Наталья Солнцева

ВЕНЕРА ЧЕЛЛИНИ

Мне скучно все, мне хочется играть

И вами, и собою, без пощады…

Н. Гумилев

Глава 1

В саду остро и свежо пахло влажной зеленью, молодой клейкой листвой, цветами и дымом от костра, на котором Денис Аркадьевич сжигал старые ветки после очистки кустов и деревьев. Дача в Мамонтовке осталась от дедушки с бабушкой. Новый хозяин полностью перестроил дом, который получился почти таким же, как и прежний, только гораздо добротнее и комфортабельнее. Дом был с высоким чердаком-мансардой, открытой верандой, камином, удобствами и гаражом в цокольном этаже.

Несколько сосен украшали въезд. Одну, самую большую, пришлось спилить – по старости. Ее крона, некогда пышная, горделиво раскинувшаяся в вышине, засохла и поражала взгляд унылостью и каким-то печальным смирением, всем своим видом напоминая о «неумолимом течении времени».

Денис Аркадьевич то и дело поглядывал на огромный распиленный ствол сосны, лежащий у забора.

– Жалко дерево? – спросил гость, высокий седоватый мужчина.

Его звали Игорь Анатольевич Громов. В прошлом – влиятельный криминальный авторитет Гром, а ныне – весьма преуспевающий, респектабельный бизнесмен, деловой человек, прекрасный семьянин. У Грома пять лет назад родился внук, что неожиданно повлекло за собой несколько важных и неприятных событий, которые, собственно, и свели Игоря Анатольевича с хозяином подмосковной дачи, большим любителем шахмат и собак.

– Мне в этом мире, уважаемый Игорь Анатольевич, ничего жалко быть не может, кроме… напрасно потраченного времени. Скука! Вот мой враг. Только она одна ворует у людей время, подкрадываясь незаметно, словно хорошо обученный профессионал. Эта старая сосна напоминала мне о днях, потраченных напрасно. Вы видели на ее стволе зарубки?

– Нет. – Громов невольно оглянулся, словно пытаясь рассмотреть на распиленном стволе знаки, о которых говорил хозяин, и в очередной раз на себя рассердился.

Ну что он, в самом деле, ведет себя как мальчик? Слушается команд хозяина, почти как его собаки – несколько бультерьеров радостно бегали по ровной зеленой травке перед домом. Сколько раз он давал себе слово, что будет вести себя независимо и совершенно самостоятельно, и вот… Словно в вежливых, негромких словах Дениса Аркадьевича присутствовал некий непонятный магнетизм, которому невозможно было противостоять. Все происходило как бы само собой, без воли и участия обоих собеседников, как хорошо отрепетированный спектакль, в котором все роли заранее и распределены – причем раз и навсегда.

– Ваш ход, – напомнил хозяин дачи своему гостю.

– Простите.

Громов поспешно сделал ход конем, о котором тут же пожалел. Вот и в шахматы ему еще ни разу не удавалось выиграть у Дениса Аркадьевича, как он ни старался. Тот словно видел наперед все его планы и только едва заметно посмеивался, одними глазами. Однажды Громову пришла в голову мысль, что он играет в шахматы с дьяволом! Это, конечно, было смешно, и он посмеялся над собой, но… в глубине души, на самом донышке, остался неприятный осадок, холодок под сердцем, ощущаемый каждый раз, когда ему приходилось встречаться с Матвеевым.

Денис Аркадьевич Матвеев, красивый мужчина лет сорока, москвич, владелец частного собаководческого клуба, – весьма дорогого, кстати, – оказал Грому неоценимую услугу. Дело это не было связано ни с собаками, ни с шахматами, а с совсем другими, страшными вещами, такими, как большие деньги, безжалостное и жестокое противостояние интересов, в которых, как в гигантских жерновах, перемалываются судьбы и жизни всех, кто так или иначе с ними связан.

Год назад у Грома похитили внука. Это было неслыханно дерзкое преступление. Ни вышколенная, высокооплачиваемая охрана, ни авторитет Игоря Анатольевича, ни слава о его жестокости – ничто не смогло помешать произойти этому ужасному событию. Гром на своей шкуре испытал, что такое ад земной, о котором он не раз говорил своим друзьям и врагам, рассуждая отвлеченно. Совсем по-иному этот ад воплотился в его собственной душе, которая, как известно, есть у всех – даже у самых закоренелых бандитов, самых прожженных циников и самых закаленных жизнью деловых людей.

Перед внезапно обрушившейся на него бедой Гром оказался бессилен. Он не мог обратиться в соответствующие органы, так как слишком хорошо знал, насколько ничтожны шансы спасти ребенка в подобных обстоятельствах. Криминальный мир развел руками – никто ничего не слышал, никто ничем не мог помочь. Собственная служба безопасности Игоря Анатольевича, которой он заслуженно гордился, предпринимала все возможные действия, оказывавшиеся напрасными. Ничто не давало результата. Надежды таяли, а боль в душе становилась невыносимой, грозя утопить в своих жгучих волнах остатки благоразумия. Однажды Гром поймал себя на том, что, выдвинув ящик стола в своем кабинете, с каким-то жадным вожделением смотрит на револьвер, представляя себе, как с наслаждением он бы засунул холодный, отдающий металлом ствол себе в рот и нажал на курок, разом прекратив невыносимые мучения.

Игорь Анатольевич готов был заплатить любой выкуп, без раздумий, если бы не был уверен, что деньги не спасут жизнь маленького Артемки. Малыша ни за что не оставят в живых, опасаясь мести со стороны Грома, которая будет страшна и беспощадна. Его собственная репутация наносила ему удар ниже пояса. Если ребенок все еще был жив, то только потому, что похитители твердо знали, что Грома им обмануть не удастся. Если появится хоть малейшее сомнение, что ребенок жив, у них ни за что не получится вынудить Грома заплатить и совершить определенные действия, которые от него требовались, как часть необходимых условий освобождения мальчика.

В последнее время в жизни Грома произошли изменения: он решил заняться политикой. Почему бы и нет? Деньги у него были, причем в таком количестве, что они давно перестали его интересовать. Когда денег много, они теряют былую ценность и привлекательность. Что еще могло увлечь его по-настоящему? Стоило попробовать себя в такой игре, как власть. Игорь Анатольевич посоветовался с окружением и пустился в новое, неизведанное и полное опасностей плавание – он начал политическую карьеру. В этом океане, кроме штормов и ураганов, оказались подводные рифы и прибрежные скалы, мели, пиратские суда и многое другое, чего никак не ожидал встретить Гром, несмотря на весь свой богатый жизненный опыт.

Когда похитили Артемку, Гром понял, что ему не нравится политика. Это не для него. Однако надо было спасаться после кораблекрушения, как-то разрешать ситуацию. Выстрелить себе в рот – это трусость, бегство. Гром трусом не был и бегать ни от кого не собирался. Револьвер вызвал у него минутную слабость, приступ позорного малодушия, который был тут же подавлен. Кстати, не бывает худа без добра. Окунувшись в политику, Игорь Анатольевич приобрел новый круг знакомых, которых у него никогда раньше не было. Он решил спросить совета у одного уважаемого человека, которому не раз оказывал финансовую поддержку, и не пожалел. Человек, к которому тайно обратился Гром, выслушал его, подумал и дал номер абонентского ящика вместе с условно-рекомендательным письмом. Так Громов вышел на связь с Матвеевым.

После переговоров и бесчисленных предосторожностей Матвеев согласился взяться за дело и назначил личную встречу. Он понял, что в случае удачи получит немалую сумму денег, и этот последний аргумент оказался решающим, так как сам случай не представлял для Матвеева особого интереса. Денис Аркадьевич любил острые сюжеты, а похищение Артема не обещало захватывающих и неожиданных ходов и фантастических развязок. Обычные корысть и зависть. «Недержание мочи», как он называл желание людей во что бы то ни стало напакостить друг другу. Что-что, а человеческие пороки Матвеев читал как открытую книгу, в которой для него не осталось, как он считал, ни одной загадки, ни одной мало-мальски стоящей тайны.

О, где вы, бездны душ людских,

Где вы, великие пороки?..

В детстве Денис Аркадьевич писал стихи, подражая Шекспиру, который был ему интересен в основном своими героями. Какое наслаждение было ночами бродить по темным и мрачным извилистым закоулкам души то леди Макбет, то принца Гамлета, то изощренного Яго… Человек-загадка, Уильям Шекспир создал немало интересных персонажей, у которых есть чему поучиться.

Итак, обещанное вознаграждение все решило. Матвеев принял Грома в своей «подмосковной резиденции», как называлась в узком кругу мамонтовская дача, выслушал, выспросил подробности, причем такие, что у Игоря Анатольевича глаза на лоб полезли, и надолго задумался.

Гость пил привезенный с собой дорогой коньяк, чувствуя себя раздетым догола и стараясь справиться с охватившими его растерянностью и недоумением. Методы хозяина дачи выходили за пределы возможного. Он заставил Громова вывернуть наизнанку все свои семейные, интимные, дружеские и деловые отношения, не оставив ни одной лазейки для утаивания сведений, которые могли бы пролить свет на похищение ребенка. Он следовал одному ему известной версии и безжалостно вытаскивал на свет божий все, что могло так или иначе пригодиться. По прошествии часа, который протекал в нервном молчании Громова и напряженных раздумьях Дениса Аркадьевича, последний глубоко вздохнул, распрямился, потянулся, посмотрел в высокое голубое небо и… сказал Грому, кто именно осмелился покуситься на жизнь и здоровье маленького Артемки, используя его в качестве заложника и как средство воздействия на несговорчивого и упрямого деда.

– Не может быть, – выдохнул Гром, интуитивно чувствуя, что Матвеев дьявольски прав.

Как он смог додуматься до этого, вопрос другой. Но он прав! Прав, как бы чудовищно ни выглядела открытая им истина! Правда оказалась ужасной, неожиданной и разрушительной. Но и Гром был не из робких. Он посопел, приходя в себя, осмысливая сказанное, и пришел к какому-то глубокому внутреннему равновесию, лишний раз убедившись, что знать в любом случае лучше, чем оставаться в неведении.

– Как я могу вернуть ребенка? – спросил Гром, уже не сомневаясь, что получит ответ и на этот вопрос. И что непременно последует всем рекомендациям нового знакомого, которого ему «бог послал»… Игорь Анатольевич запнулся на этой последней мысли. Она показалась ему, мягко говоря, не совсем подходящей.

Матвеев разложил по полочкам все, что нужно будет сделать Грому и в какой именно последовательности. Он не упустил ни одной подробности, не пренебрег ни одной, самой мелкой и на первый взгляд незначительной деталью.

– Если вы не измените ни одного шага и выполните все, что я сказал, ребенок, целый и невредимый, окажется через пару дней дома.

Игорю Анатольевичу даже не пришло в голову сомневаться. Он только попросил еще раз изложить порядок действий.

Прощаясь с хозяином, Гром положил на столик пухлый конверт с долларами. Деньги вперед, независимо от результата – таково было условие Матвеева, и Гром с ним согласился.

– Неудача возможна только в случае, если вы не выполните мои рекомендации. Таким образом, вся вина ложится на вас. Поэтому мне нет никакого смысла отказываться от гонорара, – любезно улыбаясь, произнес хозяин.

Он проводил гостя до ворот, за которыми Громова ожидали автомобиль и два вооруженных охранника. Бультерьеры, резвясь и подпрыгивая, побежали за Матвеевым. У одного из них к носу приклеился белый лепесток, которыми было усыпано все вокруг, и пес смешно чихал и мотал головой.

Игорь Анатольевич уселся на заднее сиденье и махнул водителю, чтобы тот ехал. Ему хотелось поразмышлять в тишине и покое. Дорога из дачного поселка пролегала между соснами и елями, кустами шиповника и сирени, покрытыми нежной листвой и цветами. Сирень еще не расцвела, а только выпустила вверху темные гроздья, готовые вот-вот раскрыть пышные душистые лиловые цветочки. Деревья стояли розовые от заката, солнце в багровом зареве садилось за кромку леса…

Гром думал о своем зяте, втором муже Маринки, которой отчего-то не везло в жизни. Первый супруг, напившись в ночном баре до чертиков, уселся на мотоцикл и принялся колесить по Москве, пока не свернул себе шею, столкнувшись с грузовым автомобилем. Новенькая скоростная «Хонда» превратилась в жалкие ошметки. А у Маринки остался сын Артем и обида на весь белый свет. Она любила своего непутевого Валерку, и Громов всерьез опасался, что дочь заболеет от горя.

Маринка плакала, время шло, Артем рос, жизнь и молодость сделали свое дело: в прошлом году дочь во второй раз вышла замуж – за генеральского сына. Генерал действительно был заслуженным офицером, получившим свои звание и положение не в результате закулисных интриг и родственных связей, а благодаря своему уму и личным достоинствам. Ореол боевых и прочих заслуг генерала распространился на его сына, который тоже был военным, согласно семейной традиции. Бравый капитан служил в столице, при штабе, имея неограниченные перспективы для роста. Громов сразу увидел, что парень ленив, заносчив, жаден до денег и откровенно недалек. Но Игорю Анатольевичу так хотелось снова увидеть радостный свет в потухших глазах Маринки, так хотелось, чтобы дочь была счастлива, что он скрепя сердце согласился на этот брак. Он думал, что Маринка обеспечена всем, кроме мужской любви, семейного уюта, и, восполнив то, чего ей не хватает, она снова будет счастлива. Увы! Но Андрюша-то, Андрюша какой негодяй! Пойти на шантаж, на похищение ребенка… А что? Артемка ему не родной сын – не жалко!

Громову хотелось задушить своего зятя Андрея собственными руками, наблюдая, как будут наливаться ужасом и кровью, вылезать из орбит его нагловатые красивые глаза, как… Ладно, вначале надо вернуть домой Артемку, а уж затем вынашивать сладкие планы мести! Потом он найдет, как расправиться с дорогим зятьком. Господи! Как он мог? Скотина! Трусливый, скользкий мерзавец! Сам бы он до такого не додумался, Матвеев прав – это Штырь его подговорил на страшное дело.

Штырь – Штырев Александр Дмитриевич – товарищ Грома еще с уголовных времен, деловой партнер, лучший друг и правая рука! Оказался сукой! Предал их дружбу, все, что их связывало долгие годы!

– Как я мог проглядеть врага в своем ближайшем окружении? Доверять во всем предателю, лживому, коварному, как ядовитая змея? – спрашивал себя Громов, все больше и больше распаляясь и закипая от бешенства. – Он всегда, смолоду мне завидовал, только я этого не замечал. А если и замечал, то сдуру даже радовался: вот, мол, я какой – везучий, сильный и удачливый, сам Штырь мне завидует! Сам Штырь у меня на вторых ролях! Вот дурак! Идиот! Штырь – фигура в криминальном мире не рядовая. Он, конечно, не мог удовлетвориться тем положением, которое занимал. И только ждал своего часа. Вот и дождался! Договорились они с Андрюшкой, зятьком моим ненаглядным, как Грома завалить. Но это, ребята, у вас не выйдет! Недаром Штырь у Грома на вторых ролях перебивался… видать, не всем дано играть первую скрипку! Ничего, мальчики, я вам покажу! Я вам сделаю расклад, кто есть кто в нашей непростой жизни! Вы ж против Грома щенки! Птенцы желторотые!

Игорь Анатольевич приехал в Москву, когда на город опустились влажные душистые сумерки, и сразу схватился за телефон. В разные концы притихшей столицы полетели звонки и указания, четкие требования, жесткие распоряжения. Гром чувствовал себя на коне. Депрессия и подавленность испарились, уступив место жажде деятельности. Он не отступил ни от одной рекомендации Матвеева, и результат превзошел ожидания. На следующий день Артемка оказался дома, немного испуганный, но живой и здоровый. Штырь исчез. А Андрей ползал на коленях по дорогому ковру, размазывая по лицу слезы и задыхаясь от рыданий, визгливо вымаливая прощение.

Гром брезгливо кивнул головой. Пусть мерзавец думает, что выпросил себе жизнь, пусть умрет неожиданно, не мучаясь от страха, – во имя Маринки, ее любви к этому ничтожному, недостойному… созданию. Даже как-то язык не поворачивается называть мужчиной это визжащее от ужаса существо! Гром не пощадил Штыря, и Андрею не будет пощады. Ядовитую змею, заползшую в дом, надо уничтожить, чтобы она не укусила во второй раз.

– Приятные воспоминания?

Гром вздрогнул, так неожиданно прозвучал вопрос Дениса Аркадьевича, вырвав его из раздумий о недавнем прошлом.

– Ваш ход, – как ни в чем не бывало напомнил Матвеев, указывая Громову на шахматную доску.

Ветер приносил из сада запах травы и дыма, облетевшие бело-розовые лепестки цветов, по лужайке радостно носились бультерьеры – все, как прошлым летом. Наверное, поэтому и накатили воспоминания.

Громов сделал ход, и снова неудачно.

– Как поживает супруга? – спросил хозяин дачи, стараясь сгладить недовольство гостя.

– Ничего, спасибо, – рассеянно отвечал Игорь Анатольевич, глядя на доску и в очередной раз поражаясь своей глупости.

– Передавайте привет Марине Игоревне от старого друга! – усмехнулся Матвеев, понимая настроение Громова. – О, женщины! Они как цветы! Чем красивее, тем больше требуют ухода и внимания! Та зарубка на старой сосне, о которой я говорил вам…

– Зарубка?.. – не понял Громов. Он уже забыл о предыдущем разговоре и теперь с трудом пытался вникнуть в суть происходящего.

– Ну да… Когда-то, в ранней юности, я сделал ее в память о женщине, о прекрасном погибшем цветке! Ее звали Марго… Маргарита! Великий Дюма писал о королеве Наваррской, его сын – о знаменитой парижской куртизанке Готье. И ту, и другую звали Маргаритой! Булгаковский Мастер был влюблен в Маргариту, и великий чернокнижник, продавший душу дьяволу, доктор Фауст… он тоже… любил женщину, носившую это имя. Как вы думаете, есть ли какая-то связь?..

Громов пожал плечами. Он был расстроен безнадежно проигранной партией и не понимал, при чем тут женщины, цветы, Маргариты… Игорь Анатольевич не был поэтом. Он был бойцом, берущим у жизни не дары, а трофеи. Ему было не до сложных лирических рассуждений. Однако не хотелось обижать хозяина. С тех пор, как Матвеев помог вернуть Артема, Громов невольно чувствовал себя в долгу.

Поэтому он без колебаний расстался с весьма дорогой и прелестной вещицей, которая приглянулась этому господину.

Будучи на отдыхе, Игорь Анатольевич из любопытства решил принять участие в аукционе, где приобрел бронзовую статуэтку Венеры. На торгах она была заявлена – предположительно – как работа знаменитого итальянского скульптора, живописца и ювелира Бенвенуто Челлини.

– Не верьте, – шептал на ухо Громову приятель, знаток антиквариата. – Подлинный Челлини стоил бы баснословных денег.

– Она дивно хороша, – не послушался совета Громов.

Статуэтка представляла собой молодую женщину с пленительными формами и чуть запрокинутым вверх лицом. Ее обнаженный стан медно-золотистого цвета, совершенные округлые груди, чуть выпуклый живот и гладкие точеные бедра вызывали прилив чувственности даже у такого уравновешенного, холодноватого мужчины, как Игорь Анатольевич. Красавица стояла в непринужденной позе, поправляя руками волосы, и от нее глаз нельзя было оторвать.

Бизнесмен имел неосторожность показать приобретение Матвееву. Тот загорелся.

– Я полюбил ее! – восклицал он. – Подарите мне Венеру, и я ваш раб!

Громов был ошарашен такой откровенной наглостью, но понял, что не откажет.

Его тянуло к этому странному, иногда довольно неприятному человеку, не хотелось терять завязавшуюся дружбу. Денис Аркадьевич еще пару раз здорово выручил Громова своими советами, разумеется, хорошо оплаченными. Его было чрезвычайно полезно иметь в качестве союзника, и столь же опасно – в качестве врага.

Бронзовая богиня любви перекочевала к Матвееву, о чем Гром, кстати, ничуть не жалел. Венера вводила его в искушение, пробуждала в его суровом сердце тоску… сожаления и недовольство жизнью. Как будто он не испытал чего-то самого главного, лишил себя какого-то непостижимого счастья… которое может дать женщина. И которого он, Громов, лишил себя.

– Женщины – непонятные существа! – сказал гость, чтобы как-то поддержать разговор.

– О да! – мечтательно улыбнулся Денис Аркадьевич. – Они все хотят одного и того же! Любви, поклонения, удовольствий, сладких наслаждений, и денег, денег, денег… Они грезят о рае, где будут течь медовые реки, и где деревья будут сгибаться под тяжестью сочных плодов, и где обнаженный Адам будет нежно ласкать их разомлевшие на солнце, мягкие, ленивые тела… А знаете, кто должен обеспечить женщинам пребывание в этом раю?

Громов подумал немного и кивнул головой.

– Вижу, что вы догадались! – расплылся в довольной улыбке хозяин. – Ну конечно же, это мы – мужчины! Именно для этого мы и предназначены! Не так ли?

Игорь Анатольевич не знал, что сказать. Он чувствовал какой-то подвох в словах Матвеева и не хотел попасть впросак, ответив невпопад. Поэтому он предпочел промолчать и только сделал многозначительный вид.

– Трудна дорога в рай… А? Как вы думаете? – прищурился хозяин.

Громов вновь не нашелся, что ответить. Впрочем, Матвеев, кажется, и не ждал никакого ответа. Он свистнул, и к нему весело подбежали холеные, излучающие сытость и довольство собаки – они скакали, высунув языки, и лизали руки своего господина. Костер у забора почти потух; он еще слабо дымился, и ветер сносил дымок в сторону сада, откуда раздавался шум ветвей и птичье чириканье…

Глава 2

В пустоте и полумраке антикварного магазина было пыльно, повсюду тускло блестели старинные подсвечники, иконы, бронзовые светильники, огромные часы с маятниками, почерневшие гнутые блюда, какие-то турецкие кофейники, самовары и еще бог знает что. У Аглаи Петровны защекотало в носу, и она неожиданно громко чихнула.

– Что вас интересует? – спросил скучающий продавец.

Ему было лет шестьдесят, и он давно потерял интерес к жизни. Только эти окружающие его старые вещи все еще хранили тепло невозвратного прошлого, только они привязывали его к надоевшему существованию, придавали ему хоть какой-то смысл.

– Вот эта картина!

Аглая Петровна показала на небольшой пейзаж в духе Левитана: извилистая, неспешно текущая вдаль река, дождь, низкие серые тучи, пара лодок, притулившихся к мокрым мосткам, одинокий домик на пустынной возвышенности, горящее в домике окно…

– Прелестная вещица, – уныло подтвердил продавец. – Это похоже на осеннюю Волгу… Настоящая провинциальная российская глушь. Там, за поворотом, какая-нибудь Кинешма… бабы, торгующие молоком, свежей рыбой, грибами. Весьма, весьма поэтично. У вас хороший вкус!

Он внимательно посмотрел на посетительницу. Высокая, с пышными, подобранными к вискам волосами, живым ярким лицом и стройной фигурой, она была красива. Не вульгарна, как большинство современных девиц, развязных, громко разговаривающих и смеющихся, как эти самые «бабы из Кинешмы», про которых он только что говорил, а изысканно, впечатляюще хороша. Он знал толк в таких вещах, несмотря на возраст.

– Хотите приобрести картину?

Он не любил слово «купить», как будто оно вносило в его мир какую-то дисгармонию, портило удовольствие от общения с человеком, который что-то понимает в красоте. Да и можно ли купить красоту?

Женщина кивнула, улыбнулась, очевидно, зная себе цену, понимая свою привлекательность. Стоимость картины, названная продавцом, показалась ей смехотворной. Не торгуясь, она достала из сумочки дорогой кожаный кошелек и заплатила.

Выйдя на улицу, она прикрыла глаза и удовлетворенно вздохнула, привыкая к яркому солнечному свету, голубизне неба, белому от цветочных лепестков асфальту. Она была довольна собой, прекрасным теплым днем, прогулкой по магазинам, купленной картиной… Старинные вещи, антиквариат, сама атмосфера пыльных, тесных магазинчиков, набитых разными диковинками, наполненных запахами дерева, лака, воска и кожи, доставляли ей непередаваемое удовольствие. Это было ее любимое занятие: бродить, смотреть, вдыхать запахи старины – без особой цели, просто так – и купить что-нибудь, если попадется.

Аглая Петровна решила пройтись пешком, размышляя по дороге, куда она повесит приобретенный пейзаж. Муж, конечно, был бы в бешенстве, если бы узнал. Его возмущало, как можно тратить деньги на «такую ерунду». Они совершенно перестали понимать друг друга. Да и было ли это понимание раньше? Аглая Петровна попыталась вспомнить – и не смогла. Хорошо, что он уехал к своей матери в Вологду. В последнее время они постоянно ругались, все больше и больше отдаляясь друг от друга. Вообще, было странно – что могло их связывать? Как получилось, что они оказались вместе? Неужели это был брак по расчету?

Аглае Петровне Соломирской недавно исполнилось тридцать два года. Она собиралась разводиться с мужем, потому что встретила наконец человека, которого полюбила со всей нерастраченной пылкостью своего сердца. Мужчина, который смог вызвать у нее истинную любовь, о которой мечтают лунными ночами и которую воспевают в бессмертных стихах, был необыкновенным, чудным, умным, интеллектуально тонким – таким, о котором она не смела и думать.

Аглая Петровна неплохо разбиралась в мужчинах. Она была красива той особенной красотой, которая давала ей неограниченную власть нам ними, и знала это. Мать с детства внушила ей уверенность в собственной исключительности.

– Аглаюшка, – ласково говорила ей мама, рано поседевшая, очень худая женщина, всю жизнь проработавшая в музейном архиве за символическую зарплату. – Мы, Соломирские, принадлежим к старинному дворянскому роду, а это великая честь. Мы избранники судьбы, поверь мне, девочка. Никогда не забывай, кто ты!

Мама назвала ее Аглаей в память о какой-то знаменитой прапрабабушке, которая сводила с ума русских и французских вельмож, одинаково ослепительно блистая и в Аничковом дворце, и в Версале. Девочку, однако, это объяснение не устраивало. В школе над ней смеялись и дразнили; учителя называли ее Глашей, чем приводили в бешенство, а когда она подросла, то стеснялась знакомиться с молодыми людьми – из-за того, что придется сказать, как ее зовут. Со временем она успокоилась и даже стала гордиться своим именем, редким и звучным, исконно русским. Так действительно могли звать настоящую барыню, на которую она изо всех сил старалась походить.

Аглая, закончившая школу «гадким утенком», расцветала на глазах, становясь все красивее и красивее, что казалось почти неправдоподобным. У нее была тонкая белая кожа с нежным румянцем на высоких скулах, пышные и блестящие иссиня-черные волосы, такие же жгучие черные глаза, густые ресницы, пухлые, несколько великоватые губы, яркие и красивой формы, мягкая линия подбородка, длинная шея и гибкая, стройная фигура с высокой грудью и округлыми бедрами. Когда она шла по улице, на нее оглядывались – откровенно, не стесняясь, раскрыв рты от изумления.

Надо сказать, что о карьере кинозвезды или топ-модели она не мечтала. Видимо, сказывалась дворянская кровь. Аглая без особого труда поступила в МГУ на факультет журналистики, наверное, очаровав приемную комиссию своей «неземной красотой», и так же легко его окончила. Искать работу тоже долго не пришлось. Она устроилась в модный женский журнал и вела там рубрику «Психология флирта», которая пользовалась огромным успехом у читательниц.

Аглая Петровна привыкла к жизненным успехам. Ее судьба складывалась гладко и приятно. От мужчин отбоя не было, и госпожа Соломирская, как ее стали называть, перебирала кавалеров и крутила ими, как хотела. Победы давались ей так легко и непринужденно, что было даже неинтересно. Дворянская кровь, опять же, не позволила ей попасть в ловушку корысти и выйти замуж «за деньги», хотя таких возможностей было хоть отбавляй. Аглая Петровна вообще считала, что спешить вступать в законный брак не стоит, так как это значительно снижает интерес мужчины и у него пропадает стимул угождать своей избраннице.

Когда ей исполнилось двадцать восемь и мама начала выражать беспокойство по этому поводу, Аглая решилась и вышла замуж за обеспеченного, преуспевающего бизнесмена Виктора Дунаева, своего бывшего однокурсника, который сох по ней еще в университете. Виктор забросил журналистику, которая никогда его особенно не привлекала, и занялся торговлей. Он не был слишком «крутым», но зарабатывал достаточно и любил без памяти свою жену Аглаю Соломирскую, которая не пожелала стать госпожой Дунаевой и оставила свою девичью фамилию. Она не собиралась в браке отказываться от своих привычек – ни в отношении времяпрепровождения, ни в отношении мужчин, наотрез отказавшись бросить работу и продолжая посещать различные тусовки и презентации, на которые ее то и дело приглашали, являясь домой чуть ли не засветло.

Виктор ревновал, мучился, но не хотел портить отношения с женой, поэтому все оставалось, как есть. Он зарабатывал, она тратила: наряжалась, покупая себе умопомрачительные платья, шубки и бесчисленное количество туфелек, сапожек и сумочек; часами болтала по телефону с подружками, пропадала на работе до позднего вечера, совершенно не желая заниматься домашним хозяйством. У нее было хобби – бродить по антикварным магазинам и магазинчикам, рассматривать и покупать старинные вещи: недорогие картины, бронзовые канделябры, книги, табакерки и прочее. В их гостиной уже стояли двое громадных напольных часов и несколько ваз. Если Аглая чем-то увлекалась, то отдавалась этому увлечению всем своим существом. Она ничего не умела делать наполовину – ни любить, ни ненавидеть, ни приобретать, ни тратить.

Робкий намек супруга на то, что ему хотелось бы иметь ребенка, вызвал такую бурю негодования, что Виктор долго не решался снова завести об этом разговор. Он надеялся, что ребенок сделает их семью более прочной и хоть немного привяжет к домашнему очагу неугомонную супругу. Но не тут-то было! Пеленки-распашонки, бессонные ночи, коляски и соски не входили в сферу интересов Аглаи Петровны. Она и слышать ни о чем таком не хотела! И Виктор смирился. В конце концов, у него есть красавица-жена, в которую тайно влюблены все его приятели и знакомые. Друзей господин Дунаев после женитьбы в дом водить перестал. Это казалось ему слишком опасным. Он подозревал, что у жены есть любовники, но боялся об этом думать и верить в собственные, ничем не обоснованные предположения. По ночам, не в силах заснуть от мучительных переживаний и страхов, он вставал, выходил на кухню и курил сигарету за сигаретой. До брака он не курил, и новая привычка пугала его. Как бы еще не начать пить! Многие его партнеры по бизнесу потихоньку спивались, хотя было непонятно, почему – они ведь не были женаты на таких красавицах, как Аглая Соломирская!

