ситуациях.

Мне понравилась моя комната. Я ещё не знал тогда, что быстро превращу её в такую же свалку из носков, книг и сушившейся обуви, как сделали другие, и буду приходить сюда только для того, чтобы, не зажигая света, раздеться, лечь спать, а утром как можно быстрее встать и уйти.

Знакомство с Мак-Мердо

Минут через двадцать Арт вернулся.

— Устроились? Ну пошли дальше, — сказал он и повёл меня обратно к шале.

Рядом с входом в этот домик стояло шесть-семь очень помятых и странно выглядевших машин. Часть из них были обыкновенные грузовики марки «Форд» с облезлыми железными кузовами. Остальные представляли собой какие-то странные сооружения на гусеничном ходу с деревянными домиками вместо кузовов. Уже потом я узнал, что это были снегоходные машины фирмы «Нодвил» и знаменитые «Сно-укеты» — «снежные коты». От каждой из машин в здание тянулся электрический шнур.

— Вы умеете управлять автомобилем? — спросил деловито Арт.

— Конечно, умею.

— Отлично, — сказал Арт, — если вам потребуется машина, берите вот этот грузовик номер пять. Ключи от него висят в шале, я покажу где. Если будет возможность, обязательно сообщите о поездке мне и возвращайте ключи на место. Всегда, прежде чем ехать, проверяйте уровень масла и антифриз в радиаторе. И конечно, обратите внимание, сколько бензина. Если меньше полбака, надо сначала съездить заправиться. Поедете на колонку — не забудьте долить и масла. И ещё одно обязательное требование: не оставляйте в кабине и кузове своих вещей, даже если завтра надо снова загружаться. Ведь машины у нас общие и прислуги за нами нет.

— Да, спасибо, — ответил я неуверенно.

Но вдруг Арт Дифриз, направившийся было уже к шале, повернул обратно.

— А! — сказал он, махнув рукой. — Садитесь в машину, заводите.

Он вынул из кармана связку ключей, выбрал один, протянул мне, а сам полез на место пассажира.

— А как же я тронусь, ведь все машины связаны какой-то проволокой с домиком. Что делать с этими проводами? — спросил я.

— Так вы этого ещё не знаете? — засмеялся Арт. — Это наша система подогрева. Когда вы приведёте машину на стоянку, первое, что вы должны сделать после того, как выключите двигатель, — это включить систему подогрева. Надо найти свободную вилку на конце одного из проводов и вставить её в электрическую розетку на машине. Она справа и снизу под радиатором. В каждую из таких машин в нижней части мотора вставлена специальная электрическая спираль. Когда вы вставите вилку в розетку, электрический нагреватель будет подогревать масло в моторе, так что его можно будет легко завести: сколько бы машина ни стояла на морозе, масло в моторе будет всегда тёплое.

Я выдернул вилку из розетки под радиатором, завёл машину, аккуратно развернулся, хотел тронуться вперёд, но Арт остановил меня.

— Вам ведь нужно помещение для работы, где бы вы поставили приборы, проводили их наладку, опыты, занимались с бумагами. Я предлагаю вам комнату в моей биологической лаборатории. Пойдёмте, я покажу вам её. Броеьте машину, где она стоит. Выключите зажигание, поставьте на скорость, ручной тормоз у неё не работает.

Мы вылезли, и Арт повёл меня к большому с плоской крышей голубому строению с окнами под самой крышей. Я шагнул через двойные тяжёлые двери тамбура и оказался в большом холле, залитом светом дневных ламп. Там стояли мягкие диваны и низкие столики, заваленные яркими журналами. На стенах висели огромные цветные и черно-белые фотографии маленьких кораблей во льдах, морских животных. По сторонам холила было несколько дверей-гармошек. Арт показал на первую дверь направо: «Сюда!»

Мы попали опять в проход. Только теперь уже его стены были лёгкими перегородками, которые не доходили ни до пола, ни до потолка. Справа, со стороны наружной стены дома, в этих панелях-перегородках было две двери в небольшие, примерно по 15 квадратных метров, комнатки, слева была только одна дверь, она была открыта, и я увидел полки с книгами во всю высоту стен, блеснули золотом старинные переплёты энциклопедий.

— Наша библиотека, — с гордостью сказал Арт В самом конце коридора по обе стороны было ещё по одной двери-гармошке, и обе были открыты. В одну из них мы вошли. Во вращающемся и откидывающемся назад кресле, положив ноги на стол, сидел, скорее полулежал кто-то и перебирал струны гитары. А вокруг был уже знакомый беспорядок из сохнувших ботинок, носков и заношенных курток. По-видимому, хозяин только что вернулся со льда.

— Джордж, я привёл тебе соседа, — сказал Арт Дифриз. — Познакомьтесь: Джордж Самеро — морской биолог, Игор Зотиков — советский обменный учёный.

Человек с гитарой снял ноги со стола, повернулся на стуле и встал, переступая, босыми ногами на холодном линолеуме. Изжёванные, белые от стирки джинсы, толстая шерстяная рубашка нараспашку. Лицо большое, круглое, заросшее мягкой и светлой бородкой. Умные, улыбающиеся, но оценивающие глаза смотрят прямо, без утайки.

— Джордж Самеро, биолог, — повторил он и поклонился.

— Игорь Зотиков, — тоже кивнул я. Так я узнал второго из тех членов научной группы, с которыми придётся зимовать.

— Ваша комната напротив моей, — сказал Джордж, — я её для вас уже освободил, подмёл. Осталось только несколько вещей, которые я сушу. Сейчас я их уберу.

Он вытащил кучу какого-то тряпичного хлама и ввёл меня в большую, светлую комнату с двумя окнами. Вдоль одной стены стояли лабораторные столы, у другой — огромный двухтумбовый письменный стол.

— Ну а теперь, если хотите, поедем дальше, я покажу, где что, — предложил Дифриз.

И я начал знакомство со вторым, совершенно не зависимым от первого большим кругом людей Американской антарктической экспедиции.

Дорога, по которой мы поехали, шла вдоль берега, так что пролив Мак-Мердо был у нас по левую сторону, а справа, в некотором отдалении, начинались припорошенные снегом «терриконы» из кусков лавы разных размеров.

Первым мы оставили справа одинокий, довольно красивый дом с множеством антенн на плоской крыше. Обращённая к нам и проливу стена его, так же как и в шале, представляла собой огромное зеркальное стекло. Над этой стеной-окном был прибит большой щит с двумя жёлтыми пятиконечными звёздами.

— Дом адмирала, — сказал Арт. — Ведь большая часть работающих здесь военные.

Арт рассказал мне, что в этом доме летом живёт командир военных моряков, обслуживающих антарктические исследования. Традиционно это контр-адмирал. У него на погонах и на головном уборе по две золотистых звезды. Поэтому и две звезды на голубом щите над домиком.

За «домом адмирала» — опять странное здание: длинный полукруглый барак, к одному торцу которого приделано крылечко, а над ним невысокая остроконечная башенка с крестом на вершине. Над стеклянным витражом двери крупная надпись: «Чапел оф сноус» — «Церковь снегов».

Сразу за церковью накатанная дорога превратилась в улицу. Справа и слева стояли ряды зелёных полукруглых домов-бараков. По какой-то военной, казарменной одинаковости я понял, что здесь жили матросы и офицеры. Я с интересом смотрел на новый для меня мир.

Над многими домиками висели яркие, полушуточные, но не понятные ещё мне надписи, названия. По дороге нам попадались небрежно одетые парни в зелёных, странных одеждах. На спинах у многих цветными фломастерами тоже было нарисовано и написано что-то шуточное.

«Куда садиться, Игор?»

В полярных экспедициях всегда наступает день, когда по радио, прерывая музыку, вдруг врывается привыкший к командам голос, объявляя: «Сегодня во столько-то часов от станции на Большую землю уходит последнее судно. Последние вертолёты к судну улетают тогда-то. Повторяю. Внимание всех, кто не остаётся на зимовку: последние вертолёты к судну, отправляющемуся на Большую землю…»

И хотя объявление только для отъезжающих, оно заставляет биться сердце у всех. Какая суматоха во всех помещениях, кают-компаниях! Как оказалось, много ещё не сказано слов теми, кто остаётся, и теми, кто уезжает. И как много ещё не дописано писем. И все люди на станции разделились в этот момент на две части. Одни торопливо стаскивают в кучу свои вещи, торопятся, чтобы вовремя оказаться на вертолётной площадке. Вторые, бросив все дела, примостившись у края столов, уставленных приборами, лихорадочно пишут последние письма, спрашивают друг у друга конверты, марки. А потом бегут на ту же вертолётную площадку проводить товарища или отдать последнее письмо.

И вот будто ураган налетел. Вздымая тучи снега, обдав ледяным ветром из-под вращающихся огромных лопастей, одна за другой садятся большие толстобрюхие «птицы». Открылись двери. Какие-то люди с большими, похожими на шары головами-шлемами на тоненьких шейках стали торопить, махать руками, и вот уже все отъезжающие со своими мешками и ящиками оказались в животах этих птиц. Снова быстро, с нарастающим до надсадности визгом завертелись лопасти, «птицы» затряслись, и опять вдруг поднялся ураганный ветер, заставив отвернуться, спрятать лицо. А когда звук удалился и ветер стих, все те немногие, кто остался на площадке, вдруг поняли: вот и началась зимовка. Это значит, что каждый, кого отныне ты где-нибудь встретишь, весь год будет с тобой. Никто не добавится, не убавится. И все вдруг с новым интересом посмотрели друг на друга и вокруг.

А вокруг было на что посмотреть. Один из краёв вертолётной площадки, засыпанной темно-красными и чёрными кусками вулканических бомб и туфа, круто обрывался к берегу пролива Мак-Мердо, по которому ходила крупная зыбь. Противоположный берег представлял собой цепи возвышающихся друг над другом тёмных, покрытых на вершинах снегом и ледниками гор, чётко выделявшихся на фоне светлой, лимонно-зеленоватой зари закатного неба. Это горы Виктории — часть Западной Антарктиды. Ну а расположенный рядом огромный конус вулкана Эребус — это было уже частью острова Росса, на котором и находилась американская антарктическая станция Мак-Мердо.

Вот так я начал свою вторую зимовку в Антарктиде, теперь в составе Американской антарктической экспедиции.

Как необычно пусто и тихо стало на улицах Мак-Мердо! И не удивительно. Ведь в летний сезон, пока сюда летали самолёты и ходили суда, здесь жило и работало до пяти тысяч человек: моряки, лётчики, строители, водители тягачей и тракторов, учёные. Сейчас все они вдруг исчезли: уплыли, улетели домой. На зимовку нас осталось двести шестьдесят человек: около двухсот сорока матросов американского военно-морского флота, десять офицеров и одиннадцать научных сотрудников, из них десять американцев и один русский.

Как и полагается в начале зимовки, на другой день был большой праздничный вечер, банкет, на котором уже как-то по-другому, чем в предыдущие дни, все знакомились, приглядывались друг к другу, а ещё через день началась работа, ради которой каждый остался здесь.

Моя работа в те первые дни зимовки заключалась в полётах на вертолёте в различные интересные для меня места, для того чтобы выбрать наиболее важные точки наблюдений и измерений.

Ах как трудно было в эти первые дни! Мой английский был ещё так плох, а говорить и понимать надо было так быстро и чётко! Вот в вертолёте раздалось характерное, равномерное «чавканье», хлюпанье лопастей, говорящее о том, что машина уже почти не летит вперёд, а как бы зависла в воздухе.

— Игор, куда садиться? — радостно кричит пилот вертолёта.

Куда садиться? Я и сам уже думал об этом. На карте все было так понятно, а здесь, «в поле», вдруг вылезло столько деталей рельефа. Куда же садиться? Куда? Наконец я выбрал место, но машина, хотя и зависла, все же летит вперёд, делая круг над точкой на карте. Пока я, окая, акая, мыча и помогая себе одной рукой, кричу, объясняю лётчикам, где «моё» место, оно уже уходит из поля обзора, и надо идти на второй круг.

— Скорее, Игор, скорее, думай быстро, этот проклятый сын греха (так они звали свой вертолёт) выжжет весь свой газ (так в своей любви к сокращениям они называли бензин).

Ведь по-английски бензин — «газолин», а сокращённо конечно же просто «газ». Как все понятно, когда уже знаешь это. А машина все хлюпает лопастями в режиме зависа, выжигает ненавистный мне «газ».

Но в таком «учебном классе» английский учится быстро, и вот мы уже на земле, правда, не совсем там, где я хотел.

И снова гонка. Выгружаю необходимое мне оборудование, измеряю температуру или рою «шурф», чтобы взять образцы снега, или просто смотрю во все глаза на удивительные картины. Пытаюсь как бы раствориться, стать как бы частью ледника, чтобы представить, что бы я сделал на его месте в том или другом случае, как поступил бы. Тут помогает все: и руки, растопырив которые ты помогаешь себе представить своё сцепление с другими кусками льда, и голос, которым ты воспроизводишь звуки, какие бы издавал ледник, потрескивая на этом перегибе подлёдного ложа.

Со стороны это, наверное, выглядит смешно. Но я не боялся лётчиков. Они тоже приверженцы языка жестов. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, как один лётчик объясняет другому какой-нибудь сложный манёвр. Здесь у любого лётчика вне зависимости от национальности идут в ход не только слова, но и руки, само туловище, даже выражение глаз. Лётчики понимают, что за странный танец я иногда танцую, поэтому, когда остыв от экстаза, я возвращаюсь к машине, никто из них не смеётся. Они относятся ко всему как к чему-то совершенно обычному.

Иногда кто-нибудь из членов экипажа бросал свою машину и уходил со мной, помогал мне, но это было редко. Иногда начальство выделяло в помощь мне какого-нибудь свободного от вахт и дел матроса-добровольца, но каждый раз это были уроженцы различных штатов — то из Оклахомы, то из Техаса или Мазори — по-нашему Миссури, да часто из самой их глухомани, и весь день уходил лишь на то, чтобы я научился понимать их странный местный диалект, а они — мой «английский русский». И я понял, что надо просить себе постоянного помощника. Такой помощник назывался здесь «полевой ассистент».

Я обратился с этой просьбой к руководителю научной группы станции Мак-Мердо Арту Дифризу.

В научных кругах с помощниками всегда сложно, но, к моему удивлению, Арт согласился сразу.

«Полевой ассистент» Дейв Кук

«Ура! Теперь у меня есть помощник!» — думал я, открывая дверь в шале, чтобы встретиться там с Девидом Куком. Так, мне сказали, зовут моего будущего «полевого ассистента». В светлой комнате штаба науки рядом с Артом Дифризом стоял молодой, лет двадцати пяти, человек чуть выше среднего роста. Широкое лицо, большой красный, картошкой, нос, нежная, чуть с прыщиками, кожа, очень жиденькая молодая русая бородка, жиденькие, с ранними залысинами светлые, мягкие волосы. Глаза тоже светлые, большие и какие-то беспомощные

Арт познакомил нас и, обращаясь к Дейву, сказал: — Дейв, ты будешь постоянным помощником Игора. Это с сегодняшнего дня твоя официальная работа. Тебе ясно, Дейв?

— Да, сэр! — прозвучал почти по-военному ответ Дейва. Арт ушёл. Мы молча смотрели друг на друга.

— Здраштвуте, Игор, — вдруг сказал почти по-русски Дейв и протянул руку.

«О-о, — подумал я после рукопожатия, — рука-то мягкая, нежная, куда мягче моей. Какой уж он „полевой ассистент“!»

И действительно, Дейв был «белоручка», хотя о палатках, примусах и спальных мешках он и знал кое-что. Оказалось, что Дейв — артист, как он сам себя называл. Так в США называются не только те, кто играет в театре или кино, но и любой человек, который творит, занимается искусством. Любое искусство — это тоже «арт». Дейв — калифорниец родом из Сан-Франциско, из его части, называемой Беркли. И своим «арт» Дейв занимался в каких-то вечерних классах университета Беркли. Оказалось, что Дейв ещё искал себя, поэтому он занимался одновременно и изготовлением художественной керамики, и эмалью на металле, и чеканкой, но всем, как он говорил, понемножку. Ведь он ещё «не нашёл себя».

Я не удивился, когда Дейв сказал, что своим «арт» он не мог прокормить себя, поэтому он время от времени подрабатывал то разнорабочим в каком-нибудь магазине, то при разгрузке сейнеров с рыбой после хорошего улова, то на ремонтных работах в туристских центрах, то помогал группам туристов подбирать палатки, рюкзаки и прочий спортивный инвентарь.

Помогали Дейву и родители, но у его отца, рабочего небольшой мебельной фабрики, было ещё трое детей, поэтому дать много Дейву он не мог. Но Дейву и не нужно было много.

— Я трачу на себя совсем немного, Игор. Я непритязателен в еде и приучил себя есть бифштексы из мяса кита. Это мясо можно купить за гроши.

Несколько месяцев назад Дейв женился, но его жена неожиданно для него не захотела жить той жизнью богемы, которую она, оказывается, лишь с трудом терпела, пока была «девушкой Дейва». И когда Дейв увидел объявление о том, что в Антарктиду требуется «полевой ассистент» для участия в зимовке, он тут же откликнулся и был принят.

— Подписывая контракт, я рассчитывал, что здесь быстрее забуду мою бывшую жену. Да, бывшую, она не захотела ждать, когда я вернусь из Антарктиды с деньгами, и сказала мне «прощай» при отъезде, — грустно рассказывал Дейв.

«Ты, конечно, сделал ошибку, Дейв, — думал я про себя. — Ты выбрал самое неподходящее место для того, чтобы забыть любимую женщину. Но не ты один сделал эту ошибку. Её делали и сделают ещё многие».

А вслух я сказал:

— Не горюй, Дейв. Может, все и обойдётся. Приедешь — она тебя встретит, крепче любить будет.

Дейв встрепенулся:

— Спасибо, Игор. А то ребята только смеются.

Я понял, почему Дейв стал моим помощником, почему он не сработался с другими. Жизнь ещё не научила его «юмору полярников», то есть не обижаться на шутки по поводу больных для тебя тем. Он ещё не понял, что трудно здесь не только ему, но и всем, и если все молчат, то не потому, что у них нет проблем, а потому, что о них лучше не говорить. Ведь если все будут говорить, как они тоскуют по своим любимым, тоска затопит Мак-Мердо. И я начал учить Дейва, как жить на зимовке, да и не только на зимовке. Это значит прежде всего — не обижаться на шутки друзей, даже если они бьют по больным местам.

— А как это называется по-русски? — спросил однажды Дейв. Я шутя сказал ему, что на нашем неофициальном разговорном языке друзей это называется «не заводиться». Я уже забыл этот разговор, но однажды, зайдя к Дейву в его каморку для спанья, увидел на стене над кроватью самодельный плакат Крупными корявыми русскими буквами на нём было написано: «Не заводиться!» Дейв Кук старательно учил мой первый урок.

Правда, очень скоро мы сквитались. В один из дней, когда я пришёл на склад, чтобы взять вещи, необходимые для полёта на очередной ледник, Дейв был уже там, но клетушка, где мы хранили имущество, была заперта.

— Хай, Дейв! — крикнул я обычное приветствие. — Что ты ждёшь, отпирай склад, я пригнал машину, давай грузиться.

Дейв взглянул на меня странно умоляющими глазами: — Разве ты не читал вчера нашей газеты? Ведь сегодня в США пацифисты на «страйк». Ведь я пацифист и поэтому тоже на «страйк». Мы с тобой друзья, поэтому я пришёл сюда, но я не буду тебе отпирать дверь, и грузить тоже не буду, и полететь тоже не смогу. Не принуждай меня.

— Да ты что, Дейв? У нас сегодня важный полет, без тебя я ничего не смогу сделать. А теперь пошли за имуществом… — И я схватил тяжёлый мотор-генератор и потащил его к выходу. Я знал, что Дейв поможет мне, ведь забросить тяжёлый аппарат в кузов машины одному невозможно, а поблизости никого нет. У Дейва не будет выхода. Я дотащил мотор-генератор волоком до грузовика, ухватил его двумя руками поудобнее и, крякнув, поднял агрегат куда-то к животу. Но сколько я ни тужился, выше поднять не мог, а железный пол кузова машины находился почти на уровне груди. Но Дейв не пришёл на помощь.

— Игор, это нечестно с твоей стороны поступать так. Я же сказал, я на «страйк»… Мы, пацифисты, демонстрируем сегодня наш протест против войны во Вьетнаме.

Теперь я уже понял, что это серьёзно. Но что такое «страйк»? Я знал, что «страйк» значит «зажигать». Есть, например, название сигарет «Лаки страйк», что значит «Счастливо прикурить».

Открыл карманный словарик Коллинза, который купил в Новой Зеландии. О! Главным значением этого слова здесь, было «забастовка»! Так вот, значит, на каком «страйк» был Дейв!

Я погрузил, что смог, в машину, сел за руль. Противоположная дверка тоже открылась, Дейв молча залез в кабину и сидел, нахохлившись, всю дорогу до вертолётной площадки. Там повторилось то же самое. Я разгружал и затаскивал вещи в вертолёт, а Дейв отчуждённо стоял рядом.

— В чем дело, Дейв, почему стоишь? — крикнул один из лётчиков.

— Я на «страйк», — произнёс Дейв спокойно, негромко, как перед этим мне.

— На «страйк»? Значит, эти проклятые пацифисты проникли и в Антарктику, — проворчал лётчик, непонятно к кому обращаясь.

Дейв не ответил. Только чуть согнулся, опустил голову да на лице его вдруг выступили красные пятна, заметные даже под его антарктическим загаром. Но он не притронулся ни к чему. И вдруг я понял: мягкий, казалось, бесхребетный чудак и «артист» Дейв не мог предать тех там, на Большой земле. Я почувствовал себя виноватым перед ним:

— Дейв, ты меня извини, пожалуйста, я только потом понял по-настоящему, что значит по-русски слово «страйк». Прости, что я поставил тебя в неловкое положение.