К чести Аглаи, супруга она не обманывала. Любовников у нее действительно не было. Поклонники – да! были! – но это никогда не переходило установленных ею самой границ. До брака она позволяла себе иногда развлечься… но то ли с мужчинами ей не повезло, то ли просто к сексу она оказалась равнодушна – в общем, ничего особенного она в интимных отношениях для себя не обнаружила. Ухаживание ей нравилось гораздо больше. А постель… С супругом приходилось, тут уж ничего не поделаешь, а с другими зачем? Никакого смысла и удовольствия в сексе Аглая не видела. Именно поэтому у нее и не было любовников. Но Виктор об этом не знал. Ему это и в голову не приходило.

Жизнь их текла относительно спокойно. Изредка то у одного, то у другого вспыхивало недовольство, но они были люди интеллигентные, с высшим образованием, так что до скандалов и драк не доходило. Виктор пытался как-то выразить свои пожелания, чтобы немного чаще видеть жену дома, ну и о ребенке, конечно. Он все еще не терял надежды, что Аглаюшка одумается – возраст же! годы идут! – может и поздно оказаться. Но его надеждам не суждено было сбыться.

Госпожа Соломирская – умница, красавица, тонкая ценительница прекрасного, знаток и эксперт в отношениях полов – влюбилась! Самым заурядным образом, сильно, безрассудно, до беспамятства и потери здравого смысла, именно так, как ей всю жизнь хотелось. Во всяком случае, она была убеждена, что это должно быть только так – смертельно, безумно, бесповоротно. Чтобы не оглядываться никуда и ни на кого, чтобы приносить жертвы, чтобы клясться, чтобы сгорать от страсти и сжигать мосты, чтобы… У нее не было слов для выражения своих чувств. Она уже не ждала, что получит этот подарок судьбы. Ей исполнилось тридцать два, а романтической любви так и не было. И тут – появился Он!

Умный, обаятельный, богатый, красивый, загадочный, окутанный аурой страсти и тайны! Они познакомились в одном из ночных клубов, в который Аглая пришла, чтобы написать очередной материал о флирте в журнальную рубрику. Она села в уголке, заказала выпивку и кофе и начала присматриваться к посетителям: кто с кем, во что одеты, что делают, а чего не делают, что пьют, как танцуют и прочие детали, возбуждающие интерес у ее читательниц.

Госпожа Соломирская уже почти начала скучать и тут встретила пристальный взгляд его темных, каких-то необычных глаз – и все… Она почувствовала, что хочет мужчину, пожалуй, впервые в жизни, до головокружения и судорог в груди.

«Так вот как это бывает!» – мелькнула мысль в ее отуманенном страстью сознании, чтобы тут же исчезнуть, уступить место бездумной, ни на что не похожей истоме, ломоте во всем теле, непреодолимом желании, чтобы Он подошел, сказал ей что-то, взял за руку, обратил на нее внимание, наконец…

Она почувствовала, что теряет сознание, что сейчас она просто-напросто упадет, как срезанный безжалостной рукой цветок. О господи! Что это с ней? Неужели… любовь?

С этого мгновения вся жизнь Аглаи Петровны полностью и целиком изменилась, превратившись в сказку «Тысячи и одной ночи». Загадочный мужчина все-таки подошел к ней – не мог не подойти. Зачем тогда бог дал ей такую красоту, если она не может привлечь желанного человека? Вот и привлекла…

Госпожа Соломирская тряхнула головой, отгоняя сладостные видения, сцены страсти. Оказывается, она совсем не холодная, а весьма даже горячая женщина. Слишком горячая! Слишком страстная, порывистая, слишком нежная, слишком восторженная, слишком впечатлительная, слишком любящая… Просто умирающая, растворяющаяся от любви, от желания, от огня в сердце…

Забывшись, она чуть не уронила купленную картину. Надо торопиться, кроме свидания, у нее еще сегодня деловая встреча за городом, на которую нельзя опаздывать!

Аглая Петровна ехала в такси на вечернюю деловую встречу. После сегодняшнего свидания ее сердце неистово колотилось, в груди горело, в голове непрерывно стучали маленькие назойливые молоточки, не давая ей расслабиться ни на минуту. Она старалась и не могла отогнать от себя картину происшедшего, до мельчайших подробностей врезавшуюся ей в память. До самой смерти она не забудет ни одной детали, ни одного слова, ни одного вздоха, ни одного жеста…

– Куда поворачивать? – спросил таксист, глядя на странную пассажирку. Ее глаза лихорадочно горели, на бледном лице выделялся неестественно яркий румянец. Плохо ей, что ли? Еще этого не хватало! Уже смеркается, а до ближайшей больницы далеко.

Женщина не сразу ответила. Она подняла затуманенные воспоминаниями глаза, пытаясь понять, чего от нее хотят.

– Поворачивать куда? – повторил таксист. – Направо или налево?

– А… – пассажирка словно очнулась. – Налево, пожалуйста.

Вокруг быстро темнело. Дорога петляла меж густых зарослей. На небе, над самыми верхушками деревьев блестело несколько зеленоватых звезд.

– Прохладно… прикройте окно, – попросила женщина, и таксист поднял стекло со своей стороны.

– Куда дальше?

– Еще немного вперед, – сказала Аглая Петровна, зябко поводя плечами. – Вон к тому дому!

В темноте почти ничего не было видно. Фонарей здесь, в небольшом дачном поселке, не было. И только луна давала немного света.

– Этот дом?

– Кажется, да! Подождите минутку, я проверю, – пассажирка полезла в сумочку, достала блокнот и проверила адрес. – Лесная, двадцать три. Вы что-нибудь видите?

Водитель включил дальний свет, пытаясь разглядеть номер на доме.

– Кажется, это то, что вам надо, – сказал он. – Идите посмотрите, я подожду.

Женщина была очень красивая, просто удивительно, какая красивая! Ему редко приходилось видеть таких. Может быть, даже никогда. Хотелось услужить такой интересной даме.

– Да, подождите меня, пожалуйста! Я быстро. Если хозяин дома, то мы немного поговорим: мне нужно интервью для журнала. Не могу сказать вам точно, сколько буду занята. Но вы не уезжайте, я вам заплачу.

Она казалась немного растерянной. Видно было, что ей не хочется идти в дом. Вокруг двора был забор-сетка, калитка приоткрыта.

– Осторожнее, там может быть собака! – предупредил водитель.

Женщина была такая прелестная, беззащитная – ему хотелось утешить ее, может, пойти вместе с ней, чтобы она чувствовала себя более уверенно.

– Да?

Аглая Петровна с опаской заглянула внутрь двора. Там действительно оказался вольер с собаками, но он был закрыт. Она глубоко вздохнула и, скользнув в калитку, пошла по дорожке к дому. Под крышей открытой веранды горела одна-единственная лампочка. Окна в доме все были темные, кроме одного. В саду шумел ветер, принося запахи цветущих деревьев и дыма.

Водитель смотрел, как пассажирка искала звонок, потом постучала. Никто не открывал. Женщина немного постояла, оглянулась, махнула водителю рукой и вошла внутрь. Видимо, дверь оказалась не заперта. Таксист зевнул и посмотрел на часы. Было уже без пяти девять. Вокруг стояла непривычная для городского жителя тишина, нарушаемая только шумом ветра в садах. В это время начала лета люди еще не приезжали за город. Дома вокруг наверняка пусты. В июле тут будет повеселее. А сейчас… Даже собаки бродячие сюда не забегают!

Водителю отчего-то стало неуютно. Хоть бы пассажирка быстрее вернулась! Ему совсем не хотелось стоять тут, в темноте и одиночестве. Может, закурить? Как назло, он никак не мог найти спички. Где-то в кармане должна быть зажигалка. Он порылся в карманах – зажигалка нашлась, но она не работала.

– О черт!

Таксист захлопнул дверцу, включил музыку и прикрыл глаза, откинувшись на сиденье. Он чувствовал какую-то неприятную тревогу. Что-то было не так.

– Да что за черт! Это все нервы. День сегодня был непростой, много езды, много суеты, разговоров.

Он открыл глаза и снова посмотрел на часы. Прошло только три минуты… В это мгновение раздался душераздирающий, пронзительный женский крик, громко залаяли собаки в вольере. Таксист вскочил как ужаленный. Это из дома! Что-то случилось там, за толстой дверью из мореного дуба. Что же делать? Может, вызвать милицию?

Он выскочил из машины и подошел к приоткрытой калитке, глядя на дом. Дверь открылась, и из нее выбежала женщина, его пассажирка, закрывая лицо руками. Водитель, оглядываясь, поспешил ей навстречу, подхватил под руку. Она была едва жива от страха, вся дрожала, по красивому лицу текли слезы.

– Что случилось? На вас напали?

Она не могла вымолвить ни слова и только трясла головой, нервно всхлипывая. Таксист вспомнил, что у него в аптечке есть успокоительное. Он хотел достать его, но пассажирка не отпускала его, вцепившись в руку.

– Там… там… – она обернулась в сторону дома и тут же спрятала лицо на его груди.

– Что там? – водитель ощущал, как липкий пот стекает по его спине. Он испугался, сам не зная, чего.

– Там… убили…

– У меня рация, – сказал он женщине. – Мы сможем вызвать милицию, если вы расскажете, что случилось.

– Там… убитый… – наконец смогла выговорить Аглая Петровна, сама не веря, что все это происходит не с кем-нибудь другим, а именно с ней. И эта полная душистой прохлады ночь, и это приткнувшееся к забору такси, и этот симпатичный молодой водитель, и этот одинокий дом с единственным освещенным окном, и лежащий в доме страшный мертвец…

Глава 3

Чтобы у пирога получилась румяная корочка, Ева оставила его еще на полчаса в духовке. Олег Рязанцев, ее муж, любил пироги. А она любила делать ему приятное. Именно так – любила. Потому что теперь кое-что изменилось. В их семейной жизни образовалась серьезная трещина, которая становилась все шире и шире. И пироги Ева пекла скорее по привычке, чтобы не нарушать заведенный порядок, а не от души, как раньше.

В общем, в их ситуации не было ничего необычного или из ряда вон выходящего. Сколько таких семей, которые давно уже не основываются даже на искренней привязанности, не то что на любви? Они существуют только внешне, являясь чистой видимостью. А внутри – пустота. Это как воздушный шарик, который вот-вот лопнет.

Ева села на кухонный диванчик и задумалась. У нее была уютная, хорошо и со вкусом обставленная квартира, хороший муж, не пьющий, не курящий, который приносил домой всю зарплату и иногда помогал Еве по хозяйству. Детей у них не было – из-за Евы: она считала, что сначала надо пожить немного для себя, а потом уже заводить потомство. Они с Олегом почти каждый год ездили отдыхать на море, а когда далеко уезжать не хотелось, снимали дачу в Мамонтовке. Еве там очень нравилось: сосны, река, зелень, белки, птицы… красота! А воздух какой! Прозрачный, чистый и сладкий на вкус.

У Евы было несколько подруг, и все они ей завидовали. Ева подозревала, что они были тайно и безнадежно влюблены в ее Олега. У Рязанцевых была идеальная семья, которую всем ставили в пример, которой все восхищались и которой пытались подражать. Ева любила готовить, стирать и делать уборку; в ее квартире всегда была идеальная чистота, полный холодильник и атмосфера спокойного уюта, располагающего к приятному отдыху. За шесть лет семейной жизни они с Олегом ни разу не поругались, вообще Ева от мужа не слышала ни одного грубого слова. Она была по-настоящему счастлива, довольна и удовлетворена своей жизнью. Но…

Позапрошлой весной, когда они обсуждали будущий отпуск, Олег предложил снять на месяц дачу в Мамонтовке. Ева тогда очень удивилась.

– Как же так, Олег, мы же…

– Видишь ли, Ева, нам придется провести отпуск в Мамонтовке!

– Придется?! Что это значит? Ты что, пообещал кому-то? Так откажись. На рыбалку можно поехать и в выходные. Разве я когда-нибудь была против или выражала недовольство? Разве я не отпустила тебя хоть раз?

– Дело не в этом… – Олег вздохнул. – Это связано с моей работой.

Олег Рязанцев был сотрудником службы безопасности, а интересы государства, как известно, – прежде всего. Ева не стала спорить. Раз это связано с работой Олега, она поедет. Работа – это то, против чего возражать бессмысленно! Она в этом уже не раз имела возможность убедиться.

Почему-то в то лето Ева особенно скучала. По утрам она готовила завтрак, кормила Олега, а потом брала книгу и уходила на речку загорать. Вообще-то загорать она не любила, но что же ей оставалось делать? На речке было полно комаров, вода мутная, а у берега лежал жирный глубокий слой ила, так что купаться ей тоже не хотелось. Пляж был дикий, и в туалет приходилось бегать в кустики. Словом, удовольствия от отдыха Ева не испытывала, а ощущала самое настоящее раздражение, которое было вовсе ей не свойственно.

Олег целый день был занят, естественно, он не говорил ей, чем, а вечерами приходил уставший, разговаривать ему не хотелось, а хотелось спать. Он ужинал и почти сразу же засыпал, а утром повторялось все то же. В дождливые дни Ева изнывала от скуки, глядя в окно на шумящий под дождем сад, на мокрые дорожки, ведущие к калитке и сараю, на лужи, на залитые водой стекла веранды. В доме становилось темно, как будто уже наступили сумерки, пахло сыростью и пучками мяты, которые Ева собирала и сушила, чтобы потом зимой добавлять в чай. В ее сердце рождалась тоска, переходящая в досаду на Олега. Она не могла объяснить себе, что ей не нравилось: на других женщин он не смотрел, все свободное время проводил с Евой, деньги все отдавал, в еде не привередничал… Что она от него хочет? Спокойный, надежный мужчина, настоящий друг.

Ева принималась ругать себя. Ну чего ей, в самом деле, надо? Ответа на этот вопрос она не знала, зато знала другое: то, что внутри ее образовалась какая-то непонятная ей самой пустота, которую хотелось чем-то заполнить. Эта пустота вносила сумятицу и раздражение в ее налаженную, благополучную жизнь, лишала покоя и порождала опасную и темную жажду чего-то неизведанного, что непременно должно у нее быть, чтобы жизнь была полна. Такая путаница в сознании Евы возникла не сразу, а исподволь, по мере того, как текла ее жизнь, в которой один день был похож на другой, а будущее ничего нового не предвещало. Она поняла, что ей не хочется думать о том, что будет завтра, – просто потому, что завтра будет то же, что и сегодня, что и вчера, что и… О нет!

В один из таких дождливых дней Ева сидела, глядя в окно на лужи, на лопающиеся на их поверхности пузыри, слушая, как стучит по крыше дождь, как шумит каплями в листьях запущенного сада. Утром она ходила на рынок за овощами и зеленью, потом перестирала все, что накопилось за неделю, повесила сушиться на веранде, потом в магазине на станции купила мяса, чтобы нажарить Олегу котлет на ужин, и теперь, закончив все дела, отдыхала. Недовольство подкралось незаметно, как бы само по себе, привычное, как вечерняя скука. Она не заметила, как вошел Олег, как он разделся, вымыл руки…

– Есть хочется…

Он сел за стол и сразу уставился в купленную Евой на станции газету. Она смотрела на его спокойное, усталое лицо, на залегшие под глазами тени и… начинала раздражаться. Он шел домой по дороге, на обочинах которой росли цветы и травы по пояс, закрывая заборы старых дач… Неужели не мог нарвать ей букет ромашек, мокрых, пахнущих дождем и сладкой свежестью? Принести, подарить, вместе с букетом поднять ее на руки, закружить по комнате, сказать, как он ее любит, поцеловать?..

– А что у нас на ужин?

О господи! Ева, подавив острое, внезапно возникшее желание вывернуть ужин на голову милейшего супруга, пошла на кухню, принесла картошку, горячие котлеты и салат.

– Ты что будешь – кофе, чай?

– Кофе, если можно.

Олег даже не посмотрел на нее. Ева вздохнула и отправилась наливать ему кофе. Положила две ложки сахара, как он любил, размешала.

– Олег!

– Да?

– Посмотри на меня!

Она поставила перед мужем чашку с дымящимся кофе.

– Сахар положила?

– Положила! – Ева почти кричала.

Олег удивленно поднял на нее глаза.

– Что-то случилось?

– Случилось. Мне скучно!

Супруг посмотрел на нее терпеливым, полным понимания и сочувствия взглядом, каким смотрят на детей, когда те требуют невесть чего.

– Завтра пойдем в гости, – сказал он, как всегда, спокойно, негромко, уговаривая ее, как несмышленого ребенка. – Там немного развеешься. Будут шашлыки и красное вино, как ты любишь.

– А люди? Люди там будут?

Олег снова поднял на Еву глаза. Она сегодня какая-то странная, не такая, как всегда.

– Мы пойдем в гости к очень интересному человеку. Думаю, тебе понравится! Помнишь тот дом, который привел тебя в восторг, когда мы гуляли по поселку?

– Конечно! Нас что, приглашает его хозяин?

– Вот именно!

– Олежка! – Ева вскочила и бросилась обнимать супруга, просто повисла на нем, визжа от радости. – Как мне хотелось там побывать!

Ее плохое настроение испарилось. Она прошла в спальню и уселась за туалетный столик, любуясь на себя в старинное, отделанное орехом трюмо. Еве в этом году исполнилось тридцать, но она выглядела гораздо моложе. Она была хороша собой, но не на всякий вкус: несколько полновата, с круглым румяным лицом, большими темными глазами и пшеничного цвета косой, которую заплетала сзади, подвертывала и закалывала шпильками. Спереди она всегда гладко зачесывала волосы, оставляя лоб и виски открытыми, а в уши вдевала длинные тяжелые серьги.

Она разделась, провела рукой по своей груди и вздохнула. Ей захотелось любви, долгой, на всю ночь.

– Олег! – наверняка он скажет, что устал. – Ты идешь?

– Я так устал!

Супруг улегся, обнял ее за плечи и через минуту захрапел. Ева некоторое время ждала чего-то, хотела его разбудить, но передумала. Она осторожно сняла со своего плеча руку мужа, отвернулась и беззвучно заплакала… тихо-тихо, как котенок, чтобы не разбудить спящего мужчину. Слезы все катились и катились по ее мокрому лицу… О чем она плакала? Ева и сама не понимала этого. Она все плакала и плакала, долго, безутешно, пока не устала и не уснула, уже под утро, лилово светящееся сквозь закрытые шторы.

Весь следующий день до вечера Ева думала о том, как она пойдет в гости к хозяину понравившегося ей дома. Ей нравились эти добротные, большие деревянные дома с высокими чердаками, украшенные причудливой резьбой, со ставнями на окнах, с крытыми верандами и застекленными башенками на крышах. Она любовалась ими, представляя себе, каково их внутреннее убранство, прохладный полумрак комнат с каминами, кафельными печами, высокими потолками и запахом хорошего сухого дерева. И вот ее мечта осуществляется! Как интересно! А она еще сердилась на Олега!

Ева почувствовала угрызения совести, расчесывая перед зеркалом свои роскошные волосы и заплетая их в неизменную косу. Она надела единственное взятое с собой нарядное платье, пепельно-серое с фиолетовым отливом, а из украшений – только крупные серебряные серьги с темными дымчатыми топазами и такое же кольцо.

– Ты готова?

Олег мельком посмотрел на ее наряд, но ничего не сказал. А ей так хотелось услышать от него слова восхищения!

Они шли по высохшей за день дороге мимо высоченных сосен, буйно цветущих трав, густых зарослей крапивы и чистотела, над которыми кружили пчелы, жуки и бабочки. Ева смотрела по сторонам и думала об Олеге. Почему она стала ему неинтересна? Почему он не заметил, как она красиво причесалась, как она постаралась хорошо выглядеть, чтобы произвести впечатление на его друзей? Ведь красивая жена – это престиж мужчины, своего рода его визитная карточка. Ева никогда не жалела усилий, чтобы Олег Рязанцев, офицер службы безопасности, всегда был на высоте – во всем, и в этом тоже. Она его не подведет, ему не придется краснеть из-за ее глупого поведения или нелепого вида. Только почему-то он этого не ценит. Интересно, почему?

– Это здесь! – Олег толкнул незапертую калитку. – Нас уже ждут.

Дом в окружении сосен стоял, как теремок в заколдованном лесу. По ровной зеленой травке, резвясь, бегали собаки. У забора горели сложенные особым образом дрова, над которыми были установлены решетки для приготовления мяса. Сизый дымок поднимался вверх в нагретом за день безветренном воздухе.

– Не бойтесь, они не кусаются! Добрые, как дети! – улыбнулся хозяин и потрепал подбежавших к нему собак по загривкам.

Собаки действительно не выказывали ни малейшего беспокойства по поводу гостей, вторгшихся на их территорию. Ева заметила, как блеснули непонятным злым огнем их глаза, и тут же псы начали весело прыгать и чуть ли не лизать руки Олегу, который брезгливо спрятал их за спину. Он не был любителем животных. Хозяин заметил этот невольный жест гостя и прогнал собак.

– Меня зовут Денис Аркадьевич! – представился он и слегка поклонился Еве.

– Ева! – сказал Олег, глядя на супругу и чуть улыбаясь уголком губ. – Моя жена!

Денис Аркадьевич взял руку Евы, которую она протянула для рукопожатия, и поцеловал. Это оказалось так неожиданно! И приятно. Друзья Олега никогда так не поступали, да и сам Олег тоже. Ева улыбнулась от удовольствия, чувствуя себя царицей на балу. Ощущение было для нее новым, но очень ей понравилось.

– Прошу!

Хозяин сделал приглашающий жест рукой в сторону веранды, и Ева только теперь заметила нескольких мужчин, сидящих за круглым столом. Мужчины курили и смеялись, перед ними стояли высокие стаканы и несколько открытых бутылок с белым и красным вином. Среди мужчин она узнала двоих сослуживцев Олега.

«Наверное, рассказывают друг другу армейские анекдоты!» – с неожиданным сарказмом подумала Ева и искоса посмотрела на своего супруга. Выражение его лица показалось ей глупым.

– Вы у нас единственная дама! – сказал хозяин. – Но даже если бы тут была сотня женщин, вы затмили бы их всех, Ева!

Хозяин красивого дома был высок ростом, хорошо сложен. На вид ему можно было дать лет сорок. Немного лишний вес не портил его представительную фигуру. Волосы, почти не тронутые сединой, были аккуратно подстрижены и уложены, красиво очерченные чувственные губы чуть усмехались, большие карие глаза «с поволокой» смотрели на Еву с плохо скрываемым восхищением. У этого мужчины были манеры, внешность и лицо аристократа, и только выражение глаз… Да нет, это ей показалось!

Ева подошла к столу, чувствуя на себе пристальный взгляд хозяина, и поздоровалась с остальными гостями.

– Садись! – сказал Олег жене, тут же усевшись и вступая в разговор, как будто он не только что пришел, а так и сидел здесь, не прерывая беседы.

– Простите! – Денис Аркадьевич подал Еве стул так, чтобы ей удобно было сесть. – Хотите вина? – Он наполнил ее стакан до половины. – Это грузинское, натуральное виноградное! Райский напиток. И райское имя! – Он улыбнулся. – Ева! Как красиво и необычно звучит!

Ева выпила немного вина и с неудовольствием слушала разговор Олега и его приятелей о рыбалке, футбольном матче, который вчера показывали по телевизору, о сезоне охоты на лис… Ей хотелось зевать, и она с трудом подавляла это желание. Как ей все это надоело!

Один из приятелей Олега, Глеб, большой мастер по приготовлению жареного мяса на открытом огне, встал и отправился к решетке, чтобы перевернуть и побрызгать вином маринованные кусочки постной свинины, которые уже поджарились с одной стороны.

– Пойдемте, я покажу вам дом! – прочитал Евины мысли Денис Аркадьевич. – Вы позволите?

Олег Рязанцев даже не понял, о чем его спрашивают. Кажется, он был рад, что кто-то возьмет на себя скучную и надоевшую обязанность развлекать его жену. Он кивнул головой, тут же рассмеявшись над очередной репликой подвыпивших приятелей.

Еве почему-то стало неловко перед Денисом Аркадьевичем, как будто он подсмотрел ее главный секрет – то, что ее мужу на нее наплевать. Для него гораздо важнее этот глупый и пустой разговор, чем Ева, ее настроение, ее чувства, наконец.

Она с радостью встала из-за стола и направилась к дому вслед за его хозяином. Собаки сидели у двери и преданно смотрели на Дениса Аркадьевича.

– Моя охрана! – он усмехнулся, пропуская Еву внутрь дома.

Их обступил со всех сторон ароматный полумрак, полный таинственных шорохов и легких сквозняков. На низком столике в гостиной стоял огромный букет бордовых и белых пионов. Кафельная печь блестела синими изразцами. Шторы на окнах были опущены.

Ева подошла к небольшой картине в старинной бронзовой раме. В полумраке ей было плохо видно, что делали маленькие фигурки людей, то ли сидящие, то ли лежащие на траве под деревьями.

– Эта картина называется…

Денис Аркадьевич не договорил, или Ева не расслышала. Его губы оказались у самого ее уха, а руки мягко обнимали ее талию, и она чувствовала их тепло через тонкую ткань платья. Он расстегнул сзади «молнию», и его руки прикасались к ее груди под платьем, чуть выше бюстгальтера. Ева чувствовала чужие поцелуи на своем затылке и не собиралась мешать этому. Сначала она хотела досадить Олегу, а потом ей стало так приятно…

Когда Денис Аркадьевич отпустил ее, она немного огорчилась. От выпитого вина кружилась голова, а на сердце было легко-легко, как будто Ева сбросила груз обиды и пренебрежения. Олег давно не ласкал ее так, их секс стал обыденным и почти механическим. «А как было раньше?» – спросила себя Ева. Но так и не смогла вспомнить.

– Вы курите? – спросил хозяин дома, предлагая ей тонкие длинные сигареты в лакированной шкатулке.

Она отрицательно покачала головой. Как многого она не знает в жизни! Как много упущено!

– Хотите попробовать?

Ева хотела. Ее словно подменили. Она взяла сигарету и неумело прикурила от свечи, которую поднес Денис Аркадьевич.

– Я не умею курить!

Ей вдруг стало очень весело. Как хорошо, что Олег сидит там, на веранде, со своими скучными друзьями, и не мешает ей развлекаться! Оказывается, вот чего ей не хватало – развлечений! Таинственного сумрака, экзотических запахов, нежных прикосновений…

Хозяин дома стоял рядом, курил вместе с ней. Она чувствовала, как его рука сзади легла под платьем на ее бедро, и ничего не предприняла, чтобы убрать ее оттуда. Наоборот, ей хотелось, чтобы эта рука переместилась вперед, на внутреннюю сторону бедер… Туман плыл в ее склоненной набок головке, сигаретный дым пощипывал горло. Она не вдыхала дым внутрь, боясь закашляться.

– Ева! – Его голос был тих и бархатен, сладок, как вино, как запах жасмина, доносящийся из сада через приоткрытые окна, как теплые летние сумерки…

– У нас идеальная семья, – вдруг сказала Ева, оборачиваясь и глядя прямо в его полуприкрытые глаза, в черные смоляные зрачки, которые источали страстный призыв.

– Я знаю, – ответил Денис Аркадьевич и прикоснулся к ее обнаженной груди.

Ева вздохнула и закрыла глаза. Она больше не хочет быть идеальной женой. Она хочет совсем, совсем другого…

Жена Олега Рязанцева тряхнула головой, отгоняя некстати нахлынувшие воспоминания. В воздухе пахло ванилью и горячим тестом. Господи! Она сожгла пирог!

Ева бросилась к духовке, обжигаясь, вытащила пирог и с облегчением вздохнула. Низ подрумянился чуть-чуть больше, чем нужно, но в целом все обошлось благополучно.

В прихожей резко, громко зазвонил телефон…

Глава 4

В приоткрытое окно врывались звуки перегруженного транспортом шоссе, летела пыль и лепестки черемухи. На столе у Громова, в его личном рабочем кабинете тоже стояли в высокой хрустальной вазе несколько веточек черемухи. Он не любил заморских цветов, дорогих, красивых и каких-то искусственных, будто восковых – без жизни, без запаха.

Игорь Анатольевич глубоко задумался и не сразу заметил секретаршу, которая уже несколько минут стояла напротив стола с запечатанным конвертом в руках. Всю корреспонденцию, адресованную лично ему, Громов прочитывал сам. Это было его незыблемым правилом.

– Спасибо, Алла Викентьевна, – сказал он секретарше и взял у нее конверт.

Молоденьких девчонок в его фирме было полно – ярких, модных и длинноногих, но секретаршу он себе выбирал не по ногам, а по уму и порядочности. Женщину с такими качествами отыскать было непросто, особенно сейчас. Впрочем, наверное, так было всегда, во все времена.

Алла Викентьевна была коренная москвичка в третьем поколении, умнейшая, безукоризненно воспитанная, интеллигентная дама с докторской степенью и знанием двух языков, немолодая, но удивительно приятная, худощавая, высокая, с проницательными серыми глазами. Гром обожал таких женщин, он, можно сказать, преклонялся перед ними и всегда жалел, что слишком рано женился, не успел найти подходящую спутницу жизни. Приходилось терпеть несколько вульгарную Тамару, супругу, с которой они прожили уже больше двадцати пяти лет. Гром по-своему любил жену – слишком много их связывало: первые трудности в Москве, скитания по квартирам, рождение Маринки, его криминальное прошлое, потом полная риска и страха «деловая жизнь», похороны зятя, происшествие с Артемкой…

Игорь Анатольевич прощал жене неистребимо дурной вкус, явный излишек веса, любовь к золотым побрякушкам, которыми Тамара обвешивалась с ног до головы, полное отсутствие логики, каких-либо интересов, кроме еды и магазинов, и многое другое. Он мог себе позволить заводить молодых любовниц, чем и пользовался время от времени, разгоняя тоску. Но постоянной женщины у него никогда не было.

Бывает, умный человек страдает необъяснимой слепотой, когда дело касается его собственных чувств. Необходим толчок извне, какой-то импульс, побуждающий слепца прозреть. Для Громова таким импульсом послужило приобретение статуэтки «Обнаженная Венера».

Бронзовая богиня, купленная на аукционе, странным образом открыла ему глаза, и он осознал, что тайно влюблен в Аллу Викентьевну, свою секретаршу, не очень молодую и не очень красивую женщину, которая напоминала ему графинь и княгинь с портретов Рокотова, загадочных и немного печальных. Живопись была его хобби: альбомы с репродукциями занимали целый стеллаж в рабочем кабинете и значительную часть домашней библиотеки, которую в основном составляли книги по искусству и серия «Музеи мира». Игорь Анатольевич был частым посетителем музеев и художественных выставок, куда его сопровождала Алла Викентьевна, которая и составляла культурные программы. Они бродили по гулким, пахнущим пыльными портьерами, лаком, старыми холстами и деревом, залам, делились впечатлениями и чувствовали себя удивительно, необъяснимо счастливыми.

До сих пор Громов даже сам себе не признавался, какие чувства испытывает к своей секретарше. Просто она была ему нужна, необходима – каждый день, из месяца в месяц, из года в год. Он дарил ей в праздники дорогие и изысканные подарки, объясняя это собственным хорошим воспитанием, и платил почти такую же зарплату, как и своему коммерческому директору. Алла Викентьевна была предана своему шефу всей душой, и он мог быть абсолютно спокоен за свои тылы.

Странно, но, добившись финансового благополучия, деловой известности и получив возможность отдаваться совершенно другим интересам, Громов почувствовал себя так, словно он всю жизнь занимался чем-то подобным. Весь его путь к вершине был не чем иным, как расширением возможностей заниматься тем, что ему нравится и радует душу. И Алла Викентьевна была частью этого другого, нового мира, к которому он стремился. Если уж быть откровенным до конца, то даже политикой он решил заниматься в значительной степени из-за нее, Аллы, – чтобы стать для нее более интересным и привлекательным.

Никто не догадывался о его истинном отношении к секретарше, кроме Дениса Аркадьевича. Однажды, за очередной партией в шахматы, у них зашел разговор о женщинах.

– Чудесные игрушки! – сказал Матвеев, поднимая на Громова глаза после очередного удачного хода.

– Шахматы? – не понял тот.

– Да нет, что вы! Я о женщинах…

Денис Аркадьевич откинулся на спинку плетеного кресла и прикрыл глаза рукой. Все его жесты напоминали Громову прекрасно разыгрываемый спектакль под названием «Московский барин».

– Курите?

Громов взял из шкатулки длинную сигару с золотым ободком. Дым хорошего табака отвлекал его от мрачных мыслей о неизбежном проигрыше, который вновь обозначился на инкрустированной слоновой костью шахматной доске. «Так и комплекс неполноценности может развиться», – недовольно подумал он.

– Как вы считаете, кого предпочитают женщины? Побежденных или победителей?

Денис Аркадьевич как будто прочитал мысли гостя. Громов немного растерялся.

– Ну… судя по всему, победителей…

– Всегда ли? – улыбнулся Матвеев, выпуская дым сигары вверх, в рассеянную голубизну неба. – Женщины бывают разные, как и мужчины: сильные и слабые. Я вообще считаю, что это основное отличие в людях. Так вот: женщины послабее предпочитают проигравших – им можно выражать сочувствие, поддерживать и становиться им нужными, постепенно приобретая таким образом власть над мужчиной-неудачником.

Громов поморщился. Ему не нравилась тема, унижающая достоинство мужчин. Но было интересно послушать Матвеева. Игорь Анатольевич был старше своего собеседника, хотя иногда казалось, что все как раз наоборот. И Денис Аркадьевич представлялся Громову мудрым и хитрым змеем-искусителем, жившим вечно.

– Какие женщины, по-вашему, любят победителей?

– О! – Матвеев поставил локти на стол и сложил пальцы рук в замок. – Победителей любить сложно! Женщины, которые отваживаются на такое, предпочитают любить своих кумиров тайно, обожать их из-за кулис, никогда открыто не появляясь на сцене. Потому что как именно будет развиваться действо, никто не знает. Невинный фарс может перейти в драму, а драма – в трагедию! Или наоборот!

Денис Аркадьевич засмеялся одними губами, тогда как его глаза внимательно наблюдали за собеседником.

– А вы каких партнеров предпочитаете? – поинтересовался Громов.

– Я? Сильных, конечно! Игра всегда интереснее, когда противник достойный. Подавленными и побежденными людьми легче управлять… Они слушаются, но это быстро надоедает. Если люди независимы, на них трудно, а часто и невозможно воздействовать силой. Вот тут-то как раз и приходится пускать в ход истинное искусство игры!

– Но людьми нельзя играть! – вырвалось у Громова.

Он сам не ожидал такого всплеска эмоций, и ему стало неловко за себя.

– Ой ли?! – насмешливо посмотрел на него Матвеев.

Игорь Анатольевич ничего не ответил. Он понял, на что намекает собеседник, но это его не смутило. Да, он не считался с людьми, подчиняя их своим интересам, иногда расправлялся, жестоко, по законам своего собственного представления о справедливости, но он никогда не считал людей игрушками и не забавлялся ими. Это не могло бы доставить ему удовольствия.

– Нет, – отрицательно покачал он головой. – В эти игрушки я не играю.

– Конечно, – убрал улыбку с лица Матвеев. – Алла Викентьевна слишком хрупкая, тонкая, слишком ценная игрушка, чтобы ею играть. Такую вещицу безопаснее держать в шкафу за стеклом и только изредка любоваться ею! Сдувать пылинки и мечтать о прикосновениях, легких, как сердечная дрожь…

Если бы Громова внезапно окатили ледяной водой, он бы и то, наверное, почувствовал себя лучше, чем от последних слов Дениса Аркадьевича.

– Знает ли она о вашем прошлом, уважаемый Игорь Анатольевич? – продолжал Матвеев, пуская дым от сигары кольцами. – Например, о совсем недавнем. Что на самом деле произошло с вашим вторым зятем Андреем? Или куда делся Штырь? А?

Громов снова не нашелся, что ответить, только в глазах его бешено метнулся злой огонь.

Денис Аркадьевич понял, что задел весьма опасную струну в непростой душе своего собеседника, и сразу прекратил разговор на эту скользкую тему, переключившись на погоду, собак и шахматы как ни в чем не бывало. На его лице появилось на мгновение и тут же исчезло выражение почти плотоядного удовлетворения, как у крокодила, только что проглотившего лакомый кусочек. Он понял, что Громов у него на крючке, и что крючок этот – милейшая Алла Викентьевна, дама сердца сурового и закаленного в боях «черного ковбоя» – настолько крепок, что Игорь Анатольевич никогда с него не сорвется.

Громов очнулся от размышлений и покрутил в руках принесенный секретаршей плотный белый конверт. Из окна тянуло запахом молодых листьев и нагретого асфальта; легкий ветерок раздувал занавеску.

Игорь Анатольевич покачал головой и нехотя вскрыл конверт. Внутри оказалась коротенькая записка, содержание которой повергло Громова в шок. Минут десять, а то и больше, он просидел неподвижно, уставившись в окно на горящее оранжевыми стеклами соседнее здание банка, ничего вокруг себя не видя, не замечая. Потом, словно не веря своим глазам, он несколько раз перечитал записку. В ее содержании ничего не изменилось.

Громов посидел еще немного, глубоко задумавшись, и позвонил секретарше.

– Алла Викентьевна, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Найдите, пожалуйста, господина Смирнова и соедините меня с ним, если он на месте.

Смирнов, бывший десантник, потом спецназовец, потом безработный, потом сотрудник охраны Игоря Анатольевича Громова, уже полгода занимался частным бизнесом: оказывал услуги разным людям в различных щекотливых ситуациях. Разумеется, за вознаграждение, притом весьма и весьма немалое. Такой уж у Славки Смирнова был независимый и самостоятельный характер, что он не смог долго удержаться ни в армии, ни тем более на службе у Громова. Он был классным специалистом, надежным товарищем, умелым и хладнокровным бойцом – но предпочитал действовать на свой собственный страх и риск, будучи просто не в состоянии подчиняться чьим бы то ни было приказам. Вернее, как он сам говорил, «если начальник умный, я бы его послушал» – то есть с умными начальниками Смирнову хронически не везло. Исключительно поэтому он решил, что заниматься своим делом сможет, только подчиняясь сам себе, своей интуиции и следуя своим собственным планам.

Вообще-то его звали Всеслав, как какого-нибудь древнего русского князя, чем он очень гордился, считая, что имена людям даются не зря. Хотя в жизни все обстояло намного проще – его мама увлекалась древнерусской историей, ездила на раскопки в Суздаль, еще когда была студенткой исторического факультета, и в честь какого-то безвременно и героически погибшего воина Всеслава назвала своего первого и единственного сына. Но сын на нее за это не обижался. Ему нравилось свое имя, как, впрочем, и все остальное – внешность, лицо, ум, талант и профессия. Славка был одним из немногих людей, которые сами себе нравились и практически всегда были собой довольны.

Алла Викентьевна потратила около часа, разыскивая господина Смирнова, пока наконец не застала его дома. Смирнов всю ночь занимался какой-то сомнительной слежкой, под утро еле уснул, отключив телефон, а когда проснулся, то отправился в спортзал своего друга Рената, где занимался физическими упражнениями и усовершенствованием навыков ближнего боя. Славка любил свое красиво развитое, сильное тело и с удовольствием уделял ему внимание, поддерживая в отличной форме.

Он пришел из спортзала домой, принял душ и уселся на кухне пить сок, когда вспомнил, что пора включить телефон. Аппарат тут же принялся трезвонить на всю квартиру, в которой Смирнов проживал совершенно один. Отца своего он не помнил – им был мамин однокурсник, за которого она не пожелала выходить замуж, и так и прожила всю жизнь, воспитывая Славку и разъезжая по раскопкам то в Смоленск, то в Чернигов, то в Новгород. Сына она сначала определила в суворовское училище, потом в следующее по рангу, потом… Словом, парень рос на казенных харчах, и только неистребимое жизнелюбие и оптимизм, а также жажда счастья и радостей, которые он умел находить буквально во всем, помешали ему превратиться в желчного и вечно всем недовольного брюзгу, озлобленного на весь мир.

Когда мама бывала дома, то к телефону подходила она. Но сейчас она уехала к своей подруге в Киев, помогать работать с какими-то старинными рукописями, и Смирнову приходилось самому отвечать на звонки.

– Здравствуйте, Алла Викентьевна! Страшно рад вас слышать!

Славка действительно был рад. Он не умел кривить душой, к тому же ему в самом деле нравилась секретарша Громова, его бывшего шефа, которую он даже немного побаивался. Во всяком случае, Смирнов не мог себе позволить разговаривать с Аллой Викентьевной, жуя жвачку или засунув руки в карманы. И вообще, он чувствовал себя перед ней, как нашкодивший паж перед своей королевой. Такая уж она была женщина, эта Алла Викентьевна!

– Когда вы обзаведетесь сотовой связью? – добродушно осведомилась она.

– Зачем? Чтобы не иметь ни минуты покоя?

– Я вас соединяю с Игорем Анатольевичем! – сказала она так, как будто посвящала Славку в рыцари. И он застыл с благоговением, ожидая невесть чего…

Голос Громова вывел его из мимолетного сна о королях, лилиях и влюбленных пажах. Бывший шеф просил Смирнова немедленно приехать к нему в офис по срочному делу, которое невозможно изложить по телефону.

– Возьми такси, ради бога! – взмолился Громов, когда Славка сказал, что только через час-полтора доберется, потому что у него машина в ремонте. – Все расходы за мой счет!

Бывший шеф мог быть резким, требовательным, иногда он нецензурно ругался, но жадность не относилась к большому числу его пороков. Это Славке в нем нравилось, и он охотно исполнял мелкие поручения Игоря Анатольевича. В этот раз по голосу шефа чувствовалось, что дело нешуточное.

Поездка в такси из-за многочисленных пробок на дорогах оказалась довольно утомительной, и Славка, изнывая от жары и нетерпения, перебирал в уме, что же такое могло случиться там у Громова? Дело, по-видимому, деликатное, раз Игорь Анатольевич обращается к Славке, а не задействует свою службу безопасности. И строго конфиденциальное.

Громов доверял Смирнову как самому себе, так как не раз имел возможность убедиться в Славкиной честности и профессионализме. Порядочных людей Громов чувствовал за версту, к тому же и Алле Викентьевне парнишка нравился. Лучшей рекомендации не требовалось. Игорь Анатольевич не хотел увольнять Смирнова, но сделал это, понимая, что силой человека не удержишь. У них были расхождения по поводу дисциплины и взглядов на некоторые вещи, но в основном Громов и Смирнов друг другу подходили. Славка предпочел свободные деловые отношения, нежели схему «начальник – подчиненный», и Громову пришлось с этим согласиться.

Поднимаясь по мраморной лестнице в кабинет Игоря Анатольевича, Славка вздыхал, чувствуя, что ему предстоит не совсем обычная, а значит, требующая особых усилий и напряжения ума работа. Думать почему-то не хотелось. Наверное, действовал летний денек. На город лилось голубое небо, лужи на тротуарах не успели высохнуть после вчерашнего дождя, молодая умытая листва блестела на солнце. В садах и скверах стоял запах цветов и травы, будил в груди то особое, ни на что не похожее настроение тревожного ожидания чего-то прекрасного и необыкновенного, не объяснимого словами…

В кабинете Игоря Анатольевича тоже пахло сиренью, и ветер дул в окна, шевеля короткие занавески. На столе стояла бронзовая пепельница, полная окурков. Значит, хозяин кабинета нервничал.

– Слава! – Громов вышел из-за стола и сел в кресло рядом со Смирновым, подчеркивая доверительность беседы и уважение к гостю. – Случилась одна очень неприятная для меня вещь.

– Какая?

– Умер один человек…

Славка молчал, ожидая продолжения. Считалось, что он умел «держать паузу», а на самом деле он просто не любил лишней болтовни.

– Его убили, – продолжил Громов.

Это меняет дело. Славка так и знал!

– Я должен узнать, кто и за что? Всего-то?

– Неплохо было бы, – вздохнул Громов. – Но это не так важно. Этот человек любил писать… дневники или записки, я точно не знаю… Их пока не нашли.

– Кто не нашел?

– Ну… милиция, органы… не знаю. Непростой это, Слава, был человек, очень непростой. Много знал, еще больше мог предполагать с большой долей достоверности. Что он там писал в своих записках?.. Хотелось бы найти их раньше других и уничтожить… пока никто не прочел. Нельзя, чтобы они в чужие руки попали. Понимаешь меня?

– А вы уверены, что эти дневники существуют?

Громов кивнул головой.

– Откуда вы знаете?

– Этот человек сам говорил мне о том, что любит записывать все… что… В общем, понятия не имею, что он там излагал, но… Надо их найти!

– А где искать? И вообще кто это? Что за человек?

– Искать придется на даче и в московской квартире. Больше ему вроде как держать их было негде. К тому же они всегда должны были быть под рукой. Не бежать же человеку за тридевять земель, если вдруг потребуется записать какую-то мысль или факт? Думаю, он держал бумаги рядом с собой. Но вот найти их будет непросто. Замысловатая личность их писала и прятала. Значит, такая же личность и найти их сможет. Остальным это не под силу. Погибший не скрывал существование дневников, значит, был уверен, что они в надежном месте.

– Вы мне льстите, Игорь Анатольевич! – засмеялся Славка. – Что-то раньше вы о моей личности были не такого хорошего мнения!

Громов усмехнулся.

– Значит, я умею скрывать свое истинное отношение к сотрудникам.

– Ладно, я понял свою задачу. Найти бумаги и принести их вам?

Громов задумчиво посмотрел в окно, побарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Знаешь, что? Если будет хоть малейшая опасность, что записки могут попасть в чужие руки, то сожги их на месте! Я тебе доверяю. Хотелось бы, конечно, почитать, но… риск слишком велик. Много охотников найдется до этих бумаг! Ой, много! Продолжение игры!..

– Что?

– Не обращай внимания, это я так…

– Мне нужны сведения об этом человеке, Игорь Анатольевич!

– Конечно! Расскажу все, что знаю. А если что упущу, ты сам спрашивай.

Игорь Анатольевич позвонил секретарше и велел до конца дня никого к нему не пускать и ни с кем не соединять.

Громов и Смирнов сидели в кабинете почти до вечера, разговаривая, обсуждая и уточняя детали. Алла Викентьевна принесла чай с бутербродами, которые так и остались нетронутыми.

На Москву медленно опускалась тихая, душистая ночь, полная влаги и разноцветных огней…

Глава 5

Виктор приехал из офиса поздно, он только утром вернулся из Вологды: пришлось разгребать накопившиеся дела – и застал Аглаю в слезах. Он тут же пожалел, что не купил по дороге домой цветы. Но… в прошлый раз, когда он преподнес жене букет роз, которые та очень любила, у них вышла размолвка.

– Раз ты купил цветы, – заявила Аглая с напряженными нотками в голосе, – значит, виноват. Заглаживаешь вину! Так бы я спросила тебя, где ты был, почему задержался? А раз ты даришь мне цветы, вроде как ссору затевать неловко. Стало быть, я должна растаять от восхищения и броситься тебе на шею?!

– Прости, я действительно задержался, потому что пришлось просчитывать некоторые варианты, обсуждать несколько сделок за последний месяц – это была просто работа, рутинная работа. Но цветы я купил не потому, что виноват, а потому, что хотел доставить тебе удовольствие! – ответил он.

Виктора настораживало поведение жены. Раньше ее совершенно не интересовало, где он и почему не дома. Кажется, она даже была рада, что он отсутствует – хлопот меньше. Ей и так не скучно: то по телефону болтает, то сама допоздна ездит где-то… Виктор никогда не устраивал ей сцен по этому поводу. У нее профессия такая – приходится быть на виду, среди людей. Иначе где брать материал для журнала? И вообще, Аглая любила общество, а он ее ограничивал, потому что ревновал. Да, ревновал! Мучительно и безнадежно, понимая, насколько бессмысленны его страдания.

Виктор был умным мужчиной и знал себе цену, но, когда он думал об Аглае, все его благоразумие и вся его гордость испарялись еще быстрее, чем роса на листьях в солнечный день. Он просто с ума сходил, глядя на ее черные волосы, нежный профиль, на всю ее необычную, тонкую красоту, которой не было и не могло быть у других женщин. Иногда на Виктора накатывала такая тоска, что ему хотелось выпить. Но много пить он не мог, а нескольких рюмок ему не хватало, чтобы забыться. Тогда он с головой уходил в работу, с болезненным удовлетворением замечая, что жене, в сущности, все равно, дома он или в офисе, есть он или его нет.

Лежа ночами без сна, он думал о своей любви к жене, которая поглощала его целиком, превращая все остальное лишь в атрибуты, в приложение к этому главному событию в его жизни, которое продолжалось, все усиливаясь и становясь все более важным для него. Друзья и коллеги говорили о своих отношениях с женами легко, шутя и посмеиваясь, и все они придерживались мнения, что любовь с годами проходит, надоедает и угасает и что после трех лет супружеской жизни говорить о каких-то чувствах просто смешно. Виктор в таких разговорах не участвовал, потому что ему нечего было сказать. У него все было не так, и это казалось ему странным. Может быть, у него какое-то психическое заболевание, вроде маниакального синдрома влечения к одной женщине? Даже такие мысли приходили ему в голову! Иногда ему хотелось высказать все это Аглае, объяснить, как много она значит в его жизни, как он мечтает о ней, как будто она вовсе не его жена, а просто случайно залетевшая в его квартиру сказочная жар-птица, на которую он и прав-то не имеет, и живет в вечном страхе, что птица эта в один прекрасный момент взмахнет крыльями – да и улетит в дальние края… Но Виктор об этом ничего Аглае Петровне не говорил. Ему казалось, что супруга уставится на него своими горящими глазищами, недоумевая, что это такое взбрело в голову господину Дунаеву и с какой это стати она должна все это выслушивать, а потом засмеется, звонко, закидывая назад голову, как только она одна умеет это делать… Словом, высмеет незадачливого мужа, на этом дело и кончится!

Быть еще и осмеянным Виктору совсем уже не хотелось, поэтому о своих чувствах к жене и о своих семейных и интимных отношениях он никому никогда не рассказывал. Если спрашивали – отшучивался, а не спрашивали, так и того лучше.

Ложась с Аглаей в постель, он всегда волновался, как перед первым свиданием, боясь не угодить ей своими ласками или вызвать неудовольствие какой-нибудь неловкостью. Открыто свои желания он никогда не высказывал и слишком бурного проявления страсти старался избегать, всячески сдерживая свои порывы. Ему казалось, что Аглае это не понравится, что она начнет смеяться, и… Об этом лучше было не думать. Виктор с ужасом замечал, что его потенция дает сбой за сбоем, и это приводило его в отчаяние. Он даже попробовал несколько раз переспать с другими женщинами, но это оказалось так противно, что он отказался от подобных попыток испытать себя.

Самое странное, что Виктор Дунаев был довольно привлекательным мужчиной и пользовался успехом у противоположного пола. Многие женщины искали его внимания и делали более чем откровенные намеки. Виктор умел и повеселиться, и деньги заработать, и поговорить с ним было интересно, потому что он обладал острым умом, понимал юмор и много знал. Чем он был не хорош для собственной супруги, оставалось загадкой.

Однако сегодня Аглая вела себя более чем непонятно. Отчего-то плачет, упрекает, что он задержался! Удивительно! Когда это ее интересовало, где он ходит и почему его нет дома?!

– Что-то случилось? – спросил он, раздеваясь и проходя в комнату.

– Наконец-то! – язвительно проговорила Аглая. – Удосужился поинтересоваться, что происходит с его женой! Спасибо, дорогой, уважил! Проявил заботу…

Войдя в гостиную, Виктор сразу обратил внимание на новый пейзаж, купленный супругой в одном из антикварных магазинов, которые были ее страстью. Пейзаж в дождливо-печальных тонах Виктору не понравился, но сказать об этом он побоялся: как бы Аглая не решила, что ему жалко денег и он специально показывает ей, что раздосадован покупкой. Лучше сделать вид, что не заметил.

– Ну, конечно, так я и знала! – возмутилась супруга. – Ты даже не заметил! Прошел мимо картины, как… Тебе наплевать на то, чем я живу! Ты нарочно делаешь равнодушный вид, чтобы испортить мне настроение! Ты…

Она села в кресло и заплакала.

Виктор окончательно растерялся. Он ничего не понимал. Воистину, сегодня вечер сюрпризов! Аглая устроила ему сцену, теперь плачет! Потрясающе! Может быть, он спит и все это ему снится? Что там положено сделать, чтобы проснуться? Ущипнуть себя? Виктор не успел проверить, так это или нет, потому что Аглая вдруг вскочила и пересела на диван, потянув мужа за руку. Он сел рядом, обнял ее…

– Виктор! Со мной сегодня произошло ужасное! Я видела… видела…

Она вся дрожала, а руки у нее были холодные, как лед.

– Что? Что ты видела?

– М-мертвеца…

– Где?! – изумился Виктор.

– У… у него дома… Я ездила к нему на дачу. Вернее, у него там не дача, а загородный дом, где он проводит много времени. Он… Я хотела взять у него интервью, для журнала. А он… мертвый! Я так испугалась, Виктор, я так кричала, так бежала прочь из той страшной комнаты, где он лежал… с синим лицом…

– Подожди, я ничего не понимаю. Ты что, была там одна?

– Ну да… или нет, я не знаю. Мы приехали…

– Кто «мы»? – перебил ее Виктор. Он уже понял, что Аглая не шутит и что она действительно попала в странную и страшную историю.

– Я и таксист! Я взяла такси, потому что не люблю ездить электричками, ты же знаешь! А машина в ремонте. Тем более, что было довольно поздно, около девяти вечера. Мы заранее договорились на это время… Ну и… я пошла в дом, дверь оказалась открыта… горело только одно окно, в той комнате, в той…

– Успокойся. – Виктор взял ее руку в свою и мягко сжал ее. – Принести тебе горячего чая?

Аглая отрицательно покачала головой.

– Нет! Я… хочу рассказать, как это было… Мне так страшно!

– Хорошо. Ты пошла в дом одна?

Она кивнула.

– Я попросила таксиста, чтобы он подождал меня. Мне не хотелось задерживаться надолго, потому что было уже довольно поздно, стемнело, и я… мне… было не по себе. Не знаю, почему! Я прошла в темноте через коридор и пару комнат туда, где горел свет…

– Почему ты не позвала хозяина?

– Я звала, но никто не откликался. Я подумала, что он не слышит, мало ли… всякое бывает. Ну и… зашла, а он… лежит на полу… Виктор! У него было такое ужасное, синее лицо…

– А… отчего он умер, по-твоему?

– Его убили! – Аглая сказала это с полной убежденностью, глядя на мужа широко открытыми глазами, как будто у нее не было по этому поводу ни малейших сомнений.

– Ты уверена? – на всякий случай переспросил Виктор, хотя это было лишнее.

– Конечно, уверена!

– А как? Застрелили? Ножом… или…

– Нет, я ничего такого не видела. И крови не было. Мне кажется, его ударили по голове чем-то тяжелым. Я очень испугалась и убежала, но… там, рядом с ним, валялась бронзовая статуэтка…

– Статуэтка?

– Ага… очень изящная, что-то вроде Венеры… в стиле Бенвенуто Челлини. Ты знаешь, как я обожаю такие вещи, и я невольно… запомнила. Мне хотелось посмотреть на эту Венеру поближе, но я… побоялась…

– Ты ничего там не трогала?

– Боже, Виктор, если ты об отпечатках пальцев, то… – Она повернулась и в упор уставилась на мужа. – Неужели ты думаешь… Ты что? Этот человек был мертв давно, он… был уже холодный.

– Ты что, прикасалась к нему?

– Ну да! Я сначала не поняла, что случилось, подумала – он просто упал… Может же стать плохо человеку? Вот я и… наклонилась и потрогала, а он… Ужас! Тут я закричала и бросилась на улицу. Слава богу, что таксист не уехал! Он все еще ждал меня, и мы… позвонили в милицию. Пришлось долго ждать… А потом… все эти расспросы… Еле-еле нашли понятых, привезли каких-то пенсионеров, чуть ли не с окраины поселка. Оказывается, там почти все дома пустуют в это время года.

Аглая Петровна вздохнула и замолчала. Молчал и Виктор, обдумывая услышанное.

– Хорошо, что со мной был водитель такси, – сказала она. – Он подтвердил, что мы только что подъехали и что я была в доме пару минут, не больше… Там полно всяких красивых и старинных вещей! – неожиданно воскликнула Аглая, и ее лицо просветлело. – Одна только статуэтка кучу денег стоит.

«Она неисправима! – подумал Виктор. – Обращать внимание на какие-то вещи в такой момент! Господи, что за женщина!»

– Там очень уединенное место… Этот человек жил один, и кто угодно…

– Его убили с целью ограбления?

– Милиционеры сказали, что не похоже… Вроде ничего не пропало! Хотя… У него были собаки! – снова неожиданно переменила направление мысли Аглая Петровна. – Два откормленных бультерьера, они всегда свободно бегали по территории дачи. Они бы никого не впустили в дом просто так!

– Откуда ты знаешь?

– Хозяин предупредил меня, когда мы договаривались о встрече. Он сказал, что сам встретит меня у калитки.

– А как же ты тогда вошла? – удивился Виктор.

– Собаки были закрыты в вольере!

– Странно…

Аглая Петровна согласно кивнула. Ей тоже показалось странным это обстоятельство.

– Но, может быть, он ждал меня и закрыл собак, чтобы не выходить на улицу…

– Может быть! – сказал Виктор. Ему захотелось выпить.

– Но милиции я об этом не сказала! – заявила супруга. – Пусть сами думают! Почему я должна им помогать? Они ехали целую вечность! Какого страху мы натерпелись, там, в темноте, одни… рядом с домом, в котором лежал мертвец…

«Она такая впечатлительная!» – подумал Виктор, а вслух произнес:

– Ты так и не сказала, кто был тот человек, которого убили.

– Разве? А… сейчас… – Аглая задумалась. – Принеси мою сумочку!

Виктор подал ей сумку, сам себе удивляясь. Ему было так приятно что-то принести ей, подать, услужить… Он смотрел, как она роется в сумочке, и таял от нежности. Черт! Что она с ним делает! Аглая была не причесана, не накрашена, с красными, опухшими глазами и лицом, в старой махровой футболке – но все равно она оставалась необыкновенно красивой, загадочной в этой своей открытости страха и горя, растерянности, интимности слез, которую Виктор мог ясно видеть, потому что был с ней рядом. Он был счастлив, несмотря ни на что! Глупо, по-дурацки, счастлив!

– Чему ты улыбаешься? – спросила Аглая, мельком глянув на мужа. – Тебе что, весело?

– Нет! – поспешно возразил Виктор, поддавшись привычному опасению огорчить супругу. – То есть да! Я рад!

– Что же, позволь спросить, вызывает у тебя такую радость?

– То, что я тебя вижу! Что ты рядом со мной… Что я могу обнять тебя, утешить, подать тебе сумочку…

– О Виктор! – глаза Аглаи Петровны внезапно снова наполнились слезами. – Почему? Почему ты никогда раньше не говорил мне этого?!

– Ну… – Господин Дунаев пожал плечами. А действительно, почему?

– Вот! Нашла! – Аглая победоносно посмотрела на мужа, выудив наконец из необъятных недр сумочки блокнот и раскрывая его на нужной странице. – Это… Матвеев Денис Аркадьевич, знаменитый кинолог, владелец дорогого частного собачьего клуба.

– Владелец собачьего клуба? – удивился Виктор. – Чем он тебя заинтересовал?

– Он не только кинолог, – как-то вяло, нехотя возразила Аглая. – Хотя сама собачья тема сейчас очень популярна среди состоятельных людей! Многих интересуют собаки. Особенно такие, каких разводил и обучал господин Матвеев. Но дело не в этом. Он… был тонкий психолог, знаток человеческих пороков и… страстей, наверное. Мои читательницы любят сложные рассуждения, парадоксальные выводы, нетрадиционные советы… Ты знаешь мою рубрику! Чтобы привлекать внимание, нужно предлагать людям необычное, выходящее за привычные, надоевшие рамки… Когда изо дня в день повторяется одно и то же, это так скучно!

Виктор уловил в голосе жены то ли упрек, то ли досаду, то ли оправдание – он не мог определить точнее. Но сразу почувствовал себя виноватым. Почему он так мало бывает с ней? Почему не придумывает каких-нибудь развлечений? Женщинам хочется праздника! Одни говорят об этом открыто, другие… как его супруга, пытаются создать его себе сами, скорее всего, даже не задумываются, чего им не хватает, почему их раздражает мужчина, который всегда рядом…

Виктор вздохнул и обнял жену. Кажется, он начинает понимать свои ошибки. Хорошо, если еще не поздно!

– Пойдем спать! – мягко сказал он. – Тебе нужно отдохнуть!

– Да… да, ты прав… я так устала…

Аглая Петровна позволила мужу увести себя в спальню и уложить в постель. Он принес ей чашку с чаем и увидел, что она уже уснула, свернувшись калачиком, – такая маленькая, беззащитная… Шпильки выпали, и ее черные волосы в беспорядке рассыпались по подушке. Виктор осторожно, стараясь не разбудить, наклонился и поцеловал ее теплые полуоткрытые губы. Аглая тревожно шевельнулась, и он успокаивающе погладил ее по плечу.