Рыбацкий дом

Наступающая полярная зима брала своё, и очень скоро мы перестали летать: стало слишком темно, погода обычно была плохой. Но к этому времени открытая вода пролива Мак-Мердо замёрзла, и вскоре при большом скоплении народа я выехал на морской лёд на гусеничном вездеходе «Снежный кот», показав всем, что лёд уже достаточно прочен. Тогда Арт Дифриз разрешил нам с Дейвом прицепить на буксир к «Снежному коту» свою гордость и любовь — «Фишхаус», что в переводе примерно значит «рыбацкий дом». Это был домик на широких полозьях с приспособлением для его буксировки. В центре пола домика было большое, диаметром более метра, отверстие. С помощью моторных пил и ломов мы сделали в морском льду на расстоянии около трех километров от берега прорубь, наехали на неё со своим «рыбацким домом», забросали снегом пространство между полом и поверхностью льда, чтобы не дуло снизу. Домик был вместительный — восемь на три метра. В одном из углов его стояла соляровая печь, благодаря которой в самые сильные морозы в домике было почти жарко. В другом углу помещалась привинченная к полу механическая лебёдка с запасом кабеля, достаточным, чтобы достичь дна пролива. Глубины здесь нигде не превышали нескольких сот метров. У длинных стен домика стояло два больших раскладных стола. В одной из стен было широкое, с двойными рамами окно, поэтому в светлое время года в домике было и светло.

Получилась прекрасная лаборатория для изучения того, что делается в море под морским льдом. Можно было начать систематическое изучение процессов теплового взаимодействия морской воды с твёрдой холодной поверхностью нарастающего льда. Для изучения аналогичных процессов, правда под шельфовыми ледниками, я и приехал сюда. Кроме того, я надеялся, что мне удастся изловчиться и измерить поток тепла, поступающий из глубинных слоёв земли через дно пролива Мак-Мердо, так называемый геотермический поток (ведь у меня был опыт по измерению такого потока на дне озера Фигурное). Именно поэтому я поставил домик так далеко от берега. У берега было слишком мелко, и это могло бы исказить результаты измерений. А измерения были очень важны для того, чтобы можно было более уверенно сказать, идёт или нет подледниковое таяние на огромных территориях Центральной Антарктиды. Хотя теперь было темно круглые сутки, но в нашем домике было тепло и уютно. Утром после завтрака мы с Дейвом брали грузовик, отъезжали на морской лёд и через четверть часа осторожной езды были уже у своего домика. Поворот выключателя — и в домике светло, ведь мы протащили туда по льду электрический шнур и у нас было электропитание для приборов и освещения. Ну, а соляровую печь мы не выключали даже на ночь.

Обычно я сидел с приборами или с паяльником и тестером за столом, проверяя или монтируя схемы или проводя измерения. Работа большей частью оставляла ум свободным. Я бы мог, например, слушать радио. Но я не слушал его, предпочитая слушать Дейва. Он обычно возился у печки, подогревая чай, или делал бутерброды, или сидел на соседнем столе, болтая не достающими до пола ногами, и говорил, говорил. Я лишь изредка задавал вопросы и слушал, часто переспрашивая. Сначала я мало что понимал из того, что говорил Дейв, но со временем вдруг почувствовал, что, не понимая отдельных слов, я улавливаю смысл того, что он говорит. Это было удивительное чувство, чувство погружения в другой язык.

А говорил Дейв о многом. Хотя, с другой стороны, об одном — об Америке. Он рассказывал о своём «прекрасном городе Сан-Франциско» и тут же перепрыгивал на «ужасный и грубый Лос-Анджелес, в котором ты, Игор, не смог бы жить». А потом снова говорил о своём городе, о его поэтах и певцах. Он достал где-то магнитофон и познакомил меня с прекрасными песнями своей землячки Джоан Баэз.

Дейв сделал песни Баэз родными для меня. Он переписал для меня все её песни, так что я мог сначала следить за певицей по бумажке, а потом и подпевать. А за Баэз у Дейва пошёл Боб Дилан, рассказы о Мартине Лютере Кинге, о борцах за мир…

Правда, Антарктида оставалась Антарктидой, поэтому бывало и так: внезапно вдруг гасла одна неяркая лампочка без абажура, укреплённая прямо на рабочем столе, и наш покой как волной смывало:

— Кам он! Скорее! Спальные мешки захвати, брось в кузов! Доску не забудь! — кричал я Дейву. И мы, как солдаты по тревоге, бросались к нашей машине. Мы знали: если погасла лампочка — это значит, что трещина во льду между нами и берегом стала расходиться.

Вокруг черным-черно, ни огонька. Только с одной стороны, размытые позёмкой, то становятся ярче, то совсем исчезают огоньки Мак-Мердо. Какими недосягаемыми они нам тогда казались! Несколько дней назад где-то на половине дороги по льду между домиком и берегом мы вдруг увидели в свете фар чёрную, узкую, всего сантиметров пять шириной, трещину. Она пересекала нашу дорогу, тянулась вправо и влево от неё километра на четыре. Какая же силища здесь работала, если она разорвала на такую длину полуметровой толщины зимний, прочный лёд! Ещё минуту назад такой надёжный, этот лёд казался теперь эфемерным. Вспоминается: ведь открытая вода, свободное ото льдов море всего в пятнадцати милях на север от того места, где мы стоим. Что стоит им, неведанным огромным силам, только что сделавшим эту трещину, разрушить, унести весь наш лёд в море. Ведь такие случаи здесь в это время года бывали.

Вот наш грузовик с включёнными фарами подлетает к трещине. Ещё издалека видно, что чёрная извилистая полоса стала хотя и шире, но не намного. Подъезжаем ближе и, уже успокоенные, вылезаем. Да, её ширина стала сантиметров двадцать, кое-где пятнадцать. Вот и два деревянных столбика, вмороженные нами в лёд по обе стороны трещины. От одного столбика протянут кусок электрошнура с обычной вилкой, а на втором столбике помещена розетка для вилки. Вилка воткнута в розетку, и выбрана слабина провода. Вот что представляет собой прибор для предупреждения о том, что трещина расходится. Как только провод натягивается, вилка выскакивает из розетки, и лампочка в домике гаснет. Потом начиналась моя работа. Я должен был решить, что это — опасность или ещё нет. Если опасно, едем в Мак-Мердо, если нет — возвращаемся в домик и работаем.

Офицерская кают-компания

Через несколько дней после начала зимовки в шкафчике, куда обычно клали почтовую корреспонденцию, в ячейке на букву "3" я увидел большой коричневый конверт, адресованный на моё имя. Наверху было написано типографским шрифтом: «Правительство Соединённых Штатов Америки. Нэви США.» Я уже знал, что слово «нэви» значит по-английски «военно-морской флот». В конверте лежал лист бумаги, в верхней части которого были те же слова, что и на конверте, а ниже на машинке крупными буквами написано: «Меморандум». В «меморандуме» было сказано, что, следуя традициям «нэви» США, командование операции «Глубокий холод» в Антарктиде, начиная с такого-то числа, вводит в действие «офицерскую кают-компанию». Далее объяснялось, что там будут собираться офицеры и все лица из научной группы. Они питаются за одним общим столом, где общаются друг с другом и обсуждают совместно любые вопросы. Командование понимает, что поддерживать такой порядок на зимовке трудно, однако считает, что эти собрания хотя бы один раз в день, в ужин, возможны. Вы считаетесь, говорилось в письме, полноправным членом собрания и в связи с этим приглашаетесь каждый день в 18.00 с такого-то числа на ужин, который состоится по правилам офицерских кают-компаний «Нэви» США. Согласно этим правилам, опоздание к началу ужина, а также разговоры за столом о женщинах и политике не считаются хорошим тоном.

Сообщалось также, что старшим в кают-компании по традиции является командир корабля или того подразделения, офицеры которого создают это собрание.

Подписано это письмо было так:

"Командир Сил поддержки антарктических исследований США в Антарктиде, комендер

Блейдс,

Дасти".

С «Блейдсом, Дасти» нас ещё раньше познакомил Арт. Это был среднего роста человек лет сорока, в такой же, как у всех военных, одежде, с воротом нараспашку. На груди — бронзовые «крылышки» с якорьком — знак отличия морского лётчика, имеющего право садиться и взлетать с авианосца, и золотистая звёздочка — знак того, что он в этом месте командир. На воротничке — серебристые кленовые листочки — знак различия комендера. Этот знак обычно повторяется и на любом головном уборе, так что вы знаете, какого звания этот военный, даже если он в комбинезоне.

В день нашего знакомства мы довольно долго беседовали. Под конец лётчик, улыбаясь, сказал мне:

— Хотя фамилия у меня Блейдс, но зовите меня просто Дасти. Меня все так зовут.

Я долго думал, что Дасти — это имя, но потом во время одной из бесед Блейдс сказал мне, что Дасти — это не имя, а кличка. Дасти по-английски значит «пыльный». Так Блейдса дразнили сначала в школе, потом это прозвище перешло с ним в университет, в школу лётчиков, а теперь он и сам себя так называет. Я представил себе, что подумали бы обо мне, если бы в официальных письмах рядом со своей фамилией я написал бы ещё и свою кличку. Мне в школе в младших классах дали прозвище Гусь Лапчатый за то, что я ходил. раскачивающейся походкой. Я выработал её, прочитав где-то, что настоящие «морские волки» ходят вразвалочку Что бы сказали мои сотрудники и друзья, если бы я стал подписываться: «Зотиков, Гусь Лапчатый»?

В течение ближайших нескольких дней в помещении «кафетерия» станции была сделана стенка, отделяющая от огромного обеденного зала небольшую комнату В назначенный день без пяти шесть мы направились туда прямо из биолаборатории. Опустив глаза, чтобы не встречаться взглядом с нашими друзьями матросами, с которыми мы ещё в обед сидели за одним столом, мы прошли в комнату, куда им вход был воспрещён. Длинный, уже сервированный стол в этой комнате был заставлен всевозможными закусками. Вместо простых, толстых, небьющихся чашек и мисок «кафетерия» здесь стояли откуда-то взявшиеся сервизные чашки и тарелки тонкого фарфора, большие «фамильные» блюда из похожего на серебро металла. Сама еда была такая же простая, как и в «кафетерии», «котёл» был общий, но выглядело это по-другому. Сбоку, в углу комнаты, появился ещё столик, на котором стояли кастрюли с супом и вторыми блюдами. Около них колдовали два матроса в странно выглядевших для меня форменных одеждах.

Вокруг стола стояли стулья, на спинках которых были прикреплены бумажки-указатели, показывающие, кто где сидит. Но никто из тех, кто уже собрался, не садился за стол. Все чего-то ждали.

Наконец Дасти подошёл к своему месту в середине стола и стал позади своего стула. Все один за другим сделали то же самое. Я взглянул на часы. До шести осталось меньше минуты. Дасти посмотрел на своего соседа слева и сказал ему: «Начинайте». А сам вдруг взялся двумя руками за спинку стула, как бы облокотился на него, наклонив вниз голову. Все сделали то же самое. У человека, стоящего рядом с ним, на одном уголке воротничка был серебристый кленовый листок, на другом — маленький серебристый крестик. Он поднял опущенные перед этим глаза, посмотрел куда-то вверх и что-то стал говорить. Так это же молитва!

Я не разбирал слов, но очень скоро раздалось негромкое, повторенное всеми «аминь», и все зашевелились, начали отодвигать стулья и рассаживаться.

Протестантский военный священник, или «чаплан», Вир, как его называли мои соседи, сидел по правую руку от Дасти. По левую его руку рядом со мной сидел полнеющий человек с длинными прилизанными волосами с золотистой «птичкой» на груди (лётчик) и золотистыми кленовыми листиками на воротничке (лейтенант-комендер, или капитан третьего ранга по званию).

— Меня зовут Джон Донелли, я старший офицер Дасти, его заместитель. Раз мы посажены рядом, мы будем сидеть так все время, — сказал он.

Ужин протекал очень чопорно, несмотря на то что все были друг с другом по имени. Вот что бросилось в глаза за этим столом: все сидели очень прямо, и у многих моих соседей левая рука во время еды не работала, она висела вдоль туловища, как парализованная. Когда надо было что-нибудь разрезать, например кусок мяса, они «доставали» её из-под стола, брали ею вилку, а правой рукой — нож и резали кусок. Потом снова тут же клали нож, перекладывали в правую руку вилку, а левая рука опять, как парализованная, повисала вдоль тела.

Ужин уже подходил к концу, но никто не курил за столом, как в общем «кафетерии» или в любых помещениях станции. Но вот Дасти, покончив со вторым, откинулся на спинку стула и сказал матросу, что, по его мнению, пора уже перейти к сладкому. Это был как бы сигнал. Тут же все оживились, облегчённо вздохнули и полезли в карманы за сигаретами или сигарами.

Ужин закончился, но никто не вышел из-за стола до тех пор, пока не встал, отодвинув стул, сам командир.

Вот так один раз в сутки мы собирались за общим столом. Таким образом я лучше узнавал людей, с которыми не был связан непосредственно по работе.

Напротив меня, например, за столом сидел единственный немолодой офицер, кроме командира, — лейтенант Луи Смит, начальник радиостанции. Обременённый большой семьёй, Смит все время говорил только о том, как он получит новое место на берегу и будет жить вместе с детьми по крайней мере два года. Ведь так получилось, что все предыдущие годы он провёл на авианосцах, осуществляя радиопривод самолётов. Но мечта Смита не сбылась. Помню, как Мак-Мердо облетела весть: «Лейтенант Смит получил приказ после зимовки и отпуска прибыть для прохождения службы на авианосец».

Ах как безутешен был Луи, как все мы ругали министра обороны Макнамару, который, говорят, лично подписал это назначение для Луи на один из авианосцев, уже находившихся во вьетнамских водах!

Так первое эхо войны во Вьетнаме долетело и до Антарктиды.

Откровенно говоря, мне было не очень приятно посещать эту офицерскую кают-компанию, эта традиция на Мак-Мердо была недемократичной. Коробило деление на «избранных» и «простых». Мне было, например, неудобно перед матросом, с которым я целый день работал на льду, идти в комнату, куда вход ему был воспрещён. Этой системой был недоволен и наш молодой «обслуживающий персонал». Сначала Дейв Кук, Майк Боуман и другая молодёжь заявили, что введение такой системы неправильно, это нетактично по отношению к матросам. Потом наступил день, когда в углу комнаты офицерской компании появился ещё один стол и несколько стульев. И вот, в тот самый момент, когда Дасти дал команду капеллану читать молитву и наступила тишина, с шумом и громким смехом в комнату вошли с подносами, полными еды, Дейв, Майк и примкнувший к ним Джим Солсбери. Вся благоговейная тишина и настрой молитвы были нарушены. А ребята за своим столиком начали греметь ножами и вилками, громко хохотать над чем-то, шутить.

Такое положение сохранялось недели, пожалуй, две-три. Велись дипломатические переговоры, но Дейв Кук был так же непреклонен, как и при своей «забастовке»:

— Я не могу иначе, это было бы против моей совести, — упрямо твердил он.

Ещё одним местом, где собирались люди, ужинающие в офицерской кают-компании, был «офицерский клуб». Именно туда меня привели в мой первый день в Мак-Мердо. Каждый день после ужина, начиная с восьми вечера, в этом клубе шёл фильм и конечно же вовсю работал бар. Особенно большое оживление было у стойки после ужина в субботние вечера. Это время называлось «счастливый час» — изобретение, сделанное для того, чтобы стимулировать максимум употребления спиртного в субботы. Ровно в 18.30 вечера по субботам в баре раздавался удар большого, начищенного до блеска медного корабельного колокола. С этого момента и до следующего удара колокола, который прозвучит в 11.00, цена всех напитков и коктейлей в баре снижалась в три раза. Эта система действовала безотказно. В Мак-Мердо господствовала точка зрения, которую вкратце можно выразить так: «пить можно и нужно каждый день понемногу, а по субботам значительно больше». Правда, любой крепости напитки и в любом количестве разрешалось покупать только членам офицерской кают-компании. Матросы могли пить только пиво. В Мак-Мердо был огромный выбор самых уникальных, дорогих и редких вин и напитков из погребов Франции, Испании, Италии. Такие вина и ликёры не пробовали даже большинство работающих здесь учёных. Для них это было слишком дорого и недоступно там, в США. А здесь в «счастливый час» все было таким дешёвым!

Естественно, что к концу каждого субботнего вечера вся компания, собирающаяся в клубе, бывала сильно пьяна.

Кроме продажи спиртных напитков, что называется в розлив, в баре существовала ещё и система продажи бутылок прямо со склада. Это можно было делать раз в неделю. Чтобы не было злоупотреблений, особенно там, на Большой земле, на этикетку каждой бутылки каким-то специальным клеем приклеивался яркий ярлык, на котором было написано, что она из погреба «Месс Нэви США». Перепродажа таких бутылок и ввоз их в любую страну считались контрабандой. На этой наклейке кроме надписи стоял ещё и длинный семизначный номер, на каждой бутылке свой. Когда кто-либо покупал бутылки, против его фамилии проставлялись все их номера, и он расписывался. Кто не собирался заниматься контрабандой, у того имелась возможность утолить жажду и не ходя в бар. Этой возможностью все в Мак-Мердо тоже широко пользовались. Ведь во время полевых работ люди из научной группы возвращались иногда домой очень усталые, замёрзшие и очень поздно, и вот здесь-то открывались эти бутылки. При нашей, русской, «системе» выпивки человек обязательно должен пригласить к себе в компанию кого-нибудь, а лучше всех. У американцев такой системы не существовало. Вот человек вернулся со льда. Он разделся, повесил свои вещи сушиться и решил «подкрепиться». И вот в середине большой комнаты, где сидят и работают его товарищи, он, ни к кому не обращаясь, достаёт свою бутылку, берет из холодильника битый лёд и засыпает им до половины стакан, наливает туда примерно на четверть виски и плескает туда же обыкновенной воды по вкусу. После этого он блаженно разваливается в кресле, положив на стол ноги в носках.

Через некоторое время ещё кто-нибудь отодвинет от себя тетрадь записей или штатив с пробирками, залезет к себе в тумбочку, достанет стакан, тоже наполнит его льдом и напьет в него на четверть виски. Потом примеру этих двух следует третий, четвёртый, и иногда все сводится к общей гулянке, когда все бутылки ставятся в один «котёл». Американцы пьют «крепкое» после ужина или обеда, а не до него. Они пьют крепкие напитки, не закусывая, но всегда разбавляя их водой. Обычно четверть стакана «крепкого дринка» разбавляется ещё двумя четвертями стакана воды. Полученная смесь потихонечку отхлебывается или сосётся через соломинку. Когда я попробовал эту смесь впервые, она мне показалась неприятной, похожей на отвратительное лекарство, но потом я привык, к концу зимовки я уже не без удовольствия неспеша отхлёбывал без закуски очень холодный «дринк». Опьянение разведённым виски мягче.

Частенько за столиками бара можно было видеть и двух капелланов Мак-Мердо. Однажды меня пригласил за свой столик «чаплан» Вир.

— Не хотите ли вы попробовать моего коктейля? — спросил он меня. — Он называется «Би энд Би», по первым буквам составляющих его напитков, и состоит наполовину из бренди и наполовину из ликёра под названием «бенедиктин». Это настоящий бенедиктин, сделанный потомками тех монахов-бенедиктинцев. Эй, бармен, один «Би энд Би» для Игора!

Я начал было отпираться, но Вир развёл беспомощно руками.

— Все, Игор, уже поздно что-нибудь менять. А потом я чувствую себя сегодня как бы хозяином. Ведь сегодня мой праздник, сегодня пасха.

Я уже знал, что сегодня пасха. Утром я был в штабном здании, ходил за радиограммами и увидел, что на мачте развевались два флага. Один из них, государственный, звёздно-полосатый, висел в этот раз очень низко и выглядел каким-то маленьким. Это впечатление создавалось потому, что над ним медленно и тяжело колыхалось треугольное, огромное, белое, с желтизной, полотнище с большим коричневым крестом посередине. На меня так и пахнуло временами Колумба. Странно выглядел здесь этот флаг, как будто пришедший сюда прямо из морской истории. Такой флаг ассоциировался у меня только со старинными парусными каравеллами.

Оказалось, что вывешивание такого полотнища над государственным флагом в дни больших религиозных праздников является обычаем американского «Нэви», обычаем, как бы говорящим, что главным в это время является религия, молитва, а уже потом все остальное.

Правда, надо сказать, что, несмотря на постоянное обращение американцев к богу, он им не очень-то помогал. Совсем недавно, вскоре после пасхи, в Мак-Мердо пришла с американской внутриконтинентальной станции Берд радиограмма, в которой сообщалось, что пропал магнитолог станции.

Он ушёл в пургу в свой магнитный павильон, расположенный в 500 метрах от станции, и не вернулся. Его искали несколько суток. Партии людей, обвязавшись верёвками, уходили в темноту и завывание полярной ночи, белую пустыню утюжили вездеходы с зажжёнными фарами, но безуспешно. К концу третьих суток ни у кого не оставалось сомнения, что он уже мёртв, замёрз. Ведь внутри континентальная станция Берд расположена на высоте около двух тысяч метров, и температура воздуха там в период полярной ночи ниже минус 50 градусов.

По прошествии недели поиски были прекращены до весны. В церкви Мак-Мердо отслужили ещё одну панихиду по жертве Антарктиды.