– Я с тобой, девочка моя, – прошептал он, ставя чашку на тумбочку у кровати и выключая ночник. – Все хорошо! Я все понял, поверь мне! У нас все будет по-другому.

Аглая Петровна спала и видела во сне зеленую равнину, по которой она долго шла с Виктором, а потом… небо закрыли тучи, стемнело, она потеряла счет времени и заблудилась… возле нее неожиданно оказался другой мужчина, красивый, уверенный в себе… Потом картинка сменилась. Вместо зеленой равнины появился старый запущенный сад, по которому они гуляют с этим красивым мужчиной, он наклоняется и рвет мелкие голубые цветочки, незабудки, подает ей букетик…

– Голубое удивительно смотрится вместе с вашими черными волосами. Голубое и черное – это земля и небо, это символ человеческой природы! Небесное и земное удивительным образом соединяется в людях! Они одновременно и святые, и грешники – и то, и другое…

– Я святая! – засмеялась Аглая Петровна.

– Вы ни разу не изменяли своему мужу?

– Представьте, нет! – она тряхнула головой. – А что, не похоже?

– Наоборот! Очень похоже. И это самое возбуждающее в женщине – когда она святая. Согрешить с такой особенно сладко! Что толку совращать грешниц?

Они смеялись, заходя все дальше в густые заросли сада, который постепенно и плавно превращался в лес, полный горячего запаха коры, зелени и цветов… Кажется, они сбились с тропинки и теперь просто шли по высокой душистой траве, в которой звенели кузнечики.

Небольшое обмелевшее озерцо, с берегами, заросшими камышом и аиром, преградило им дорогу. Перейти на другую сторону можно было только по заболоченной тропинке, пролегавшей между густых зарослей цветущей мяты. Аглая Петровна остановилась и сорвала нагретый солнцем стебелек мяты с пушистыми сиреневыми метелочками, поднесла к лицу…

– Как хорошо…

Мужчина рядом с ней улыбнулся, снял свой дорогой новый пиджак и бросил его на тропинку.

– Прошу!

Аглая Петровна растерялась. Кровь прихлынула к ее лицу, жаркая волна затопила сердце. Она осторожно ступила на расстеленный пиджак.

– Смелее! – подбодрил ее спутник. – Такая прекрасная, божественная женщина достойна, чтобы ей под ноги бросали собольи меха, а не обыкновенные пиджаки!

Аглая Петровна была счастлива, и одновременно ей стало грустно. Такое бывает! Ей нравилось поклонение этого мужчины и огорчало то, что ее муж никогда не поступил бы так. Скорее всего, он… Что бы в такой ситуации сделал Виктор? Ей действительно стало интересно. Он мог подать ей руку и помочь перейти тропинку. В крайнем случае, он мог взять ее на руки… И то – вряд ли! Пожалуй, все ограничилось бы поданной рукой…

Аглая Петровна тяжело вздохнула…

Глава 6

У Олега Рязанцева были неприятности. Погиб человек, к услугам которого время от времени приходилось прибегать. Услуги эти были весьма специфическими и высоко ценились. Теперь к тому же возникла необходимость замять милицейское расследование, так как неизвестно, как именно могут пересечься данные и факты по этому неприятному делу, что там может всплыть в результате выяснения обстоятельств и возможных мотивов убийства.

То, что это убийство, сомнений не было. Но кто и по каким причинам убил этого человека, пока оставалось неизвестным. Это задевало Олега, беспокоило его и заставляло постоянно думать, анализировать и сопоставлять факты. Ничего конкретного не вырисовывалось. Предположений и версий было много, и по ходу дела их становилось все больше и больше.

У Олега болел желудок. Давала о себе знать и поджелудочная. Он постоянно чувствовал легкую тошноту, недомогание и притаившуюся в глубине боль, которая в любой момент могла перейти в острый приступ, как уже бывало. В довершение к перечисленному еще и в семье появились непонятные сложности. Ева изменилась. То есть это Олег так думал. На самом деле она вела себя почти так же, как и раньше, и только по мельчайшим деталям, репликам и выражению лица можно было определить, что изменения все-таки происходят.

Ева как-то по-другому смотрела, по-другому разговаривала с ним, иначе подавала на стол и вела себя в постели. Прежде она делала все это с удовольствием, а теперь – как бы по долгу, по обязанности. Признаки изменений были почти неуловимы, но они существовали. Раньше она ненавидела одиночество и требовала, чтобы Олег проводил с ней больше времени. А теперь она стремилась уединиться и с трудом скрывала удовлетворение, когда он собирался идти куда-нибудь без нее: на рыбалку или на вечеринку с друзьями. Олег слишком хорошо знал Еву, чтобы не замечать этого.

Сегодня она была какая-то рассеянная, отвечала невпопад, пару раз уронила что-то на кухне.

– Обед готов, – сообщила Ева без удовольствия.

Она налила мужу в тарелку бульон, а сама села напротив, подперев щеку рукой. Ева вроде бы смотрела на Олега, но мысли ее блуждали где-то очень далеко.

– Пельмени будешь? – спросила она с притворной заботой.

Олег кивнул, испытывая неловкость за нее. Всегда такая искренняя, Ева не умела притворяться, и это получалось у нее весьма посредственно.

– О чем ты думаешь? – спросил Олег.

– Ни о чем!

– Это правда?

Ева не знала, что ответить, поэтому она встала, сделав вид, что наливает себе кофе.

– Почему ты не ешь? – снова спросил Олег.

– Не хочется…

– Ты чем-то расстроена?

Ева пожала плечами. Расстроена ли она? Как описать то состояние, в которое она погрузилась с некоторых пор? С тех самых пор, как у нее появился любовник?

– Ты никогда ничего мне не рассказываешь! – сказала она мужу с раздражением. – Никогда ничем не делишься! Как будто я просто кухарка, прачка и уборщица!

Олег чуть не подавился. Такие речи он слышал от жены впервые за все годы их совместной жизни. О тоне, которым все это было сказано, и говорить нечего.

– Что с тобой? – спросил он, откашливаясь.

– Тот же вопрос я могу задать тебе! – парировала Ева тем же недовольным тоном. – Ты явно чем-то огорчен, плохо себя чувствуешь, но молчишь! Почему?

Олег вздохнул, отодвигая от себя пустую тарелку и жалея, что столько съел. В желудке усилилась боль.

– Кофе будешь?

Он отрицательно покачал головой.

– У меня неприятности, – сказал он, вздыхая. – Убили одного человека…

Олег никогда не рассказывал Еве о своих служебных делах, но эту новость она все равно узнает и обидится, что он не сообщил ей. Ему не хотелось лишних осложнений: и так все достаточно непросто складывается.

– Кого? – спросила Ева. – Я его знаю?

– Да. Это наш знакомый, у которого дача в Мамонтовке.

– Денис Аркадьевич?!

Олег кивнул.

– Когда?!

– Вчера, после обеда. Между двумя и четырьмя часами дня.

Олег продолжал что-то рассказывать, но Ева больше его не слушала. Ей показалось, что на нее обрушились небеса. Ее жизнь кончена, это ясно, но… что же теперь делать?

Ева преподавала испанский язык. Вернее, давала частные уроки. Язык был не особенно популярен среди москвичей, но пара учеников для нее всегда находилась. Кто-то ехал на работу в Испанию, кто-то выходил замуж, кто-то просто желал говорить по-испански… Словом, у Евы было занятие, которое она называла «работой», хотя на самом деле это скорее была попытка утвердиться как личность, обрести какую-то иную роль, кроме роли «идеальной жены».

Она поняла, как ей опостылело играть роль жены Олега Рязанцева, только когда познакомилась с Денисом Аркадьевичем Матвеевым. Он никогда плохо не отзывался об Олеге, но сумел раскрыть Еве глаза на истинное положение дел.

– Мое мнение – это только мое мнение. Мнение еще одного человека. А вы, Ева, должны руководствоваться только своим собственным! Всегда смотрите на вещи сами и никого не слушайте! Люди всего лишь только люди, они могут ошибаться.

С тех пор, как они впервые побывали на даче у Дениса Аркадьевича, с Евой что-то произошло. Она почувствовала себя женщиной, которая может вызывать интерес, красивой и желанной, а не «идеальной женой», и ей захотелось к себе соответственного отношения. Еве не хватало любви! Это оказалось открытием для нее, так как до сих пор она думала, что они с Олегом любят друг друга. Невольно, сама того не желая, она начала присматриваться к мужу, анализировать его слова и поступки… Денис Аркадьевич ничего такого ей не советовал, но каким-то образом она пришла к выводу, что ей надо понаблюдать за Олегом. А какой он на самом деле?

Это началось в тот же вечер, когда мужчины пили вино на веранде, а хозяин показывал Еве дом. Мясо поджарилось, и всех позвали к столу. За разговорами время летело незаметно, и гости стали собираться домой, только когда пошел дождь. В темноте небо быстро затянуло тучками, хлынул теплый ливень, прибивая пыль, стуча по листьям старого сада.

– Я забыла зонтик! – растерялась Ева. Ее прическа намокла, и она чувствовала себя неловко.

– Я же говорил тебе, что обещали дождь! – назидательным тоном выговаривал ей Олег. – О чем ты думала? Как теперь идти? Мне нужно было проверить, взяла ли ты зонтик, тогда бы нам не пришлось мокнуть!

Он говорил все это как будто в шутку, но Еве отчего-то стало обидно.

– Не расстраивайтесь! – мягко сказал Денис Аркадьевич. – Я дам зонтик! У меня их несколько, как раз на такой случай.

Он подал зонтик Олегу. А Олег, в свою очередь, Еве. Денис Аркадьевич понимающе улыбнулся, а Ева чуть со стыда не сгорела. Ей было так досадно, что Олег повел себя как неотесанный чурбан! Ему следовало самому понести зонтик, так, чтобы женщина не намокла и ей было удобно.

Еве казалось, что все провожают их снисходительно-понимающими взглядами. Возможно, это была только ее фантазия – вряд ли остальные мужчины были воспитаны лучше! – но она всю дорогу ненавидела своего мужа. За то, что он оказался не на высоте; за то, что повел себя как деревенщина; за то… словом, за все.

Придя домой, Ева никак не могла успокоиться. Этот эпизод, эта мелочь порядком задела ее! На следующий день она заболела. Нос заложило, болела голова, сильно першило в горле. Ева через силу встала готовить Олегу завтрак. А он даже не спросил ее, как она себя чувствует! Ева едва не расплакалась.

Когда дверь за Олегом закрылась, Ева легла в постель и задумалась. Впервые она посмотрела на своего мужа безжалостным, беспощадным взглядом невлюбленной женщины. То, что она увидела, ей не понравилось.

Вечером Олег пришел домой с пустыми руками. Он ничего не принес ей, зная, что она нездорова, – даже шоколадки! Ева чувствовала себя отвратительно, а он еще начал проявлять какие-то поползновения…

– Олег, я плохо себя чувствую! Неужели ты не видишь?

Когда именно между ней и супругом возникла эта трещина? Тогда, в доме, когда Денис Аркадьевич обнимал ее, гладил ее ноги под юбкой, шептал сладкие, ласковые слова, которых она никогда не слышала от мужа? Или во время болезни?

На следующий день она позвонила Матвееву и рассказала, что промокла под дождем и заболела. Он говорил ей о том, что она прекрасна, что он видел ее ночью во сне…

Вечером Олег пришел домой с бутылкой коньяка, полным пакетом фруктов, конфет и пирожных. Ева засияла от счастья.

– Это тебе передал Денис Аркадьевич, – сказал супруг. – Чтобы ты как можно скорее поправилась!

Евин восторг сразу улетучился. Так это не Олег позаботился о том, чтобы доставить ей удовольствие! Это совершенно посторонний мужчина… Она была подавлена. Разочарована. По ее налаженной жизни, которой она гордилась, был нанесен удар, от какого нельзя было оправиться. Романтическая натура Евы, тоскующая о любви, взбунтовалась против такого отношения к ней мужа, которое она теперь с трудом выносила. Теперь она с каким-то болезненным удовольствием отмечала каждый его промах, каждую небрежность, каждое доказательство его равнодушия и безразличия.

«Как я раньше не обращала внимания на то, как он ест, а потом отодвигает от себя тарелку, словно в ресторане? И почти никогда не помогает мне мыть посуду, считая само собой разумеющимся, что это не его обязанность? Как он бросает вещи в ванну, чтобы я их постирала и погладила? И никогда не выражает благодарности за мои усилия… Когда он в последний раз помогал мне убрать квартиру? Когда он в последний раз приглашал меня в кафе, на выставку, в театр или просто на прогулку? Когда он дарил мне цветы просто так, не на день рождения или Восьмое марта? Когда…»

Этих «как» и «когда» набиралось столько, что у Евы голова шла кругом.

Она пришла к выводу, что даже интимная сторона их брака напоминала те же обеды, стирки и прочие обязанности Евы. Ночью она была для Олега чем-то вроде ужина или чистой рубашки. Еще одна услуга «идеальной жены»!

Результат всех этих открытий оказался неожиданным. Ева возненавидела себя! За то, что столько времени позволяла обращаться с собой подобным образом, да еще и была счастлива! Боже, какая она дура! Идиотка!

То, что она начала встречаться с Денисом Аркадьевичем, получилось просто само собой. Ева больше не могла быть нелюбимой! Она больше не могла быть предметом пользования! Она хотела быть предметом любви и поклонения, сердечной привязанности, дружбы, уважения, наконец! Она хотела заботы и внимания, а их не было. Была какая-то повседневная рутина, однообразная и скучная. Ева почувствовала себя обманутой. В ней заговорила разбуженная женщина, которая теперь воспринимала прежние семейные отношения как оскорбление. В глубине сознания зрело желание получить то, чего ей недоставало, и при этом отомстить Олегу.

Ева смотрела на себя в зеркало другими глазами, через призму того восхищения, которое выказывал ей Денис Аркадьевич, и никогда – Олег. Она поняла, что действительно красива. В ней проснулась чувственность, которая испугала ее. Интимная жизнь мужчины и женщины открылась ей с совершенно новой, неизведанной стороны.

– Когда я вижу вас, Ева, я чувствую токи крови, как силовые нити, связывающие нас с токами Вселенной… – говорил ей Денис Аркадьевич.

Они встречались тайно, и это тоже приятно возбуждало, придавало всему оттенок приключения. Они говорили об искусстве, о картинах Ренуара и Мане, о натурщицах Рубенса, о вдохновении, которое те черпали из неиссякаемого источника – женского обаяния, пленительных чар женского тела и женской души, в которых жила вечная загадка.

В кабинете Матвеева стояла бронзовая статуэтка Венеры, которую он боготворил.

– Вы бывали в Гатчинском дворце, Ева?

– Нет, – смущалась она.

– Когда-нибудь я вам его покажу. Загадочный замок, похожий на загородные североитальянские дворцы. Башенный кабинет императора Павла I украшает бронзовая Венера… которая сильно уступает моей. Ее сделал фламандский скульптор Джамболонья. Но ему далеко до Челлини.

Денис Аркадьевич прикасался к статуэтке нежно и трепетно, как к обожаемой женщине.

– Взгляните, Ева, как она прекрасна! Каждая линия ее тела будит в крови пожар, заставляет сердце замирать.

Он много, с упоением рассказывал о мастере, создавшем статуэтку, о великом, непревзойденном Бенвенуто Челлини. Этот человек – художник, авантюрист, воин и музыкант – был истинным сыном эпохи Ренессанса, воплощая в себе его идеалы и неукротимый дух свободы. Он родился и вырос в солнечной Флоренции, служил в Риме папам Клименту VII и Павлу III, был заточен в замке Сант Анджело, откуда сумел бежать во Францию. Работал в Париже и Фонтенбло, выполняя заказы для самого короля Франциска I. Покровительство герцога Козимо Медичи позволило ему вернуться на родину, где его ожидали новые приключения.

– Жизнь, полная вдохновения и страсти! Можно ли желать лучшего? – восклицал Денис. – Бежать из тюрьмы, драться на шпагах, стрелять из аркебузы, видеть, как войска Карла V разоряют Рим, потом блистать при французском дворе, играть на флейте, получить дворянский титул, постричься в монахи… получить освобождение от обета… жениться, написать книгу о своей жизни и прославиться. И все это время – создавать шедевры! Кое в чем мы с ним похожи, – я тоже иногда графоманствую…

Ева слушала, любовалась бронзовой богиней любви, – утонченно-изящной, пленительной и неуловимо порочной, словно юная гетера. Ей хотелось плакать от слов Дениса, от чувств, переполнявших ее неискушенное сердце…

– Гениального Челлини преследовало проклятие, злой рок, – произнес вдруг Матвеев. – От его руки погибали люди… Надеюсь, это качество не передалось его изделиям.

Ева испугалась, а он засмеялся.

– Честно говоря, у меня нет уверенности, что Венера – творение рук самого Бенвенуто. Уж больно легко она мне досталась. Именно эта легкость и настораживает! Знаете, сколько стоит такая безделушка, как золотая солонка, если она – ювелирное изделие флорентийца Челлини? Пятьдесят миллионов евро…

У Евы округлились глаза.

– Но тогда… статуэтку надо хранить в музее, а в доме даже сигнализации нет.

Денис беспечно махнул рукой.

– Зато есть собаки! Я держу Венеру на виду… и никому не придет в голову, сколько она может стоить. Просто красивая статуэтка из бронзы, – модная деталь интерьера.

В присутствии самой богини любви каждый жест и каждый вздох приобретали невыразимую сладость.

– Женщины – единственные существа, которые знают все о рае! – целуя Еву, шептал любовник. – Они знают дорогу в рай! Вы мне ее покажете, Ева?

У господина Матвеева была богатейшая коллекция кассет и дисков с записями лучших симфонических оркестров мира. Он любил полумрак, экзотические ароматы и музыку как атрибуты любви. Он любил все изгибы и выпуклости, все тончайшие линии Евиного тела, и ласкал ее бесконечно долго, шепча необычные слова – и эти слова, вместе со звуками скрипок и гобоев, с колебаниями огня в камине и зажженных в темноте свеч, с нежными и страстными прикосновениями, с легким хмелем дорогого вина, с желтым цветом штор и обивки диванов, с запахами незнакомых духов, уносили Еву в дрожащий мир теней и причудливых сновидений, ложились на душу подобно лепесткам райских цветов или кружили ее в своем колдовском хороводе…

Интимность родилась в Еве, как источник наслаждений, о которых она не подозревала. Денис Аркадьевич показал ей стороны жизни, от которых можно получать удовольствие вдвоем – тонкое, изящное общение, огонь, горящий в темноте комнат, живопись, вино, цветы, музыку и любовь. Он дарил ей подарки, которые совершенно не напоминали выбранные наспех вещицы или дешевые мелочи, преподносимые ей Олегом. Дело было даже не в цене, а в том состоянии души, с которым они подбирались, приобретались, и в том, какие Денис Аркадьевич находил слова, когда вручал их Еве.

С каждым днем она убеждалась, что отношение к ней Олега не более чем принятый им один раз для себя ритуал, в котором не было ничего от сердца, от искреннего желания вызвать в другом существе ответный огонь. Еву стал коробить ограниченный набор фраз, которыми пользовался Олег – именно пользовался, а не говорил с ней, его привычный шаблон поведения, в котором не было непредсказуемости, радости открытый, неожиданных приятных сюрпризов, необычных развлечений, интимных мелочей.

Одно и то же, одно и то же, изо дня в день, – обеды, ужины, завтраки, домашние дела, одни и те же жесты, одни и те же дежурные поцелуи, взгляды и тепловатые, безвкусные объятия, одни и те же друзья, надоевшие вечеринки, постылые разговоры об одном и том же…

У Евы появилась запретная, тайная новая жизнь, которая манила ее, как бабочку манит пышный цветок, полный сладкого нектара и трепета шелковых лепестков. Она не представляла себе, как жила без всего этого великолепия, развлечений жизни, все эти годы, которые теперь казались ей долгим серым сном. Она чувствовала себя спящей красавицей, которую наконец отыскал и вернул к жизни поцелуем храбрый и красивый принц. У нее появились мечты, воспоминания, причудливые и чувственные фантазии, странные, волнующие желания, вкус к жизни, ее краскам, запахам и тайным порывам…

И в миг, когда Олег произнес имя Дениса Аркадьевича в связи с убийством, а значит, в связи со смертью – весь с таким трудом построенный ею волшебный мир рухнул по мановению чьей-то злой воли.

Ева была оглушена, раздавлена. Ее полный звезд небосвод посыпался на нее миллиардами острых осколков, впивающихся в ее сердце, подобно ядовитым стрелам! Она едва сдержалась, чтобы не застонать от боли, невыносимой, как сама мысль о том, что она потеряла, чего лишилась…

– Кто это сделал? – спросила она Олега, не надеясь услышать ответ.

– Не знаю… повод мог быть у многих.

Ева подумала, что она знала только одну сторону жизни своего любовника и оставалась в полнейшем неведении относительно того, чем он занимался, с кем поддерживал отношения, какие у него были друзья, знакомые. Денис Аркадьевич учил ее играть в шахматы. Это было одним из его увлечений. Еще он обожал собак. Кажется, у него был какой-то частный клуб в Москве. Ева встречалась с Матвеевым только на даче в Мамонтовке, она понятия не имела, где он живет; его московский адрес, телефон были ей неизвестны. Она даже не знала, женат ли он, одинок или разведен. Как-то не удосужилась поинтересоваться, настолько это все казалось мелким, не важным!

– А… где это произошло?

Олег рассказал Еве все, что знал. Она молча слушала. Ей казалось, что кто-то огромный, безжалостный и страшный вырвал у нее из груди сердце, и теперь там образовалась пустота. Она должна узнать, кто это сделал, чтобы отомстить за себя, за свои разбитые надежды…

Денис Аркадьевич хотел, чтобы они с Евой поехали в путешествие по Средиземному морю; они собирались плыть по лазурным, прозрачным водам вдаль, к неведомым берегам, на которых их ждут… О боже! Их больше ничего не ждет! Они уже никогда не встретятся!

Ева не стала плакать, да и слез не было. Олег ушел на работу, а она остановившимися сухими глазами смотрела, как он выходит из подъезда, идет к ожидающей его служебной машине, как летит пыль из-под колес, как надоедливо качается на качелях девочка с косичками, как бежит по дороге полосатая кошка, как ветер колышет листву лип и кленов во дворе, похожем на колодец, как по бесцветному небу плывут бесцветные облака…

Оказывается, Денис Аркадьевич был абсолютно одиноким человеком. Он даже не был женат. Родители его давно умерли, и, кроме двоих сотрудников в собаководческом клубе и женщины, которая приходила к нему убирать квартиру, ни одного близкого человека у него не оказалось.

«Интересно, а кто убирал его дом в Мамонтовке?» – подумала Ева, безнадежно сожалея о том, что не может поехать, побежать туда, в ту страшную комнату, увидеть все своими глазами, поплакать, покричать, чтобы стало легче, чтобы хоть немного утихла боль потери. Даже этого ей нельзя! Зато никто не может и не смеет помешать ей найти убийцу!

Что будет, когда она осуществит свое желание, Ева не думала. Она не могла ни о чем думать. Она просто погрузилась в воспоминания о том, что у нее было и что теперь у нее отобрали, не спрашивая ее согласия. Ей хотелось действовать, узнать как можно больше о господине Матвееве, о том, чем он занимался и какие еще у него были интересы в жизни, кроме Евы.

Она позвонила своей ученице, которая уже полгода брала у нее уроки испанского. Ученица держала очень дорогую породистую собаку. Ученицу звали Нина Всеволодовна, она писала научный труд по Испанскому возрождению и могла часами говорить о собаках. Она выслушала сбивчивую речь Евы и дала ей адрес и телефон клуба. Оказывается, Дениса Аркадьевича неплохо знали в определенных кругах.

«Я жила, словно во сне! Витала в облаках! – подумала Ева. – Пора возвращаться к привычной жизни».

Она тщательно оделась, причесалась, как будто Денис Аркадьевич все еще мог ее видеть, и отправилась по адресу, который ей дала Нина Всеволодовна.

Глава 7

Огромный пушистый шмель сидел на ярком синем колокольчике, который раскачивался и сгибался под тяжестью насекомого. Вокруг, среди пышно и свободно растущей зелени пестрело множество цветов: белых, желтых и малиново-сиреневых. Пахло нагретой травой, землей и старыми досками сарая, за которым примостился Смирнов. Отсюда было удобно наблюдать за домом убитого Матвеева.

Дача, на территорию которой проник Славка, была то ли заброшена, то ли хозяева давно сюда не приезжали. Может, были уже слишком старые и немощные; может, заболели или переехали куда-нибудь, а дачу продать не успели. Небольшой деревянный дом, когда-то выкрашенный в голубой цвет, имел жалкий и облезлый вид. Стекла чердачной башенки были выбиты, окна закрыты ставнями и заколочены потемневшими от сырости досками крест-накрест, деревянное крыльцо почти совсем сгнило. Все вокруг заросло бурьяном, кустами шиповника, сирени и дикой малины, все это цвело, и над цветами кружились и жужжали пчелы. На высокой старой груше одиноко висел полуразвалившийся скворечник. Все дышало запустением и покоем, словно на кладбище…

Славка удивился посетившей его мысли о бренности бытия и хлопнул себя по шее – кажется, за шиворот его рубашки заполз рыжий муравей.

У дома Матвеева прохаживался по двору милиционер, изнывающий от жары и скуки. Тело хозяина уже давно увезли. Родственников у него не было, как удалось выяснить Смирнову, таким образом, вопрос об имуществе оставался открытым. Два бультерьера, закрытые в вольере, тоскливо выли, то ли оплакивая своего хозяина, то ли от голода. Вряд ли милиционеры удосужились покормить животных.

У Матвеева в Москве был собаководческий клуб «Звезда», в котором он разводил и обучал редкие и дорогие породы собак. Славка уже побывал там, разузнал, что к чему, и немало удивился. Во всяком случае, он убедился: убитый Матвеев был человеком весьма и весьма непростым, чтобы не сказать больше.

В его клубе работали всего два сотрудника, прошедшие жесточайший отбор. Хозяин разводил бультерьеров, очень красивых керри-блю-терьеров, из-за волнистой серо-голубой шерсти называемых голубыми терьерами, белых русских псовых борзых и несколько разновидностей такс. Все собаки были великолепны – прекрасно ухожены, красивы и воспитаны особым образом. Клуб продавал как щенков, так и взрослых обученных собак, а также оказывал услуги по уходу и тренировкам. Многие клиенты предпочитали выбрать себе щенка и оставить его на попечение клуба, пока собака не вырастет и не обучится. Дело было поставлено так, что хозяева собак время от времени приходили, общались со своими питомцами, кормили их и играли с ними, а также наблюдали и участвовали в процессе обучения.

Денис Матвеев воспитывал собак в беззаветной любви и преданности своим хозяевам. Собаки с виду были ласковы, доброжелательны и милы, но в минуту опасности превращались в диких и жестоких хищников, безжалостно уничтожающих врага. Почти все они, кроме такс, были приучены намертво вцепляться в горло человеку, который представлял угрозу для их хозяев.

Смирнов представился желающим приобрести породистого щенка с хорошей родословной. Невысокая женщина крепкого сложения, с волосами, собранными сзади в хвост, повела его показывать белых борзых. Славка никогда не был особым любителем собак, но тут не мог отвести глаз от белоснежных, изящных красавиц, с горделивым видом расхаживающих по вольерам. Они с умильными мордами уставились на людей, всем своим видом выражая доброжелательность и любовь.

Женщину, работающую в питомнике, звали Надя. Она рассказала Смирнову, что такую собаку просто невозможно серьезно заподозрить в агрессии, поэтому их не опасаются. А они, в свою очередь, нападают только в исключительных случаях. Вот недавно клиент один приходил, из «новых русских», благодарил очень. Он приобрел борзую по кличке Маркиза, так она ему не только имущество спасла, но и жизнь.

– Да ну? – притворно удивился Смирнов. – Вы не преувеличиваете?

– Что вы! – обиделась Надя. – Мы за свою продукцию несем полную ответственность! Маркиза – собака очень красивая и с огромным чувством собственного достоинства. Денис Аркадьевич к воспитанию щенков относится трепетно, если можно так выразиться. Не дай бог кто из персонала ударит собаку или крикнет на нее без толку! Таких сразу уволят, в тот же день! Животное, которое бьют и подавляют, обязательно вырастет трусливым и злым. Вам может это показаться странным, но трусость сродни предательству. Такая собака будет нападать на слабых, а перед сильным противником даст маху.

– Да? Интересно… – Славка задумался. Такой подход к воспитанию собак показался ему правильным. – Так что Маркиза? – напомнил он о теме разговора.

– Я же рассказываю! – Надя убрала волосы со лба и продолжала, ласково глядя на собак в вольерах: – Они все у нас умницы, красавицы и защитники. Вот и Маркиза, когда хозяин уснул, легла в прихожей на коврике. Тут кто-то дверь открывать стал, грабитель или еще кто, неизвестно… Собака была приучена шум зря не поднимать, а когда непрошеный гость вошел в квартиру и достал оружие, бросилась на него без единого звука, молниеносно и вцепилась в горло.

– И что, насмерть?

– Почти…

– Кошмар какой! – не сдержался Славка. – А где я могу хозяина увидеть, Дениса Аркадьевича?

Ему было интересно, знают сотрудники о том, что произошло в Мамонтовке, или нет.

– А он сейчас за городом, у него дом там. Я вам могу телефон дать!

«Значит, не знают, – сделал вывод Смирнов. – Или притворяются. Но по реакции не похоже. Наверное, действительно не знают еще».

– Спасибо, – сказал он.

Он убрал в карман визитную карточку хозяина клуба, принесенную Надей.

– А в Москву он летом вообще не приезжает?

– Редко. Раз или два в месяц. Он природу любит, свежий воздух…

Славка погулял по территории клуба, полюбовался собаками, побеседовал с бабкой, которая убирала в помещении, со вторым кинологом, Валерой, грузноватым мужчиной лет сорока: никто, похоже, о смерти хозяина заведения еще не знал.

Размышления Славки в очередной раз прервались из-за рыжего муравья, который, видно, залез-таки за ворот его рубашки. Проявлению дедуктивных способностей Смирнова мешали не только насекомые и жара, но и чувство голода. Он торопился занять свой наблюдательный пост и не успел перекусить: теперь это серьезное упущение давало о себе знать. Хорошо еще, что здесь, на заброшенной даче, никого нет – не нужно опасаться, что явятся хозяева и начнут возмущаться непрошеным гостем, который залез на их территорию с неизвестной целью.

Смирнов давно наблюдал за домом Матвеева, но пока ничего особенного, что могло бы пролить свет на убийство, не обнаружил. Туда-сюда ходили вялые от жары милиционеры, какие-то люди в штатском, приезжала чья-то служебная машина – и все. Даже зевак не было. Поселок был пустынен, словно вымер.

Из мужчин в штатском Смирнов узнал одного сотрудника органов безопасности, и это его насторожило. Чем убийство Матвеева, хозяина собачьего клуба, могло привлечь этих ребят? Подобный факт лишний раз подтверждал, что покойный Денис Аркадьевич был ох как непрост! Возможно, он оказывал услуги соответствующим структурам, и это «фраера сгубило». Но каким образом такой человек оказался связан с Громовым, например? Славка был в курсе дела по поводу криминального прошлого своего бывшего шефа и нынешнего заказчика. Гром и сейчас ходил по тонкому льду: его бизнес смело балансировал на грани закона. Что общего у него было с убитым? Почему его волновали какие-то записки дрессировщика собак? Что за всем этим кроется?

Если Матвеев оказывал услуги и органам, и криминалу, и политикам, и частным лицам – то какого рода были эти услуги? То, что такая двойная и тройная жизнь была опасна, и говорить нечего. С Матвеевым могли расправиться и те, и другие, и третьи. Но… что-то в самом способе убийства настораживало Всеслава. Ребята в штатском сделали бы это по-другому, чище и профессиональнее. Нашли бы какой-нибудь «естественный» способ преждевременной смерти. Бандиты тоже расправились бы по-своему, грубее и проще: автоматная очередь или пуля в лоб… И на заказное убийство не похоже.

Смирнов уже навел справки и знал, что Дениса Аркадьевича убили во второй половине дня, в собственном доме, в рабочем кабинете, стукнув какой-то дурацкой статуэткой по голове. Проломили височную кость. Удар должен был быть достаточно сильным, но в то же время, если знаешь, куда бить, то… Однако кто стал бы прибегать к такому невообразимому способу? Может, спецслужбы изощряются, чтобы замести следы?

Это предположение, слишком невероятное, чтобы оказаться правдой, Смирнов после некоторых размышлений отбросил.

Его мысли вернулись к Громову. Игорь Анатольевич объяснил, что Матвеев помог ему вернуть похищенного внука. Он не стал вдаваться в подробности, но Славка умел сопоставлять и анализировать факты. Прикинув, когда примерно случилась беда с маленьким Артемом, он сообразил, что вскоре в окружении Громова произошли серьезные перемены. Во-первых, отбыл в неизвестном направлении, а потом и вовсе бесследно исчез Штырь – правая рука и ближайший соратник Громова, его старый друг, с которым их многое связывало. Штырь якобы поехал налаживать бизнес в Чехию, открывать там филиал фирмы, и пропал. Сначала думали, что Александр Дмитриевич скрылся с большой суммой денег, но это не подтвердилось. Потом пришли к выводу, что кто-то свел с ним старые счеты. Но и это могло оказаться не совсем так. Наконец пришло сообщение, что Штырев был найден мертвым в одном из номеров захолустной гостиницы. Причина смерти – кровоизлияние в мозг. Вдова не стала поднимать шум, тихонько похоронила супруга, и на том дело закончилось. Если верить официальной информации, Штырь был похоронен в закрытом гробу, и никто толком не мог подтвердить, он это был или не он. Вдова, заболевшая от горя, уехала за границу поправлять здоровье, наотрез отказавшись от всяких комментариев.

Чуть позже вышеописанных событий с зятем Громова Андреем случилась неприятность. Молодой человек поехал с друзьями на охоту, и там, в лесу, у него начался сердечный приступ. Охотники заняли разные места в болотистом леске, у заросшего камышом озера, чтобы стрелять уток, и никто не услышал, как Андрей звал на помощь. Возможно, что он и не звал, а просто упал, когда ему стало плохо. Причем упал он весьма неудачно – лицом вниз, да еще в лужу, и захлебнулся. Когда товарищи стали его звать, искать вокруг озера и обнаружили наконец, что произошло, – Андрей был уже мертв.

Эта трагедия едва не стоила жизни Марине, дочери Громова. Ее первый супруг погиб в автомобильной катастрофе, а второй окончил жизнь так нелепо, так ужасно! Громов отправил дочь, жену и внука в Ялту, чтобы они отвлеклись от страшного горя, обрушившегося на семью. Марина была в таком состоянии, что не смогла присутствовать на похоронах. Громов все сделал сам. Он похудел, почернел – на него страшно было смотреть. Только дела и необходимость заботиться о семье давали ему силы преодолевать все.

Было и еще одно, из-за чего Громов не мог позволить себе опустить руки, заболеть, впасть в печаль и раскиснуть, – Алла Викентьевна. Смирнов не имел никаких фактов, доказательств, никаких видимых оснований так думать. Но он чувствовал и понимал, как один мужчина чувствует и понимает другого, что Алла Викентьевна имела то особое, не поддающееся описанию влияние на Громова, которое только любимая женщина может иметь и оказывать на мужчину.

Если учесть, что перед всеми этими событиями Игорь Анатольевич пережил похищение внука, то становилось вполне понятным и объяснимым, что начатая им политическая кампания была приостановлена, а потом и вовсе сошла на нет. Правда, сам Громов сказал Славке другое: он заявил, что происшествие с Артемом было связано именно с политической деятельностью и что целью шантажа был отказ Громова от политической карьеры.

В принципе Смирнову были глубоко безразличны эта политическая возня, бизнес и семейные дела бывшего шефа. Он не собирался ломать над этим голову и гадать: что, как и почему. Но в свете полученного задания все вышеизложенное приобретало совершенно новый смысл и могло иметь новую и неожиданную подоплеку.

Славка задумался над все тем же вопросом: зачем Громову какие-то записки? Какое ему дело, в чьи руки они попадут? И почему это его так волнует? Может быть, происшествия со Штыревым и вторым мужем Маринки не такие уж случайности, как кажется на первый взгляд? Допустим, Матвеев помог Грому разыскать внука. Ну и что? Даже если отбросить вопрос, как ему это удалось, возникает следующий. Почему его убили и как это может касаться уважаемого Игоря Анатольевича? И что там Матвеев мог понаписать в тех дневниках, чтобы это волновало такого человека, как Гром?

А может быть, Матвеев слишком много знал? О том, например, кто и зачем похитил Артемку? Куда потом делся Штырь? И что на самом деле произошло с Андреем? Или еще про какие-нибудь дела господина Громова, уважаемого человека, бизнесмена и начинающего политика?

Может быть, Громов имеет самое прямое отношение к убийству Матвеева? А в дневниках или записках, которые он хочет во что бы то ни стало заполучить или уничтожить, содержатся опасные для него сведения? И если эти данные попадут в чьи-то руки, то Громов окажется в зависимости от определенных людей? Он этого, конечно же, не желает. Вот и нанял Славку, чтобы тот таскал для него каштаны из огня.

«В конце концов, какая разница, как зарабатывать деньги? – подумал Смирнов. – Если Грому нужны эти записки, я постараюсь их найти!»

Но была и еще одна причина, по которой Смирнов принял решение продолжать заниматься «делом Матвеева»: ему стало интересно! Его заинтересовал этот красавец-мужчина, «супермен» Денис Аркадьевич, дрессировщик собак, к тому же еще и сочинитель неких таинственных записок, за которыми охотятся разные странные ребята.

Кстати, а где такой дядя мог бы хранить эти самые записки? В московской квартире? Не похоже. Он туда редко приезжал, а такая вещь, как дневник, должна быть всегда под рукой. А если срочно что-то записать потребуется? Какую-нибудь гениальную мысль? Нет… В клубе тоже прятать неудобно. Во-первых, далеко; а во-вторых, слишком много рядом посторонних. Хоть у Матвеева и был в клубе собственный кабинет, все равно рискованно. Значит, искать нужно в доме, именно здесь он их и хранил – и никак иначе!

Если учесть все обстоятельства дела плюс то, что еще кто-то, кроме Грома, мог знать о бумагах и искать их, московская квартира, клуб и дача наверняка уже обысканы самым тщательным образом. Смирнов чувствовал, что Игорь Анатольевич прав – знал кто-то о бумагах или нет, они еще не найдены. Так ему подсказывала интуиция. И поскольку больше никто ничего Смирнову подсказать не мог, он и принял свою догадку за исходные данные.

Славке все сильнее хотелось есть, и он проклинал свою непредусмотрительность. Кто ему мешал прихватить с собой пару бутербродов? Сейчас бы не мучился. Одно утешало, что не надо искать туалет. Тепло, никто не видит, и сколько угодно кустов вокруг.

Ему надоело торчать в зарослях, полных муравьев, и пялиться на дом Матвеева, во дворе которого все так же расхаживал милиционер и все так же выли собаки. Больше ничего интересного не происходило. Неинтересного, кстати, тоже. Просто жара, скука, муравьи и никаких, никаких изменений!

И вдруг совсем рядом с сараем, за которым прятался Смирнов, раздался шорох. Славка насторожился. Кто бы это мог быть? Может, забежал поспать в тени какой-нибудь бродячий пес? Черт, только этого еще не хватало! Если он вздумает лаять, то два буля в вольере Матвеева поднимут такой шум, что мало не покажется. Впрочем, может, и нет. Смирнов вспомнил, как именно воспитывали собак в клубе Дениса Аркадьевича, и несколько успокоился. Псы не должны лаять просто так, без видимой угрозы их хозяину. Но где их хозяин? Его же нет, он убит…

Славка буквально остолбенел от поразившей его вдруг догадки. Черт побери, почему же собаки не лаяли, когда убивали Матвеева? И почему они оказались закрыты в вольере? Он всегда закрывал их вечером, или… Какой же толк держать таких псов, если они заперты? По логике вещей, они должны были бегать по территории вокруг дома, тем более что забор не очень высокий. Значит, хозяин либо ждал кого-то, либо собаки так привыкли к гостю, что позволили себя закрыть.

«Все это надо как следует обдумать!» – решил Смирнов, и в этот момент странный шорох повторился.

Славка затаил дыхание и прислушался. Из-за густых зарослей невозможно было рассмотреть, что происходит. Собака бы так шуметь не могла. Это больше походило на то, что какой-то человек пробирается сквозь кусты и высокий бурьян. Он уже совсем близко… Кто это мог бы быть? И что ему нужно? Может, у него та же цель, что и у Смирнова? Тогда придется проследить за ним, разузнать, кто такой. Это может оказаться полезным. Все-таки Славка не зря просидел в этом муравьином царстве целый день! Хоть что-то ему удастся выяснить!

Человек, пробирающийся через кусты и заросли заброшенной дачи, приближался. Уже можно было различить его учащенное дыхание и приглушенные возгласы. Кажется, это женщина! Вот так сюрприз! Смирнов чуть дальше отодвинулся за угол сарая, продолжая наблюдать. Это приключение начинало по-настоящему забавлять его. Еще и женщины! Черт! Этот Матвеев, по всему видать, был мужик не промах! А может быть…

Он не успел додумать последнюю мысль: совсем рядом из колючих зарослей малины вынырнула фигура женщины. Уже начало темнеть. Солнце садилось, и старый сад тонул в лиловых сумерках – но все равно было видно, какая эта женщина красивая. Ее одежда не совсем подходила для таких загородных прогулок, а обувь тем более. Туфли на высоких каблуках ужасно мешали ей, волосы рассыпались, а платье не могло защитить от назойливых рыжих муравьев. Впрочем, муравьи на ночь возвращаются в свой муравейник. Или нет? Смирнов пожалел, что плохо изучал биологию, считал, что ему это уж точно не понадобится. В его работе могли пригодиться самые разнообразные сведения. Но теперь уже поздно жалеть о нерадивом отношении к учебе.

Женщину интересовало то же, что и Славку. Она пыталась найти удобную точку наблюдения за домом Матвеева. Что привело ее сюда? Любопытство? Или опасность? Или профессиональные обязанности, как его самого? Последнее сомнительно. Уж очень экипировка неподходящая. Даже мало-мальски обученный сотрудник не вырядился бы подобным образом, зная, что ему предстоит. Значит, женщина здесь по своей собственной инициативе.

Она пыталась рассмотреть, что происходит за забором соседнего дома. В быстро густеющих сумерках это было не так-то просто. Смирнов не сводил с женщины глаз. Если бы не его равнодушное и слегка пренебрежительное отношение к противоположному полу, он бы решил, что женщина ему понравилась. Было в ней что-то… необыкновенное, влекущее. Она поднесла руки к лицу, и Славка услышал странные звуки. Он не сразу понял, что женщина плачет.

Ему стало неловко, как будто он подсматривает в замочную скважину. Женщина, наверное, знала Матвеева. Но почему тогда она не пришла в дом открыто? Похоже, она в курсе, что хозяина дачи нет в живых. Откуда? Ну, это как раз вполне может быть! Милиция могла расспрашивать ее о чем-то, соседи сказали, мало ли… Но тогда почему она все-таки прячется? И что надеется увидеть, оставаясь незамеченной?

«Долго она тут не простоит, – решил Смирнов. – Из-за муравьев и комаров, которые начинают здорово надоедать. Тогда я последую за ней и выясню, кто она и какое отношение имела к милейшему Денису Аркадьевичу».

Славка не то что не признавался самому себе, что ему понравилась незнакомка, он просто не думал об этом. Он не анализировал, а жил в этот момент чувствами. Именно так и входит в жизнь людей все самое прекрасное – незаметно, само собой и естественно, как аромат жасмина на вдохе.

Глава 8

Ева была безутешна. Ей ничего не удалось выяснить в собачьем клубе. Она даже не смогла полюбоваться собаками – слезы застилали ей глаза. Она только поняла, что животные проходили в клубе какую-то необыкновенную дрессировку. Псы были милые и ласковые. Но в какой-то момент они становились фантастически хитрыми и свирепыми, подчиняясь едва заметным жестам своих хозяев – и даже не рук, а глаз, бровей или губ. Собаки были научены прятаться, нападать из укрытия, обезвреживать человека с оружием. Просто дьявольские собаки! Чтобы обучить такого пса, надо было немало потрудиться. Но и цены на них были такие, что не всякий мог себе позволить приобрести и выдрессировать в клубе щенка.

Оказывается, у Дениса была своя жизнь, в которую он не допускал Еву, почти так же, как не допускал ее в свою жизнь Олег.

Все равно Денис был другим. Она вспомнила, как он научил ее во время поцелуев и ласк смотреть в зеркало, и содрогнулась от сладостных воспоминаний. Господи! О чем она думает, когда его уже нет в живых?! Ева попробовала представить себе, как лежит где-то далеко его тело, раздетое и холодное… мертвое, – и не смогла. Это было слишком нереально. Она так явственно помнила его объятия, поцелуи, его внимание, его низкий, немного хрипловатый смех…

– Девушка, вы что?

Какой-то прохожий, на которого она налетела, увлекшись своими мыслями, сердито смотрел ей вслед.

В московских дворах пахло сиренью, на нагретом асфальте суетились голуби и воробьи, окна домов распахивали настежь, впуская прозрачный воздух вместе с ветром, шумом и сигналами автомобилей, голосами людей.

Ева подняла голову и посмотрела на небо, по которому быстро плыли куда-то маленькие облака. Теперь у нее ничего не осталось, кроме этого высокого неба, равнодушного к ее горю, этих зеленых, цветущих деревьев, этого асфальта, по которому стучали ее каблучки. Она вздохнула и заспешила к метро. Нужно еще успеть приготовить ужин, пропылесосить в квартире, купить хлеба… Олег терпеть не может вчерашние булки!

Ее мысли сами собой перешли на мужа. Что он там говорил о журналистке, которая обнаружила тело Дениса? Ева поразилась тому, как она подумала – не Денис, а «тело» Дениса. Где же тогда сейчас сам Денис? Она не заметила, как поезд метро доставил ее куда надо, как она вышла, купила хлеб, вошла в подъезд, поднялась по лестнице и открыла ключом дверь своей квартиры – словно все это за нее делал кто-то другой. А сама Ева была в этот момент далеко, в лесу, полном запаха сосновой смолы, горячей хвои и шороха травы под ногами. Денис шептал ей на ухо о том, как она прекрасна и как весь мир, созданный для того, чтобы они в нем встретились, радуется, что это наконец состоялось!..

Ева тряхнула головой, пытаясь сообразить, как она оказалась дома. Потом устало сбросила туфли, прошла на кухню и села, продолжая думать о Денисе. Так что там Олег говорил о журналистке? Как ее фамилия? Кажется… Соломирская? Еве показалось, что она уже где-то слышала эту фамилию. Она взяла табуретку, залезла на антресоли и достала оттуда пачку модных журналов, которые покупала иногда от нечего делать, а иногда из-за выкроек. Шить она не шила, но время от времени ей нравились какие-то журнальные модели, и она собиралась показывать их своей портнихе.

Ева начала лихорадочно перелистывать журналы, пока наконец не нашла интересующую ее фамилию – Аглая Соломирская! Надо же! Аглая! Может, псевдоним?

Ева позвонила своей бывшей ученице, редактору журнала «Диана», которая перед творческой поездкой в Испанию брала у нее уроки языка. С тех пор они изредка перезванивались, иногда встречались, болтали, пили кофе с пирожными.

– Анна Захаровна, это Ева, у меня к вам просьба… Вернее, вопрос!

– Сколько угодно вопросов! – обрадовалась редакторша. – И на все отвечу, если смогу! – Она добавила несколько фраз на ломаном испанском и развеселила этим Еву. – Что вас интересует?

– Вы знаете Аглаю Соломирскую?

Редакторша на минуту задумалась, потом засмеялась.

– И вас интересует «прекрасная Аглая»? В последнее время ее популярность бешено растет. Хотелось бы знать, за счет чего? Из-за внешности или благодаря таланту завлекать мужчин?

– А что, она…

– Сказочно, непередаваемо хороша! Настоящая московская красавица! Что-то пушкинское… Татьяна, Натали… «чистейшей прелести чистейший образец»…

– Соломирская – это ее настоящая фамилия?

– Представьте, да! И имя под стать – Аглая Петровна! Тоже ее собственное, не псевдоним. Колоритнейшая дама, смею заметить!

Анна Захаровна была родом из Пензы, из обедневших мелкопоместных дворян в десятом поколении, весьма этим гордилась и обожала изучать родословные своих знакомых. Ее «сердечный друг» работал в архиве, там она и получала разные пикантные сведения о том, кто чей предок и как причудливо иногда переплетаются судьбы людские.

– Это так интересно! – сказала Ева, желая разузнать о таинственной Аглае побольше.

– Удивительная история, – подхватила Анна Захаровна, радуясь, что нашла желающего послушать. – Была такая Соломирская, урожденная графиня Апраксина, из-за которой стрелялся какой-то французский дворянин; а потом еще было происшествие с полковником лейб-гвардии гусарского полка, между прочим, сослуживца Лермонтова.

– А что за история?

– Я точно не знаю… То ли она застрелила любовника, то ли… не буду говорить, не знаю!

– Жаль…

Еве действительно хотелось бы услышать подробности.

– Да, – согласилась Анна Захаровна, – но, к сожалению, больше нечем вас порадовать! Хотя…

– Что?

– Кажется, Мишель Лермонтов посвятил Соломирской стихи, «прославил деву на века»… – редакторша задумалась. Память на стихи у нее была отменная: раз услышанные или прочитанные строчки она могла, сосредоточившись, вспомнить в любой момент. И она вспомнила:

Над бездной адскою блуждая,

Душа преступная порой

Читает на воротах рая

Узоры надписи святой.

И часто тайную отраду

Находит в муке неземной,

За непреклонную ограду

Стремясь завистливой мечтой…

Вот, что-то такое… если не ошибаюсь! Не знаю, почему стихи именно такие… видимо, есть причина.

Ева поблагодарила редакторшу и задумалась. Стихи не выходили у нее из головы. Ей нестерпимо захотелось увидеть если не саму овеянную легендой и гением Лермонтова женщину, давно умершую, то хотя бы ее прапраправнучку. Ай да Аглая Петровна! Если она не только красотой, но и темпераментом в бабушку, то…

«Что со мной? – подумала Ева. – Неужели я ревную? Но ведь Денис мертв! И с чего я взяла, что между ним и этой Соломирской что-то было? Возможно, она просто хотела взять у него интервью, или написать статью о собаках, или… мало ли, что бывает нужно творческим людям? Аглая Петровна ведет рубрику в популярном журнале, ей необходимо поддерживать интерес читателей, вот она и встречается с незаурядными личностями, чтобы потом иметь материал. А Денис как раз такой мужчина, как ей надо! Со своим собственным взглядом на мир, на людей… Нет, я сама себя уговариваю! На самом деле происходит банальнейшая вещь – я ревную, и это тем более чудовищно, что я ревную мертвого».

Ева зябко повела плечами. Она испугалась проявления своих чувств. Что, если позвонить Аглае Петровне, встретиться и поговорить? Может, что-то и выяснится…

Госпожа Соломирская оказалась дома. Она выслушала Еву, которая представилась переводчицей с испанского и поклонницей журнальной рубрики «Психология флирта».

– Я бы хотела поговорить с вами, – сказала Ева на свой страх и риск. – О Денисе Аркадьевиче! Мы снимали дачу в Мамонтовке рядом с ним, были знакомы. Вы знаете, что случилось?

– Да, но… кто вам сказал, что именно я…

Ева была готова к этому вопросу.

– Мамонтовка – поселок маленький: один из милиционеров рассказал своей жене, что труп обнаружила та самая Соломирская, которая пишет в ее любимом журнале. Он узнал вас не только по фамилии, но и по журнальным снимкам. Там ваш портрет в материале «Самая популярная тема года».

– Но я уже рассказала все, что видела!

– Конечно, но я… была лично дружна с господином Матвеевым, поэтому мне захотелось поговорить с вами.

– Ладно! – согласилась Соломирская. – Мне тоже хочется поговорить об этом. Такие ужасные впечатления нужно обсудить с кем-то, и станет легче. Но разговор должен остаться между нами! Вы не против?

– Да, я понимаю, – обрадовалась Ева.

Они договорились встретиться через два часа в кафе на Арбате.

«Только бы Аглая не передумала!» – тревожилась Ева, одеваясь и причесываясь.

Аглая Петровна сама не знала, почему согласилась поговорить с Евой. Что-то в интонации голоса или какие-то ее слова заставили Соломирскую принять это решение. Ее удивило, что обычная соседка по даче проявляет столько участия к судьбе Матвеева. Женское любопытство сыграло свою роль.

«Здесь что-то кроется! – догадалась Аглая Петровна. – И я узнаю, что!»

В кафе приглушенно звучала музыка, пахло кофе, корицей и шоколадом. Приятно было входить в уют и полутемноту зала, освещенного старинными светильниками. Ева сразу узнала Соломирскую в красивой черноволосой женщине, одиноко сидевшей за столиком у окна. Перед ней стоял кофейник и блюдо с пирожными и кусками торта.

Ева не могла сдержать восхищения. Соломирская была прекрасна, словно видение прошлого, в котором смешались наивная чистота и испепеляющий огонь. Ее хрупкое, тонкое в талии тело словно дышало внутренней силой, бледное лицо светилось на скулах нежным румянцем, оттененное поднятыми к вискам пышными волосами. На ней было облегающее светлое платье с воланами на груди, с тонким блестящим пояском и такой же сумочкой на длинном ремешке.

– Вы Ева? – спросила Аглая Петровна, когда Ева подошла к столику.

Они молча пили кофе, присматриваясь друг к другу. Аглая Петровна пыталась сообразить, что связывало Еву и Дениса Аркадьевича. Ева решала почти ту же задачу. Она хотела и боялась услышать от Соломирской страшные подробности о Денисе, вернее, о его смерти. Но ведь именно за этим она сюда и пришла!

– Расскажите мне, как… это произошло? – наконец спросила она.

– Не знаю. Я видела только труп!

Аглая Петровна описала все, что застала в доме Матвеева.

– Вы знали его раньше?

– Нет, я разговаривала с ним только по телефону, а живым мне его видеть так и не довелось. Он был… уже остывшим, когда я… – Аглая Петровна вздрогнула, нервно потерла виски. – Жуткая картина! Я ночь не спала, он так и стоял передо мной со своим синим лицом и приоткрытыми глазами. Мне казалось, что он их прищурил и следит за мной… Ужас! Зачем вам все эти подробности?

Еве с трудом удавалось скрывать волнение.

– Мы с мужем иногда бывали в гостях у Дениса Аркадьевича, и его смерть повергла нас в шок. Кому могло понадобиться убивать его?

Соломирская покачала головой. Она тоже этого не знала.

– Вам не бросилось в глаза что-нибудь необычное? – спросила Ева.

– Необычное? – удивилась Аглая Петровна. – Вы считаете, это обычное дело, когда приезжаешь взять у человека интервью, поговорить с ним, а застаешь его окоченевший труп? У меня в практике такое впервые! Я до сих пор в себя прийти не могу…

– Простите, я не то имела в виду. Может быть… Не знаю! Сама не знаю!

– Постойте, – Соломирская задумалась, вспоминая что-то. – Вы меня натолкнули на одну мысль… пожалуй, что-то необычное я все-таки видела. На полу валялась бронзовая статуэтка. Вы смотрели фильм «Как украсть миллион» с Одри Хепберн и Питером О Тулом в главных ролях?

Ева кивнула. Да! Как она могла забыть?

– Я люблю ретро , и эту комедию считаю одной из лучших… впрочем, не важно. Там весь сюжет крутится около поддельной статуэтки обнаженной Венеры, которую выдают за работу Бенвенуто Челлини. Только киношная статуэтка сделана из мрамора, а та… из бронзы. В остальном они очень похожи.

– Матвеев дорожил этой статуэткой, – сказала Ева. – Он даже не исключал, что она относится к неизвестным шедеврам итальянского мастера. Вероятно, убийца не имел корыстных целей, иначе забрал бы Венеру.

– Не все разбираются в предметах искусства. А покойный, судя по всему, являлся поклонником старинных вещиц. Там еще трость лежала… Я только сейчас о ней вспомнила. Денис Аркадьевич пользовался тростью?

– Кажется, нет. Во всяком случае, я не видела. Ни разу.

Ева задумалась. Она действительно никогда не видела у Дениса никакой трости.

– Трость очень редкая, – продолжала Аглая Петровна. – Я обожаю редкие вещи! Антиквариат – моя страсть. Это жутко раздражает моего мужа! Неважно… О чем я говорила?

– Что трость редкая, – подсказала Ева.

– Ах, да! У нее сверху, там, где нужно держаться рукой – что-то вроде фигурки лежащей пумы или пантеры из слоновой кости, а пониже золоченая металлическая окантовка с узором. Очень красиво! Как я могла забыть? Боже, какая прелесть! Может, он купил эту трость?

– Зачем она ему?

– Ой, я постоянно покупаю вещи, которые мне совершенно не нужны! Это моя слабость. Виктор так злится! Но мне хочется их иметь из-за их красоты. Понимаете?

Ева пожала плечами. Такое отношение к вещам показалось ей странным. У Аглаи Петровны это явно от дворянских кровей – причуды бывших аристократов.

Соломирская вдруг застыла с широко открытыми глазами, уставившись куда-то вдаль. Она ничего вокруг не видела и не слышала, стараясь поймать какую-то ускользающую от нее догадку.

– Послушайте! – схватила она Еву за руку. – Я, кажется, знаю, у кого Матвеев мог купить эту трость! Как же я сразу не додумалась?! Мне еще тогда показалось, что я где-то ее уже видела. Но это могло быть в одном из магазинов… А потом я не хотела об этом думать, вспоминать весь этот кошмар! Я забыла, потому что это было слишком страшно. Если бы вы меня не спросили…

– Аглая Петровна, пожалуйста, скажите, у кого была такая трость?

Ева вдруг испугалась, что Соломирская не сможет вспомнить. Но она посидела еще некоторое время, наморщив высокий чистый лоб, и, просияв всем своим прекрасным лицом, ответила:

– Ну конечно! Какая я бестолковая! Пару месяцев назад я беседовала с одним человеком. Это касается моей работы в журнале. Я подбираю материал для рубрики… Моих читательниц интересуют мнения известных людей, их взгляды! А этот человек… Он известный финансист, часто мелькает на экранах телевизоров. Женщины это любят! Мы договорились встретиться у него дома. Вот там я и видела у него эту трость. Да! У меня совершенно вылетело из головы! Это все нервное потрясение!

Аглая Петровна вертела в руках кофейную чашечку, и делала она это неуловимо изящно, любуясь собой и зная, что она хороша и что другие тоже любуются всем, что бы она ни делала. Незнакомый мужчина за соседним столиком не мог отвести от нее глаз.

Ева, скрывая нетерпение, спросила:

– А этот человек… пользовался тростью или…

– Да-да, конечно, пользовался, иначе как бы я обратила на нее внимание? Он рассказал, что у него еще в детстве была сломана нога, и периодически там в суставе что-то обостряется… воспаляется… и он вынужден пользоваться палкой. То есть тростью! Тогда я и обратила внимание на эту пуму из слоновой кости. Чудо, какие вещи бывают! Я так залюбовалась ею, что едва не забыла, зачем пришла! У него была громкая история, скандал, связанный с убийством одной журналистки… И он еще спросил меня, не опасаюсь ли я за свою жизнь. Пошутил!

– Что за история?

– Ну… – Соломирская неопределенно махнула рукой. История с убийством ее коллеги интересовала ее гораздо меньше, чем антикварная трость. – Я точно не помню… По-моему, она написала статью о взятках, которые он якобы брал. А он возмутился, обиделся: захотел восстановить свое честное имя! Встретился с ней, поговорил. Потом, на следующий день, ее нашли зверски убитой. Подозрение падало на него, но доказательств не было, так же, как и в случае со взятками.

– А… как фамилия этого человека? – робко спросила Ева.

– Фамилия? – Аглая Петровна настолько увлеклась какими-то своими мыслями, что не сразу поняла, о чем речь. – Чья фамилия?

– Ну, этого… финансиста.

– Ах да! Какая я рассеянная, право… У него на стене висел изумительный пейзаж Куинджи, – она закрыла свои жгучие, подернутые влагой глаза, мечтательно задумалась. – Такая прелесть! Ой, простите… что вы спросили?

– Как фамилия этого человека?

– Да… фамилия. Сейчас! – Соломирская полезла в свою сумочку, порылась там и вытащила визитную карточку. – Наумов… Иван Николаевич Наумов! Я же помнила! Мне все время хотелось еще раз сходить к нему в гости, полюбоваться Куинджи…

Ева записала телефон и адрес Наумова. Аглая Петровна не спросила, зачем. Она все еще была под впечатлением пейзажа…

Пора было прощаться. Ева допила кофе и посмотрела на Соломирскую. Какая же она красивая! Тонкое, нервное лицо, яркие губы, мягкие завитки волос у висков…

– Ева! – неожиданно сказала Аглая Петровна. – А где вы были в тот день, когда… убили Матвеева? Я имею в виду – на даче, в Мамонтовке, или…

Ева растерялась. Вопрос застал ее врасплох. Действительно, а где она была?

– Дома… в Москве.

– Целый день?

Ева кивнула.