Русский класс

Ещё до начала зимовки многие незнакомые мне люди подходили и спрашивали, когда начнёт работать «русский класс». Да и в Москве ещё те, кто уже зимовал среди американцев, говорили мне, что я должен быть готов к тому, чтобы вести преподавание русского, что преподаванием языка занимаются все зимующие здесь обменные учёные. Поэтому ещё в Москве я накупил учебников по русскому языку для иностранных студентов. Да и на Мак-Мердо нашлось несколько книг такого типа.

И вот наступил день, когда и по радио, и в специальном «меморандуме», расклеенном во всех общественных местах, было объявлено, что по понедельникам и четвергам с семи до девяти вечера в помещении клуба русский учёный Игор Зотиков будет вести кружок русского языка для всех желающих.

В течение всей недели мне звонили, останавливали меня на улице самые разные люди, просили их записать, застенчиво спрашивали, очень ли труден русский, можно ли прийти тому, кто не кончил колледж, и т. д.

Я тоже волновался. Составил подробный план первого занятия, написал вводную лекцию. Как я и ожидал, на первое занятие пришло огромное количество народа: почти все офицеры, много матросов и учёных: пришли даже новозеландские учёные с новозеландской станции База Скотта.

На первом занятии я немного рассказал о Советском Союзе и сразу приступил к конкретным вещам: — алфавиту, первым, самым простым словам. Задал я и домашнее задание. Я уже начал было беспокоиться, что класс очень большой, но на второе занятие пришло лишь человек пятнадцать. Многие надеялись, что у русского можно научиться языку легко и не работая дома, но когда они поняли, что любое изучение иностранного языка — это тяжёлая работа, то «убоялись премудрости». Зато оставшиеся прозанимались весь год и кое-чему научились.

За одним из первых столов сидели три усатых и бородатых здоровяка в свежепостиранных и отглаженных зелёных рубашках. На отворотах отложных воротничков рубашек маленькие блестящие бронзовые якорьки, говорящие о том, что они «чиф-петти-офисерс», то есть старшие из младших офицеров. На груди у каждого с одной стороны чёрная, отпечатанная несмываемой краской надпись «Нэви», ставшая мне уже столь знакомой. Все они были уже не молоды, лет сорока. В середине этой группы был начальник электростанции Мак-Мердо Габрилик. Он был моим лучшим учеником в классе, хотя чувствовалось, что учение давалось ему нелегко. Когда, встав, он отвечал на вопросы домашнего задания, толстая шея и лицо его наливались кровью, казалось, он лопнет сейчас от избытка знаний, скопившихся внутри, но заткнутых какой-то невидимой пробкой. Потом пробка вдруг открывалась, и он начинал говорить. Однажды после урока, когда почти все уже разошлись, он подошёл ко мне, натужился весь, как на уроке, и вдруг произнёс фразу, которую я сначала не понял, только потом дошло: он же говорит по-украински: «Ты приходь, приходь до мене на пауэр плант***, я там роблю», — повторял Габрилик, расстроенный тем, что я не понимаю фразы, которую он так готовил.

Потом я часто бывал в его просторном и чистом кабинете здания электростанции, где громыхали, давая энергию, огромные судовые дизели. Мы пили кофе, беседовали. Родители Эда выросли в маленьком шахтёрском городке в штате Пенсильвания. Его дед и бабушка приехали в Америку откуда-то из-под Львова. Отец Эда был машинистом на железной дороге и умер уже давно. У самого у него нет семьи, есть только мать («мамо», называет он её) и брат. Брат много старше, и он перенял от отца много украинских слов и обычаев, а Эд не успел.

Я не замечал в моем разговоре по-английски ничего необычного, кроме того, что мой язык был плохой, а Эд замечал. Он иногда вдруг обрывал меня и кричал в восторге:

— Так же говорил мой брат! Или:

— Так же делает и мой брат!

Эд хорошо играет на аккордеоне. Он говорит, что четыре раза смотрел, американский фильм «Война и мир», чтобы лучше научиться играть на аккордеоне русские пляски.

— А как называется твой городок? — спросил я как-то невзначай.

— Тамбов, — ответил так же безразлично Эд.

— Слушай, Эд, так мы же с тобой почти земляки, — пошутил я. — Мои родители тоже из-под Тамбова, только это в середине России.

— А я-то думал, что Тамбов — индейское название местности, — удивился и обрадовался Эд.

Эд служит во флоте уже семнадцать лет, обошёл не раз весь свет. Последние годы он командовал дизельным хозяйством на разных кораблях.

— Ты знаешь, Игор, ведь после зимовки в Антарктиде каждый из нас, моряков, получает право выбора нового места службы на ближайшие два года. Я попрошусь куда-нибудь на берег, но за границу, «за море»: в Европу или Японию. После двухлетней службы «за морем» я опять буду иметь право на выбор нового места службы по своему усмотрению. Вот тогда уж я попрошусь домой, в Америку, и тоже обязательно на берег. И, не дослужив этого последнего срока, уйду в отставку на полную пенсию, потому что к этому времени я уже прослужу во флоте двадцать лет.

Он помолчал, а потом продолжал мечтательно:

— Я хотел бы быть учителем. Учить детей, например, географии. Я ведь везде был сам. А ещё, Игор, я хочу жениться, — застенчиво краснея говорит Эд. — И чтобы дети были. Мама и брат тоже об этом просят. Подожди, я покажу тебе фотографию своих родителей и брата.

Много лет прошло с тех пор. Эд действительно впоследствии ушёл в отставку, вернулся к себе в родную Пенсильванию и через некоторое время женился. Но учительствовать ему не пришлось. После двадцати лет службы во флоте это было не так уж просто.

Вторым из трех богатырей был товарищ Эда по службе, чиф Харланд Войт. Обычно после занятий в классе и продолжавшихся ещё долго бесед и вопросов, где-то уже часов в десять вечера я шёл в кают-компанию, чтобы выпить чашечку кофе. Приходили туда и Эд с Харландом. Они жили в домике рядом с кают-компанией, и наш «кофе» затягивался до полуночи.

Усатый, но без бороды, в очках, Харланд Войт был моложе Эда, ему было тридцать четыре. Три года назад Харланд женился. Он показывает фотографию жены. Жена его Шилла, полная женщина, по виду и по рассказам с крутым нравом, работает медсестрой в городке Адвентура около Сан-Франциско. Есть у них и дочка. Её зовут Хайди, но Эд окрестил её Блинки. Глагол «ту блинк» означает «мигать», «моргать», поэтому Блинки значит Моргалочка.

Потомок шведских переселенцев, Харланд вступил в военно-морской флот («нэви») двенадцать лет назад. По глупости, как говорит он. Он жил у моря, любил его. С детства рыбачил, чтобы подрабатывать денег, копил на учёбу. Но жизни без моря не представлял. А потом кто-то уговорил его вступить в «нэви». Он думал, что будет тогда все время с морем, подзаработает денег и в будущем бросит службу, купит маленькую яхту и отправится плавать по свету. Но Харланд за первые десять лет службы не успел скопить денег на яхту, а потом женился, потом появился ребёнок, и сейчас ему уже не до яхты…

Когда мы расходились, я, гордясь своим английским, говорил всем: «Гуд бай!» А Эд желал мне по-русски: «Спи спокойно!»

Часто с нами вместе пил ночной кофе и третий мой студент. Он тоже был швед по происхождению и звали его тоже Харланд, а официально — Харланд Хадсон. Он был «радиомэн», один из хозяев радиостанции Мак-Мердо. Через его руки прошли почти все мои телеграммы домой и из дома. Он не был обязан сообщать мне немедленно, когда получал телеграмму для меня. Официальный путь телеграммы от радиооператора до моего почтового ящика занимал несколько часов или ночь. Но Харланд и его сменщик, с которым он меня познакомил, длинный, молчаливый и улыбчивый матрос, негр Джозеф Робинсон, или просто Робби, из Сан-Луи всегда старались разыскать меня по телефону и сообщить новость сразу:

— Игор, депеша, зайди получить. Это от Валья (так они звали мою жену).

Или:

— Это от мама…

Как удивительно: по-английски «мама» будет тоже «мама» или «мами» (это чуть как бы ласковее, уменьшительнее). А слово «маза», которому учат детей в наших школах, переводится как холодное, безличное «мать»…

Однажды, отдавая мне телеграмму, Робби дал мне маленький списочек из непонятных мне слов, отпечатанных им на машинке.

— Я не знаю, что это, Робби, — сказал я, возвращая список.

— Как не знаешь? — удивился Робби. — Это же, по-видимому, русские слова, которые ваши радисты из Мирного вставляют между текстами. Ведь в официальном справочнике радиокодов они не значатся.

Я снова всмотрелся в странные сочетания английских букв и понял. Да, это были русские слова: «Пока», «Молодец», «Хорошо», «Повтори», «Привет». Как смеялись радисты, когда я рассказал им что к чему! И уже на другой день, когда я снова зашёл на радио, над машинкой телетайпа радиста висел отпечатанный список этих слов и их значений. Через год в Ленинграде наши радисты рассказывали мне, как однажды они были приятно удивлены, когда американцы вдруг начали использовать эти слова в промежутках между официальными текстами.

За одним из столов моего русского класса сидела ещё одна компания. Их было четверо: трое сидели всегда вместе, а один — чуть в сторонке. Они разительно отличались от трех первых. Тоже бородатые и усатые, они были одеты в разноцветные, грубые свитера или клетчатые рубашки из толстой шерстяной ткани, в ярких цветов штормовые брюки, в странную, мягкую, но хорошо пригнанную по ногам обувь, в которой можно было идти много километров. Их лица и руки были такие обветренные и загрубелые, а одежда такая «полевая» и рабочая по сравнению с белыми лицами, домашними рубашками и лёгкой обувью первой троицы! Это были новозеландцы, учёные с новозеландской станции База Скотта, расположенной хоть и недалеко, всего в нескольких милях, но за сложным и опасным перевалом. Им приходится целый час добираться на своём вездеходе.

В отличие от абсолютно неспортивных, набирающих вес и спасающихся от этого только диетой чифов новозеландцы были в прекрасной спортивной форме. Ведь на своей маленькой станции они делали массу тяжёлой физической работы, и почти каждый из них был в прошлом знаменитый альпинист или горнолыжник, как, например, вот этот человек с добродушным лицом, круглым из-за пышных рыжих бакенбардов. Это Тревор, учитель физики из маленького местечка Хоки-Тика на жарком и дождливом западном берегу Южного острова. Мои ученики смеются над его постоянным: «А у нас в Хоки-Тика…» И когда мы в классе «прошли» смысл и значение окончания «ский», Тревора стали звать не иначе как Тревор Хокитикский.

Особую роль в классе играл тот новозеландец, который сидел в стороне. Его звали Джек Калверт. Высокий и худой, очень чёрный и похожий на француза из-за своей бородки кардинала Ришелье, Джек был одним из лучших учеников класса, но на уроках всех смешил. Например, по плану урока мы представляли себе, что всем классом приезжаем в Москву и со мной как бы с прохожим должны начать разговор.

Предлагаю начать Джеку.

— Здравствуйте. — сказал Джек.

— Правильно, ну теперь скажи мне ещё что-нибудь, — подбадриваю я его.

Он подумал минуту и сказал:

— Я хочу женщина…

Класс радостно хохочет. Да, с женщинами у нас тут плоховато.

Джеку Калверту было лет тридцать. Года два назад он отправился из Англии в путешествие по странам Азии. Прекрасный фотограф, он думал сделать книгу фотографий о путешествии. Но никому его фотографии оказались не нужны. Когда добрался до Новой Зеландии, то был уже совсем «на мели»: ни денег, ни работы. И вот тут случайно ему предложили должность служителя зоопарка. Он должен был на рассвете, пока зоопарк закрыт, кормить зверей и убирать клетки. Джек взялся за эту работу. Потихоньку, для удовольствия он стал фотографировать просыпающихся и кормящихся зверей. Постепенно у него скопилась удивительная по свежести восприятия папка фотографий. Он отнёс показать её в одну из газет, и несколько фотографий напечатали сразу. Потом попросили ещё. А через некоторое время Джеку предложили сделать целую серию фотографий об утреннем зоопарке для воскресного приложения к газете, что-то вроде фотодневника «утреннего кормителя зверей». Так Джек неожиданно стал известным и даже любимым фотокорреспондентом одной из газет Новой Зеландии. Когда появилось объявление об отборе кандидатов для участия в зимовке на Базе Скотта, Джек предложил свои услуги как фотограф и «прислуга за все» и был тут же принят. И вот он здесь, в моем русском классе. На память о нем у меня большая фотография нашего класса, которую сделал Джек.

Как во всяком классе, у меня был и последний ученик. Последним был конечно же мой «полевой ассистент» Дейв Кук. Он тоже ходил на все занятия и даже был помощником старосты кружка (вёл журнал посещения) но, по-моему, ни разу не учил уроков, сидел всегда на последней парте и отлынивал от ответов. По-видимому, наш класс привлекал его просто как собрание интересных людей.

Баллада о флагах

Однажды, начиная очередной урок, я обратил внимание, что часть доски была занята. Укреплённый в верхней части кнопками, на ней висел большой трехцветный государственный флаг Франции. Я попросил Дейва снять флаг, чтобы иметь свободной всю доску. Дейв сделал, что надо, и мы провели урок. Это повторилось ещё и ещё раз.

Наконец я спросил своих слушателей, кто вешает сюда этот флаг. И они объяснили мне, что до нас в этой комнате занимается кружок французского языка. Вот отсюда и флаг этой страны.

— Как? — удивился я. — Значит, на занятиях французского класса обычно вывешивается национальный флаг этой страны? Так ли это, Боб? — спросил я старосту, которым у нас был один из лётчиков.

— Да, сэр! — по-военному кратко ответил Боб Докарт.

— А ведь это прекрасная идея. Мистер Докарт, я думаю, что на складе Мак-Мердо есть флаги всех стран. Я прошу вас как старосту кружка пройти к офицеру по снабжению и взять со склада флаг моей страны и к следующему занятию повесить его здесь. Я расскажу в этой связи историю этого флага и соответствующую часть истории страны, чей.язык вы учите…

Я остановился. Меня оглушила удивительная тишина, наступившая вдруг в классе. Все с самыми разными, непривычными выражениями лиц смотрели на меня. Как будто я стал вдруг другим человеком. Боб Докарт встал, наклонил голову, помолчал минуту в звенящей тишине и сказал:

— Сэр, я не могу выполнить вашу просьбу. Это противоречит моим убеждениям и моей совести…

Мне стало горько и обидно за свой флаг. Я попробовал лишь заикнуться о том, что было совершенно логично, — повесить флаг страны, язык которой мы изучаем… И что получилось…

— Хорошо, мистер Докарт, садитесь. Когда я уезжал из Ленинграда, из Института Арктики и Антарктики, его директор и антарктический исследователь профессор Трёшников дал мне не большой, как этот, но настоящий советский флаг. Этот флаг лежит у меня в чемодане здесь, в Мак-Мердо. На следующее занятие я сам принесу его, повешу вот тут, где висел французский флаг, и расскажу вам много интересного. А теперь приступим к занятиям.

Но занятие прошло не очень хорошо. И я не смог достаточно собраться для урока, и аудитория была невнимательной, мои ученики все время перешёптывались. После занятий никто не задал обычных «ста вопросов», и все как-то молча разошлись.

Когда пришло время следующего занятия, уже задолго до его начала я достал чемодан, вытащил свёрток, развернул на кровати. Тонкая, красная, мягкая шерстяная ткань. Настоящие морские флаги всегда из чистой шерсти. Она не слипается, даже когда флаг мокрый. Золотистые серп и молот и пятиконечная звезда над ними выбиты на ткани каким-то заводским способом. Первый раз я так внимательно рассматриваю свой флаг. Для этого пришлось заехать так далеко.

Вот и время подошло. Я надел парку, положил на грудь флаг и поднял «молнию». Только тогда открыл дверь каютки и быстро вышел во вьюжную полярную ночь. Шёл на занятие, одной рукой чуть прижимая мягкий выступ на груди. «Как в девятьсот пятом году», — мелькнула мысль.

Пришёл в класс я как раз к началу. Народу больше чем обычно. Дейв на задней парте не скрывает своего любопытства. Остальные подчёркнуто безразличны, дают мне шанс забыть о флаге. Я тоже подчёркнуто безразлично потянул вниз «молнию» тёплой парки. Флаг алел у меня на груди. Я осторожно взял его и положил на стол. Класс тихо ахнул. Дейв даже привстал, открыв рот.

— Итак, джентльмены, я обещал вам принести флаг Советского Союза и, поместив его на доску, рассказать о нем и историю его создания. Я принёс флаг и сейчас повешу его… — Я отвернулся от аудитории и стал кнопками прикреплять верхний край флага к податливой доске. Опять мёртвая тишина в классе поразила меня, возникло какое-то осязаемое напряжение… Я жал на кнопки, но сегодня руки плохо работали, и кнопки ломались одна за другой. И никто не подошёл помочь. Наконец я укрепил флаг и повернулся к классу. Напряжение уже спало немножко. Большинство просто с любопытством рассматривало флаг. Только Боб Докарт, сидящий на первой парте, смотрел в сторону, он даже загородился ладонью, чтобы случайно не увидеть флага… Постепенно мой медленный рассказ по-русски и по-английски захватил многих. В перерыве многие подходили, трогали флаг, рассматривали ближе.

На другой день история с флагом стала известна во всем Мак-Мердо. Я и раньше понял: всё, что делается в русском классе, известно всем.

Однажды ко мне подошёл командир авиационной эскадрильи, которая зимовала в Мак-Мердо, и сказал, что лётчики и механики приглашают меня на «вечер знакомства». Они хотят, чтобы я выступил перед ними, рассказал что-нибудь о Советском Союзе, о котором они знают так мало.

Целую неделю я думал, что бы рассказать на этой встрече, и вдруг решил: покажу им мои кинофильмы.

Уже несколько лет назад я купил маленький, любительский киноаппарат «Пентака» с шириной плёнки 8 миллиметров. Этим аппаратом я снимал везде, и особенно в отпуске: жена и дети возятся где-то у деревенского домика на Истринском водохранилище, младший четырехлетний сын уплетает арбуз величиной с него самого, а вот мы — дикие туристы — на песчаном пляже под Одессой, и вся компания радостно резвится в волнах Чёрного моря. Вот и ещё один фильм, который снял для меня мой друг Володя Шульгин, когда я был на моей первой зимовке. Этот фильм под названием «Зотиков — сын человека» о том, как рос без меня мой младший. Ведь когда я уехал тогда в Антарктиду, сыну было лишь три месяца, а когда вернулся, ему исполнилось уже два года. И вот Шульгин и другие мои друзья приезжали несколько раз ко мне домой и снимали: сын на руках у жены, сын с бабушкой, сын с дедушкой, оба сына и моя племянница. Все эти «агу-агу» вроде бы близки были только мне. Но что-то подсказывало, что эти фильмы будут интересны здесь для всех. И я попросил, чтобы на вечер принесли экран и восьмимиллиметровый проектор, сказал, что покажу фильмы о доме, которые взял сюда для себя. Новость была воспринята с энтузиазмом.

В назначенный день, точно в пять часов, то есть после конца официального рабочего дня, я открыл дверь большого полубарака-полуангара, на стене которого был нарисован карикатурно огромный весёлый пингвин с сигаретой в клюве, с голубым синяком под глазом, с ярко-красными следами поцелуев женских губ, с чётким черным следом сапога на белоснежной груди, из которой торчали в стороны несколько перьев, наполовину выдранных в потасовке. Под пингвином была надпись: «Авиаэскадрилья Ви Икс Шесть». Этот незадачливый битый гуляка и повеса пингвин был эмблемой эскадрильи, и его изображение с гордостью носили на груди и рукаве почти все её офицеры и солдаты.

На двери дома висело объявление о том, что сегодня состоится вечер встречи с советским обменным учёным. Эта встреча начинает серию вечеров-встреч с интересными людьми Мак-Мердо и Базы Скотта.

Я открыл дверь и вошёл в барак. По-видимому, здесь была одно время казарма, потому что вся противоположная входу длинная стена дома была заставлена нагромождёнными друг на друга пружинными кроватями со стёгаными матрасами. Центр этой кроватно-матрасной стены был прикрыт двумя большими белоснежными простынями, на которых висели большой звёздно-полосатый американский флаг и рядом… такого же размера красный советский флаг.

Одна половина помещения была заставлена лёгкими переносными столиками, а вторая, ближняя к экрану, была свободной. По залу ходили люди в зелёных рубашках с изображением помятого пингвина-гуляки на груди или рукаве. Рубашки заправлены в такие же хлопчатобумажные зелёные брюки. На ногах тоже что-то зелёное вроде сапог, верхняя часть их матерчатая, стёганая, а нижняя — литая резиновая галоша. Среди множества малознакомых молодых лиц узнал своих учеников-лётчиков. Меня ждали. Командир лётчиков заспешил навстречу, начал знакомить со своими людьми.

Наконец все собрались, сели за столики, и командир официально после короткого вступления представил меня. Я вышел вперёд. За столиками сидели в основном ещё безусые юнцы лет по двадцати и с любопытством смотрели на меня. И мне стало вдруг не по себе. Ну зачем им эти мои фильмы?

Я рассказал в двух словах о том, зачем приехал на Мак-Мердо, и извинился, что буду показывать фильм, не предназначенный для широкого экрана. Погас свет, застрекотал аппарат, и я начал, понемногу увлекаясь, пояснять непритязательные картинки обычной жизни. Ещё не кончился первый большой ролик, а я уже чувствовал — это то, что надо. Зрители сидели не шевелясь, напряжённо вглядываясь в сменяющие друг друга картинки простого быта так, будто это был захватывающий приключенческий фильм. Но вот фильм кончился, зажёгся свет, и наступила мёртвая тишина. Все, казалось, даже забыли про меня, занятые своими думами. И вдруг встал высокий курчавый негр, механик вертолёта, на котором я часто летал. Очень серьёзный, не обращаясь ко мне, не замечая меня, он повернулся к зрителям и сказал медленно, раздумчиво и громко:

— А ведь они такие же люди…

После этого все вспомнили про меня и начали хлопать.

Вдруг один из офицеров, сидящих за передним столиком, встал, вынул из кармана трубочку и засвистел в неё. Парни вскочили, мгновенно превратившись в военных, строящихся в шеренгу. Через минуту шеренга зелёных людей уже стояла вдоль свободной, длинной стены помещения. Командир Джонсон подошёл ко мне и вывел на свободное пространство.

— Доктор Зотиков, вы много летали с нами этой осенью, вы зимуете с нами и делите все тяготы полярной зимы. И вы оказались хорошим товарищем. Я связался по радио с командиром эскадрильи комендером Галлупом, и он поручил мне от его имени объявить вам, что вы принимаетесь в почётные члены нашей эскадрильи. В данном случае это почётное, но шуточное звание, поэтому здесь не имеет значения, соответствует ли такое действие реальному состоянию отношений между нашими странами. А теперь получите диплом.

Все захлопали.

— А теперь, сэр, мы хотели бы спросить у вас, — сказал Джон, улыбаясь, — не могли бы вы в знак дружбы подарить эскадрилье ваш флаг? Мы обещаем, что когда вернёмся домой, в Лонг-Айленд, в США, то поместим его на достойное место в музее эскадрильи.

— Нет, Джон, я не могу сделать этого, этот флаг здесь, так далеко от Родины, мне слишком дорог…

— Я понимаю тебя, Игор, — сказал Джон. — Я был готов к такому ответу. И предлагаю следующее. Мы сейчас снимем сделанный в США флаг твоей страны со стенки, ты подержи его в руках и после этого подари нам. Этот флаг мы всё равно возьмём в музей. Ведь его держал, а потом подарил нам живой советский русский из самой Москвы. Для наших матросов это будет уже много.

Американский флаг на простынях, прикрывающих полосатые матрасы, висел теперь одиноко и как-то несимметрична по отношению к стене. Джон тоже заметил это, и мысли его вдруг приняли другой оборот.

— Послушай, Игор, я бы хотел подарить тебе в память нашей встречи вот этот американский флаг. Можешь ли ты принять его?

— Могу, — ответил я.

К этому времени американский флаг был тоже снят со стены, сложен и уже лежал на столике. Джон торжественно, на двух руках, преподнёс мне его. Я тоже двумя руками принял флаг. Мы с Джоном пожали друг другу руки, и торжественная часть была окончена. Откуда-то из соседнего домика вдруг принесли противни с дымящимися блюдами и ящики с пивом. Флаги снова повесили на стену рядом, и вечер встречи продолжался.

В тот вечер уже перед сном я просматривал один из учебников русского языка, который нашёл в Мак-Мердо. Учебник был старый, плохой. Русский в нём был какой-то старомодный, скучный, типа Воробьяниновского «Соблаговолите подать…» И вдруг меня словно встряхнуло. Среди неинтересных текстов читаю:

"Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою".

А. Блок

Я читал, впитывая снова и снова этот хрустальный кусочек Родины. У меня нет слов описать, что я тогда чувствовал. Я долго не мог заснуть в ту ночь, размышляя о том, как далеко и надолго забросила меня судьба, как все это серьёзно. И так мне захотелось тогда домой, повидаться с близкими, перекинуться с ними хотя бы несколькими фразами на родном языке! Но зимовка только-только начинается и распускаться нельзя.

Научная группа Мак-Мердо

Когда кто-нибудь из научной группы просыпал завтрак, он шёл в биологическую лабораторию. Там всегда работала кофеварка, рядом на столике стояли тарелки с сухариками, печеньем и запечатанными в пластик маленькими порциями новозеландского варенья. И там всегда можно было найти кого-нибудь, чтобы узнать, что ничего не произошло за то время, пока ты спал, и тебя никто не ищет.

Зимой это помещение принадлежит только Арту Дифризу,

Джорджу Самеро и мне. Да ещё Арту и Джорджу помогает «лабораторный ассистент», а иначе — уборщица-слесарь-водопроводчик и электрик-лаборант Питер Курвиц. Питер был самым, пожалуй, молодым на зимовке. Ему всего двадцать. Он студент, физикохимик. Питер приехал сюда, прервав учёбу, чтобы заработать денег. Он вообще работает чуть не с детства, может делать все и чем-то очень напоминает героя из некрасовского стихотворения «Мужичок с ноготок». Ребята чувствуют, что он всячески старается быть как можно взрослее, поэтому конечно же срабатывает юмор зимовки, и все его зовут не иначе как юный Питер. Например, Арт объявляет официально: «Сегодня я хотел бы, чтобы со мной на лёд поехали мистер Самеро и юный Питер…» Невооружённым глазом видно, как гневно внутренне взрывается Питер. Но он уже достаточно опытен и знает правило: «Не заводиться».

Сегодня в биолаборатории собрались все члены нашей научной группы. Вот сидит длинный, худой, интеллигентный Джим Солсбери, физик. Ему двадцать три, он только что окончил университет в городе Сиракузы. Он приехал сюда скорее как наблюдатель, чем как учёный. Джим будет обслуживать сложные автоматические устройства для наблюдений за полярными сияниями и сопровождающими их электромагнитными возмущениями.

Рядом — чуть толстеющий, смуглый, с острыми чертами лица, флегматичный Луи Каплери. Ему двадцать девять. Вот уже почти пять лет он работает в космическом отделе фирмы «Дуглас». Сюда он приехал, чтобы обслуживать аппаратуру по наблюдению за распространением радиоволн в высоких широтах Земли. Эту работу фирма ведёт по контракту с Национальным научным фондом США. Предки Луи — итальянцы. Один из его прадядей был папой римским. Луи очень гордится этим, хотя сам он не католик, а протестант, и очень ревностный. Он не пьёт, не курит, не смотрит журналы «Плейбой», которые лежат здесь повсюду. Правда, у Луи есть своеобразное хобби. Он коллекционирует сведения о молодых девушках — дебютантках кино и выпускницах закрытых женских школ. «Может, он ищет таким образом невесту?» — шутят ребята. А ещё Луи любит смотреть кинофильмы о войне, особенно о второй мировой.

Луи — отшельник по характеру. Он может неделями жить один в своей лаборатории, расположенной в стороне от Мак-Мердо, на одном из склонов вулкана, километрах в трех от станции. Дикое место, но зато очень удобное для сверхчувствительной аппаратуры Луи. Здесь нет радиопомех. Я изучал тепловой режим одного из озёр в кратере вулканчика поблизости и часто заезжал к нему на своём вездеходе Я входил в помещение и погружался в мир музыки. Огромные мощные динамики стереосистем были

запрятаны по углам, и прекрасные мелодии заполняли дом отшельника. Экономный во всем почти до скряжничества, Луи не жалел денег на музыку и всё, что надо, чтобы иметь её. Когда я приезжал, он тут же надевал передник и шёл к газовой плите, чтобы быстро и умело, как умеют готовить холостяки, поджарить мясо по каким-то южным острым рецептам и сварить свои «спагетти».

Пришёл сегодня и ещё один, хотя и не подчинявшийся Арту, научный сотрудник, инженер космической программы США из Хьюстона. Его аппаратура стояла в отдельном домике, над которым на высокой мачте развевался странной расцветки флаг с большой белой звездой посередине. Оказалось, это флаг штата Техас, откуда сам инженер, аппаратура в домике и где задумана сама программа. Но хотя этот домик стоял рядом с биолабораторией, заходил он к нам редко. Инженер, назовём его Боб, был весёлый, уверенный в себе молодой мужчина. Настоящий техасец, где, по его словам, все "самое-самое…

Но мне он запомнился другим. Это было как-то в середине зимы. Боб сидел у нас за столиком у кофеварки как-то очень прямо. Я подсел рядом, думая тоже выпить чашечку, и взглянул на Боба. На его круглом, с лихими ржаными усами лице меня поразили глаза. Они были большие, тоже очень круглые, как бы с усилием открытые как можно шире и совсем не мигающие. А из глаз катились одна за другой большие, как градинки, слезы:

— Я получил от Кетрин длинную телеграмму. Это «Дорогой Джон». Она не может больше ждать и выходит замуж.

Так на чужом горе я узнал ещё одно английское идиоматическое выражение, распространённое среди моряков и солдат, то есть мужчин, находящихся в разлуке с любимыми. Когда говорят, что девушка написала кому-то «Дорогой Джон», — это значит, она извещает его о том, что ушла от него. Такого же типа идиомой являются слова «Привет от Правительства». Этими словами начинался в США текст повестки о призыве в армию.

В тот день сидели у нас в биолаборатории и двое «рабочих» нашей научной группы. Одного из них, молодого, но уже полнеющего человека с бородкой, звали Майк Боуман. Он был нашим механиком и заведующим гаражом. Всю зиму он, не торопясь, один за другим, загонял в гараж без конца ломающиеся грузовики и гусеничные вездеходы и колдовал над ними. Он сын небогатого фермера и с детских лет привык помогать отцу — чинить любые колёсно-гусеничные повозки. Да и образование помогает ему. Он учится на инженера-механика по колёсно-гусеничным машинам в университете штата Висконсин, а в свободное время, как он сам говорит, читает Льва Толстого и ходит в церковь. Толстой не мешает ему быть католиком.

Во многих работах по ремонту Майку помогает второй «рабочий» и начальник наших складов, новозеландец Рой Джонсон. Тридцатилетний Рой тоже из семьи фермера. Последние годы он работал полицейским в каком-то маленьком городке, но мечтает вернуться на землю. А для того чтобы купить достаточный для прожития кусок земли, надо заработать очень много денег. Поэтому Рой работает изо всех сил.

В биолаборатории стоял ужасный шум. Уши закладывало от надсадного, переходящего иногда в визг и писк рёва маленьких авиамодельных двигателей. Пахло бензином и касторовым маслом. Это Арт Дифриз и Питер Курвиц решили испытать моторы будущих самолётов, которые они собирались делать в свободное время в период полярной зимы. Они ещё не знали, что у них не будет ни одного свободного часа, чтобы заниматься этими моделями.

Арт Дифриз, как и многие в Мак-Мердо, был «кантри-бой», то есть сыном небогатых родителей из какого-то маленького дикого местечка в предгорьях Скалистых гор. Он тоже вырос на ферме, с детства умел обращаться с топором и любил чинить любые моторы и все железное, вращающееся и испачканное в масле. Глядя на него в эти моменты, казалось, что напрасно он пошёл в биологи. Его дело — менять гусеницу вездехода и заставить работать непослушный замёрзший двигатель или часами с помощью плоскогубцев и кусачек терпеливо делать из проволочной сетки верши и другие западни для рыбы. Целые рулоны этой сетки Арт привёз с собой в Мак-Мердо. Вся эта часть работы нужна была Арту и его коллегам для того, чтобы вылавливать из моря и помещать в огромные аквариумы рыб, морских звёзд, каких-то странных морских пауков и червей. Но и аквариумы требовали постоянного глаза и рук. Главное при этом заключалось в поддержании постоянной температуры воды, равной температуре воды моря подо льдом, — минус 1,8 градуса. И кроме того, вода аквариума должна была быть всегда свежей.

Конечно, проще всего было поместить аквариум в каком-нибудь домике прямо на морском льду и соединить его двумя трубками с морем под домиком. По одной трубке непрерывно можно было бы накачивать в аквариум свежую воду моря, а по другой её избыток сам сливался бы в то же море.

Один аквариум — «предварительный» так и был сделан. Он представлял собой открытую круглую металлическую ванну диаметром метра два и глубиной почти в метр. Эта ванна была помещена на полу одного из домиков на санях, который был поставлен в заливе на морском льду метрах в ста от берега. С этим аквариумом было все в порядке. Здесь надо было следить лишь за тем, чтобы без перебоев работала помпа, подающая в ванну воду, чтобы не засорялась сливающая трубка да работала соляровая печка, обогревающая домик.

Но ведь большой аквариум нужен был и в самой лаборатории, то есть вдалеке от такого резервуара, как море. Этот аквариум доставлял массу неудобств, так как требовал надёжной работы сложной системы холодильников, поддерживающих низкую температуру воды в аквариуме. Кроме того, очень часто приходилось сменять воду в этом аквариуме: погружать в вездеход огромную полиэтиленовую бочку и ехать к проруби во льду.

Предварительный аквариум служил для хранения «улова», а аквариум лаборатории — для его изучения. Арт задумал серьёзное дело. Он решил выяснить, почему некоторые антарктические рыбы, у которых температура тела практически не отличается от температуры морской воды, не превращаются в лёд, живут в этой воде. Сама вода не замерзает ясно почему: она очень солёная. Ну а рыба? Ведь в крови рыбы содержится намного меньше соли, чем в морской воде, и она, кровь, по всем законам должна была бы замёрзнуть, превратив рыбу в ледышку при температуре минус 0,8 градуса. Ну а вода, в которой плавали похожие на молодых щучек рыбы в аквариуме Арта, была на целый градус холоднее.

Тому, кто посмотрел бы на Арта на этом этапе работы, и в голову не пришло бы, что этот человек может заниматься чем-нибудь иным, кроме тонких химических и биохимических анализов и работы со сложным электронным оборудованием для физико-химических исследований.

Трудно сказать, когда во время той долгой полярной ночи Арт впервые предположил: а что, если кровь рыбы не замерзает потому, что в ней есть какой-то ещё не известный науке антифриз, вещество, добавка которого в кровь и снизила температуру её замерзания на целый градус?

Вот для поиска этого вещества и была использована вся сложная аппаратура анализов. Одно стало ясно сразу: если такой антифриз и существует, он должен быть чрезвычайно мощным, так как концентрация его в крови была очень мала. Работа шла в двух направлениях: поиск и попытки выделения антифриза и опыты по изменению температуры воды вплоть до условий, когда бедные рыбки всё-таки превращались в ледышечки.

И вот наконец из крови рыб был выделен ранее не известный тип антифриза, который в двести с лишним раз больше понижает температуру замерзания жидкости, куда он добавлен, по сравнению с обычными, известными антифризами. Оказалось, что этим свойством обладает вещество, которое Арт называл «глинопротеин».

Удивительная эффективность его действия говорила о том, что механизм снижения температуры замерзания при добавке этого антифриза, вырабатываемого организмом рыбок в экстремальных условиях, отличается от общепринятого.

Вся станция радовалась за Арта и насторожённо относилась к равнодушным, а иногда и внутренне недоброжелательным «большим учёным» (прибывшим на Мак-Мердо после окончания зимы), которые поначалу с недоверием слушали рассказ Арта. Но справедливость восторжествовала. Через несколько лет аналогичный тип антифриза был найден в некоторых рыбах северного полушария. Открытие Арта было проверено многими.

А ещё через некоторое время я вдруг снова вспомнил те удивительные дни. Однажды, когда я зашёл в рыбный магазин в Москве, я увидел на прилавке целую груду той самой рыбы, которая плавала когда-то в аквариумах Мак-Мердо и в крови которой Арт нашёл свой антифриз. Я не мог её спутать с другой. Я уже знал, что называется она «ледяная».

— Её ловят где-то в Антарктиде, — равнодушно объяснил продавец.

Мне хотелось рассказать всем, что это за рыба, но я сдержался. То, что нашёл Арт, оказалось важным не только как любопытный факт. Открытие может быть использовано в разных областях. Вот что написано, например, в одной из американских брошюр по этому поводу:

"Возможно, наиболее значительное применение найдёт этот антифриз в технике консервирования холодом. Ведь время сохранности многих сверхмощных современных органических лекарств, а также крови и органов, спермы людей и животных может быть существенно увеличено при понижении температуры, если бы мы могли при этом избежать их замерзания.

Можно представить полезное применение этого антифриза и в сельском хозяйстве. Обнаружение нового антифриза показывает пути, по которым должны идти биохимики, чтобы выяснить, почему одни сорта фруктов и овощей более устойчивы к заморозкам, чем другие. А когда это выяснится, селекционер будет иметь тест, с помощью которого он сможет более надёжно выводить морозоустойчивые сорта. В результате будут сэкономлены огромные средства.

А на академическом уровне наиболее интересен ответ на вопрос: как, с помощью каких механизмов взаимодействует «глинопротеин» с водой или льдом, чтобы даже в очень малых количествах сохранить воду жидкой при температурах, при которых она должна бы быть уже твёрдой по всем существующим теориям…"

ЗИМА ГОДА СПОКОЙНОГО СОЛНЦА

День зимнего солнцестояния

Когда под влиянием темноты пространство вокруг сужается и когда ничего больше не видишь, то душа как-то сжимается, чувствуешь себя помертвевшим, подавленным. Иногда такое состояние приводит почти к душевному заболеванию, против которого нет другого лекарства, кроме света.

Г. Гиавер. «Два года в Антарктиде»

Праздничный ужин в кают-компании Мак-Мердо подходил уже к концу. Это был большой праздник — 24 июня, день зимнего солнцестояния, день середины южнополярной зимы. Нам уже было невмоготу кататься на своих койках в бессоннице, порождённой темнотой полярной ночи. Каждый день, выходя на улицу, мы погружались во тьму и знали, что завтра эта бесконечно долгая ночь будет ещё темнее, плотнее. Ну а начиная с сегодняшнего дня всё должно измениться. Теперь каждые прожитые сутки будут приближать тебя к весне и солнцу. Какие-то внутренние, невидимые тебе процессы с каждым днём все больше будут уменьшать темноту.

Всех нас интересовали физиологические и медицинские причины плохого физического и морального состояния во время полярной ночи. Но никто, даже врачи, толком не могли объяснить это явление. Многие считали, что угнетённое состояние связано с тем, что в полярной ночи человек не может смотреть вдаль: ничего не видно. И это действует на какие-то центры в голове, а те — на другие центры и так далее. Я не верю в это. Ведь в любую полярную ночь ты можешь смотреть на луну, звезды, на полярные сияния. Да и далёкие горы в хорошую погоду при луне видны достаточно чётко, чтобы сфокусировать на них зрение. Непонятно…

Человек, оказывается, тонкое создание. Вот ведь, кажется, у тебя есть все: залитые ярким светом помещения, хорошая еда, интересная работа. У каждого из учёных — маленькая каютка на одного. Нет только дневного света на улице. И все. И этого оказалось достаточным, чтобы люди мучились странной бессонницей. Через какой-то месяц, другой в кают-компании во время обеда кто-нибудь мог сказать: «Ой, кажется, я сейчас могу заснуть!» И все тут же понукали: «Беги спи!» — И человек уходил, но через час возвращался в лабораторию сконфуженный. «Нет, ничего не получилось. Как только закрыл глаза — понял, не усну. Полежал и встал…»

О, мы понимали его. Невозможно лежать в этих маленьких одиночных камерах пыток, в которые превратились наши каютки, не спать и думать. И думы-то какие-то недалёкие, тупые. Представляешь, что ты весь-весь завален мягкими пуховыми подушками и куда бы ты ни повернулся — все подушки, подушки, мешающие смотреть, двигаться, дышать. Каждая полярная станция, каждый маленький коллектив в ней, наконец, каждый в одиночку боролся против этого невидимого врага по-своему.

Американцы-нэви на Мак-Мердо, впервые столкнувшись с этим явлением, решили затопить ночь светом. Улицы и помещения были залиты светом электрических ламп. Люди старались меньше бывать на удице, не уходить далеко в ночь и темноту. Стремились более чётко выполнять режим дня и ночи. «Тогда эта интеллигентская блажь — бессонница -… пройдёт», — думали командиры. Но самочувствие от этого только ухудшалось.

Американская научная группа и новозеландские учёные старались, наоборот, быть дольше на улице, заниматься больше физическими работами. Мы решили так: раз полярная ночь всё равно «смешала карты», не будем обращать внимание на время суток. Будем работать, когда работается, и спать, когда кажется, что хочется спать.

В результате очень скоро почти вся научная группа спала или отдыхала, когда на официальном циферблате в Мак-Мердо был день, и интенсивно работала, когда на нём была ночь. Но это нам помогало не намного больше, чем дисциплина военным.

Конечно же при такой системе работы двух коллективов каждый из них считал, что другой — бездельник и «хорошо устроился». На самом деле работало просто взаимное 'раздражение издёрганных нервов. Большинство понимали это, поэтому каждый старался не обращать внимания на внезапную капризность соседа, старался завалить себя делом.

Если бы кто-то попал сюда вдруг с Большой земли, он, может быть, и не заметил ничего. Так же, как обычно, работают все службы станции. Гремят огромные, тысячесильные дизели электростанции, в положенные сроки пищат точки и тире и стучат телетайпы рации, в темноту на опасный припай или в окружающие горы уходят вездеходы научной группы, в штабном доме моряков насторожённо хрипят атмосферными помехами динамики и дежурные прислушиваются, не раздастся ли откуда-то из ночи голос далёкого водителя с просьбой о совете или помощи. В ангарах эскадрильи механики ремонтируют вертолёты и самолёты к предстоящей весне. Чиф Грейаме и этот русский учёный отправились на крохотном, грохочущем гусеничном вездеходике «Визел», что значит «Ласка», по только им известному маршруту, останавливаясь время от времени у одиноких шестов с флагами, чтобы пробурить дырку сквозь лёд и определить его толщину, узнать, как нарастает новый лёд в проливе Мак-Мердо. Среди ужасного беспорядка из мокрых сушащихся носков, кальсон, курток и обуви вперемешку с книгами и раскрытыми на середине журналами полуспит-полузабылся усталый лидер научной группы Арт Дифриз.