– Олег ушел на работу, а я погладила белье, потом… готовила обед, но Олег почему-то в тот день не пришел. Я пообедала одна. Потом… проверяла и исправляла переводы с испанского. Потом мы ездили в магазин. А вечером… смотрела телевизор. Ничего особенного! Олег задержался, пришел уже около одиннадцати. У него работа такая…

– Олег – это кто?

– Это мой муж.

Аглая Петровна задумчиво посмотрела в окно, потом на Еву.

– Кто-нибудь может подтвердить, что вы в тот вечер все время были дома?

– Нет… – ответила Ева. И подумала: «Почему она меня об этом спрашивает?»

Аглая Петровна поняла: во-первых, у Евы далеко не праздный интерес к Денису Аркадьевичу, а во-вторых – у нее нет алиби.

Глава 9

Славка брился в ванной, стоя босиком и что-то насвистывая. Половина лица у него еще была в пене для бритья, когда зазвонил телефон. Пришлось идти на кухню, и хорошо, потому что чайник уже вскипел и залил газ. Чертыхаясь и проклиная все на свете, Смирнов одной рукой пытался выключить плиту, а другой взять телефонную трубку.

– Всеслав, – торжественно представился он, узнав по голосу бывшего шефа.

– Рад познакомиться, – пошутил Громов. – Как дела? Есть что-то новое?

– Почти ничего. Так, наблюдал… Похоже, в доме что-то ищут, но найти не могут. Видел милицию и ребят из госбезопасности.

– Ты не ошибаешься?

– Вроде нет. Я узнал одного.

– Что это у тебя все – «вроде», «почти»?!

Славка пожал плечами, хотя Громов не мог его видеть, и промолчал.

– Что молчишь?

– Да я вернулся вчера поздно, не выспался.

– Ладно, – примирительно произнес Игорь Анатольевич. – Если будут новости, сообщи!

– Ага.

Славка продолжил бритье, размышляя о женщине, которую он видел на заброшенной даче. Женщина ему понравилась, «запала в душу», как говорится. Интересно, что она там делала? Почему пряталась? Он дождался, когда она пойдет обратно, и отправился следом. Вокруг быстро темнело. Дорога вилась между сосен, елей и старых лип, разбитые фонари не горели. Женщина, по-видимому, шла к электричке.

«Наверное, поедет в Москву, – решил Смирнов. – Во всяком случае, с этой платформы отправляются поезда на Москву».

Он прислонился спиной к бетонному столбу пешеходного моста, встав таким образом, чтобы видеть женщину, оставаясь незамеченным. Впрочем, она и не смотрела по сторонам – стояла, понурившись, думая о чем-то своем.

Подошел поезд. Славка в последний момент вскочил в тот же вагон, что и незнакомка. Ничего не замечая, она села у окна. Славка занял место сзади, борясь со сном. Электричка неслась к Москве, грохоча на стыках, освещая горящими окнами черный лес, мелькающие дома, заросли орешника и акации по бокам насыпи.

На Ярославском вокзале было шумно и многолюдно, несмотря на позднее время. Славка едва не потерял из виду женщину, которая прямо с платформы спустилась в метро. Он снова сел в тот же вагон, что и она, издалека наблюдая за незнакомкой, которая то и дело вздыхала и вытирала ладонью залитые слезами глаза.

«О чем она плачет?» – думал Всеслав Смирнов, разведенный мужчина лет тридцати пяти, оказывающий непростые и дорогостоящие услуги состоятельным людям.

Впрочем, не только. Довольно часто он помогал своим друзьям или знакомым, попавшим в трудную, неразрешимую ситуацию, просто так, бесплатно. Он считал, что зло не должно оставаться безнаказанным, и, по возможности, старался восстановить справедливость. Правда, богатый опыт привел его к выводу, что люди сами так или иначе провоцируют свои неприятности, и Славка стал относиться к жизни с изрядной долей скепсиса и гораздо хладнокровнее воспринимать происходящее.

Он смотрел на плачущую женщину и невольно закипал от негодования на того, кто заставил ее плакать. Смирнов не выносил женских слез. Наверное, это шло из детства, когда его мама плакала длинными зимними ночами – то ли от одиночества, то ли от бессилия перед жизненными трудностями… На праздники мама никогда не уходила из дому, отмечая их вместе с сыном, за обильно накрытым столом. Выпивая рюмку водки, она почему-то расстраивалась, и праздничный обед проходил невесело.

Иногда к маме приходили подружки, такие же незамужние, одинокие женщины, подолгу разговаривали, пили вино и чай с тортом; выпив, они начинали жаловаться на судьбу. Вообще, Славка вырос в «женском царстве», как он сам это называл. Суворовское училище, а потом военное десантное сделали из него мужчину, чему он был несказанно рад, представляя себе, каким хлюпиком он мог вырасти в маминых нежных руках.

Перед самым выпуском курсант Смирнов женился. Так поступали почти все его товарищи. Ехать к месту службы одному не хотелось. Была и еще одна, вполне естественная причина – молодых, сильных, здоровых мужчин влекло к женщинам. Это неудержимое влечение многие принимали за любовь. Весна, первая зеленая травка, блестящие на солнце лужи, теплый асфальт, запахи сирени и молодых тополиных листьев возбуждали, рождая сладостную тревогу в душе, жажду чего-то прекрасного, неосуществимого…

Понадобилось всего несколько лет совместной жизни, чтобы вся романтика и прелесть интимности, наслаждение ласками, слиянием молодых тел, трепет в душе сменились взаимным недовольством, раздражением и претензиями. Это произошло так исподволь, незаметно, что вызвало недоумение и протест. Куда делось все то чувственно-сладкое, влекущее, вся нежность, порывы страсти, желание видеть друг друга, говорить друг с другом? Куда делось удовольствие от бытия вместе , вдвоем? Куда все это ушло? И, главное, почему?

Через пять лет пылкие влюбленные стали чужими друг другу, разочарованными людьми, навязчиво и бессмысленно задающими себе одни и те же вопросы. Что толкнуло их друг к другу? Что их связывало? Что заставило их вступить в брак, наконец?

А действительно, что?

Ни Славка, ни Жанна, как звали его супругу, не смогли найти ответа. Они решили расстаться, и, как ни странно, это решение принесло им обоим облегчение от невыносимого бремени взаимных обязательств, которые давно стали им в тягость. Они испытали чувство свободы и растерянности, как узники, которых вдруг выпустили из ненавистной темницы. Им бы радоваться, а они не знают – куда теперь девать себя, куда идти?

Но и это прошло. Жанна уехала к себе в Рязань, а Славка продолжал служить, получать от мамы редкие письма и вести жизнь холостяка, которая была не такой уж плохой. Казалось, что все в жизни он уже повидал – и восторг, и скуку, и досаду, и страх смерти, и равнодушие к жизни, своей и чужой, – и всему перестал удивляться. Все это прошло через его душу, перемешалось и переплавилось в горниле жизненных испытаний, чтобы, как вновь перепаханное поле, ждать новых зерен и новых всходов.

Многое изменилось в Славкиной жизни после отъезда Жанны. Он решил закалить характер и побывал во многих «горячих точках», в которых не было недостатка, многое испробовал и многому научился. Он многое понял и о многом стал судить по-другому, не как желторотый юнец, но как уверенный в себе мужчина. Его характер стал твердым, а сердце осталось радостным, распахнутым навстречу всем ветрам. Он не ожесточился, несмотря на то что ему приходилось видеть ужасные, жуткие проявления жизни – и участвовать в них. Он не начал пить или покуривать «травку» и не перестал находить вокруг себя легкость жизни и ее удовольствия.

Сложилось так, что он вернулся в Москву, чем страшно обрадовал маму, которая по-прежнему занималась своими раскопками, древней историей и словно жила в давно ушедшем мире, который для нее был куда более реален, чем тот, что окружал ее наяву.

У мамы с сыном опять началась жизнь вдвоем. Только теперь кое-что изменилось: Славка стал опекать маму и заботиться о ней, а не наоборот. Он провожал ее в поездки, снабжал деньгами и продуктами, выслушивал ее впечатления, восторженные или возмущенные рассказы об успехах или неудачах, встречал ее, нагруженную подарками и сувенирами из разных городов, утешал, веселил – словом, они поменялись ролями.

Мама была слишком погружена в свой собственный мир, чтобы обращать внимание на то, что Славка все еще не устроил свою жизнь «как положено», то есть не обзавелся семьей. А сам Смирнов как-то забыл, что, кроме добра, зла, борьбы интересов, заказных убийств, криминальных разборок, краж, предательств, денег, драк, погонь и слежки – есть еще любовь мужчины к женщине.

Честно говоря, Всеслав Смирнов так и не понял, что это такое – любовь – и есть ли она вообще. Существует ли в природе вещей такое явление? И как именно оно должно выглядеть? Как ее, любовь, узнать, чтобы снова не перепутать с чем-то очень похожим, но все-таки другим? Славка уже один раз крупно ошибся, а «наступать на одни и те же грабли» ему не хотелось. Он считал это глупым. И, наверное, был прав.

Время от времени у него появлялись несерьезные связи, которые не приносили особого удовлетворения. Непостоянные и ветреные подружки вызывали легкое презрение, а женщины постарше, разведенные или одинокие, одержимые идеей непременно и любой ценой выйти замуж, просто бесили его своей назойливой, хищной цепкостью. С такими больше одного вечера он не выдерживал. Уж лучше беспечные, легкомысленные и распущенные девчонки! С ними, по крайней мере, не чувствуешь себя словно в капкане, который вот-вот захлопнется!

Увлекшись воспоминаниями и размышлениями, Смирнов чуть не прозевал незнакомку. На одной из остановок она неожиданно встала и вышла, сразу затерявшись в толпе. На свой страх и риск Славка решил, что она пошла не вверх, в город, а на переход, и вздохнул с облегчением, отыскав ее глазами на эскалаторе. Интуиция его не подвела.

Пройдя на другую станцию, женщина села в поезд, проехала еще две остановки и вышла. На этот раз Смирнов не спускал с нее глаз. Не хватало только потерять ее в Москве, за два шага до цели! Такого он себе позволить не мог.

Ночной город встретил их дыханием теплого ветра, огнями и шумом автомобилей, летающими в воздухе белыми лепестками отцветающих деревьев. У метро, в темноте, продавали тюльпаны и влажные, пахнущие сумраком, ландыши.

Женщина прошла один квартал и свернула во двор. Боясь, что она может войти в подъезд, Славка прибавил шагу. Незнакомка не оглядывалась, погруженная в свои мысли и переживания.

«Скорее всего, она направляется к себе домой», – подумал преследователь и не ошибся.

Женщина вошла в квартиру на третьем этаже четырнадцатиэтажного дома, открыв ее своими ключами. Смирнов выждал некоторое время, потом поднялся к двери и прислушался. Из квартиры не доносилось ни звука. Он еще постоял, задумавшись, и в этот момент в гулкой тишине подъезда раздались шаги.

Славка, насторожившись, поднялся выше по лестнице и замер.

К уже знакомой ему двери подошел мужчина, открыл и вошел, как к себе домой.

«А может, это его квартира, – подумал Смирнов. – Он тут живет! История становится все интереснее и интереснее…»

Утро следующего дня выдалось солнечное и теплое. В прозрачном воздухе далеко было видно синее, светлеющее у горизонта небо.

Славка проснулся в шесть часов, без будильника. Он крутился всю ночь, не в состоянии отделаться от путаных мыслей, то проваливаясь в сон, то просыпаясь, то снова засыпая. Наконец он встал, приготовил себе крепкий кофе, выпил две чашки и вышел на балкон.

Розовые в рассветной дымке крыши домов, верхушки деревьев казались плывущими в тумане. Славка долго смотрел вдаль, туда, где очертания спящего города сливались в одну сплошную полосу смешанных пастельных тонов. Он о чем-то думал, еще какое-то время колебался, потом решительно тряхнул головой и вернулся на кухню.

Созвонившись со старым приятелем из паспортного стола, он выяснил, что по адресу, который ему вчера удалось узнать, проживают Рязанцевы, муж и жена, а также номер их домашнего телефона.

Около десяти часов утра, когда Ева занималась приготовлением обеда, раздался телефонный звонок.

– Здравствуйте… прекрасное утро, не так ли?

– Так, – ответила Ева. Хотя у нее настроение было скверное. – Вам кого?

– Мне – вас!

Ева отчего-то испугалась. Вчерашний ее поступок показался ей опрометчивым и опасным. Зачем она ездила в Мамонтовку? Что она собиралась там увидеть? Вдруг… А, теперь уже все равно! Главное, чтобы Олег ничего не узнал. Он вчера пришел почти сразу после нее, как будто следил. И взгляд у него был какой-то странный. Она только один раз видела Олега таким – в тот день, когда умер его отец. Олег тогда вернулся домой сам не свой, с остановившимися стеклянными глазами… и не разговаривал два дня. Ни с кем.

– Почему вы молчите?

Ева не могла понять, кто с ней говорит. Может, это желающий брать уроки испанского языка, которому дали ее телефон?

– Будьте любезны, представьтесь, пожалуйста! – сказала она, стараясь оставаться спокойной.

– Я тот, кто видел вас вчера за забором заброшенной дачи в поселке Мамонтовка, у дома…

– Хватит! – не выдержала Ева. Ее нервы сдали. – Что вам нужно?

– Ваш супруг следит за вами.

У Евы пересохло в горле. Она тоже подумала об этом вчера.

– Откуда… откуда вы знаете?

– Давайте поговорим! – ответил незнакомый мужчина, который так и не представился.

– Что вам нужно?

– Узнать кое-что о том, как погиб…

– Ладно!

Еву охватила паника. Она просто не могла услышать имя Дениса от постороннего человека. Ей казалось, что тогда произойдет что-то ужасное, страшное, чего уже нельзя будет исправить – никак!

– Где мы встретимся? – спросил неизвестный.

Ева не думала о собственной безопасности, она не думала ни о чем, кроме Дениса. Незнакомый мужчина что-то знает. Она тоже хочет знать. Может быть, у них одна цель…

– Приходите ко мне домой. Вы знаете, где я живу?

– Знаю. Но… нам лучше встретиться на нейтральной территории. Ваш супруг…

– При чем тут Олег?

– Его может заинтересовать, что делал в вашей квартире незнакомый мужчина. А мне бы хотелось, чтобы разговор остался между нами.

– Мне бы тоже этого хотелось, – сказала Ева.

– Тогда я предлагаю вот что. У меня светлая машина… Через полчаса я подъеду к входу в ваш двор. Сделайте вид, что вы идете в магазин, например. Сможете?

– Попробую, – улыбнулась Ева. Она вдруг почувствовала, что может доверять этому человеку и что ничего плохого с ней не случится.

– Отлично! Тогда я буду ждать в машине, а когда вы подойдете, я открою дверцу, вы сядете на переднее сиденье, и мы поедем. Договорились?

– Ну… – Ева была почти согласна. – А куда мы поедем?

– Куда-нибудь, где сможем спокойно побеседовать. Не бойтесь, с вами ничего не случится! Я хороший парень… и мне можно доверять.

Ева засмеялась. Почему-то она поверила этому незнакомому мужчине. У него был такой приятный, располагающий голос.

Глава 10

Всеслав Смирнов в указанное время подъехал к входу во двор, в котором жила Ева Рязанцева, та самая плачущая женщина, увиденная им на заброшенной даче. Он посмотрел на часы, и в этот момент она вышла из своего подъезда, одетая в короткую юбку и облегающую светлую блузку, подчеркивающую ее пышные формы.

Она шла к нему, и солнце мешало Славке рассмотреть ее как следует. Пришлось надеть темные очки.

– У нее коса! – поразился он.

Вчера женщина была в прозрачном шарфике на голове, и он упустил кое-какие детали ее внешности.

– Здравствуйте, – она села в машину и захлопнула дверцу. – Надеюсь, нас никто не видит?

Славка пожал плечами и тронулся с места.

– Меня зовут Всеслав, – сказал он, глядя на дорогу.

– А меня Ева, – улыбнулась женщина. – Куда мы едем? Или это секрет?

Сыщик неопределенно качнул головой, выезжая на заполненную автомобилями трассу.

– Скажите, Всеслав, отчего это у всех мужчин все так засекречено? У моего мужа вечно какие-то тайны, у вас?! В чем дело?

– У господина Матвеева тоже были тайны? – спросил Славка.

Ева покраснела и ничего не ответила.

– Только не говорите мне, что женщинам нечего скрывать! – усмехнулся он и посмотрел на Еву.

– В этом мире полно тайн! Но мужчины, по-моему, делают из этого культ! Вы не находите?

– Нахожу, – засмеялся Славка. – Я как раз и есть любитель чужих тайн.

– Вот как? Вы что-то надеетесь узнать от меня?

– Очень надеюсь. Видите ли, и вас, и меня интересует Матвеев. Я не спрашиваю, какого рода ваш интерес! Думаю, это деликатная тема, которой не стоит касаться.

Ева мельком глянула на него и отвела глаза.

– Но о своем интересе я кое-что расскажу, – продолжал Славка. – У нас должно быть некоторое доверие друг к другу, иначе я не смогу помочь вам, а вы мне.

Ева подумала, что ей действительно нужен помощник, хотя бы потому, что одной не справиться с поставленной задачей. Незнакомый мужчина ей нравился. Он вызывал доверие. Что страшного, если она кое-чем с ним поделится? В свою очередь, она сможет рассчитывать на его откровенность. Сможет ли?

Сыщик будто прочитал ее мысли.

– Вы мне не верите? – как будто прочитал ее мысли мужчина.

– Какая разница?! – ответила Ева, смутившись. – Мне и правда не помешает некоторая помощь. Только я должна быть уверена…

– Все останется между нами, – заверил ее Славка. – Давайте просто доверять друг другу. Это устаревшие взаимоотношения между людьми, которые почти никто не использует. Но они существуют. Я склонен думать, что у нас с вами как раз получится. Тем более мы в равных условиях. Ведь вы тоже можете меня обмануть?

– Скажем, так… я могу сказать не всю правду. В зависимости от того, что вы захотите узнать.

– Что ж, по крайней мере, откровенно. Спасибо.

– Спрашивайте.

– Касательно Матвеева меня интересуют две вещи: кто и почему его убил и где его так называемые дневники или записки?

Ева вздрогнула. Ее тоже интересовало именно это. У них с незнакомцем одна цель! Кроме планов мести, у нее появилось желание заполучить дневники Дениса, о которых он неоднократно говорил. Это будет ее «жгучей тайной», ее напоминанием об их любви… Денис говорил, что дневники – это поэзия его души, это… Что будет, если чужие равнодушные глаза прочитают строки об их с Денисом отношениях, о том сокровенном, глубоко интимном, которого никто не должен знать, кроме нее? Еве казалось, что это все равно, как если бы кто-то разорвал ей грудь и вынул оттуда сердце, чтобы рассматривать его и судить о его порывах, которым только один бог судья, да и то… Она в ответе за их общую тайну, потому что Дениса уже нет…

Глаза Евы наполнились слезами. Она отвернулась. Славка деликатно помалкивал, понимая ее чувства.

– Что вы делали вчера на заброшенной даче? – спросил он, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей.

– Я хотела… посмотреть… Не знаю! Поймите меня, Всеслав…

– Можно просто Слава.

– Хорошо, – кивнула Ева. – Я тоже хочу знать, кто убил Дениса… Аркадьевича. Мы были близко знакомы. И еще… у него действительно были дневники. Я не знаю, где он их прятал. Но делал это он очень тщательно. Знаете, как он говорил про них?

– Как?

– Это «Кощеева смерть»! Странно, да?

– Действительно, странно. Как вы думаете, нашли их или нет?

– Мне кажется, нет! – ответила Ева, немного подумав. – Чтобы их искать, надо было знать о них. Вряд ли Денис… Аркадьевич говорил кому попало о своих привычках, тем более о ведении дневника. Сейчас это совершенно не принято! Люди не понимают таких вещей!

– А я располагаю другой информацией, – возразил Смирнов. – Матвеев не делал особой тайны из своих «записок». Вот только где он их хранил, никому не известно.

Теперь настала очередь Евы удивляться.

– Вот как?

– Именно! О дневниках знали не только вы, и не только вас они интересуют. А что он там писал, кстати?

Ева пожала плечами. Она действительно не знала и могла только догадываться.

– Наверное, что-то личное…

– Вы уверены?

– Как я могу быть уверена? – возмутилась Ева. То, что о дневниках Дениса знали многие, неприятно поразило ее. – Разве можно быть в чем-то уверенной? Все вокруг так неустойчиво… С некоторых пор жизнь напоминает мне зыбучие пески… – Она поежилась. – Один неверный шаг, и вас засосет.

– Так вы не знаете, где дневники?

– Господи, конечно же, не знаю! Понятия не имею! Если бы я знала…

– То что?

– Они бы давно были у меня! – вырвалось у Евы. – Помогите мне их найти, Всеслав…

– Слава.

– Да, Слава… Пообещайте мне одну вещь.

– Охотно, если вы мне скажете, что я должен сделать.

– После того, как вы, я, или… мы найдем записки Дениса… обещайте, что вы… что я смогу их прочитать… и потом они будут уничтожены.

Ева смотрела на Славку такими огромными, горящими, умоляющими и полными слез глазами, что он ответил раньше, чем подумал. В конце концов, это не слишком расходится с тем заданием, которое он получил от Громова.

– Разумеется, Ева, я вам это обещаю, если… вы будете искренни со мной, насколько это возможно. И если вы мне, в свою очередь, поможете.

– Да, да… конечно… Вы спрашивайте. Я же не знаю, что вас интересует.

Смирнов ехал к центру города. Хорошо, что Москва большая, есть где покататься, пока они все обсудят!

– Вы знаете, какое отношение к смерти Матвеева имеет ваш муж?

– Нет, – ответила Ева. – Они были знакомы. Может быть, это связано с работой Олега.

– Он работал на…

– Нет-нет, что вы! Как вы могли подумать? Мы просто были соседями по даче.

Тут Еве пришло в голову, что соседями они как раз не были, потому что дом Дениса располагался на другом конце улицы. И что с Денисом ее познакомил Олег. Она задумалась.

– Просто соседи?

– Мне всегда казалось, что да… но теперь я уже сомневаюсь. Олег однажды пригласил меня в гости к Денису Аркадьевичу. Там мы и познакомились. Обычное дачное времяпрепровождение: карты, вино, шашлыки на открытом воздухе…

– Ясно. Ничего странного?

– Да нет… – Ева покачала головой. – Правда, нет. Во всяком случае, я не заметила.

– Вы знаете, кто обнаружил труп Матвеева?

Ева кивнула, скривившись от внутренней боли, прижала руку к сердцу.

– Соломирская, журналистка… Это правда, что Денис… он был уже давно мертв, когда…

– Да. Его убили между двумя и четырьмя часами пополудни, – ответил Смирнов. – А Соломирская приехала вечером, брать у него интервью. Таксист подтвердил ее показания. Он ждал, пока она выйдет, чтобы ехать обратно в Москву. Она только зашла – и тут же выбежала на улицу с криками. Сами понимаете, зрелище не из приятных…

С этим Ева не могла не согласиться.

– Я встречалась с Аглаей Петровной вчера в кафе. Мы поговорили…

– Вы знакомы? – удивился сыщик. В этом деле все, в конце концов, оказывалось взаимосвязанным: эти знали тех, те знали этих, а Матвеев, похоже, знал все обо всех, как огромный ядовитый паук, повсюду раскинувший свою липкую паутину.

«Почему он вызывает у меня такую неприязнь, этот Денис Аркадьевич? – подумал Смирнов. – Неужели я ревную его к едва знакомой мне женщине, Еве, подозревая, что у них была связь? Но, ради бога, с какой стати? Что мне до нее и ее мужа? Она к тому же еще и замужем?! Такой клубок запросто не размотаешь!»

Сыщик обеспокоенно посмотрел на Еву. Неужели она вызывает у него не чисто оперативный интерес? Ее пшеничные волосы выбились из прически, щеки раскраснелись… она, кажется, что-то говорит.

– Вы меня не слушаете?

– Простите… задумался.

– О чем это, позвольте спросить?

– О вас… – сам того не ожидая, ответил Славка чистую правду.

Ева улыбнулась. Ей все больше начинал нравиться новый знакомый. Она присмотрелась к нему повнимательнее и нашла, что он весьма хорош собой.

– Да? А мое знакомство с Аглаей Петровной вас больше не волнует?

– Извините, – Смирнов почувствовал неловкость. – Конечно… я слушаю. Откуда вы знаете Соломирскую, если не секрет? Читаете ее рубрику?

– Иногда я просматриваю журналы, но лично с Аглаей Петровной мы познакомились только теперь, когда… В общем, я захотела с ней встретиться! Не знаю, зачем… Я часто руководствуюсь не логикой, а чувствами. А вы?

– Наверное, со мной это тоже бывает, – усмехнулся Смирнов. – И что же? Милейшая Аглая согласилась побеседовать?

– Да. Правда, ничего особенно интересного она мне не сообщила, кроме одной детали. Когда она вошла в дом и увидела там… ну, вы понимаете… она очень испугалась. И только во время нашего разговора вспомнила, что кроме прочего видела там… трость.

– Трость? На месте убийства?

– Да.

– Ну и что?

– Она сказала, что знает, чья это трость!

– Как это – «чья»? Матвеева, наверное…

Ева отрицательно покачала головой:

– Я никогда не видела у него никакой трости. Зачем она ему? У него с ногами все было в порядке!

– Странно… А почему Соломирская обратила на это внимание? Трость не ахти какая диковинка…

– Она любит всякие старинные вещи, это ее хобби, что ли… А трость необычная, с ручкой из слоновой кости… редкая и запоминающаяся вещь. Она могла принадлежать Денису Аркадьевичу, но мне об этом ничего не известно. А Соломирская говорит, что уже видела эту трость у одного человека… и запомнила ее. Потому что ей очень понравилась пума.

– Пума? – не понял Смирнов. – Что это еще такое?

– Фигурка, вырезанная из слоновой кости, на ручке…

– Черт! – Славка, отвлекшись, еле успел затормозить на красный свет. Ехавший сзади автомобиль чуть в него не врезался. Из окна, изрыгая поток нецензурных ругательств, высунулся водитель.

– Так вы говорите, Аглая Петровна узнала трость? – продолжал Смирнов, когда они снова поехали. Его, казалось, ничуть не взволновал инцидент у светофора.

«Олег бы долго бесился и возмущался, – подумала Ева, невольно сравнивая мужчин. – Он даже вылез бы из машины и начал на повышенных тонах доказывать недовольному водителю, что ему следует не орать, а надо было бы раньше тормозить. Перепалка могла бы окончиться дракой. А вот Всеслав вообще никак не среагировал на ругань, как будто не заметил».

– Теперь вы меня не слушаете!

– Ой, извините… – Ева хихикнула. Ей было очень спокойно с этим Всеславом. Она могла позволить себе быть самой собой, не рискуя навлечь на себя немилость и не боясь вызвать разочарование. При Денисе она, пожалуй, не могла бы допустить со своей стороны глупого хихиканья.

– Я спрашивал, кто владелец трости? Соломирская назвала его вам?

– А… да, конечно! Она сказала, что видела точно такую же трость у Наумова.

Славка пытался вспомнить, где он слышал эту фамилию. Как назло, на ум ничего не приходило.

– Наумов… Наумов… Кто это?

– Иван Николаевич, известный финансист, управляющий каким-то отделом в министерстве…

– А-а… припоминаю. Популярная личность. Аглая небось брала у него интервью для читательниц своего журнала?

– Именно так. Он как раз болел, что-то с ногой… Ходил с палкой – с тростью то есть! Той самой, между прочим! Во всяком случае, Аглая Петровна в этом уверена.

Славка вздохнул. Это еще ни о чем не говорит. Если трость не изготовлена на заказ, то их может быть несколько. Он сказал об этом Еве.

– Так нужно спросить у Наумова. Если трость не его, то…

– Что?

– Значит, это другая, – заключила Ева.

– Гениально! – Славка засмеялся.

– Не стоит веселиться раньше времени, – обиделась Ева. – Если в доме Матвеева была другая трость, то Наумов должен показать свою.

– Как это у вас все просто получается! – разозлился Смирнов. – Спросить у Наумова! Должен показать! Как будто это мальчик с вашего двора! Да ничего он никому не должен! Может быть, он вообще не пожелает с нами разговаривать! Имеет право. Это не тот человек, к которому запросто заходят поговорить о том, о сем… и если он не захочет…

– Захочет, – тихо произнесла Ева. – Я чувствую… Таких вещей, как эта трость, не может быть много. В любом случае, никто, кроме нас и Аглаи, не знает, что трость чужая. Даже если на ней обнаружат отпечатки пальцев, то неизвестно, чьи они! То, что Соломирская видела такую же трость у Наумова, – случайность! Это удача, которая сама идет нам в руки.

– Вы прямо как мисс Марпл, – усмехнулся Славка, вынужденный признать, что в словах Евы есть смысл. – А почему вы думаете, что Наумов захочет с нами разговаривать?

– Не с нами, а с вами, – поправила его Ева. – Не думаете ли вы, что я собираюсь повсюду вас сопровождать и светиться? Мой муж не придет в восторг от такого моего поведения. Вам не кажется? Хватит и того, что я вам кое-что рассказала! А дальше уж дело ваше. Идите к Наумову и поговорите с ним. Если трость не его, он не захочет и слышать о том, чтобы встречаться с вами! Но если это его вещь… Вы что, думаете, Наумов не вспомнил, где он мог ее оставить? Это сейчас жжет ему мозги, подобно раскаленному железу. Он в панике! По меньшей мере, он не спал ночь и с ужасом ждет, что к нему придет милиция или вездесущие репортеры. Не знаю, как это все обычно происходит, но… Наумову сейчас не позавидуешь! У него уже был совсем недавно скандал с убийством, и второй ему явно ни к чему!

– Уже был? О каком убийстве идет речь? – насторожился Слава.

Славка начал что-то смутно припоминать. Действительно, вот откуда ему известна фамилия Наумова! Громкий скандал, связанный то ли со взятками, то ли…

– В том-то и дело! – Ева помешала ему как следует окунуться в воспоминания. – Наумова подозревали в убийстве журналистки, которая написала какую-то статью…

– Вспомнил! Черт! Вот это да! Как я мог забыть?.. Наумов… Ну конечно! Убийство журналистки Ольги Гаевской, всколыхнувшее весь город, – осенило Смирнова. Он помолчал немного, собираясь с мыслями. – Но ведь ничего не было доказано? Убийцу так и не нашли, а Наумов вроде бы оказался ни при чем, – сказал он вслух.

– Соломирская тоже говорила мне что-то подобное. Убивал Наумов журналистку или не убивал, но второй скандал, связанный с убийством, ему совершенно ни к чему. Вы согласны?

– Еще бы! Такой известности никому не пожелаешь!