Всю ночь он со своим «полевым ассистентом» Питером Курвицем провёл среди темноты, полярных сияний и заметающей следы и огни Мак-Мердо позёмки. Они перевозили свой «рыбацкий домик» на новое место. Мотопилами и ломами они сначала выпилили глубокую квадратную яму в уже метровом льду, затем пробили и раскрошили дно этой ямы. А потом они вернулись к «рыбацкому домику», подняли со дна и освободили от улова самодельные верши, выкопали дом из сугробов, погасили печку, сдвинули с места, перевезли на новую лунку, снова разожгли печку и опустили на дно свои верши, наполнив их приманкой. После этого весь улов, сложенный в большой бак с морской водой, быстро довезли до аквариума биолаборатории. Ну а уж там Арту оставалось «покорячиться» совсем немного. Надо было вдвоём с Питером снять тяжёлый бак с уловом с вездехода, дотащить до аквариума и вылить в него содержимое. И так изо дня в день.

А в это время другой американский учёный, Джим Солсбери, меняет ленты на своей автоматической станции по наблюдениям за полярными сияниями и ионосферой. Он с трудом добрался в эту ночь в свой одинокий домик в двух милях от станции. Сильный ветер, дорогу найти трудно. Именно из-за заносов, отсутствия видимости его коллега по изучению верхних слоёв атмосферы Луи Капплери уже третий день живёт не выходя на улицу в своём тоже одиноком домике в получасе езды на вездеходе.

Вечером пришелец с Большой земли тоже не почувствовал бы ничего особенного на станции. Как всегда, работает и офицерский клуб, и клуб чифов, и матросские клубы. Как всегда, в них идут фильмы, правда обычно плохие. По-видимому, «нэви», который приобретает их, экономит, покупает бросовые вещи. Так думают все.

По-прежнему работают по вечерам различные кружки и классы: классы иностранных языков, кружок по художественной эмали на металле, кружок по навигации в открытом океане при плавании на малых яхтах. Его ведёт мастер этого дела начальник новозеландской станции Эдриан Хайтер. Уж он-то знает, как это делать, ведь это он три года плыл в одиночку из Англии в Новую Зеландию.

Только присмотревшись, пришелец с Большой земли почувствует: и всё-таки что-то здесь не так. Слишком уж много смеха, даже когда смеяться и не над чем. Слишком много выпивают в клубах. Вот где-то вспыхнула и мгновенно погасла перебранка по пустяку.

А на радио у меня разговор со станцией Восток, с её начальником и моим старым другом Сашей Широчковым. Взаимные поздравления с Днём середины зимы и конечно же разговор о том, что уже скоро придёт солнце. И у них те же заботы:

— Ах, Игорь, живём на юморе. Будем встречать солнце, как язычники, — на коленях, — шутит через эфир Саша.

О, этот День серединьТ зимы! В этот день все экспедиции шлют друг другу поздравления. Да что экспедиции! Главы правительств СССР, США и других стран, чьи люди работают в Антарктиде, тоже присылают длинные телеграммы.

Но вот и кончается праздничный ужин «Дня середины зимы». Много пунша, много пива, общее хмельное веселье. Кто-то, ужасно бородатый, лохматый, сидит в углу, обхватив голову руками. Это сержант Плинт, механик нашей электростанции, я знаю его немного. Когда-то нас знакомили. Я поздоровался. Он поднял на меня усталые, измученные глаза:

— Послушай, зачем ты приехал сюда, к нам, на нашу станцию? Ты, проклятый русский. Ведь ты шпион. Я уверен, что ты шпион. Я воевал в Корее. До сих пор у меня в ноге дырка от пули ваших дружков. Но ничего, я убью тебя, если буду иметь возможность.

Все поплыло перед глазами. Кровь так стала бить в голову, что, казалось, голова оторвётся.

— Ах, ты… ты… ты слышал что-нибудь про Сталинград? — спросил неожиданно для самого себя я. А дальше опять услышал, как вроде и не я, а посторонний человек, к моему удивлению, продолжил так:

— Тогда ты предупреждён. А теперь пойдём на улицу, зайдём за барак и решим все вопросы. Но только не обижайся.

«Боже мой, да что же это я делаю-то, что говорю, что играю в дешёвую мелодраму?» — пронеслось в мозгу.

— Нет, проклятый доктор! У меня семья, двое детей. Я не могу сейчас оставить их сиротами или идти из-за тебя под военный трибунал. Но я когда-нибудь сделаю то, что сказал.

«Ах я дурак, дурак», — думаю я сейчас. Полез как боевой петух: «пойдём за барак». Но ведь кто-то же сделал его таким, что, дай ему в то время палку, а на конце штык, он бы «не дрогнул»…

Тогда я отошёл в сторону оскорблённый: «Как же так? Без повода! Без предисловия!»

Так вот, значит, как выглядит это в жизни? Да нет, несерьёзно все это. Надо просто забыть и все.

— Игор, стой! В чем дело? Мне передали ваш разговор. Кто это был? — Передо мной стоял лейтенант-комендер Джон Донелли, заместитель начальника станции. Многие на станции не любили Донелли. Он был слишком прямолинеен, что ли, слишком ура-патриотичен. Например, тогда, во время ведения Америкой войны во Вьетнаме, многие военные здесь считали, что это необходимо, но соглашались с тем, что война эта грязная, старались избежать личного участия в ней. Донелли же везде говорил, что он мечтает после Антарктиды отправиться во Вьетнам. Нет, я не мог объяснить ему, что произошло. Поэтому я сказал только:

— Все в порядке. У меня нет никаких претензий ни к кому. Я не знаю, о чём разговор.

— Игор, ты должен сказать все. Ты не понимаешь, как это серьёзно, — начал умолять Донелли. Но мы так и не договорились ни о чём.

«Пустое», — подумал я.

На другой день, когда я утром готовился к выезду на лёд, позвонил телефон:

— Игор, это я, Дасти, — раздался в трубке голос начальника станции, — если можешь, брось все дела и зайди ко мне. Я дома. Дело очень срочное.

Через минуту я уже снимал парку в просторной прихожей «дома адмирала». Дасти ждал у входа в большую светлую комнату, увешанную эмблемами и вымпелами кораблей и военных частей. Вид у него был расстроенный.

— Кофе, Игор? Садись. Джон Донелли мне все рассказал.

Он выложил на стол пять фотографий, на одной из которых был Плинт.

— Скажи, Игор, кто из них?

— Послушай, Дасти, зачем ты развиваешь это? Забудь. Ничего не было. Я не могу тебе ничего рассказать.

— Нет, ты должен, Игор. Джон прав. Дело серьёзное. Дело даже не в тебе. Но как это все отразится на содружестве наших экспедиций? И потом, Игор, если что-то случится, я не получу повышения по службе, — улыбнулся он. — Скажи, кто он? Я только поговорю с ним, объясню, что он не прав. Ведь это он, да? Ну посмотри, — он показал на Плинта.

Я кивнул.

— Боже мой, это Плинт, я так и чувствовал, а ведь это такой исполнительный солдат…

— Послушай, Дасти, ну что ты скажешь своему Плинту? Ведь он действительно хороший солдат. Он же готов рискнуть жизнью, чтобы разделаться с одним из потенциальных врагов, каким он меня считает. Ну что ты скажешь ему: не верь всему, чему учат тебя наставники?

Мы помолчали, а потом Дасти полез в шкаф, где хранились напитки из адмиральских запасов. Ведь сегодня был не обычный день. Так закончился для меня самый большой праздник Антарктиды — День зимнего солнцестояния — День середины полярной зимы. Ну а с Плинтом мы потом, через несколько месяцев, сидели за одним праздничным столом. Смеялись и шутили и не вспоминали о том, что было. Что помогло? Беседы Дасти? Думаю, нет. Мы с ним вместе пережили полярную зиму. Зимовали вместе. Это уже много.

Чифы

Когда началась настоящая полярная ночь и выезжать на лёд мы стали реже, я лучше познакомился с тем удивительным племенем людей «нэви», которые называются «чиф-петти-офисерс».

Старшим среди чифов был Миллиген, являющийся одновременно и «мастер эт армс» (что-то вроде шерифа в США). Он один имеет право арестовать любого дебошира на станции. В знак его особых прав на груди у него висит огромная белая металлическая бляха, что-то вроде шериф ской звезды. По-видимому, чиф Миллиген гордится этим, так как он никогда не снимает этой «медали», хотя она, наверное, мешает ему, болтаясь при ходьбе, да и каждый человек в Мак-Мердо и так знает, что он «мастер эт армс».

Его специальность — радиолокационный привод и обеспечение посадки самолётов. Но сейчас зима и нет самолётов. Да и как «мастер эт армс» он тоже бездействует. Никто никого не бьёт и наручники ржавеют в его кармане. Миллиген шуточно переживает это. «О-о! — сокрушённо говорит он. — Если бы где-нибудь поблизости жили хотя бы десяток женщин, я бы имел работу, но их нет — и нет нарушений по службе. Никто не ходит в самоволку, никто не теряет рассудка. Если кто и выпил больше, чем надо, то его выдают только неверная походка и слишком громкий разговор».

Миллигену сорок пять лет, из них уже двадцать лет он служит в «Нэви». Чиф чуть выше среднего роста, худой, с лихо закрученными усами. Дома семья, пятеро детей.

— Тебе хорошо, Игор, у тебя ребята, а у меня одни девочки, — говорит он, вздыхая.

Помолчали. Посерьёзнели. Мы разговариваем в клубе чифов. Играет весёлая музыка.

— Посмотрите! — вдруг закричал на весь клуб Миллиген: — Москва нас опять обманула, она прислала нам нерусского!

— Как нерусского? Я русский, — запротестовал я.

— Нет! Ты не русский! Посмотри, как ты пьёшь водку. Разве так должен пить её русский? Настоящий русский должен после этого осмотреться, выбрать самое красивое зеркало и трахнуть в него пустой стакан. Разве ты не смотрел наш фильм «Война и мир»? Там русские делали именно так.

Все захохотали.

— Ты знаешь, Миллиген, Москве-то легко было послать одного нетипичного человека, — подхватил я шутку. — А вот где Америка нашла столько нетипичных американцев, чтобы послать их на Мак-Мердо, я не знаю.

— Как нетипичных? — теперь уже возмутились чифы.

— А так. Чем должна время от времени кончаться выпивка в баре, где сидят столько американских мужчин? Кто-то, конечно же нарочно или нечаянно, должен обидеть кого-то. И обиженный должен вытащить кольт сорок пятого калибра и всадить несколько пуль в обидчика. И тот должен медленно, обязательно винтовым движением сползти с табуретки и рухнуть на пол. Да это же ясно — достаточно посмотреть любой американский боевик. А тут я живу у вас на станции столько месяцев, и никто из вас не убил друг друга. Какие же вы американцы? Вы что, свои картины не смотрите?

И все ещё громче и веселее расхохотались и заговорили, обсуждая вопрос, почему действительно в американских фильмах столько насилия и почему американцам нравится, чтобы их представляли в кино как кровожадных суперменов, которые при каждом удобном случае бьют кулаком в морду или стреляют в живот…

Каждый чиф гордится тем, что он чиф. Ведь обычно, чтобы получить это звание, надо прослужить во флоте не менее десяти лет, причём прослужить десять лет не на берегу, а на кораблях. Поэтому все чифы прекрасные моряки, большинство из них побывало во многих странах света. Они шутят, что знают все языки мира, правда, это знание ограничивается вопросами о пиве и красивых девушках.

Надо сказать, что чифы живут отдельно от матросов. Командование считает их отличными специалистами и бережёт эти кадры. Чифы живут, пожалуй, лучше всех в Мак-Мердо. Они имеют лучший в Мак-Мердо клуб, который называется «Гарольд клаб», как и самый популярный среди моряков клуб в Сан-Франциско. Два дома, в которых живут чифы, отлично оборудованы. Они соединены с клубом, так что чифы могут ходить в клуб, не выходя на улицу, прямо в домашней обуви.

В жилых домиках очень чисто и тихо. Сказываются морская привычка к аккуратности и привычка стараться меньше мешать друг другу. Ведь вся жизнь этих людей проходит в сравнительно тесных помещениях, где много людей, где всегда половина их спит, а половина бодрствует.

Клуб чифов — это большое помещение, перегороженное тонкой стеной. По одну сторону от неё кинозал, по другую — бар. В стене, перегораживающей помещение, сделаны два окна, так что, сидя на высоком стуле у стойки бара, ты можешь через них смотреть фильм. Стены клуба украшены цветными фотографиями девиц из журнала «Плейбой». Это необходимый атрибут многих американских полярных станций. Как правило, на фотографиях — красотки с минимальным количеством одежды.

Младшие офицеры живут вместе с матросами и не имеют права заходить в «Гарольд клаб».' Как-то я стал свидетелем шуточного приёма двух моряков, которым только что было присвоено звание «чиф-петти-офисерс», в среду бывалых чифов. Эта процедура, которая называется «инишиэйшен», то есть «посвящение», проходила в клубе чифов. Посвящение в чифы проходили Гарри Стассен и Джон Браун.

Гарри Стассену сорок лет, он женат, у него трое детей. Во флоте он служит уже пятнадцать лет. Стассен — завхоз госпиталя Мак-Мердо. По вечерам он работает барменом в офицерском клубе.

Джон Браун — электрик, помощник начальника электростанции Эда Габрилика.

Процедура посвящения началась в четыре часа в воскресенье. Сперва Стассен и Браун выступали в роли барменов. Вдвоём они представляли собой странное сочетание. Стассен — низенький, кругленький, похожий на Швейка, а Браун — высокий, черноволосый, с бородой.

На груди у Брауна на толстых стальных цепях висят два игрушечных деревянных якоря размером с полметра. На них написаны имя, фамилия и профессия чифа.

Когда он бегает по бару, стараясь обслужить каждого из строгих чифов, якоря смешно болтаются и мешают ему. В руке он держит старинный морской кендал времён парусного флота. Это высокий стеклянный стакан, заполненный жиром, в котором плавает горящий фитилёк. Стенки стакана покрыты слоем застывшего жира, и это защищает их от нагрева. Браун со своими якорями бежит так, будто ему приходится двигаться в тёмном трюме парусника прошлого. Поэтому в одной руке он держит кендал, а другой прикрывает слабый огонёк от ветра, возникающего, когда он бежит.

В этот день никто из курильщиков не пользовался зажигалкой: «Эй, Браун, огня!» — и Браун уже бежит с кендалом, гремя цепями своих якорей.

У Стассена тоже было два якоря, но он перестарался. Один из них был выше его самого и такой неудобный, что Гарри поставил было его в сторону, но строгий «мастер эт армс» заметил непорядок, и с тех пор Стассен всюду бегал со своим громадным якорем. Через некоторое время началась «торжественная часть» — шуточный суд над Стассеном и Брауном. Судья — старший чиф Миллиген. Каждый чиф может задать любой вопрос или потребовать выполнить любое своё желание. Основное, что ценится при ответах, — остроумие, и очень важно не обижаться на шутки над тобой. Тот же вариант «полярного юмора», что и в Мирном. Но кроме этого «подсудимые» должны знать много старых флотских традиций. В кинозале клуба поставили стол и три стула. Вошёл «судья» — чиф Миллиген, на нём чёрная мантия, парик. Вместе с ним присяжный, одетый в костюм Микки-Мауса. Суд должен решить, годятся ли Стассен и Браун в чифы.

Сначала присяжный зачитывает «дело» Брауна: «двенадцать лет во флоте, женат, трое детей».

— Вопросы?

Кто-то задал, но не по форме. Штраф три доллара. Кто-то позволил себе громкую реплику с места. Строгий судья поднял брови: штраф один доллар. Старший чиф собирает деньги.

— Что будем делать, годится он в чифы?

— Нет! — единодушно решает собрание. Испытание продолжается. Традиционная игра: «носилки». Брауну завязывают глаза. Осторожно ставят его на носилки. Трое поднимают их. Будущий чиф должен спрыгнуть. Он не знает высоту носилок, и поэтому это не легко. Ребята подвыпили, все выше поднимают носилки. Претендент наконец прыгает, но поздно — чифы уже решили: «Нет, не годен!»

Испытание продолжается. Теперь бедного Брауна сажают на «стул пыток». Перед стулом старинная колода пыток — доска с тремя выемками: одна в центре для шеи, две другие — для кистей рук. Браун кладёт свою голову и руки на доску. Старший чиф накрывает их второй доской, тоже с выемками, и запирает. Теперь Браун может только шевелить головой и кистями рук. Его заставляют в таком положении читать какие-то стихи. Но решение одно — «не годен».

Потом такому же испытанию подвергается Стассен. В конце концов после того, как ребята прошли ещё одно испытание — кормление друг друга кашей в полиэтиленовом мешке и на скорость, чифы решили: «годны», и суд кончился. Начальник зимовки вручил новым чифам заветные бронзовые якорьки — знаки различия, и посвящение окончилось.

На другой день оба чифа переехали в новое для них помещение. На память об этом дне они получат шуточные дипломы, где будет написано, что они выдержали экзамен на звание «хорошего товарища».

НА ЗЕМЛЕ ВИКТОРИИ

Тайна горячего котла

В полярной экспедиции бывают счастливы дважды — когда первый раз видят полярные льды, к которым так стремились, и тогда, когда оставляют этот лёд за кормой…

Г. Гиавер. «Модхейм. Два года в Антарктиде»

Наступило время, когда стало вдруг в середине дня почти светло. С одной стороны неба начала разливаться удивительного лимонного цвета заря. По нескольку часов в день тлела эта заря все ярче и ярче, но, так и не зажегшись солнцем, исчезала. Но всё-таки это был уже день, и все в Мак-Мердо зашевелилось. Лётчики выкатили из ангара и испытали в воздухе сначала один, потом второй вертолёт. Наконец можно было начинать весенний полевой сезон. А потом — домой, домой! Первой по времени проведения работой этого сезона у меня был полет на озеро, носящее романтическое, женское имя Ванда. Это озеро расположено на Земле Виктории в двухстах с лишним километрах от Мак-Мердо, по ту сторону пролива, в одном из немногих участков Антарктиды, не покрытых льдом. Эти участки располагались на гористых, возвышенных местах. Когда-то ледник покрывал всю эту территорию, но потом отступил, оставив широкие долины между горами, которые получили название «сухие долины». Эти долины действительно сухие. Хотя в них стекают с хребтов ледники, но они не производят воды. Дело в том, что весь снег, который выпадает здесь, весь лёд, сползающий по склонам, обычно превращается в пар, сублимируется, не переходя в воду из-за очень низких температур и высокой сухости воздуха.

Ледники здесь очень странные. Концы ледников обычно не очень крутые, здесь же они оканчиваются ледяными стенами высотой иногда в сто с лишним метров. Когда стоишь у подножия этой стены, представляешь, что вот так, наверное, выглядел край древних великих ледниковых покровов Европы и Америки 10 тысяч лет назад.

На дне одной из таких сухих, свободных ото льда долин и лежит озеро Ванда, вытянутое в длину на 7 километров, зимой и летом покрытое слоем льда толщиной около 5 метров. Уже несколько лет привлекает оно внимание исследователей. Оказалось, что температура у его дна на глубине 50 — 60 метров близка к плюс 25 градусам. Правда, эти измерения были сделаны во второй половине антарктического лета, в самый тёплый его период. Имелись разные точки зрения по вопросу о том, почему вода у дна озера такая тёплая. Одни исследователи считали, что озеро является как бы ловушкой солнечных лучей. Эти лучи (коротковолновая их часть) проходят через лёд и достигают самых нижних слоёв воды. По дороге они рассеиваются и нагревают эти слои. Но тогда почему обычные озера не превращаются в такие же ловушки солнечного тепла? "Тоже превратились бы, — говорят авторы этого предположения, — но только в обычных озёрах существует вертикальное перемешивание воды, которое препятствует сильному повышению её температуры у дна. Как только температура нижних слоёв воды станет выше, например, плюс четырех градусов, плотность её станет меньше плотности более холодных слоёв, и если холодные слои расположены выше тёплых, то тёплая вода начнёт подниматься вверх, а верхняя, холодная и плотная вода — оседать вниз, возникнет вертикальное перемешивание, и таким образом нижние слои никогда не смогут перегреться.

Не так все происходит в озере Ванда. Летние измерения в нём показали, что на больших глубинах очень много соли и поэтому плотность воды там всегда больше плотности поверхностных слоёв. Поэтому вертикального перемешивания в этом озере нет, там существует удивительное распределение температур от нуля градусов у верхней поверхности воды подо льдом до плюс 25 градусов у дна.

Вторая точка зрения сводилась к тому, что причина аномально высокой температуры у дна озера Ванда — в необычайно высоком потоке тепла, поступающем в этот водоём из нижележащих слоёв Земли, то есть в высоком геотермическом потоке. А изучение геотермического потока тепла Антарктиды было как раз одной из главных задач моей зимовки. Поэтому ещё с осени я начал готовить оборудование и приборы для эксперимента, который помог бы мне выяснить, «виновато» ли в высокой температуре воды в озере солнце. Я всех убеждал: чтобы выяснить, «повинно» ли солнце в высокой температуре воды озера в конце полярного лета, надо измерить температуру воды в начале весны, после длительного периода, когда солнце не освещало землю и озеро лишь отдавало тепло в атмосферу, не получая его взамен сверху. Если температура озера зависит от солнца, то к концу зимы она должна измениться, стать ниже. Вот поэтому-то именно тогда и надо лететь работать на озеро Ванда.

Значит, сейчас, когда солнце ещё не взошло, а ходит где-то за горами, но уже светло, и надо вылететь на озеро, поставить палатки и проводить там нужные измерения: определить значения температур по всей толщине озера, потоков тепла у его дна, определить солёность воды на разных горизонтах.

Казалось бы, у меня все есть для проведения таких наблюдений: тепломеры, уже испытанные ранее в Мирном на озере Фигурное и на дне пролива Мак-Мердо, конструкции глубоководных термометров и приборов для взятия проб воды и так далее. Однако все эти приборы требовали для своего опускания лунку во льду с диаметром по крайней мере более полметра, я же мог рассчитывать на скважину с диаметром не более 20 сантиметров, поскольку такой диаметр имел наш самый большой бур. А делать лунку в четырехметровом льду взрывом было опасно: можно было перемешать всю тонкую структуру воды в озере. А тогда неизвестно, когда она восстановится и восстановится ли вообще. Поэтому значительное время я потратил зимой на разработку компактной аппаратуры.

Ближе к весне мы с Дейвом занялись организацией нашей маленькой станции. Решено было, что она будет состоять из четырех человек: меня, моего научного помощника (им вызвался быть молодой новозеландский физик Джон Джонс, зимовавший на Базе Скотта), Дейва Кука и ещё кого-нибудь. Мы повесили на доску объявлений Мак-Мердо бумагу о том, что ищем одного добровольца для работы на озере, и на другой же день получили список из двадцати желающих. Я выбрал врача Джона Дитмара. Он имел полевой опыт, занимался у себя в США альпинизмом и, кроме того, был заядлым радиолюбителем. Поэтому с его включением в группу с моих плеч снимался вопрос о радиосвязи будущей станции с Мак-Мердо.

Уже вчетвером мы продолжали лихорадочно готовиться. Теперь главное внимание уделялось палаткам, примусам, матрасам, съестному. Мы собирались жить и работать на Ванде дней семь, поэтому брали продуктов на три недели. Джон с Дейвом вдохновенно планировали роскошные меню и тащили в наш маленький складик «станции Ванда» все новые и новые коробки с яркими и аппетитными этикетками. Было решено, что Джон Дитмар будет не только радистом и врачом станции, но и нашим поваром.

И вот наступил день, когда сам Дасти Блейдс сел за штурвал вертолёта и два тяжело загруженных геликоптера, как здесь называют вертолёты, один за другим лихо, в развороте сорвались с обрыва похожей на ласточкино гнездо вертолётной площадки. И полетели к далёким горам Земли Виктории, к озеру Ванда, которое даже я, начавший все это дело, видел раньше лишь на картинках.

Только когда мы сели на наши вещи в вертолётах, то поняли, как много везли с собой. Мы везли две остроконечные, как вигвамы, большие палатки, в которых кроме прочного, непродуваемого зелёного верха был ещё и внутренний слой, сделанный из лёгкой белой ткани. Этот слой подвешивался, когда уже была поставлена основная палатка, и защищал внутреннюю её поверхность от нарастания при морозах слоя инея от тёплых паров дыхания. Мы взяли с собой много толстых, ноздреватых поролоновых матрасов, тёплые спальные мешки.

Через час полёта Дасти позвал меня к себе в тесную кабинку пилотов:

— Под нами озеро Ванда. Где садиться?

Опять этот мучающий меня вопрос. Но я не напрасно предварительно изучал карты, которые составили работавшие до меня, и знал, что нужное мне глубокое место находится в центре озера, как раз напротив длинного, загнутого почти в колечко полуострова. Вот и полуостров. Дальше 'уже было дело техники. Первое, что я сделал, спрыгнув на лёд, — это растянулся. За мной выпрыгнули все остальные и тоже попадали один за другим. Оказалось, что на льду озера Ванда не было снежного покрова, поэтому он и оказался таким скользким. Лёд озера представлял собой какую-то странную чешуйчатую поверхность с диаметром каждой чешуйки примерно полметра. Края каждой чешуйки были сантиметров на пять выше её средней, углублённой части. И все вместе напоминало брусчатую мостовую из огромных, идеально гладких скользких кусков льда.

Теперь нужно было быстро выгрузить из вертолёта и оттащить подальше наши многочисленные вещи и не забыть в машинах какой-нибудь «мелочи» вроде спичек. Но вот Дасти помахал на прощание рукой, и машины взмыли вверх, обдав нас, распластавшихся на вещах, чтобы их не сдуло, мощным ветром. И наступила невероятная тишина. Тишина и абсолютное, немыслимое безветрие, через которое все же пробивался страшный холод. Со всех сторон озеро окружали, казалось, очень крутые горы, чёткой извилистой линией выделяясь на фоне уже начавшей угасать лимонной зари. Но смотреть на все это нам было некогда. Первое, что надо было немедленно сделать, — поставить и укрепить против любого ветра палатки. Ветер может налететь в любую минуту, и тогда мы и наши вещи будем лететь по этому гладкому льду, подпрыгивая на выбоинах чешуек, до далёкого берега.

Но вот палатки, во всяком случае наружные их чехлы, поставлены и укреплены верёвками, привязанными к ледовым крючьям — стальным штырям, которые мы вбили в лёд. Кроме этого мы пробурили ещё несколько дыр во льду глубиной в три четверти метра, вставили в них колья, засыпали ледяной крошкой и залили водой, которую специально взяли с собой в полиэтиленовой канистре. Через несколько минут, когда вода замёрзнет, эти колья выдержат любой шторм. К ним мы тоже привязали верёвки от палатки.

В одной палатке мы устроили жильё, а в другой — научную лабораторию и камбуз. Но главное её назначение было страховочное — на случай пожара. Это самый страшный бич полярных экспедиций. Ведь у нас было столько всего, связанного с керосином и бензином! Из-за этого мы и поставили палатки не очень близко друг от друга и как бы поперёк по отношению к вероятному направлению ветра. «Наверное, он будет дуть вдоль долины», — думали мы. Только не знали, вниз по долине или вверх, когда и как сильно. Через несколько дней жизнь ответила и на эти вопросы, а пока стоял полный, мёртвый штиль.

Недалеко от палаток мы сложили и наши остальные вещи, завернув их в свёртки, привязанные к кольям. Чуть подальше, метрах в пятидесяти, поставили «на попа» большую бочку с бензином, а к ней привязали канистру с маслом для наших двигателей. У нас было два бензиновых двигателя. Один входил как часть мотора-генератора в комплект радиостанции, другой должен был вращать генератор электричества для того, чтобы он в свою очередь давал ток для электромотора бура, электроэнергию для научных приборов, аппаратуры и, наконец, энергию, необходимую для вращения двух воздушных компрессоров-крыльчаток. Один из этих компрессоров сжимал воздух, поступающий в маленькую камеру, где сгорал подаваемый через специальную форсунку бензин. Получающиеся при этом раскалённые продукты сгорания шли в радиатор, мимо которого другая крыльчатка гнала по трубе чистый воздух. Вот этот-то воздух и нагревался, проходя мимо радиатора, до температуры, при которой его можно было назвать горячим. Когда мы запускали эту систему, холод нам уже не был страшен. Шланг, по которому шёл горячий воздух, можно было вставить в палатку, и здесь быстро становилось тепло. К сожалению, исходя из ресурса работы отопителя и запасов бензина, который мы взяли, мы могли пользоваться этим отопителем всего несколько часов в день. Этот отопитель не только шумел как реактивный двигатель, но и пожирал горючее как настоящий Ту-104. Но уж когда мы запускали это маленькое чудовище во время научных наблюдений, то наслаждались от души. Мы все набивались в научную палатку и часами «выводили на температурный режим аппаратуру».

На «временной станции озера Ванда», как мы гордо называли наш лагерь из двух палаток, нас ждало сразу два неприятных сюрприза. Во-первых, здесь оказалось значительно холоднее, чем мы думали. Если мы раньше удивлялись, почему до нас никто не догадался прилететь сюда и поработать в конце зимы, то теперь нам это было ясно. Второй неожиданностью оказалось отсутствие радиосвязи. Как Джон ни кричал в микрофон: «Мак-Мердо, Мак-Мердо! Я — озеро Ванда, я — озеро Ванда, приём», никто ни разу ему не откликнулся. А потом он обнаружил и ещё более странное обстоятельство: оказалось, он не слышит не только Мак-Мердо, но и вообще ничего. Весь мир как бы умер. Сколько он ни крутил ручек настройки, ничего поймать не мог — ни морзянки, ни музыки. Сначала мы смеялись над этим, но потом, когда прошла неделя, пошла вторая, а весь мир по-прежнему молчал, мы начали беспокоиться. Самые странные предположения приходили на ум нам четверым, обосновавшимся на гладком голубом дне огромной чаши с тёмными зубчатыми краями, за которыми день за днём пыталось взойти солнце, но так и не всходило.

Джон полушутливо как-то сказал:

— А что если они все там умерли, или сгорели, или ещё что случилось? Может быть, нам надо, не дожидаясь вертолётов, идти пешком домой, пока есть продукты?

Я был против этой идеи, но насчёт экономии продуктов и бензина к концу второй недели тоже начал подумывать.

Но в те первые дни мы ещё не знали, что все так выйдет, главной нашей трудностью было научить себя и аппаратуру жить и работать на холоде. Сначала мы вдруг узнали, что при температуре минус 50 градусов не заводятся движки. Сколько мы ни дёргали за ручки заводных тросиков, ничего не получалось. Несколько часов потратили мы на первый запуск одного двигателя. Даже заставить работать бензиновую плитку, которую мы взяли для готовки, было проблемой.

Но вот пришло время ложиться спать. Парни сначала хотели лезть в мешки прямо в одежде, но я объяснил им, что надо сначала раздеться до белья, потом снять носки и положить их е мешок, а потом лезть туда самому и обязательно вытягивать ноги, иначе их потом не вытянешь — будет казаться слишком холодно.

— Вот так, — сказал я, скользнул в мешок (почему-то все на морозе скользкое) и замолчал: дух захватило. Ощущение было такое, как будто мешок не только холодный, но и мокрый, насквозь пропитанный ледяной водой. Но по альпинизму и ещё по первой зимовке знал, что через минуту эта «ледяная вода» нагреется, и, если мешок хороший, все обернётся приятным теплом. А если бы я влез в одежде, я бы быстро начал потеть, а на другое утро одежда была бы невероятно холодная.

Правда, и спутники мои научили меня кое-чему. Я считал, что теплее унтов обуви нет, поэтому полетел на Ванду именно в них и ходил там так первые день-два. Но мне все время приходилось стучать нога об ногу, чтобы согреться. А мои коллеги прилетели в огромных неуклюжих белых резиновых ботинках и ни разу не ударили нога об ногу. Сперва я думал, что это просто очень толстые литые ботинки. Но при рассмотрении обнаружил, что эта «литая» резина легко вминается, но пружинит, как надутая, и что на ботинках были вентили с надписями: «Нажми перед полётом», «Поверни перед парашютным прыжком». Между наружным и внутренним литыми слоями был какой-то пористый слой. Парни совали утром ноги в шерстяных носках прямо в заледеневшую, покрытую тонким слоем изморози после вчерашней носки резину, зашнуровывали ботинки и преспокойно ходили в них. Я спросил парней не холодно ли им в этой резине, и они ответили, что неудобство только одно — потеют сильно ноги. На всякий случай я тоже взял с собой такие ботинки и решил их испробовать. Я снял свои унты и как бы меховые носки — «унтята» и, оставшись в шерстяных носках, влез в ужасную ледяную резину. Минуту мне было холодно, но затем стало тепло, а потом и вовсе жарко. Когда вечером я снял эти ботинки, носки были хоть выжимай. А вот американские зимние шапки и куртки оказались много хуже, холоднее наших.

Утром мне как начальнику первому приходилось вылезать из мешка. Я, чертыхаясь, одевался и зажигал керогаз. Вторым без напоминания, тоже чертыхаясь, вылезал и одевался Дейв. Мы шли во вторую палатку и разжигали там бензиновую плитку нашего камбуза. Разжигание этой плиты тоже было проблемой, так как бензин, по-видимому, на таком холоде испарялся плохо. Сначала поэтому мы обливали основную часть плитки бензином и ставили её на металлический подносик. Потом поджигали плитку, и, когда она загоралась, надо было время от времени открывать краник плитки и подливать бензин, пока она достаточно не прогреется. Но здесь существовала опасность, что бензина будет слишком много. Поэтому, когда в первое утро Дейв манипулировал с плиткой, я держал наготове огнетушитель. Мы считали, что в этом случае нас не должно волновать пламя: когда оно станет слишком большим, я тут же погашу его с помощью нашего углекислотного огнетушителя. И вот наступил момент, когда мы оба поняли, что пора пустить в ход огнетушитель. Я отвернул его вентиль и… никакого эффекта. И сколько я ни тряс этот проклятый огнетушитель, сколько ни стучал им — он не работал, а бензин разгорался все сильнее. Наконец, задыхаясь от дыма и кашляя, мы всяким тряпьём, куртками заглушили огонь. Кстати, когда мы, уже успокоившись, решили выяснить причину бездействия огнетушителя и снова отвернули вентиль, он благополучно заработал.

Во время нашего злоключения мы выяснили, что если в наших палатках будет пожар, то все в них сгорят или задохнутся от дыма: выскочить оттуда нельзя., Ведь стенки палатки намертво приделаны к прорезиненному полу, а вход представляет собой круглое отверстие на высоте полметра над полом, причём в него вместо двери была вшита длинная, метра в полтора, труба (двойная, как и палатка). Когда эта труба висит свободно, она надёжно закрывает вход. И открыть такую двойную дверь впопыхах, с закрытыми от дыма глазами так же невозможно, как рыбе невозможно вырваться из двойной сети.

К тому времени, когда мы разжигали плитку, на свет выползал ещё один «абориген» — Джон Дитмар и принимался готовить великолепные завтраки, больше похожие на плотный обед.

Наступал рабочий день. Мы запускали мотор-генератор, потом наш отопитель, вставляли его шланг в палатку, чтобы прогрелась измерительная аппаратура, а сами начинали бурить скважину во льду. На все это затрачивалось несколько часов, так что мы кончали эту работу и опускали точнейший термометр на дно озера как раз к обеду, который нам готовил в это время Джон Дитмар. После обеда начиналось самое приятное: я и Джон Джонс вели наблюдения. Мы устанавливали электрические термометр и измеритель электропроводности воды на каком-то горизонте, проводили измерения, поднимали инструмент немного выше, снова делали остановку, опять фиксировали данные, потом опять опускали и так далее — вверх-вниз, вверх-вниз, чтобы быть уверенными в результатах. С каждым днём мы делали все операции быстрее и быстрее, и этот темп позволял получать нам каждый день новые данные.

Мы выяснили, что в озере существуют три слоя воды. В верхнем слое толщиной метров в пятнадцать с глубиной резко повышалась солёность. Температура воды в нём изменялась от нуля сразу подо льдом до плюс 7 в нижней части этого слоя. Но при передвижении дальше в глубь толщи воды температура и солёность вдруг перестали изменяться, и мы поняли, что попали в слой интенсивного вертикального перемешивания. Все глубже и глубже опускали мы чувствительные приборы, а температура и солёность оставались неизменными. И вдруг, когда до дна озера оставалось меньше 20 метров, продвижение вглубь стало сопровождаться резким увеличением температуры, и, когда наш инструмент достиг дна, температура, зафиксированная на шкале нашего измерительного прибора, оказалась равной плюс 25 градусов — такой же, как и на дне этого озера в середине антарктического лета!

В тот день, когда мы впервые получили этот результат, у нас был большой праздник. Джон даже ухитрился приготовить на своей плите какой-то вкусный пирог из полуфабрикатов. Настроение у всех было приподнятое. Ведь теперь, что бы ни случилось дальше, у нас был уже в руках важный результат. И тогда мы взяли три длинных бамбуковых шеста из маркированных вешек и пошли устанавливать флагштоки для трех флагов, флагов своих стран. Однако, когда мы повесили их на эти импровизированные мачты, они, к сожалению, безжизненно повисли в воздухе без всякой надежды хотя бы раз колыхнуться. Поэтому нам пришлось растянуть их верёвками, чтобы было понятно, какой где висит.

Впереди оставалось ещё много дел: измерить поток тепла, идущий через дно озера, постараться с большей надёжностью выяснить, действительно ли температура у дна озера испытывает небольшие колебания относительно её среднего значения. Такие колебания зафиксировали наши приборы, и это было странно и ново. Наконец, нам нужно было распространить применимость полученных данных на возможно больший район озера. Для этого мы предполагали поработать в нескольких его местах.

Вот так мы прожили неделю, пошла вторая, а связи с Мак-Мердо или каких-либо весточек оттуда все не было. Мы уже съели половину своих продуктов, и я все вспоминал правило лётчиков советской полярной авиации при вынужденных посадках: когда съедена половина продуктов, оставшиеся надо разделить на две части, и одну из них сделать неприкосновенным запасом, а вторую разделить на десять дней.

В те дни, когда мы рано управлялись со своей работой, Дейв и Джон Дитмар обращались ко мне с одной и той же просьбой:

— Игор, может быть, ты отпустишь нас сделать восхождение на одну из этих горушек, которые нас окружают. Ведь мы альпинисты, и уехать отсюда, не побывав там, будет обидно.

И вот в один прекрасный день, когда мы рано завершили работу, я сдался, разрешил им «сбегать» на одну из горушек, которые, казалось, были совсем рядом. Парни обрадовались, положили в карманы несколько банок пеммикана и чуть было так и не отправились. Но я заставил их взять лёгонький нейлоновый рюкзак со спальным мешком и ракетницей с несколькими красными ракетами. И вот Дейв и Джон все дальше и дальше уходили от нас по льду. Видно было, как медленно, скользя, они шли к берегу. И пока они шли, постепенно превращаясь в еле заметные точки, мне все больше становилось не по себе. Ведь прошёл уже почти час, а мы все видели в бинокль эти две фигурки, которые шли по озеру. Мы попробовали им кричать, но куда там! Они не откликнулись и скоро исчезли на фоне темно-коричневых осыпных склонов. А лимонная заря нашего дня уже шла на убыль. Вскоре стало почти темно и ещё более холодно, а Джон и Дейв все не показывались на светлой поверхности озера. Меня охватило ужасное беспокойство. Напрасно мы оглядывали озеро в мощный бинокль. Наконец наступила чёрная, безлунная ночь, а они ещё не вышли на лёд. Да и по нему им ещё идти так долго!

Мы зажгли мощную бензиновую лампу, потом собрали все ненужные нам одежды и чехлы, все это облили машинным маслом и бензином и подожгли. Получился огромный костёр. Наши натянутые нервы требовали действия. Поэтому Джон Джонс сделал ещё и масляные факелы на палках, с которыми мы ходили туда-сюда. Почти всю ночь мы не спали: жгли костёр, махали факелами, кричали, но с чёрных молчаливых склонов не доносилось ни звука.

Но вот начал брезжить рассвет следующего короткого дня. И вдруг в предрассветных сумерках мы, не спавшие всю ночь, заметили движущуюся тень, а за ней вторую. Тени двигались к палаткам. Я бросил факел и побежал навстречу. Вот уже первая усталая фигура рядом. Идёт тяжело, расставляя широко ноги.

Ну конечно, они и должны так идти, мелькнула мысль, и я бросился навстречу этой фигуре, скинул свои варежки и стал совать пальцы под шнуровку ботинка, вдоль носков, вниз, ожидая почувствовать холод помертвевших отмороженных ног. Но в лицо пахнул тёплый запах здорового, разогревшегося в работе тела. Это было просто чудо. Потом я нетерпеливо, почти грубо стащил варежку с этого человека и почувствовал тёплую, нормальную руку.

— Все в порядке, Игор, мы о'кей, — говорил, улыбаясь, Дейв (это был он). — Там, наверху, на вершине было очень тепло, не так, как здесь. И мы поэтому решили там посидеть, отдохнуть от холода нашего озера, подождать зарю, чтобы не спускаться в темноте.

И тут я понял, в чём дело. Конечно же озеро Ванда было расположено в области глубокой инверсии, то есть в условиях, когда температура воздуха вверху выше, чем внизу. В этом огромном котловане при полном безветрии холодный воздух со склонов как бы стекал вниз и стоял над озером, а вверху было тепло.

Безмерная радость охватила меня, отчаяние сменилось чувством полного облегчения. И до сих пор это «приключение» вспоминается как одно из самых ярких в моей антарктической жизни. Тот день был объявлен у нас «праздником возвращения», смысл которого был понятен лишь нам.

А работа продвигалась вперёд и вперёд. Мы уже твёрдо знали, что через дно озера вверх в воду поступает довольно большой, во много раз больше среднего по Земле, лоток тепла. По-видимому, именно его влиянием объясняется повышенная температура воды у дна.

Пора было бы прилетать вертолётам. Ведь бензин и масло для двигателей были уже на исходе, да и погода, чувствовалось, начала меняться: на небе появилась пелена облаков, и стало вдруг очень тепло. Мы ещё раз проверили, укрепили палатки и вещи «на улице», и не напрасно. Ночью мы проснулись от содроганий нашего жилища. Начался ветер, он все более усиливался и к середине следующего дня достиг уже силы урагана.

Следующую ночь мы уже почти не спали. Казалось, ветер вот-вот сорвёт палатку. Из предосторожности мы, когда раздевались, сложили все свои верхние вещи в спальные мешки, которые были обвязаны альпинистской верёвкой, тянущейся к толстому колу, вмороженному в лёд. Ветер бушевал два дня, а потом начал стихать. Все это время мы просто лежали в мешках, отдыхали и сохраняли силы. Ведь мы уже начали слегка экономить на еде. И вдруг в один прекрасный день мы услышали характерный, отличный от всего хлюпающий шум. Его нельзя было ни с чем спутать: «Вертолёты!!»