– Значит, если трость его – а я почему-то чувствую, что это так и есть, – он непременно заинтересуется вашим звонком и согласится на встречу, – сказала Ева.

– Нужно еще узнать его телефон…

– Не нужно, – сказала Ева и достала из сумочки свой блокнот. – Аглая Петровна дала мне и адрес, и номер телефона. У вас есть ручка?

Смирнов вытащил из кармана пиджака ручку и дал Еве.

– Вот! – торжественно сказала она, вырывая из блокнота листок с записанными данными. – Теперь дело за малым – позвонить Наумову. Вы обещаете держать меня в курсе? Ведь я помогла вам, не так ли?

Сыщик был вынужден признать, что она ему действительно очень помогла, и пообещал сообщать ей все, что ему удастся узнать.

На том они и расстались. Славка подвез Еву к магазину и смотрел, как она шла, стуча каблучками, по молодой кленовой аллее к дверям супермаркета, пока они не закрылись за ней. Он почувствовал необъяснимую легкую грусть, как в детстве, когда праздник кончается.

Стараясь забыть о Еве, Слава начал обдумывать все, что ему удалось узнать во время разговора с ней. Первое, – ее отношения с Матвеевым. Если это интимная связь, то ясно, зачем ей непременно нужны дневники. А вдруг восторженный любовник описывал там в красках прелести их взаимоотношений, в том числе и постель? Не захочешь, чтобы посторонний читал такое. И вообще…

Второе: каким образом с Матвеевым связан Олег Рязанцев? Они просто соседи по даче? Друзья? Или… Вот это «или» Смирнову меньше всего нравилось. Но было похоже, что именно так дело и обстояло – Матвеев «оказывал услуги», как это теперь называется, определенным структурам. В том числе и службе безопасности. Знал ли Рязанцев о связи своей жены и Матвеева, если она была? Если была и знал, то у него мог быть мотив для убийства, старый, как мир… – ревность! А какие новые мотивы появились для того, чтобы отнять жизнь у человека? Никаких! Люди по сути своей изменились очень мало.

Хорошо! Если это Олег убил Матвеева, то он тоже будет искать дневники, опасаясь того же, что и Ева. С другой стороны – записи могут навести на него подозрения. Сейчас никому в голову не приходит, что Рязанцев может иметь отношение к убийству, но если выяснится, что у Евы и Матвеева… Славка почувствовал, как горит у него лицо. И сердце странно колотится. Что это? Неужели он все-таки ревнует? Вот это уже совсем дико!

Смирнов остановил машину у киоска и купил воды. Нужно немного охладить горячую голову. Он пил воду и продолжал думать о Еве. Следил за ней Олег или это было просто совпадение, что он пришел домой сразу после нее? И то и другое могло быть правдой. Тогда появлялся следующий вопрос. Если Олег следил за женой, то с какой целью? Матвеев мертв, и по сему поводу мотив для слежки отпадает. В чем же дело? Может, он догадывается, что Ева будет искать дневники? Или думает, что она знает, где Матвеев их прятал? В таком случае Рязанцев надеется, что жена покажет ему дорогу к тайнику.

Славка все больше склонялся к выводу, что дневники не найдены. И что практически никто не догадывается, где они спрятаны.

Сегодня на сцене появился новый персонаж – Иван Николаевич Наумов. Трость! Если предположить, что она принадлежит Наумову, то как трость могла попасть на место убийства? Тоже интересный вопрос. Матвеев купил ее у Наумова? Возможно, но зачем? Были ли они вообще знакомы – Наумов и Матвеев? У Славки появилось ощущение, что были. В любом случае поговорить с Наумовым необходимо. Если, паче чаяния, трость все-таки окажется не его, то он сможет сказать, где он ее приобрел. Владельцев подобных вещей не может быть много. Это же не серийный выпуск?! Наверняка трость или сделана на заказ, или приобретена в антикварном магазине.

Что-то подсказывало Славке: трость принадлежит Наумову, и они с Матвеевым были знакомы. И Наумов каким-то образом оставил свою трость в доме Дениса Аркадьевича, ныне покойного. Интересно, когда Наумов был у Матвеева и оставил трость, хозяин дома пребывал в живых – или уже нет? И знает ли Наумов о том, что его приятель умер насильственной смертью? Наверное, знает! Иначе давно поинтересовался бы судьбой трости. Ведь у него болит нога и он хромает, если верить Аглае Петровне. А может, Наумов уже выздоровел?

Словом, вопросов у Славки накопилось гораздо больше, чем ответов. Он решил, что не стоит откладывать дело в долгий ящик и нужно сегодня же позвонить Наумову.

Прекрасный летний день обещал быть жарким. На ясном небе не было ни облачка, а в воздухе пахло горячими булочками. Смирнов почувствовал, что проголодался. Он с трудом нашел место для парковки в тени огромной липы и направился в кафе перекусить. Легкое беспокойство не давало ему расслабиться и получать удовольствие от вкусной еды и красивого вида с открытой веранды. Маленький белый храм вдалеке, утопающий в молодой зелени, ярко сверкал золоченой луковицей купола, напоминая о вечном – о покое, о любви к ближним…

Славка поймал себя на том, что снова думает о Еве. Ему отчего-то стало страшно за нее. Олег Рязанцев с его жестким, холодным взглядом не должен быть с ней рядом. Она совсем другая… нежная и порывистая… А Олег… опасен.

Глава 11

Плотно задернутые шторы едва пропускали свет. Иван Николаевич лежал в полумраке комнаты, вдыхая прохладу летнего воздуха, и размышлял. Боль в суставе чуть-чуть отпустила благодаря лекарству, и он смог немного поспать ночью. Что ему снилось? Сон был неприятным, даже зловещим. Пустынная темная улица, темные громады домов, в которых не светятся окна, где-то очень высоко в черном небе тускло мерцает луна… Вокруг царит неестественная, мертвая тишина. На безлюдной дороге стоит машина с открытыми дверцами. В ней на заднем сиденье – женщина, откинувшая безжизненную голову…

Сколько раз ему уже снился этот сон! Когда же все это кончится?

Боль в ноге усилилась. Наумов сел на кровати, посмотрел на часы. Не может быть! Неужели он так долго спал? На часах было шесть вечера.

Дверь в комнату приоткрылась, заглянула жена:

– Тебе звонили.

– Кто?

– Какой-то Смирнов.

– Я же просил…

Жена вздохнула, входя в комнату с чашкой горячего чая.

– Он сказал, что дело очень важное. Касается Ольги…

– Ольги? О господи! Что хотел этот…

– Смирнов, – подсказала жена.

– Ну да, Смирнов. Что ему надо?

– Он хочет поговорить с тобой.

– Ладно, – Наумов закрыл глаза и сморщился, потирая ногу. – Завтра, может быть, я смогу…

– Он сказал – сегодня. Дело очень срочное. Он позвонит через полчаса.

Иван Николаевич обреченно кивнул головой. Придется поговорить с этим Смирновым. Почему они не хотят оставить его в покое?

Кто – «они», Наумов и сам не знал. «Они» – это все те люди, которые превратили страшную трагедию в предмет шантажа и шумихи в прессе, которые лезли везде и всюду со своими дикими домыслами и абсурдными обвинениями, от которых невозможно скрыться, как нельзя убежать от самого себя. Уже вроде бы все утихло… так еще какой-то Смирнов объявился!

– Принеси мне телефон.

Через полчаса Наумов согласился поговорить со Смирновым у себя дома, в рабочем кабинете, если тот не возражает.

Славка не возражал. Ева была права: скорее всего, трость принадлежит Ивану Николаевичу. Что ж, тем лучше!

Наумов поразил Славку своей бледностью. Кажется, он действительно сильно болен, это видно невооруженным глазом. Смирнов окинул взглядом кабинет – трости нигде не было.

– Присаживайтесь! – Иван Николаевич жестом указал на мягкое кресло у стола. – Я, с вашего позволения, воспользуюсь стулом. Кресло глубокое, потом тяжело вставать, знаете ли… Чай, кофе?

Славка поблагодарил и отказался.

– Тогда, может быть, коньяк?

– Спасибо, нет.

В кабинете слабо пахло лекарствами. На отделанных темным деревом стенах висели большие картины с видами Севастополя. В детстве Славка каждое лето проводил у бабушки в Севастополе и знал город и окрестности, как свои пять пальцев.

– Севастополь – моя родина, – сказал Наумов, перехватив взгляд гостя. – Однако не перейти ли нам к делу? Чем могу быть полезен?

– У меня к вам только один вопрос, уважаемый Иван Николаевич. Где ваша трость?

Ему показалось, что Наумов сейчас свалится со стула, так его качнуло назад. Как будто Славка его ударил. Хозяин кабинета судорожно вздохнул и еще сильнее побледнел, что казалось невозможным при его землистом цвете лица.

– Ч-что вы имеете в виду, молодой человек?

Иван Николаевич попытался взять себя в руки, и ему это более-менее удалось. Во всяком случае, со стула он не упал и даже несколько порозовел. Это приободрило Смирнова, который было испугался, что вместо разговора придется вызывать «неотложку».

– Вы не волнуйтесь, Иван Николаевич, – как можно проникновеннее сказал гость. – Я не из милиции и не из других официальных органов. У меня частный интерес. Возможно, мы сможем помочь друг другу.

– Почему я должен вам верить?

– Рискните! Никто не знает, чья трость…

– Что вам нужно? – перебил его Наумов. – Говорите прямо.

– Вы знали Матвеева?

Наумов молча кивнул головой. Его глаз дернулся. Видимо, нервный тик.

– Давно?

– Не очень. Это связано… – Наумов не мог подобрать подходящее слово. – В общем, с тех пор, как разразился скандал со взятками… статья была в газете. Вы, наверное, слышали? – У Наумова снова дернулся глаз, и он потер это место, как бы придерживая мышцу рукой. – Потом убили Олю, а подозревали в этом меня. Ничего глупее не могли придумать!

– Вы имеете в виду Ольгу Гаевскую, журналистку? – уточнил Смирнов.

– Конечно, кого же еще? Сначала появилась эта дурацкая статья в газете, что я беру взятки и прочее… Это все вранье. К тому же, даже если бы такие факты и имели место, они недоказуемы! Я был поражен, когда прочитал. Видите ли, мы с Ольгой были знакомы… довольно близко. Ну и… когда поднялась эта шумиха, я попросил Оленьку о встрече. Хотел сам спросить ее, в чем дело. Взяток я не брал, и бояться мне было нечего. Просто не мог понять, зачем ей это нужно…

– Встреча состоялась?

– Да, конечно. Оля как раз приехала из Болгарии, где отдыхала на Золотых Песках – ее даже не было в Москве. Мы встретились. Она была удивлена не меньше меня и сказала, что никакой статьи не писала, что сама ничего понять не может. Статья вышла под ее псевдонимом… В газете никто ничего толком сказать не мог. Думаю, кто-то заплатил большие деньги, чтобы появилась эта клевета. Хотя зачем? Повредить мне она никоим образом не могла – так, сплетни, и все, разве что нервы попортить. Есть, знаете, любители сделать подлость – просто так, из любви к искусству. Мы поговорили, подумали, кому это могло бы понадобиться, но так ни к какому выводу и не пришли. Оля собиралась поместить в газете опровержение… А на следующий день ее убили.

– Из-за статьи? Как вы считаете? – спросил Слава.

Наумов помолчал в раздумье, потом отрицательно покачал головой.

– Это бессмысленно. Я же говорю, статья мне повредить не могла. Обычные сплетни. И без Олиного опровержения все уладилось бы. Я ее отговаривал, не хотел, чтобы она встревала в эту… грязь. За что ее было убивать? Тем более – мне?

– Так это не вы ее убили? – прямо спросил Смирнов.

– Господи! – Наумов закрыл глаза. – Я был последним, кто видел ее живой! По крайней мере, мне так сказали в милиции. Ее нашли в моей машине, уже под утро. Вы знаете, как ее убили?

– Нет.

– Ей перерезали горло! Так, что голова едва держалась… По-вашему, я мог такое сделать?! Наверное, до самой смерти не забуду этой картины!

– А как она оказалась в вашей машине?

– Откуда я знаю? У меня две машины, одна в гараже, другая на улице, на стоянке. Кто угодно мог ее взять! В тот день со стоянки пропали две машины, моя и одного артиста… знаменитого. Какой он крик поднял!..

– А что, стоянка не охраняется?

– Охраняется. Да только охранник исчез неизвестно куда. Может, увидел, что машины пропали, и сбежал, чтобы не отвечать.

– Его так и не нашли?

– Кажется, нет. Впрочем, я не интересовался… Зачем?

– Разве вам не хотелось выяснить, кто убил Ольгу? – спросил Слава.

– А я и выяснил! – сказал Наумов. – Неужели вы подумали, что я это так оставил бы?

Смирнов ничего не понял. Ведь убийство журналистки так и осталось нераскрытым, насколько он помнил.

– Но…

– Я знаю, что вам пришло в голову. Да, я никуда не заявлял… Все равно доказать ничего было бы нельзя, и убийца так и остался бы безнаказанным. И то, что я сейчас говорю вам, тоже не может являться доказательством – где бы то ни было. Я от всего откажусь! Вы ничего не сможете сделать!

– У меня совсем другая цель, – сказал Славка, и это была правда. Его интересовал Матвеев, дневники и трость, а вовсе не старая история с убийством журналистки… Если только это не связано между собой.

– Хотелось бы верить, – вздохнул Наумов.

– Вы нашли убийцу Ольги? – спросил Смирнов.

– Я же сказал – да! И отомстил! Моя совесть чиста. Ольга… моя дочь. От первого брака. Я дал ее матери слово, что она не узнает этого от меня. У нее фамилия отчима – Гаевская. Она всю жизнь считала его своим отцом. Наверное, это было правильно. Мы общались, но… я сдержал обещание. Она так и не узнала…

Глаза Наумова наполнились слезами, но он преодолел слабость.

– Как вам это удалось? – тихо спросил Смирнов.

– Что? Скрывать от собственной дочери?

– Нет. Найти убийцу!

– Ах, это? – как будто даже удивился Наумов. – Ну, это было значительно, значительно проще! Мне помог Матвеев.

– Матвеев?

– Представьте себе! Мне его порекомендовали… я не скажу, кто.

– Порекомендовали? В каком качестве?

– Ну… сказали, что он может помочь в этой щекотливой ситуации. Вы не верите? Я тоже не верил! И, как оказалось, напрасно. Потому что Денис Аркадьевич превзошел все мои ожидания. Он заставил меня все-все рассказать. Какие-то подробности казались ему лишними, какие-то, наоборот, важными… Словом, он спрашивал, я отвечал. Это продолжалось очень долго. А потом… он думал.

– Думал? – переспросил Слава.

– Да. Именно так. Сидел и думал. А напоследок велел мне устроить праздник. Повод, говорит, сами придумайте, – но так, чтобы там присутствовали люди из вашего ближайшего окружения. И велел, когда все будет готово, пригласить его.

– Вы так и сделали?

– Разумеется! Я за его услуги немалую сумму денег заплатил, между прочим. Но дело не в этом. Мне нужно было выяснить правду.

– Что же получилось?

– Сели мы за стол, все, как положено… и Денис Аркадьевич с нами. Он все время молчал и только смотрел и слушал. Время за полночь… Я обратил внимание, что он стал как-то странно оглядываться, все чаще и чаще.

– А куда он смотрел?

– Назад, туда, где стояли охранники. Потом гости разъехались, Денис Аркадьевич тоже откланялся и велел мне на следующий день прийти к нему. Я ночь не спал, утром едва дождался десяти часов, как мы договаривались, и поехал. Он меня принял, поговорил со мной по душам. Я все жду, жду, чтобы он мне сказал… а он молчит. Я не выдержал и сам его спросил. А он и говорит:

«Вы уверены, что хотите это услышать?»

И рассказал мне про одного из охранников… в общем, это был он убийца. Оля… она была не то чтобы красивая, а очень милая, привлекательная. Он за ней ухаживал. Долго. Строил планы… Молодой человек оказался с психическими отклонениями. Приревновал ее ко мне. Оля часто приезжала, мы подолгу засиживались, разговаривали… Я подарки ей дорогие дарил. Ведь она моя дочь! Однажды, на день рождения, захотелось мне подарить ей брошь с бриллиантом, чтобы у нее обо мне память осталась – на всю жизнь. И как раз этот охранник ездил за брошью в магазин. А потом увидел ее на Оленьке! Что он подумал, вы понимаете! Решил, что это я ей за ласки преподнес, расплатился, значит. От ревности и бешенства он стал совсем невменяемым. С того дня ни о чем думать не мог, как только об одном. Убить Олю, расправиться с ней за ее измену, ну, и со мной заодно рассчитаться. Вот он так все и устроил, чтобы навлечь на меня подозрения. И статью организовал в газете, и машину взял… все. Фантазия у него была изощренная, как выяснилось.

Славка ушам своим не верил. Ольга Гаевская – дочь Наумова?! И как это в прессу ничего не просочилось? Видимо, из уважения к Ивану Николаевичу сведения так и остались конфиденциальными – для служебного пользования.

– Но как Матвеев обо всем догадался? – после паузы спросил Смирнов.

– Сам не знаю. Но когда он после того праздника мне все по полочкам разложил, все объяснил, как и что, я понял, что он прав. Так все и было! Я бы и сам мог догадаться, если бы… Разве мне могло такое в голову прийти? Я потом выяснил, что охранник этот дружбу со сторожем на автомобильной стоянке завел заранее, и в ту ночь его дома не было, и еще много чего… Сомнений у меня никаких не осталось. А что дальше было, я не скажу.

Смирнов уже понял, что было дальше. Но Матвеев-то, Матвеев! Как он все это проделывал? Как это ему удавалось?

– Так откуда Матвеев все узнал? – не выдержал Славка.

Наумов пожал плечами. Он и сам не раз ломал над этим голову.

– Может, он мысли умел читать? Честное слово, я даже такое предполагал! А как еще?

– Да… вот это история!

– Не ожидали?

– Правду сказать, не ожидал. А как ваша трость у Матвеева оказалась?

Иван Николаевич снова задумался. Говорить или не говорить? Похоже, что особого выбора у него нет. Он и так рассказал слишком много. К тому же слова – это только слова. Их к делу не пришьешь! И откуда только этот Смирнов узнал, чья трость? Придется говорить.

Наумов даже про боль в ноге забыл.

– В тот день мы договорились встретиться с Денисом Аркадьевичем. Он потребовал, чтобы никого больше не было, кроме нас. Пришлось мне самому за руль садиться, ну и палку взять… У меня как раз сустав воспалился. А тут – дело неотложное.

– Какое?

– Одного моего близкого друга обманули, выманили у него огромную сумму денег. Причем так все обставили, что не подкопаешься. Он мне много помогал в свое время, выручал. И мне захотелось не остаться в долгу. Вот я и попросил Дениса Аркадьевича о встрече. Такие вещи по телефону не обсуждаются…

Славка кивнул.

– Ну и… поехал я. Смотрю, никто меня не встречает. Собаки, к счастью, закрыты оказались, значит, Матвеев меня ждал. Я вошел, позвал… никого. Прошел по комнатам – и увидел его… Он уже был мертвый. Вы мне верите?

Славка поверил. Чутье подсказывало ему, что Наумов говорит правду.

– А в котором часу вы приехали?

Иван Николаевич наморщил лоб, вспоминая.

– Мы договаривались на пятнадцать тридцать. Где-то около того я и явился. Матвеев любил пунктуальность.

– Вы ничего подозрительного, необычного не заметили?

– Нет… если мертвец – это обычное явление, то больше ничего.

– А палку как забыли?

– От страха… Когда я туда шел, у меня нога очень болела. А как увидел Матвеева… куда только все делось! Представьте себе… темный притихший дом, ни звука, ни шороха… и только в самой глубине – тусклый свет, настольная лампа горит. И в этом зловещем световом пятне, прямо посередине – лежит хозяин дома, мертвый, с посиневшим лицом… Как в театре! Только с той разницей, что после закрытия занавеса актер не встанет и не выйдет получать свои аплодисменты. Жуть такая меня охватила, не передать… каждый волосок на теле дыбом поднялся! Выбежал я вон, себя не помня, помчался обратно в Москву. Только когда из машины вышел, спохватился: где трость? Но возвращаться не стал. Побоялся. Думаю, Денис Аркадьевич не случайно так аккуратно относился ко времени визитов, и я мог столкнуться там со следующим посетителем. А это, как вы понимаете, при сложившихся обстоятельствах было для меня крайне нежелательно.

– Вас никто не видел у дома?

– Никто. Во-первых, там все дома вокруг пустые, а во-вторых, такие заросли, что и захочешь – не увидишь.

– Собаки лаяли?

– Черт его знает, не помню. Может, и лаяли… Хотя… нет. Они очень хитро обучены, если посетитель им знаком, зря лаять не станут. Матвеев их сам дрессировал. Собаки были его страстью.

– А еще были у него какие-нибудь увлечения? – спросил Слава.

Иван Николаевич потирал лоб, вспоминая. По его лицу пробегали тени минувших событий, пережитых волнений.

– Самой большой его страстью была жизнь. Только относился он к ней как-то странно… Он не жил, а как будто выходил на сцену, и тогда наступал его звездный час. Большой был любитель эффектов! Чужие тайны любил, хорошие вещи, деньги, красивых женщин… Люди для него были чем-то вроде предмета развлечения. Все, пожалуй…

– Больше ничего не вспомните?

Иван Николаевич задумался. Прошло минут десять; Смирнов уже собирался поблагодарить хозяина и удалиться, как тот поднял голову и улыбнулся.

– Кажется, я кое-что вспомнил! Если бы вы меня не спросили… Рядом с трупом валялась бронзовая статуэтка и… часы. Наверное, Матвеев боролся за свою жизнь, вот часы и свалились…

– А как они выглядели?

– Часы? Обычно. Небольшие, с позолоченным браслетом. А может, и золотые… И знаете, с зелеными камешками. Я вспомнил! Если бы камешек не сверкнул, я бы этих часов просто не заметил. Я и так про них забыл! Думаю, они упали у Дениса Аркадьевича с руки – либо когда он боролся с убийцей, либо когда падал.

Больше Наумов, как ни напрягался, ничего добавить к сказанному не смог.

– Спасибо вам, Иван Николаевич. Можете не опасаться, вам во вред я ничего из сказанного использовать не буду. Трость вашу нашли на месте убийства, но никто не знает, что она принадлежит вам. Как я об этом узнал, не скажу. Пока вы можете быть спокойны. Думаю, вам ничего не грозит, – и Смирнов распрощался.

По дороге домой Славка вспомнил, что на руке убитого Матвеева были часы, только не позолоченные, а швейцарские, механические, с корпусом стального цвета. Так, во всяком случае, следовало из протокола осмотра места происшествия, с которым Славке удалось ознакомиться за определенную плату. Никаких других часов рядом обнаружено не было. Так что… можно считать Наумова лжецом? Но Смирнов почему-то склонялся к мысли, что часы, о которых говорил Наумов, на месте убийства были. А потом исчезли. Куда? Когда именно? И как? Хотелось бы получить ответы на эти вопросы. Но пока это не представлялось возможным.

Славка был доволен результатом своих усилий. Огорчало его только то, что он ни на йоту не приблизился к дневникам. Где же они? Это по-прежнему оставалось загадкой.

Глава 12

Виктор осторожно встал, стараясь не разбудить жену, прошел в ванную и включил горячий душ. Он любил думать, стоя под струями воды, словно эта водяная завеса отделяла его на время от окружающего мира, который отвлекал и требовал внимания. Здесь же, за прозрачной шторкой, в тумане пара и шуме капель, он был один на один с собой, даже без одежды, которая стесняла и накладывала определенную манеру поведения, а в своем первозданном виде – как в первый день от сотворения Адама…

Это потом, когда он побреется, наденет отлично сшитый костюм, рубашку и галстук, кожаные туфли, побрызгается французским одеколоном и уложит волосы при помощи геля – на его лице появится официальная маска делового человека, расчетливого коммерсанта, преуспевающего бизнесмена, корректного, вежливого, прекрасно воспитанного, который известен в этом мире как Виктор Михайлович Дунаев, надежный партнер, верный супруг, вызывающий зависть обладатель красавицы-жены…

Боже! Как много всего скрывается под этой его бесстрастной, искусственной маской – целый огненный вулкан, клокочущее нутро которого вот-вот выплеснется на поверхность! Там, в темных и жарких глубинах его, кипят болезненные страсти, ревность, сожаление и бешенство, ненависть и боль, обида и раненая гордость, жажда понимания и любви, неутоленная нежность, нереализованные стремления, недостигнутые цели.

Виктор тяжело вздохнул и опустил голову. Горячая струя приятно обрушивалась на шею, плечи, как маленький ручной водопад. Говорят, что невозможно покорить стихию… Виктор давно понял, что самая неукротимая стихия – это люди! Какое блаженство быть любимым ими, и какая мука – вечно тосковать и желать этого блаженства, осознавая невозможность обладания им. Как бы ни прекрасна была окружающая природа, как бы ни радовала глаз сказочными красотами пейзажа: морской гладью, горными вершинами, цветущими садами; сколько бы ни было в наличии денег, машин и домов, сколько бы ни создавалось произведений искусства, товаров и развлечений, человеку нужен человек , чтобы идти рука об руку, вместе радоваться созданному, любоваться красотой, делиться впечатлениями, обмениваться нежностью и любовью. Эта старая истина лежит на поверхности, но никто ее не видит.

Люди страдают и не видят причины своих страданий. Люди ищут и не видят предмет своих поисков. Виктору понадобилось много времени, чтобы убедиться в том, как необходим ему человек рядом: не кто-нибудь, а женщина; не какая-нибудь, а его жена, Аглая. А что он сделал для того, чтобы обладать ею? Не телом, нет… это примитивно и не дает всей полноты блаженства. Ему нужна была она вся – и то, что она жила с ним в одной квартире и спала в одной постели, не сделало его счастливым. Потому что он чувствовал в ней ее отдельный мир, который она как бы приносила и уносила с собой и в котором ему не было места. То есть она давала ему что-то, как дают ребенку кусочек коржа от торта, чтобы он не плакал, – а сам торт приберегают для праздничного стола, чтобы угощать им других.

Виктор не интересовался ее миром – он хотел, чтобы интересовались им, мужчиной, его ценностями и его желаниями. Он хотел от жены внимания, огорчался, что его так мало, и обвинял. Он был несчастен и не мог понять, почему. Вероятно, ему больше подошла бы женщина «попроще», которая слушалась бы его, выполняла его указания и делала бы то, что он хотел. Одно время Виктор именно о такой спутнице жизни и мечтал. Он много раз прокручивал в уме ситуацию, когда рядом с ним – женщина, у которой нет своего мира, которую не нужно завоевывать, для которой не нужно стараться быть интересным, соответствовать и вообще прилагать усилия, чтобы привлечь ее внимание. Вначале это казалось заманчивым. «Райская жизнь», которая ожидала Виктора, виделась островком блаженства, на котором он вместе со своей непритязательной подругой вкушает плоды земные. А завтра? А через неделю? Все то же… И через месяц, и через год…

Виктор задумался и пересмотрел систему ценностей. Через год, а возможно, и раньше, при такой жизни он начал бы умирать от скуки, а потом… отправился бы искать женщину, подобную Аглае, и совершать все мыслимые и немыслимые подвиги, чтобы завоевать ее сердце. Такой вывод оказался неожиданным и пугающим.

«Что я делаю не так? И как надо?» – вот два вопроса, которые Виктор задал себе впервые за годы поисков ответа на предыдущие вопросы: «Почему она такая? И как ее исправить?»

«Она» – это, конечно же, супруга, которую он одновременно хотел – и которая его не устраивала. Эта двойственность, которой Виктор не мог найти объяснения, лишала его сил. Что еще хуже, у него не было какого-либо способа разрешить это мучительное раздвоение. Но жизнь, как водится, вносит свои поправки. Когда ситуация достигает апогея, а человек не может с ней справиться, жизнь сама вмешивается в этот процесс.

Виктор стоял под душем и пытался понять, что изменилось в его отношениях с женой. Сегодня ночью он ощутил что-то новое, какой-то неизвестный еще ему оттенок чувственности, какое-то мимолетное желание получить от него больше, чем обычно, что Аглае было вовсе не свойственно. Он вообще считал, что к его ласкам она относится не то чтобы равнодушно, а просто привычно, без радости, – отбывает , стараясь при этом сократить время близости. Очевидно, что это бывало ей в тягость, но она не подавала вида. Так было всегда. И вот этой ночью… вдруг появилось нечто другое. Он не знал, не мог объяснить – что. Это оказалось удивительно приятно.

– Может, это потому, что я вчера подарил ей набор французского белья? – гадал Виктор.

Ему захотелось доставить жене удовольствие, и он сделал то, что в их семье было не принято: купил Аглае набор белья на свой вкус, невзирая на цену. Обычно она покупала себе все сама, а частенько пополняла и его гардероб. Виктор приобретал себе одежду очень редко, а Аглае – почти никогда. Может, это маленькое изменение в его поведении и вызвало у жены едва уловимую нежность, необычные ласки? Дело не в подарке – он понимал это (у Аглаи было полно тряпок), – а в его внимании, в том, что он думал о ней, что-то выбирал для нее, хотел ее порадовать… По дороге домой он купил ей цветов, а на ужин – вино и торт. Все эти мелочи, о которых он не думал и которые, женившись, перестал делать через пару месяцев, оказались совсем не мелочами.

«Куплю на послезавтра билеты на ее любимую камерную музыку, и не стану просто ее отвозить, а пойду вместе с ней! – решил Виктор. – Выпьем шампанского в буфете! Как раньше, когда я за ней ухаживал!»

Эта мысль ему очень понравилась. Вспомнились их прогулки по ночной Москве, бутерброды с красной икрой в театральных буфетах, широкие лестницы, на которые он вносил ее на руках под завистливо-осуждающими взглядами, поцелуи в темноте зала, в ложе, среди запаха пудры, бархатной обивки и духов…

Выходя из дому, Виктор с удивлением почувствовал себя как человек, который долго и тяжело болел и наконец начал выздоравливать. Он словно заново открывал для себя высокое синее небо, шелест цветущих каштанов, запах земли и цветочной пыльцы в воздухе – и необыкновенную, давно забытую радость доставила ему бабочка, усевшаяся на капот его машины и шевелившая длинными усиками.

– Лети, глупышка! – сказал Виктор, слегка подув на нее и провожая взглядом ее веселый полет. – А мне пора ехать!

Камергер императорского двора, в бархатной одежде, расшитой золотым позументом, сверкающей бриллиантовой россыпью, в завитом парике, стоял на коленях посреди огромной, увешанной зеркалами залы, многократно отраженный в этих зеркалах, среди нестерпимо жарко горящих свеч… Или это кровь бросилась ему в лицо? Его сердце громко стучало, отдаваясь болезненным эхом в висках и затылке. Что же это? Он опять не получит ответа? Сегодня так же, как вчера, как два дня назад?