Пулями выскочили мы из мешков и, наполовину одетые, вылезли из палатки. Два красных вертолёта уже стояли метрах в пятидесяти от нас. Винты вращались лишь по инерции. Я бросился к машинам. Из одной из них вылезла знакомая фигура, хлопнулась на льду, поднялась и пошла в мою сторону. Это был Дасти.

Через полчаса от «временной станции озера Ванда» на льду остались лишь тёмные подтаявшие круги от примёрзших полов палаток.

Через несколько лет интерес к озеру и сухим долинам привёл к тому, что на берегу его была создана постоянно действующая новозеландская антарктическая станция с тем же названием Ванда. На берегу озера было проведено глубокое бурение, которое показало, что на глубине в несколько сот метров под ним залегает слой вечной мерзлоты. Казалось бы, вопрос о повышенном потоке тепла в озеро снизу должен быть снят. Но вдруг обнаружилось, что имеются свидетельства наличия тёплых подземных вод, поступающих к дну озера Ванда откуда-то сбоку. Может быть, именно из-за этого температура воды озера в его придонных горизонтах все время чуть колебалась. Ведь другую причину таких колебаний найти трудно.

Меня всегда интересовало, именем какой женщины названо это удивительное озеро. Я навёл справки, просмотрел много литературы и нашёл ответ, который меня разочаровал. Оказалось, что озеро названо вовсе не в честь женщины, а именем одной из собак-лаек капитана Скотта. Судьба её была необычной. Во время плавания в Антарктиду в большой шторм эту собаку смыло за борт и, казалось, она погибла. Но прошло время, и один из следующих валов снова забросил мокрую, но ещё живую собаку на палубу. Она потом исправно служила исследователям на шестом континенте. Её счастливое спасение не было забыто. Именем этой лайки и было названо озеро Ванда. Остаётся только гадать, в честь кого была названа собака.

Метеориты Антарктиды

Уж о чём я в тот далёкий год не думал, работая в сухих долинах Земли Виктории, — это о метеоритах. Когда в 1958 году я уезжал на свою первую зимовку, учёный секретарь Комитета по метеоритике АН СССР Евгений Леонидович Кринов умолял меня попробовать поискать железные метеориты в Антарктиде. Он даже дал мне специальный магнитный «притягиватель» метеоритов — палку с мощным магнитом на конце. Но мне было некогда, и я вскоре прекратил это занятие. Меня не вдохновляло и то, что за всю предыдущую историю освоения Антарктиды на этом континенте было найдено лишь четыре метеорита.

Однако позже я пожалел, что бросил поиски метеоритов. Это было в 1969 году, когда группа японских учёных-гляциологов, занимавшихся изучением льда в горах королевы Фабиола, неожиданно нашла прямо на поверхности ледника странный кусочек камня, оказавшийся метеоритом. Посмотрев вокруг внимательнее, учёные нашли в этом районе ещё восемь метеоритов. И самое удивительное — это не были многочисленные остатки одного расколовшегося метеорита, как это случалось иногда ранее. Нет! Находили самые разные типы метеоритов. Все это дало возможность учёным предположить, что в место находок метеориты принесены льдом из центральных частей Антарктиды.

Японские учёные, изучив место находок этих метеоритов, пришли к выводу, что ледниковая поверхность здесь находилась в условиях интенсивного ежегодного таяния. Однако ледник в этом месте не отступал, так как к его тающей поверхности все время подходили свежие потоки льда из центральных областей Антарктиды. Ведь место находок оказалось расположенным у края горного массива, находящегося на пути движения ледниковых потоков. Эти-то потоки в течение тысяч лет и несут метеориты, упавшие в различное время и в различные места Антарктиды, «откладывая» их в месте, где принёсший их лёд постоянно стаивает. Работает как бы огромная обогатительная фабрика. В неё поступают потоки «бедного» метеоритами льда, а затем сливается чистая вода, и остаются освобождённые ото льда метеориты. Но если это так, в этом месте должно быть много метеоритов.

В возникшей затем «метеоритной лихорадке гор Фабиола» на площади пять на десять километров японцы в последующие годы нашли ещё почти четыре тысячи метеоритов, то есть около половины всего того их запаса, который был собран перед этим учёными на всей земле. Все с завистью смотрели на японцев. И вдруг американский геолог Вильям Кассиди, бородатый, взлохмаченный верзила из университета Питсбурга, чем-то похожий на Паганеля, сказал в Вашингтоне: «Ребята, а ведь Земля Виктории в её южной части имеет места, где тоже идёт процесс таяния льда, принесённого с огромных площадей Центральной Антарктиды. Там наверняка тоже должны быть метеориты». И Вилли Кассиди получает деньги и организует одну за другой пять вертолётных метеоритных экспедиций, во время которых в южной части Земли Виктории было найдено более восьмисот метеоритов. Я познакомился с Кассиди, когда однажды на американском самолёте мы вместе летели в Антарктиду. Многие учёные везли с собой целые ящики научного оборудования, а у седого, бородатого, крепкого старца Вилли были только рюкзак за спиной, длинный посох и… плетёная корзинка для грибов.

— Понимаешь, Игор, сбор метеоритов напоминает сбор грибов в лесах твоей страны, — сказал Кассиди, заметив, что я смотрю на корзину. — Я медленно иду по территории интенсивного таяния ледника, смотрю под ноги, ковыряю палкой сомнительные места. Когда увижу что-нибудь, отличающееся от общего типа камней, подниму, посмотрю. Если я не уверен, что это метеорит, кладу его в корзинку, если кусок большой, или в коробочку, если кусочек крохотный. Когда набираю полную корзину, перекладываю все в рюкзак и снова начинаю поиск и так, пока не устану. Когда устану — летим домой, в Мак-Мердо. Ведь грибы нельзя собирать, если ты устал. Тогда ты их уже не видишь. Будет время, я с удовольствием возьму тебя пособирать «грибы». Ведь вы, русские, любите это делать.

Я уже много слышал и от других об этих замечательных поисках небесных гостинцев. Началось все с того, что на «мировом рынке метеоритов», находящемся в частных руках, резко упала на них цена. Но это значит, что на рынок откуда-то «выброшено» много метеоритов. Откуда? Конечно же из Антарктиды, больше неоткуда. Но ведь учёные скрупулёзно фиксируют в журналы и сдают в музеи и хранилища каждую находку. Значит, экипажи вертолётов? «Да, — сказали лётчики, — пока маэстро собирает научную коллекцию, разве кто может запретить нам собирать собственную, любительскую? Ведь земля Антарктиды ничейная».

А учёные в это время начали массированное изучение новых, антарктических метеоритов. Ко времени их появления были изучены уже тысячи других метеоритов. Казалось, что нового могут дать антарктические? Но к радости учёных, их изучение дало много новых данных о происхождении метеоритов и процессах в Солнечной системе. Дело в том, что антарктические метеориты оказались более сохранными, чем обычные. Ведь многие из них пролежали в ледяном футляре сотни тысяч лет, прежде чем снова вытаяли и оказались на поверхности ледника. Обычные же метеориты быстро разрушаются на поверхности земли под действием комплекса погодных условий, особенно в последнее время, когда стали действовать ещё и созданные человеком факторы разрушения и загрязнения окружающей среды. Поэтому понятно, что изучение антарктических метеоритов, «хранящихся» в сухом холодном климате или вообще во льду, должно было принести новые открытия. И они не замедлили появиться.

Так, в 1980 году сотрудники Смитсонианского института в Вашингтоне спиливали один из металлических метеоритов, но вдруг заметили, что пила перестала углубляться в него, а потом сама быстро стала утончаться. Оказалось, что внутри метеорита были алмазы. Сам по себе этот факт не был новинкой. Но ранее считалось, что алмазы образуются в метеоритах при их ударе о землю, когда резко повышаются давление и температура. Антарктическая находка не испытала такого удара. Таким образом, теперь следует считать, что алмазы в метеоритах могут существовать ещё и до удара о землю, они могут, например, образоваться в результате столкновения с астероидами.

Исследование антарктических метеоритов показало также содержание в них аминокислот, то есть соединений, из которых состоят живые существа, что позволяет говорить о наличии основных компонентов живого и в космосе. Это открытие позволяет предположить, что процессы, приведшие к образованию в Солнечной системе сложных органических соединений, не уникальны и могут существовать и в других областях Вселенной.

Загадки островов Дейли

Прошло меньше месяца после нашего возвращения с озера Ванда, а как все изменилось. Взошло солнце, прилетел вдруг первый гигантский самолёт с новыми людьми, свежими овощами и фруктами, а главное, письмами. Правда, к радостям, как всегда, примешивались и неприятности. Прежде всего почти все, кто провёл со мной зимовку, да и я сам, простудились, начали болеть разными формами гриппа. Оказывается, наш организм за эти месяцы полностью изолированной жизни потерял иммунитет, и мы, как когда-то аборигены вновь открываемых островов, подхватили от прибывших из-за океана многие болезни, которые были им нипочём. Поэтому все мы, «старички», ходили, сморкаясь, кашляя, с головной болью и температурой. А кроме того, выяснилось, что почти все те, с которыми я провёл зиму, один за другим улетали из Мак-Мердо домой, в США. Очень скоро я оказался окружённым уже новыми лицами. Но я был занят подготовкой к новой маленькой экспедиции, поэтому мало обращал внимания на новичков.

Я собирался в район островов Дейли, где располагался конец одного из ледников Земли Виктории — ледника Кеттлиц, находящегося километрах в пятидесяти от Мак-Мердо. Когда мы прилетели туда, даже я, уже повидавший антарктические виды, ахнул. И действительно, пейзаж на этом леднике был непривычный для глаз. Так могла выглядеть поверхность какой-нибудь другой планеты, только не Земли. Представьте себе самый сильный шторм в океане: высокие, метров по десять, волны и глубокие долины между ними. А теперь представьте, что всё это мгновенно застыло. Все, вплоть до тонких, завивающихся, прозрачных гребней, стало твёрдым, неподвижным, ледяным. Набросаем теперь сверху на этот синий, голубой, чёрный, «бутылочный» лёд немного снега, там и сям добавим, по-видимому принесённого ветрами чистого пляжного песка и гравия, покрывающего дно ложбин между валами льда, и осветим все это сверху лучами ослепительного, но совершенно не греющего солнца, и мы получим представление о том, как выглядел этот пейзаж. Добавим, что вокруг на десятки километров нет ничего живого. Психологическую драматичность картине добавляло то, что мы твёрдо знали: под этим странным льдом не было земли. Под тридцати-сорокаметровой толщей льда были сотни метров солёной воды одного из южнополярных морей — моря Росса.

Где-то в отдалении чётко выделялись очень чёрные, закруглённые сверху острова — потухшие вулканы. Цепочка их, известная под названием островов Дейли, удерживала наш плавающий ледник Кеттлиц от разрушения морем. Между ледяными валами этого самого странного в мире ледника мы и поставили свой островерхий, похожий на карточный домик: толстые деревянные брусья, обитые сверху фанерой. Мы — это я и мой новый доброволец-помощник, младший лейтенант американского «Нэви» и помощник начальника радиостанции Мак-Мердо Филл Двир (Дейва Кука забрала на свои работы новая смена). Рядом с домиком мы укрепили расчалками мачту радиостанции. Но мне не везло с радиоаппаратурой. Эта радиостанция тоже так ни разу и не передала свои позывные в эфир. При первом же прикосновении к ней моего помощника из неё пошёл дым, и по тому, как взглянул в этот момент на меня Филл, я понял, что он понимает в этой технике не намного больше меня. Дым быстро перестал идти, но станция уже не работала. Оказалось, что Филл был связан с радио совсем недавно. На «гражданке» он окончил институт по специальности «генетика сельскохозяйственных животных». Ему предложили избрать своей военной специальностью радио уже здесь, во флоте.

Пришлось жить без радио. Раз в день к нам подлетал вертолёт и делал круг. Мы выкладывали условный знак «все в порядке», и он улетал. Так осуществлялась связь. Иногда вертолёт садился рядом с домиком, экипаж и пассажиры выскакивали из машины и начинали лихорадочно фотографировать наш домик и нас рядом с ним. Снимать было что, ведь на флагштоке рядом с домиком, на одном тросике развевались и хлопали под ветром от вращающихся лопастей вертолёта два флага — советский и американский. Времена были трудные, шла война во Вьетнаме, и это было одно из немногих мест на Земле, где наши флаги так дружественно развевались на одной мачте.

В тот день я и Филл пробирались через дикое нагромождение льда к своему одинокому домику, возвращаясь из маршрута. Мы жили в этом одиноком домике уже много дней, пытаясь разными способами выяснить, каким образом на поверхность ледника попали остатки огромных рыб, губок, кораллов и других морских организмов, которые валялись здесь всюду. Вздыбленный пейзаж вокруг говорил о том, что в летнее время здесь идёт буйное таяние льда. Бурные реки талой воды, по-видимому, и сделали ландшафт таким диким. Задолго до нашего посещения этих мест, ещё во времена капитана Скотта, первым увидел остатки морских организмов на поверхности ледника английский географ Дебенхем. Увидел и обрадовался. «Я нашёл доказательство того, что у нижней поверхности шельфовых ледников идёт намерзание льда. Все эти морские организмы были захвачены намерзанием у нижней поверхности и постепенно, по мере нарастания льда снизу оказывались все дальше и дальше от нижней поверхности, как бы передвигались снизу вверх, до тех пор пока не вытаяли на верхней поверхности», — писал он.

Эта точка зрения имела одно время много сторонников. Действительно, морская вода под шельфовыми ледниками хотя и имела более высокую температуру, чем температура её замерзания, однако она держалась все же около минус 2 градусов, а ведь пресный лёд, которым, казалось, в основном сложены шельфовые ледники, замерзал уже при нуле градусов. Вывод этот был очень важным, ведь шельфовые ледники Антарктиды занимали огромные площади, были одними из самых активных ледниковых образований, и от того, что делалось у их нижней поверхности, многое зависело. Конечно же гляциологи пытались выяснить, тает или намерзает лёд под шельфовыми ледниками. И вот внезапно появилось много различных данных, говорящих одно и то же: лёд под шельфовыми ледниками не намерзает, он тает. Американский учёный Джим Замберг пришёл к этому выводу, изучая изменения скоростей движения, толщин льда и величины накопления снега для различных мест шельфового ледника Росса — самого крупного из плавающих ледников Антарктиды.

Австрийский гляциолог Фриц Леве попробовал экспериментально проверить, что же будет с кусками пресного льда, помещёнными в морскую воду при температуре минус 1,5 градуса. Оказалось, что куски льда растаяли, и довольно быстро. Англичанин Гордон Робин, как я уже рассказывал раньше, пришёл к этому выводу, изучая изменения температуры толщи ледника по мере удаления от его поверхности. Как я уже писал, эта температура, измеренная в толще шельфового ледника Модхейм, оставалась почти неизменно низкой в верхних слоях льда, а потом резко повышалась к нижней поверхности ледника вплоть до температуры замерзания морской воды. Но такой она и должна была быть, если предположить, что в леднике существует как бы выхолаживание толщи за счёт вертикального движения частиц льда сверху вниз благодаря непрерывному накоплению осадков у верхней поверхности и такому же непрерывному таянию льда снизу.

Через несколько лет Берт Крери пробурил на конце ледника Росса глубокую, почти до его дна, скважину в 240 метров. И в этой скважине распределение температур в основной её части было такого же типа, как и в леднике Модхейм. Крери удалось подсчитать, что такое распределение соответствует таянию льда снизу со скоростью около одного метра в год.

И вот наступил момент, когда все вдруг стали говорить о таянии под ледниками с такой же уверенностью, как раньше говорили о намерзании под ними.

Даже для остатков рыб и других морских организмов на языке ледника Кеттлиц нашлось другое объяснение. Эти остатки могли быть подняты вверх во время приливов и отливов по трещинам, которые были в изобилии у островов Дейли. Действительно, ведь намерзание снизу может идти, если есть отвод тепла, выделяемого при замерзании воды. Этот отвод возможен в рассматриваемой модели только вверх, через толщу ледника. Но простые подсчёты показывают, что для реальных значений толщин льда и температур у его холодной верхней поверхности вверх отводится так мало тепла, что скорость намерзания при этом не будет превышать нескольких сантиметров в год.

И всё-таки мне хотелось верить, что это не так. Что-то подсказывало мне, что под плавающим языком ледника Кеттлиц идёт интенсивное намерзание. Ведь из-под ледника Кеттлиц под язык — плавающее его продолжение поступает значительное количество пресной воды, образовавшейся вследствие подледникового таяния в Центральной Антарктиде, а также за счёт трения льда о ложе под самим ледником Кеттлиц. А что если эта лёгкая в сравнении с морской пресная вода распространяется, образуя при нуле градусов замерзаемый слой у нижней поверхности плавающего языка? Тогда при контакте этого слоя с расположенной ниже холодной, замерзающей при температуре около минус 2 градуса морской водой будет происходить сильное переохлаждение пресной воды и интенсивное её намерзание снизу ледника.

Но как проверить, идёт ли под этим ледником таяние или намерзание? Очень просто, надо пробурить скважину и измерить распределение температур в толще. Если ледник находится в режиме «выхолаживания» за счёт вертикального движения льда сверху вниз, под ледником идёт таяние. Если же средняя температура в толще выше её значения для неподвижной толщи льда, ледник находится в режиме «отепления» за счёт вертикального движения льда снизу вверх, что соответствует намерзанию снизу и таянию сверху.

Ещё осенью, когда мы с Бертом Крери выбирали интересные для меня места работ, я рассказал ему об этой идее. Берт так загорелся, что мы на другой же день полетели на этот удивительный ледник и сразу поняли, что бурить осенью там бесполезно. Вся поверхность ледника была пропитана талой водой. Любая скважина была бы тут же ею заполнена, и что бы мы в ней измерили? Именно поэтому мы с Филлом оказались здесь в самом начале лета, когда ещё не начало таять. За зиму я сделал специально для бурения этого ледника электрический термобур, но глубоко мы с его помощью не продвинулись. Закон «всё, что может сломаться, сломается» действовал беспощадно. Очень скоро бур вышел из строя. Оказалось, что лёд нижних горизонтов пропитан солью, которая проникла в детали бура и привела к короткому замыканию. Но поздно спохватилась Антарктида! Мы уже достигли таких глубин, измерение температур на которых сказало нам: ледник находится в режиме «отепления». Более того, расчёты показали, что измеренное нами отепление соответствует намерзанию снизу со скоростью около одного метра в год, то есть в десятки раз интенсивнее, чем в случае, если бы намерзание шло без присутствия слоя пресной воды под ледниковой плитой. Значит, действительно морские организмы были подняты наверх намерзанием снизу и таянием сверху.

Ах, как хорошо было бы поделиться с кем-нибудь тем, что мы выяснили. Лучше всего было бы обсудить этот вопрос с доктором Антони Гау из Лаборатории научного и инженерного изучения холодных районов, что находится в городке Гановер штата Нью-Хемпшир в США, сокращённо называемой КРРЕЛ. Совсем недавно Гау выдвинул существенные возражения против взгляда Дебенхема, считая, что намерзания под этим ледником нет.

«Эх, если бы как-то связаться с этим доктором Гау», — думал я, перепрыгивая через очередную трещину. Я знал, что и в этом году он собирался работать где-то здесь.

Однажды мы с Филлом подходили к небольшому островку из тех, что удерживали этот ледник от разлома и уноса его в открытое море. С гребня одного из ледяных валов мы увидели площадку гладкого льда внизу, перед черным конусом островка, а на ней яркую красную палатку. Но ведь вокруг на десятки километров никого не должно было быть. Единственный, кто бы мог здесь работать, — это Гау!

В несколько прыжков, обрушив ажурные гребни льда, мы скатились с ледяного вала, окружающего островок, и побежали к палатке. Навстречу нам быстро вылез на четвереньках, а потом встал в рост маленький худенький человек в красной толстой шерстяной куртке, в вязаной тоже красной шапочке. Он быстро осмотрел мою странную смесь американских и советских полярных одежд:

— Вы доктор Игор Зотиков? — Да!

— Оо!

— А вы, наверное, доктор Антони Гау? — Да!!

— Оо!

Мы чувствовали себя как Стенли и Ливингстон, когда они встретили друг друга в Африке.

Результатом этой встречи явилась наша совместная с Гау статья, окончательно решающая вопрос в пользу намерзания под плавающим ледником Кеттлиц в районе островов Дейли.

«Le Roi est mort. Vive le Roi!»

…Те, кто в воображении народов сделали Англию. Италию или Грецию предметом поклонения, сделали это тем, что оставались плотно прикреплёнными к родной земле, постоянными на своём месте, подобно земной оси…

М. К. Ганди."Моя жизнь"

Вот и пришёл конец этой зимовке. Наступило время прощания с Мак-Мердо. И, как и перед окончанием прошлой зимовки, вдруг оказалось, что ещё столько проблем не обсуждено, столько не обговорено, каждый почувствовал, что добровольное заточение, в котором мы были так долго, имело и хорошие стороны. Оно дало нам, мужчинам, возможность свободного, не прерываемого семейными и житейскими заботами общения друг с другом.

В свой последний день «этой» Антарктиды я с утра начал ходить по домам, прощаться с коллегами-учёными, с лётчиками, моряками, собирал вещи. Наконец все погрузили в знакомый мне обшарпанный красный вездеход. Кто-то — уже не я — сел за рычаги, и мы поехали по знакомой ухабистой дороге на дальний аэродром, километрах в пяти от Мак-Мердо. Машина привычно кивала носом, тарахтя мотором и шлёпая гусеницами по разбитому снежному большаку. Вдруг нас обдало грохотом ещё более сильным, чем шум нашего мотора и гусениц, и огромный красный вертолёт на бреющем полёте обогнал нас. Он шёл вдоль дороги, пролетел перед нами ещё метров сто и вдруг завис, как бы собираясь садиться. «Случилось что-нибудь?» — забеспокоился было я, но вертолёт не сел. Он сделал круг, отодвинулся немного вперёд от нас, сделал ещё один круг, потом ещё и ещё. И тут вдруг водитель радостно крикнул: «Игор, он же танцует. Это лётчики, с которыми ты летал, прощаются с тобой!» И долго ещё красный вертолёт танцевал перед нами, а потом вдруг взмыл и уверенно пошёл обратно к своему Мак-Мердо.

На аэродроме нас встретила уже готовая к отлёту группа моряков из моей смены, которые тоже возвращались домой.

Почти десять часов перелёта, полного мыслей о будущем, и вот уже объявление: «Пристегните ремни. Самолёт идёт на посадку в городе Крайстчерче».

Когда прошли таможню и уже разъезжались кто куда, ко мне подошёл один из моряков:

— Игор, сегодня мы устраиваем вечер, праздник возвращения домой. Ребята приглашают тебя.

Я пытался было отказаться от приглашения. Сразу возникли в памяти рассказы о пьяных дебошах американских моряков, приходящих из плавания в иностранные порты.

— Нет-нет, Игор, ты просто обязан быть с нами в этот вечер. Мы заедем за тобой в гостиницу.

И действительно, вечером за мной заехал моряк, и пришлось ехать. Тревоги мои оказались напрасными. Была обычная вечеринка в американском стиле. Все вина стояли на одном столе, а закуски — на другом, и каждый наливал себе выпить, накладывал на тарелку кушанье и гулял с этим где угодно. Да, были девушки, но оказалось, что мы так отвыкли от общения с ними, так их стеснялись, что даже выпивка не спасла положения. Моряки, вместо того чтобы ухаживать за девицами, вдруг снова сбились в кучки и начали вести бесконечные беседы друг с другом, вспоминая Мак-Мердо, какие-то случаи, которые знали все на зимовке, но которые невозможно понять посторонним. Девушки сначала вежливо слушали, а потом одна за другой разошлись.

Дней десять я жил в Крайстчерче, этом маленьком, утопающем в цветах и зелени городе. Жил в гостинице, такой же старомодной, как и машины, как одежда людей на улицах. Для экономии сняли одну комнату на двоих с Луи Каплери, инженером фирмы «Дуглас». Днём я работал в библиотеке местного университета, собирал дополнительные материалы для моей работы, а по вечерам обычно заезжал кто-нибудь из местных знакомых, приглашал в гости.

Иногда мы с Луи ходили на танцы в банкетный зал гостиницы, который для этого арендовали различные организации. Как-то этот зал сняла для своего вечера фабрика по сборке швейных машин фирмы «Зингер». Когда мы с Луи пришли в зал, уже играла музыка, и несколько пар чинно кружились в такт, а остальные — в большинстве женщины и молодые девушки — сидели на стульях вдоль стен, как в деревне на посиделках. Только семечек не было. Набравшись храбрости, мы пригласили каких-то девушек и вошли в круг танцующих. Но ведь надо же говорить о чём-то, и я задавал своей первой девушке-иностранке, с которой танцевал, какие-то глупые вопросы, на которые она застенчиво давала какие-то удивительно неиностранные ответы. А потом я рассказал ей о том, что я русский, зимовал у американцев в Антарктиде и сейчас возвращаюсь на Родину. И вдруг я понял, что, несмотря на мой ломаный английский, показывающий, что я иностранец, эта девушка не верит ни одному моему слову, даже, казалось, она обиделась за то, что я её разыгрывал. И мне вдруг представилось, что я в зале какой-нибудь чайной или столовой, которую сняла для своего вечера фабрика в маленьком районном центре где-нибудь под Смоленском или Калугой. Там танцы, и девушка, и даже разговор и его результат были бы, наверное, в точности такими же. И так меня вдруг потянуло домой, в Москву. Ничего я не хочу смотреть и узнавать нового, я хочу одного — домой. Я покинул «свою» девушку и пошёл к выходу.

Через несколько дней, закончив работу в библиотеках Крайстчерча, я купил билет на теплоход и отплыл в Веллингтон, откуда должен был лететь дальше на север. В Веллингтоне я поселился в советском посольстве в маленькой, чистенькой комнатке. И тут неожиданно выяснилось, что у меня трудности с русским языком. Я не забыл ни одного слова по-русски, но появилось что-то в построении фраз, что заставляло останавливаться, исправляться. Правда, через сутки это состояние прошло окончательно. Мне было достаточно посмотреть наш советский фильм.

Однажды мы выехали со знакомыми на машине за город и остановились на каком-то поле с высокой некошеной травой, полной огромных, качающихся под ветром ромашек. И меня вдруг поразила нереальность окружающего. Всего несколько дней назад в Антарктиде вокруг были только снег и лёд, через неделю я буду в заваленной уже другим снегом холодной зимней Москве, а здесь — ромашки.

Когда я прилетел в Москву, была уже середина зимы. Жена к этому времени взяла отпуск, купила путёвки в подмосковный дом отдыха, и целыми днями мы катались там на лыжах. Засыпанные пушистым, ласковым неантарктическим снегом поляны, согнутые снежными набросами кусты орешника и молодые берёзки, тихие домики деревень — все это было так удивительно хорошо, необычно. Мне хотелось показать все это моим новым знакомым американцам. Это им я восторженно, молча как бы рассказывал все о своей стране, гордился ею.

На работе у себя я нашёл все почти неизменившимся, как будто и не уезжал. Прежде всего старался завершить срочные дела: отчёт, первые, самые неотложные статьи о результатах исследований.

Мы с Гау написали статью о намерзании под языком ледника Кеттлиц, и она должна была быть прочитана этим августом на юбилейном симпозиуме Института низких температур в городе Саппоро, в Японии. Поэтому я начал готовиться к поездке в Японию в качестве научного туриста. Пришло лето, и я взял остаток своего отпуска, уехал к отцу в домик, который он когда-то купил в деревне на берегу Истринского водохранилища. Я ходил с младшим сыном по лугам, на целые дни уезжал на лодке на рыбалку. Рыба не клевала, но мне она и не была нужна. Я смотрел на волны, на облака, на небо, на синие дали из зубчатых лесов. И был счастлив. Но вот во время моего очередного визита в Москву мне сказали, что вопрос с поездкой в Японию окончательно решён, ехать надо уже скоро. И тут я вдруг подумал, что статью может прочитать один Гау, и отказался от поездки и продолжал наслаждаться такой простой, неторопливой жизнью.

А потом началась обычная трудовая научная деятельность: обработка результатов наблюдений на зимовке, разработки, связанные с термическим бурением ледников, попытки использования различных новых физических подходов к исследованию ледников.

Были и экспедиции, но это были не длительные и не далёкие поездки на ледники Кавказа, Памира, Полярного Урала. Удалось поработать и на дрейфующей станции «Северный полюс-19». Могло показаться со стороны, что Антарктида для меня отходит на второй план. Но это только казалось. Голова моя по-прежнему была полна ею.

Я защитил докторскую диссертацию по Антарктиде и написал книгу о тепловом режиме ледников Антарктиды, ряд статей об этом. И когда вдруг получил предложение от руководства американской антарктической научной программы принять участие в специальном широком, многолетнем, комплексном «Проекте исследования шельфового ледника Росса», я был готов к этому.

Так начался для меня новый период, связанный с поездками в Антарктиду, теперь уже в центральную часть самого большого плавающего ледника Земли — шельфового ледника Росса. В то время внимание многих учёных обратилось к шельфовым ледникам, ведь они занимали очень большую часть береговой линии Антарктиды.

Что происходит в их толще? Существует ли жизнь в тьме морей под такими ледниками? Идёт ли там таяние у нижней поверхности или скованные льдом моря замерзают у границы ледников со льдом? Каков характер процессов в условиях подледниковых внутренних морей, отделённых от открытой воды иногда расстояниями до 500 километров? Действительно ли именно здесь образуются переохлаждённые придонные воды, оказывающие существенное влияние на жизнь всего Мирового океана? Правда ли, что шельфовые ледники в течение последних десятков тысяч лет то исчезали совсем, что приводило к сбросам льда с ледяной шапки Антарктиды в моря и «всемирным потопам», то быстро нарастали и становились такими толстыми, что вытесняли под собой моря и ложились на дно? Эти и многие другие вопросы стояли перед исследователями, и некоторые из них носили не только теоретический, но и прикладной характер.

Дело в том, что увеличивающееся за счёт хозяйственной деятельности человека количество углекислого газа в атмосфере Земли, по мнению многих учёных, должно привести к повышению её температуры. Через 50 — 100 лет она поднимется на 2 — 3 градуса в экваториальных широтах и на 10 — 15 градусов — в полярных областях. Как подействует этот эффект на шельфовые ледники? Ведь если они начнут таять, станут тоньше, всплывут в тех местах, где упирались в дно, и, расколовшись, уйдут в море, это откроет ранее запруженные пути стока льда из центральных областей Антарктиды. А оценки показывают, что если это произойдёт лишь на шельфовом леднике Росса, то и тогда уровень Мирового океана поднимется на 4 — 5 метров. Море затопит такие центры цивилизации, как Венеция, Бостон, Ленинград, сотни других портов и густонаселённых прибрежных областей разных стран. Произойдёт ли это — ответ мог быть найден на шельфовом леднике Росса, в исследовании которого я и принимал участие.

Я ещё не знал тогда, что мне и моим помощникам Вите Загороднову и Юре Райковскому, тоже сотрудникам Института географии АН СССР, очень повезёт. Нам удастся первыми обнаружить под ледником тёплое течение, пробурить 400 с лишним метров толщи этого ледника, «проткнув» его насквозь, извлечь по всей толщине этого ледника драгоценный ледяной керн, достать кусочек таинственного дна ледника, показать, что под ледником идёт намерзание, что предполагаемое в ближайшие 50 — 100 лет разрушение ледника, по-видимому, не произойдёт, а значит, и уровень Мирового океана не поднимется.

Совместно с коллегами из США и других стран я изучал полученные на леднике Росса данные. Эта работа велась во многих научных учреждениях США: в университете штата Мейн, в городе Бангоре, в местах, которые живописал Рокуэлл Кент, в Полярном институте в городе Колумбус, столице штата Огайо, в Институте высокогорных и альпийских исследований университета штата Колорадо, в быстро растущем научном центре «Дикого Запада» городе Болдер и расположенных рядом лабораториях национальной администрации океанологии и атмосферы, в университете штата Небраска, «кукурузного штата» Америки, в котором почему-то размещался штаб «Проекта ледника Росса», и в университете штата Нью-Йорк в городе Буффало, на берегу знаменитого озера Эри и всего в получасе езды на машине от ещё более знаменитого Ниагарского водопада (там размещался холодильник, в котором хранились мои образцы льда, полученные на Ледяном континенте). А главным, «постоянным» местом моего пребывания в США был городок Лебанон, откуда я осуществлял свои «набеги» на загадочную для меня Америку в странствиях за новыми сведениями по проблемам Антарктиды, читая лекции о Ледяном континенте.

И вот теперь, когда у меня за плечами уже не две, а шесть антарктических экспедиций, мне, сидящему сейчас за своим рабочим столом, кажется, что я ещё и не уезжал никуда, а только готовлюсь к своей первой экспедиции, не зная, с чего начать, чему отдать предпочтение в изучении. Ведь так много ещё не изученного! Можно было бы заняться исследованием теплообмена у нижней поверхности айсбергов и всем сложным комплексом вопросов, связанных с буксировкой их из Антарктики к берегам горячих пустынь, где они будут использоваться для орошения. Возникает множество проблем: исследование тепло— и массообмена айсбергов при буксировке, изучение способов быстрого их превращения в воду после доставки, выяснение того, как изменится местный и глобальный климат и водный баланс Земли, если такие мероприятия будут крупномасштабными и длительными.

Особо обсуждается возможность захоронения радиоактивных отходов атомной промышленности в леднике Антарктиды. Несколько лет назад эта проблема была поставлена американскими исследователями в связи с ростом опасности радиоактивного заражения при хранении этих отходов на других материках. В Антарктиде контейнеры с такими отходами рано или поздно протаяли бы путь до ложа. Обнаруженное таяние льда у нижней поверхности Антарктиды показало, что такое захоронение опасно, так как талая вода под ледником Антарктиды имеет сток в океан. Кроме того, оно противоречит Договору об Антарктике. Однако вопрос о влиянии тепла таких отходов на режим Антарктиды должен быть изучен более фундаментально. Он переплетается с более общим вопросом: могут ли тепловые или иные вызванные человеком воздействия привести к катастрофическим подвижкам ледникового покрова Антарктиды и связанным с ними подъёмам уровня Мирового океана?

А может быть, надо посвятить себя глубокому бурению в Центральной Антарктиде, всему комплексу грядущих исследований её подлёдного ложа? Ведь скважина на станции Восток уже достигла сейчас двух тысяч метров, а на Комсомольской — восьмисот. По всей вероятности, в Центральной Антарктиде можно будет получить скважину во льду глубиной в три с лишним километра, то есть до дна ледника, до таинственных подледниковых озёр.

Получить скважину? А нельзя ли отказаться от скважины? Что если протаивать лёд и позволить образующейся при этом воде снова замерзать, после того как нагреваемая головка бура уйдёт вниз? Но в этом случае все провода, которые соединяют буровой снаряд с поверхностью, тоже вмёрзли бы в лёд и не позволили бы снаряду двигаться вниз. Однако можно весь запас проводов и кабеля держать в специальном контейнере, который погружался бы в лёд вместе с буровой головкой. В этом случае буровой снаряд продвигался бы вниз, как паучок на своей паутинке, выпускаемой из животика.

А ведь можно сделать снаряд и полностью автономным. Когда-то, много лет назад, мы с Андреем Капицей предложили на заседании Междуведомственной комиссии по исследованию Антарктиды при АН СССР проект создания так называемой подлёдной автономной станции — сокращённо ПЛАС. По замыслу авторов, ПЛАС должна была содержать в себе комплекс различных автоматических измерительных приборов и устройств, помещённых в специальный контейнер, снабжённый автономной установкой для выработки энергии, необходимой для протаивания. ПЛАС под действием своего веса должна идти вниз в толщу ледника.

При обсуждении было высказано предложение использовать в качестве энергетической установки небольшой атомный реактор мощностью около 100 киловатт. Расчёты показали, что при такой мощности ПЛАС диаметром в один метр и длиной три-четыре метра сможет проникнуть на глубину в четыре тысячи метров, то есть к нижней поверхности ледника Антарктиды в его центральной области, за четыре месяца непрерывной работы. Научная информация при этом сможет передаваться к поверхности или по радио через лёд, или по проводам, которые будет выпускать из себя ПЛАС при погружении.

В течение ряда лет было, правда, не ясно, что делать с ПЛАС после того, как она достигнет нижней поверхности ледника. Простое решение пришло недавно. Ведь ПЛАС протаивает лёд вниз потому, что находится все время на дне каверны, заполненной талой водой, а вес станции больше, чем вес вытесняемой ею воды. Но если по окончании движения вниз сделать её вес меньше веса вытесняемой воды, например сбросив балласт, ПЛАС будет уже плавать в своей каверне и упираться в верхнюю её часть. Если сделать устройство, благодаря которому тепло реактора будет теперь выделяться в верхней части ПЛАС, аппарат начнёт протаивать себе путь вверх и возвратится к поверхности ледникового покрова. И нет особых трудностей, которые препятствовали бы переконструированию ПЛДС после накопления опыта по спусканию её и возвращению в станцию, способную опустить человека к ложу ледникового покрова и возвратить его обратно на поверхность. Ведь ясно, что, зная о существовании подледниковых озёр, возможных воздушных полостей, а может быть, и каких-то форм жизни под ледником, человек не сможет рано или поздно избежать искушения проникнуть туда. Но это будет лишь первым шагом. Важно составить представление о всем подлёдном ложе. И как интересно в этой связи воссоздать картину древних ледниковых покровов Европы и Америки и рассмотреть их следы на основе новых знаний и представлений. И очень возможно, что это даст ответ на вопрос о том, где искать некоторые полезные ископаемые или почему они расположены там, где они сейчас есть, а не в других местах. Чем, например, объяснить то, что нефтяные вышки на картах Европы и Америки, показывающие месторождения нефти и газа, почти точно оконтуривают область максимального распространения ледниковых покровов? Может быть, это гидростатическое давление талых подледниковых вод центральных областей древних ледниковых щитов выдавило нефть и газ к краям этих покровов? В таком случае и применительно к Антарктиде нефть и газ надо искать по внешней периферии ледникового покрова, то есть на морском шельфе Антарктиды.

Я коснулся в этой книге лишь нескольких вопросов, связанных с изучением антарктического ледникового покрова, тех, которые мне наиболее близки. Естественно, многие проблемы затронуты лишь вскользь. Взять, например, такой вопрос, как баланс массы льда Антарктиды. Уже много лет одни учёные доказывают на основе наблюдений, что масса льда Антарктиды увеличивается, другие из тех же наблюдений делают вывод, что она уменьшается. И до сих пор «науке это неизвестно».

Последнее десятилетие изучение Антарктиды характеризовалось концентрацией исследований по нескольким крупным международным проектам. Проекты позволили объединить силы на определённых «ключевых» направлениях. Но есть мнение, что эти проекты слишком дороги и «бюрократичны», сторонники его считают, что ряд важных достижений в Антарктиде за последние годы получен вне таких проектов.

Сохранится ли на 10 — 15 лет вперёд тенденция к проведению таких проектов? Каковы будут их задачи? Одним из важных комплексов исследований в Антарктиде в ближайшее время будет систематическое изучение условий и процессов у подлёдного ложа Антарктиды. В результате будет получено представление об этих процессах, карты температур, геотермических потоков, карты распространения мерзлоты у ложа ледникового покрова Антарктиды, карты, показывающие границы таяния и намерзания льда у ложа, сеть подледниковых озёр и каналов стока талой воды, карты ложа Антарктиды, отражающие геологическую деятельность ледника, а также карты биологической активности у ложа. Полученные сведения и карты станут первой и реальной основой для любых построений, связанных с расчётами, реконструкциями и предсказаниями как направления и характера медленных изменений ледникового покрова Антарктиды, так и возможных быстрых (катастрофических) его подвижек. Будет получен материал для воссоздания картины древних оледенений и сопровождающих их явлении.

Знание теплового режима, гидрологии, геоморфологии подлёдного ложа Антарктиды важно и потому, что в последние годы возрос интерес к проблеме использования этого материка для хозяйственной деятельности человека. Сюда относятся не только исследования возможности прямого использования ложа ледникового покрова для всякого рода деятельности, связанной с длительным пребыванием на этом материке все большего числа людей и возможным началом промышленной разведки и добычи полезных ископаемых; интересно и то, как поведёт себя ледниковый покров в условиях воздействий человека на природу.

Я пишу об исследованиях в Антарктиде, а перед глазами проходит галерея событий, лиц, встреч… Научное и «человеческое» исследование её только начинается.

Я рассказал здесь только о том, что со мной было и уже не вернётся: «Le Roi est mort» («Король умер»).

Но каждого, кто попробует без оглядки заняться разгадкой тайн Ледяного континента, ждёт так много открытий, что невольно приходит на ум конец этого старинного изречения: «Vive le Roi!» — «Да здравствует король!»

Фотографии

Улица главной американской антарктической станции Мак-Мердо.

«Шале», или «горная хижина» — штаб американских научных исследований в Антарктиде.

В одном из этих светлых домиков размещается биологическая станция Мак-Мердо.

Домик капитана Скотта.

С помощью термобура, установленного на вездеходе, мы выясняли, тает или намерзает лёд под шельфовыми ледниками. Бурение у подножия вулкана Эребус.

В сухих долинах Земли Виктории.

Южный географический полюс Земли. На поверхности виден лишь вход в засыпанную выше крыши американскую научную станцию Амундсен-Скотт.

«Джеймсвей» — типичное жилище американских полярников в Антарктиде.

Мак-Мердо нередко посещают гости с других антарктических станций.

Так выглядит «аэропорт» Мак-Мердо.

Пингвины не подходят близко к станции Мак-Мердо. Поэтому некоторые из них были пойманы и заключены за решётку для наблюдения и изучения.

В Антарктиде есть постоянно покрытые льдом тёплые озера. На снимке удивительное озеро Ванда, где температура воды достигает 25 градусов.

Лёгкая палатка, используемая американскими полярниками для научных исследований.

Content

Игорь Зотиков
Год у американских полярников

СНОВА ТРУБИТ ТРУБА

Развилка дорог

Неожиданный звонок

Еду к американцам

Дорога ведёт в Карачи

В итальянском «Дугласе»

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА МАК-МЕРДО, СЭР»

Первые американцы

В Крайстчерче

Штаб операции «Глубокий холод»

Перелёт в Мак-Мердо

Первый день новой Антарктиды

«Добро пожаловать на Мак-Мердо, сэр!»

На Южном полюсе

Обратно в Мак-Мердо

НАЧАЛО ЗИМОВКИ НА ОСТРОВЕ РОССА

Железнодорожный вагон и горная хижина

Знакомство с Мак-Мердо

«Куда садиться, Игор?»

«Полевой ассистент» Дейв Кук

Рыбацкий дом

Офицерская кают-компания

Русский класс

Баллада о флагах

Научная группа Мак-Мердо

ЗИМА ГОДА СПОКОЙНОГО СОЛНЦА

День зимнего солнцестояния

Чифы

НА ЗЕМЛЕ ВИКТОРИИ

Тайна горячего котла

Метеориты Антарктиды

Загадки островов Дейли

«Le Roi est mort. Vive le Roi!»

Фотографии