Перед его глазами расплывался прозрачный, собранный в складки шелковый подол ненавистной красавицы… Этот подол парижского платья чуть колыхался, едва касаясь гладкого блестящего паркета. Красавица не обращала внимания на мужчину у ее ног, она смотрела в высокое дворцовое окно, за которым в тусклом золотом сиянии северного неба опускался на пустынную каменную площадь снег… С Балтики ветер нес свинцовые тучи, а во дворце трескались от жара изразцовые печи, сияли огни и искрилось шампанское в тонких бокалах. Красавице хотелось любви… исступления и безумства, когда под вкрадчивый и страстный шепот, в сладких извивах влажных тел, на смятых голландских простынях решались судьбы министров, полков и армий, огромных поместий и государственной политики… Ей хотелось отдаваться и властвовать одновременно. Ей хотелось…

Аглая Петровна проснулась от того, что хлопнула дверь. Ах, Виктор, какой сказочный сон не дал досмотреть! Вечно он должен все испортить!

Впрочем, сегодня она была на него не так уж и зла. Ночью он сумел доставить ей чуть-чуть удовольствия, так что ей даже захотелось продлить момент близости. Обычно она думала только о том, как бы все закончилось побыстрее и она смогла уснуть и купаться в своих волшебных снах. Оказывается, все может быть по-другому!

Вчера ее ожидал приятный сюрприз: Виктор пришел домой не так поздно, как обычно, принес вино и сладости, подарил ей чудное кружевное белье. За ужином он смотрел на нее, а не в тарелку, и сказал несколько слов о своих чувствах, вместо того чтобы обсуждать налоговое законодательство и поведение депутатов в парламенте. Пожалуй, дело не такое уж пропащее и из Виктора еще может выйти толк!

Аглая Петровна всю свою жизнь в супружестве тщательно скрывала не только от окружающих, но в первую очередь от самой себя, как она несчастлива в браке. Она знала, какая именно любовь ей нужна, но никогда не рассчитывала, что она ее получит. Ей хотелось поклонения, восхищения, обожания, безрассудства и пылкости со стороны мужчины. А Виктор… О, это целый роман о том, как суметь оттолкнуть от себя женщину и погасить в ней все чувства, какие только возможно!

Аглая Петровна давала советы в своей журнальной рубрике, как привлечь к себе мужчину. Для разнообразия она предложила интересную тему: «Как должен себя вести мужчина, чтобы избавиться от любовницы, которая ему надоела». Она получила множество откликов от читателей и читательниц, и, когда собрала воедино все черты такого мужчины, ей показалось, что перед ней – ее собственный супруг. Это было настоящее откровение, которое ее потрясло. То, что она тайно чувствовала и в чем не хотела себе признаваться, вдруг стало ясно видно, словно всплыло на поверхность темного пруда.

В ее роду были женщины красивые и страстные, требовательные и жестокие, способные на сильные чувства и ищущие в жизни не столько благополучия и стабильности, сколько удовольствия и приключений. К ним тянуло, но с ними было нелегко. Ради них мужчины стрелялись и опустошали казну, побеждали на поле боя и совершали государственную измену. Эти женщины вдохновляли поэтов и приводили в трепет военачальников. Они играли в любовные игры, в которых ставкой были не деньги, а судьбы и жизни.

Аглая Петровна унаследовала от своих предшественниц не только редкую красоту, но и сложный характер. Бедный Виктор и не подозревал, в какие бурные воды направляется его корабль! За внешней холодноватостью Аглаи он не разглядел бушующего пламени, сжигающего в мгновение ока все, что в него ни брось. Адская топка пожирала весь уголь и требовала нового. Виктор пришел в ужас, но пламя окружило его со всех сторон и отрезало пути отхода. Он пропитался его жарким дыханием и уже не мог существовать без него.

Казалось бы, чего проще? Вокруг полно женщин, красивых и разных – на любой вкус, только выбирай. Но нет же! Нет! Рассудок молчит в преддверии рая… или ада… Кому что нравится!

Аглая Петровна лениво потянулась и решила, что пора вставать. Захотелось горячего кофе с шоколадом. Надо будет сказать Виктору, чтобы купил настоящего черного шоколада! А то не с чем пить кофе по утрам. Безобразие! Шоколад кончился, а ему хоть бы что! Еще и дверями хлопает!

Подавляя вспыхнувшее внутреннее недовольство мужем, госпожа Соломирская включила кофеварку и села покурить. Курила она крайне редко, и пачки сигарет ей обычно хватало на несколько месяцев. То, что ей захотелось курить, говорило о волнении. Она вспоминала ласки любовника и чувствовала, что ей их не хватает. Она вспоминала, как осенью они забрели на маленький загородный базарчик, весь усыпанный шелухой от семечек, где за деревянными прилавками сердитые бабы в платках предлагали творог, молоко и сметану, а на расстеленных холстинках высились алые горы клюквы, от одного взгляда на которую становилось кисло во рту. Он, любовник, тогда купил и клюквы, и грибов, и домашней колбасы, и творога, и целого гуся, чтобы запечь его целиком на открытом воздухе. А потом, напоследок, когда они уже собирались уходить, скупил у бабок все цветы – астры, хризантемы, поздние георгины – и осыпал ими Аглаю с ног до головы…

Виктор… ему бы такое и в голову не пришло. Конечно! Это же «деньги, выброшенные на ветер», как он любил повторять! А сколько стоит радость, которую один человек может подарить другому?

Наверное, именно это – жажда любви необыкновенной, восторженной, безрассудной – и заставила Аглаю изменить мужу. Она жалела Виктора и чувствовала себя перед ним немного виноватой. Но не могла отказаться от того, что давал ей любовник. Дежурные ласки Виктора не могли заменить ей полных страстного забвения и чувственного восторга минут близости с другим мужчиной. Она должна испытать все это, иначе зачем жить?..

Аглая Петровна любила общество, но не любила бывать на вечеринках или в ресторане с Виктором. Не потому, что он – ее муж и мог помешать ее возможному флирту с мужчинами, а по другой причине. Виктор был превосходно воспитан и считал своим долгом ухаживать за столом за другими женщинами, танцевать с ними, подавать им стул, одежду в гардеробе и прочее. Аглая понимала, что это элементарная дань вежливости и что они «живут не в джунглях», как отвечал ей Виктор, когда она пыталась объяснить ему, что ей это не нравится. Но она не могла погасить в себе стихийно возникающее чувство досады, что он тратит на других то, что принадлежит ей. И что коль он это делает, в силу собственных убеждений или подчиняясь морали общества, то его долг – компенсировать любимой женщине все, что он ей недодал, отвлекая свое внимание на других. И причем сделать это при всех, красиво, галантно, так, чтобы народ «ахнул»!

Виктор не понимал, что от него требуется, и злился. Он считал ее претензии необоснованными и называл их «глупыми капризами». Аглая Петровна, как и всякая женщина в глубине души, хотела только одного – чтобы все свои восхищение и любовь ее супруг или возлюбленный оказывал ей при людях так же, как и наедине. Это казалось ей необходимым условием, чтобы бывать в обществе вдвоем и получать от этого удовольствие, а не испытывать разочарование и обиду. Но, поскольку она не смогла достигнуть с Виктором согласия по этому животрепещущему вопросу, то и в обществе предпочитала бывать одна, без дражайшего супруга. Постепенно это вошло в привычку и стало само собой разумеющимся.

Виктор, озабоченный совершенно другими вещами – то есть отстаивая свою «свободу» не сопровождать супругу на всякие раздражающие его тусовки – не замечал этого опасного перекоса в их отношениях, который медленно, но верно перерастал в трещину, грозившую разрушить их брак.

Так или иначе, взаимное непонимание, нежелание находить точки согласия и идти на компромисс способствовали накоплению внутреннего недовольства друг другом. И Виктор, и Аглая не высказывали того, что им не нравилось и вызывало раздражение, чтобы не доставлять друг другу неприятности и «не портить отношения». Вся штука заключалась в том, что невысказанное недовольство как раз и портило те самые отношения, которые супруги хотели сохранить.

Аглая Петровна заимела любовника, чтобы таким образом отомстить Виктору за его нежелание прислушиваться к ней и за его неспособность любить ее так, как она хочет.

Виктор оказывал жене все меньше внимания и заботы, в свою очередь пытаясь отомстить ей за претензии и капризы и все больше отдаляясь от нее.

Аглая Петровна, получая от любовника все то, чего не хотел или не мог давать ей супруг, перестала замечать его невнимание, черпая его из другого источника. Она превратилась в спокойно-безразличную женщину дома, раскованную и интересную даму на работе и страстную, нежную возлюбленную – с другим мужчиной. Ее это устраивало.

Виктор же приходил в недоумение. Его способы воздействия на непокорную и «излишне требовательную» супругу оказались исчерпанными, и он попал в тупик. Он понял, что ни за что не хочет потерять жену, какой бы капризной или бестолковой она ни была, и начал нервничать. Ему уже казались глупыми и незначительными такие ее «серьезные недостатки», как бесконечное хождение по антикварным магазинам и покупки там совершенно ненужных, на его взгляд, вещей, или нелюбовь к домашнему хозяйству. Виктор чувствовал назревающий разрыв и не знал, чем залатать стремительно растущую брешь в днище их семейного корабля.

Непредвиденное событие вмешалось и приостановило катастрофу. Аглая Петровна, которая поехала в Мамонтовку, дабы взять там интервью у некоего господина Матвеева, нашла там труп – вместо красивого и интересного владельца элитного собаководческого клуба «Звезда», который должен был раскрыть читательницам журнала, что ему нравится в женщинах и как он добивается их расположения.

Госпожа Соломирская в темноте, одна вошла в дом, в котором лежал холодный посиневший мертвец, и… Она до сих пор не могла прийти в себя от жуткого потрясения. Она с трудом засыпала и вскрикивала во сне от преследующих ее картин убийства. Она должна была больше часа отвечать на вопросы милиции. Она! Которая сама привыкла расспрашивать людей и выносить суждения!

Аглая Петровна решила, что это кара господня! Это наказание ей за то, что она неправильно жила все эти годы, не ценила своих близких, предъявляла претензии и желала невесть чего! Все это привело ее к супружеской измене… И она не только не раскаивалась, не казнила и не проклинала себя, а еще и получала от такой жизни удовольствие, наслаждалась ею и радовалась, что может испытывать все эти чудесные ощущения. Это, конечно, не могло остаться безнаказанным! И вот пришла расплата за грехи тяжкие! Это убийство оказалось тем громом небесным, который отрезвил ее, показал ей всю глубину ее падения и вернул обратно в лоно семьи.

Аглая Петровна напилась кофе и подумала – а не родить ли ей ребенка?

Глава 13

Человек в темных очках шел не торопясь, аккуратно обходя лужи. Впереди него на поводке шла красивая собака, колли, с густой, аккуратно расчесанной шерстью. Человек очень любил свою собаку. Он подошел к киоску, в котором торговали пиццей и горячими бутербродами, протянул продавщице деньги:

– Большую пиццу, пожалуйста!

Женщина внимательно посмотрела на покупателя, пересчитала деньги, подала в окошечко коробку с пиццей вместе со сдачей. Что-то ей не совсем понравилось. Странный мужчина, и движения у него странные. Очки темные нацепил, а погода пасмурная. Слепой, что ли? Жалко, если так. Парень еще совсем молодой, лицо тонкое, интеллигентное, фигура рослая, держится с достоинством… и слепой. Жалко! Собака у него очень красивая. Поводырь, наверное.

Продавщицу отвлекли другие покупатели, и она думать забыла о слепом и его собаке.

Мужчина в темных очках уселся на скамеечку в сквере и принялся есть пиццу. Собака неотрывно смотрела на еду и едва слышно поскуливала.

– Что, проголодалась? На, ешь! – он оторвал большой кусок пиццы и дал собаке. – Сейчас поедим, и за дело!

Ветер немного разогнал тучи, и сквозь их серую пелену золотисто и ясно проглядывало солнце. Молодые клены шумели листвой, пахло дождевой свежестью. Слепой не мог всего этого видеть, но он очень обостренно чувствовал. Вокруг него шелестела и дышала теплом аллея, со своими деревьями, в кроне которых тенькали и посвистывали синицы, с сырыми после дождя скамейками, чугунными оградами, на которые взлетали и садились, хлопая крыльями, голуби, с большими лужами, в которых плавали примятые осыпавшиеся лепестки цветов. Слепой жил в мире звуков и запахов, предметов, которые можно потрогать, и этот его мир был по-своему богат и полон особых красок, ощущений и прелести бытия.

Пицца была съедена, и собака отнесла в зубах и положила в урну пустую коробку.

– Спасибо, Сильва! – сказал слепой, как будто он видел происходящее. – Ты у меня такая умница!

По аллее, стуча каблучками, шла женщина, очень прямая, высокая, в сером костюме и изящной шляпке. Слепой не мог ее видеть, но собака напряглась и натянула поводок. Она была отлично выучена и не издавала никаких звуков. Мужчина насторожился.

– Что, она идет, Сильва? Смотри! Нюхай!

Сильва смотрела в сторону женщины и принюхивалась, улавливая ее запах.

– Ну, что? Это она? – спросил слепой, как будто собака могла его понимать.

Но Сильва, кажется, отлично понимала своего хозяина, потому что снова натянула поводок, как бы подтверждая, что женщина – та самая, которую они ждут.

– Тогда пошли! За работу, Сильва! Вперед!

Слепой встал со скамейки, и собака повела его навстречу женщине в сером костюме.

– Здравствуйте! – сказал слепой, когда они поравнялись.

Женщина поздоровалась в ответ, удивленно глядя на мужчину с собакой. Она не узнавала его и чувствовала себя от этого ужасно неловко.

– У меня для вас письмо, – сказал слепой.

– Письмо? От кого?

– Вы узнаете это, когда прочтете его, – ответил слепой.

Собака уселась у его ног и преданно смотрела на женщину блестящими глазами.

– Но… для того, чтобы посылать письма, есть почта, – робко сказала женщина. – К тому же… вы можете передать письмо в офис, в официальном порядке.

– Нет, я должен передать это письмо вам, лично в руки. Вы ведь Алла Викентьевна? Я не ошибся?

Слепой сказал это из вежливости, чтобы женщина не смущалась так и не пугалась. Люди чувствуют себя спокойнее, когда с ними разговаривают. Так учил слепого его знакомый. А ошибиться он не мог, потому что собака узнала женщину. Сильва еще ни разу его не подвела.

– Возьмите письмо, Алла Викентьевна! – сказал слепой, вынимая из кармана конверт и подавая женщине. – Я инвалид, и мне тяжело передвигаться по городу. Вот собака только и выручает! Не заставляйте меня приходить еще раз. Поверьте, что каждый выход из дому дается мне с большим трудом.

Алле Викентьевне стало стыдно. Как же она сразу не догадалась: собака, темные очки в пасмурный день… Ужас какой! Слепой человек принес ей какое-то письмо, а она еще раздумывает, брать или не брать, говорит ему что-то про почту и офис. Она стала черствой, бездушной, как многие люди вокруг. Чего она боится? Что инвалид принес в конверте бомбу? Да кому она нужна, чтобы ее взрывать? Заурядная секретарша…

Но если она и заурядная, то ее шеф, Игорь Анатольевич Громов, далеко не заурядный человек. Опасность может грозить ему.

«Да ведь письмо-то принесли мне, а не Громову. Если бы там была взрывчатка, какой смысл давать его мне в руки? Тогда бы его как раз и принесли в офис. И адресовано оно было бы не мне, а шефу», – думала Алла Викентьевна, лихорадочно соображая, стоит ей брать письмо или нет.

– Возьмите письмо, Алла Викентьевна, – повторил слепой. Он почувствовал, что женщина почти согласна, осталось чуть-чуть «дожать», и все: дело сделано. Он улавливал настроение человека по оттенку и громкости его голоса и даже по тембру.

– А… кому это письмо?

Она все еще колебалась.

– Вам, – ответил слепой. – Это письмо вам.

– Ну хорошо, давайте!

Алла Викентьевна протянула руку, и слепой вложил в нее письмо.

– Держите крепче!

Он не видел, взяла ли она конверт, и волновался.

Женщина, держа в руке письмо, пошла по аллее, на ходу оглядываясь. Это было невоспитанно, но ведь слепой не видит. Он шел в противоположную сторону, вслед за собакой. Алла Викентьевна остановилась и посмотрела на конверт: на нем не было адреса. Ни кто его послал, ни кому – ничего указано не было. Она мысленно пожелала себе удачи и вскрыла письмо. Внутри оказался обычный бумажный лист с напечатанным текстом. Никакой бомбы, конечно же, в конверте не оказалось. Это все ее фантазии! Игорь Анатольевич посмеялся бы над ее страхами…

При мысли о Громове Алла Викентьевна улыбнулась. Так, с улыбкой, она и вошла в красивое здание офиса, в котором работала секретаршей. Письмо она решила прочитать на рабочем месте, так как не очень хорошо видела без очков, а на улице не хотелось их доставать и надевать.

Усевшись за свой стол с двумя компьютерами и вазой для цветов, она счастливо вздохнула. В вазе стояли прекрасные, свежие белые розы. Значит, Игорь Анатольевич уже на работе. Она полюбовалась цветами, положила письмо в ящик стола – успеет еще прочитать – и занялась приготовлением чая.

У нее в жизни было так мало радостей! Учеба, работа, снова учеба и снова работа. Родители ее умерли. Она, поздний ребенок в семье, рано осталась одна. Все, чего она добилась, давалось ей с большим трудом. Ее мама, старая московская интеллигентка, родила ее в сорок девять. А сейчас самой Алле Викентьевне было почти столько же. Замуж она так и не вышла. Почему? Кто знает! Возможно, у нее слишком высокие требования, а возможно – судьба. Просто так сложилось. Жизнь незаметно подошла к пятидесятилетнему рубежу. Казалось, все самое лучшее позади… Хотя смотря что считать лучшим! У Аллы Викентьевны все получилось по-другому. Самое прекрасное у нее только начиналось.

Работая с Громовым, она далеко не сразу отдала себе отчет в том, что с ней происходит. Ей нравился офис, нравилась работа, нравился Игорь Анатольевич. То, что между ними возникло нечто большее, чем взаимная симпатия, Алла Викентьевна почувствовала не сразу.

Громов был женат, а семья – священна. Так маленькой Алле с детства внушали родители, и она была с этим согласна. Посмотреть в сторону женатого мужчины было для нее чем-то сродни воровству. Стыдно лезть в чужой карман! А в чужую семью? Она была воспитана в лучших традициях: Татьяна Ларина, Наташа Ростова… – вот достойные примеры для подражания. Анна Каренина была «грешницей, которая плохо кончила».

– Видишь, Алла, что происходит с женщиной, которая переступила черту? – говорила ее мама. – Она не нашла ничего лучшего, как лечь на рельсы! Ее распущенность привела ее к этому! Распущенная женщина – это дурной тон! Это…

Мама так никогда и не договаривала фразу до конца, потому что слов для обозначения «такой женщины» у нее не хватало. Она просто не могла подобрать подходящее выражение, чтобы передать все безобразие, весь позор такого поведения.

Алла Викентьевна перестала думать о возможном замужестве после того, как ей исполнилось тридцать, и давно поставила на себе крест как на женщине. То, что не состоялось в юности, не стоит осуществлять в старости. Да! Она, в свои неполные пятьдесят, считала себя старухой! Какая нелепость…

Впервые осознав, что она думает о Громове как о мужчине, Алла Викентьевна пришла в неописуемый ужас. Как она могла себе позволить! Заглядываться на женатого человека?! Ей не скоро удалось привыкнуть к своему новому состоянию. Оно оказалось вовсе не отвратительным, как она думала раньше. Оно оказалось чудесным! Божественным!

Алла Викентьевна, разумеется, тщательно скрывала свои чувства. Ей и в голову не могло прийти, что Игорь Анатольевич испытывает то же самое. Чем старательнее они скрывали это друг от друга и от самих себя, тем более росло и крепло у обоих это чувство. Что это было? Любовь? Они не задумывались. Разве дело в названии?

Алла Викентьевна стала жить с мыслью, что она «переступила черту», и замирала от страха. Она боялась неотвратимого возмездия. Почему-то она решила, что, если у нее появится счастье, обязательно произойдет нечто ужасное, и она его потеряет. Она жила, как приговоренный к казни в камере смертников, и все равно… была счастлива. Такое уж это чувство – любовь: оно не подвластно никаким земным законам!

Погрузившись в размышления и воспоминания, Алла Викентьевна ловко и быстро делала свое дело. Чай был готов, и пора было его нести в кабинет Громова, но женщина медлила. Непонятное внутреннее волнение сбивало ее с толку. Сегодняшняя встреча со слепым беспокоила, внушала опасения и страх.

«Напрасно я не прочитала письмо, – посетовала Алла Викентьевна. – Сейчас отнесу чай Игорю Анатольевичу – и прочитаю».

Громов был рад ее видеть. Он сам не знал, почему. Что в ней было такого особенного? Выходит, было! Он поблагодарил за чай. Алла Викентьевна посмотрела на него молящими глазами и вышла. Ей не давало покоя письмо.

«Она сегодня не такая, как всегда, – подумал Громов. – Что-то случилось».

Спрашивать было неудобно. Вдруг это что-то личное? Женщина и так расстроена, а тут еще он со своими вопросами! У Громова испортилось настроение. От Смирнова не было никаких известий. Видимо, дело оказалось не таким простым.

«Оно и не могло быть простым, нечего себя обманывать! – рассердился Игорь Анатольевич. – Сегодня вечером сам позвоню Всеславу, узнаю, какие новости».

Он выпил чай, полистал какие-то бумаги… Ничего не шло в голову, кроме Аллы Викентьевны. Вчера звонила жена из Крыма, сказала, что у них там все в порядке. Маринка постепенно приходит в себя, они ходят каждый день гулять к морю, дышать йодом. Немного загорели. Все-таки юг есть юг!

Громов велел, чтобы они ничего для себя не жалели, покупали все самое лучшее – продукты, вещи, – развлекались. Денег он еще пришлет, в случае чего.

Разговор с женой успокоил Игоря Анатольевича. За семью переживать не стоит: у них все налаживается.

Громов посидел еще некоторое время в кабинете, ответил на пару телефонных звонков – и не выдержал… Как там Алла? Он давно называл ее так про себя. Надо пойти спросить, что случилось, или хотя бы посмотреть, в каком она настроении.

В чистые окна светило из-за туч тусклое солнце, в форточку свежо дуло утренней прохладой. В комнате, где сидела секретарша, стоял слабый запах роз.

Алла Викентьевна плакала. Перед ней на гладком офисном столе лежало письмо. У Громова неожиданно похолодело в груди. Благодаря Алле он многое понял в этой жизни, многому научился. Например, любоваться видами старой Москвы на закате, покупать первые фиалки, гулять пешком по первому снегу, смотреть, как идет лед по Москве-реке… Громов осознал, что долгое время он жил в каком-то узком, тесном и ограниченном пространстве, а жизнь, оказывается, широка, многолика и прекрасна. Он узнал, что это такое – «купаться в облаках»! Или умирать от тоски, когда два дня не видишь другого человека, близкое и родное существо, дороже которого нет и не может быть ничего на свете!

В присутствии Аллы Викентьевны его жесткая, непреклонная душа смягчалась. Иногда, по ночам, ему становилось страшно – как он вообще смеет подходить к ней, с его тяжелым прошлым, с тем, что он делал и продолжает делать, с его связями, окружением и далеко не безукоризненными манерами? Что бы она сказала, если бы узнала о нем все?..

Всего о Громе не знал никто. Одни были давно мертвы, других он не допускал в темные закоулки своей заблудшей души. Единственный, кто знал о нем все, был он сам. Иногда он сам себя боялся. Его мало что могло вывести из равновесия, в том числе и женские слезы. Но… смотря чьи. За все время их совместной работы секретарша ни разу не плакала, во всяком случае, при нем.

– Алла Викентьевна, голубушка, что с вами?

Гром сам себе удивлялся. Откуда у него брались такие слова и такие интонации? Видимо, остались еще в нем неоткрытые острова, на которые «не ступала нога человека».

Секретарша смотрела на него полными слез глазами и молчала. Игорь Анатольевич подошел ближе и взял в руки письмо, отпечатанное на одной стороне листа. Неизвестный сообщал, что он все знает об истинных отношениях Громова и Аллы Викентьевны и то, что, как они думают, никому не ведомо, для него не является секретом. Поэтому Алла Викентьевна должна будет сообщать ему все, что его заинтересует: касается ли это офиса, состояния дел на фирме, заключаемых договоров и контрактов, движения финансовых средств – или личных отношений Игоря Анатольевича с ней, с его женой, дочерью и внуком, охраной, сотрудниками, партнерами по бизнесу, друзьями и знакомыми. Если же она, по своей глупости и недальновидности, не послушается доброго совета, то ей придется об этом горько пожалеть. И дальше шел богатый перечень ожидающих бедную Аллу Викентьевну наказаний: и то, что Тамара Громова, супруга шефа, «все узнает», и то, что это станет известно всей Москве, всему деловому миру, и то, что сам Громов может серьезно пострадать, не только морально, но и физически, и даже то, что может пострадать его семья.

Аллу Викентьевну особенно испугали две вещи – нежелательная огласка и угрозы в адрес Игоря Анатольевича. Тот, кто это писал, очень хорошо знал, чем ее можно вывести из равновесия и заставить совершить глупость. Собственно, «оглашать» на всю Москву было нечего. Интимной связи у Громова и его секретарши никогда не было, да и вообще – то, что они переживали у себя внутри, каждый по-своему, не успело перерасти в те «отношения», на которые намекал автор письма. Громов уважал и ценил Аллу Викентьевну, а она добросовестно выполняла свою работу и была предана своему шефу. Только и всего.

Теперь же, глядя на строчки письма, которые откровенно говорили о том, что все это время оставалось скрытым глубоко внутри у этих людей со сложными характерами и непростыми судьбами, – они оба, и Громов, и его секретарша, вдруг отчетливо увидели правду. И правда эта состояла в том, что они, такие разные, уже прожившие половину жизни, полюбили друг друга.

– Алла Викентьевна, – мягко сказал Громов, наливая в хрустальный стакан воду и подавая женщине, – выпейте! Или, может, лучше коньячку?

Она всхлипнула и отрицательно покачала головой.

– Успокойтесь! Чего вы так расстроились? – спросил Игорь Анатольевич, глядя, как дрожит ее рука и вода едва не проливается на стол.

– Ну… как же! Вы прочитали?

– Прочитал.

– Это же… это…

Она снова заплакала. Слезы текли по ее щекам, не оставляя дорожек, потому что никакими косметическими средствами Алла Викентьевна не пользовалась. Только помада светлого оттенка и чуть-чуть пудры на скулы.

– Это гадко и отвратительно… Но не стоит плакать! – сказал Громов.

– А… если он… расскажет?

– Что?

– О нас с вами… что мы… что…

– Кому? Тамаре?

Алла Викентьевна покраснела, опустила глаза и кивнула.

– Ну и пусть! – ответил Громов.

Ему действительно было все равно. Он никогда не изменял жене. Несколько случайных связей по молодости или от скуки не в счет; став зрелым мужчиной, он презирал нечистоплотность в интимных отношениях и избегал подобного. И с Аллой Викентьевной ничего такого у него не было. И вдруг он остро, болезненно пожалел об этом.

– Как же так? – удивилась она. – Вас не волнует моя… репутация? Что обо мне станут говорить люди? Как я буду смотреть им в глаза?

– Нахально! И с улыбочкой! – ответил Громов и засмеялся. – А что о нас с вами можно рассказать? Ничего! И знаете, что? Пожалуй, я очень об этом жалею. Я прямо сейчас, сию минуту это понял!

– Что вы такое говорите, Игорь Анатольевич? – изумилась женщина.

– Правду! Правду, Алла Викентьевна! И это, оказывается, невыразимо приятно! Нужно сказать спасибо этому негодяю за письмо, иначе бы я никогда не осмелился сказать вам, что я… люблю вас! Поедемте сегодня после работы кататься по Садовому кольцу или… за город. Хотите?

– Что вы? Как можно? Это… повредит вашей политической карьере!

– Плевать на карьеру! Политика мне не по душе, а деньги зарабатывать мне никакие сплетни не помешают! И вообще, кому я нужен? Я же не Клинтон, в конце концов… Какое кому дело до моей нравственности? И потом… разве может быть безнравственным любить другого человека?

– Но ведь вы женаты…

– И что с того? Это ж не заразная болезнь, я надеюсь? И разве женатый мужчина не может полюбить?

– Да, но… – Алла не знала, что сказать.

– Никаких «но»! У нас с вами начинается новая жизнь, полная тепла и света! Видите, как я заговорил? Почти стихами. Вы даже не ожидали, признайтесь!

Алла Викентьевна, для которой страшное письмо казалось «громом небесным», растерялась. Она слышала слова Игоря Анатольевича, но все это происходило, как во сне. Как во сне, она дала ему согласие покататься после работы по ночному городу, зайти в ресторан; как во сне, она пила с ним вместе коньяк, который он таки принес из своего кабинета в широких бокалах. Ее голова слегка кружилась, то ли от выпитого, то ли от лившейся в окна дождевой свежести, запаха мокрых деревьев, ванили из кондитерской на углу и дыхания огромного проснувшегося города…

– Откуда у вас это письмо? – спросил Громов, когда она совсем успокоилась и повеселела.

– Мне его слепой дал, на улице.

– Слепой? – удивился Громов.

– Да. Я не сразу догадалась, конечно… Он был в темных очках и с собакой-поводырем, отлично выдрессированной.

– Вы его видели когда-нибудь раньше?

– Нет… – Алла Викентьевна задумалась. – Нет, точно! Я бы обратила внимание. Очень приятный, интеллигентный молодой человек, и… слепой. Ужасно!

Она зябко повела плечами.

– Вам холодно? – спросил Громов. – Я закрою окно!

– Нет-нет, спасибо… Это я так. Жутко отчего-то стало… А вам?

– Меня трудно чем-то испугать в этой жизни, – ответил Игорь Анатольевич.

– Так вы не боитесь?

– Чего? – улыбнулся он.

– Угроз, что в письме… Ведь требуется, чтобы я давала информацию, касающуюся вас, фирмы… иначе…

– Нет, не боюсь. И вы ничего не бойтесь. Человек, который написал это письмо… мертв.

– Мертв?! – глаза Аллы Викентьевны округлились от удивления. – Но… откуда вы знаете?

– Есть – вернее, был – только один человек, который мог затеять такую дьявольскую игру со мной! Только он догадывался, что я… Впрочем, не важно. Его больше нет среди живых! Так что опасаться нечего. Даже если бы он был жив, я бы принял этот вызов. Я никогда не отворачиваюсь от опасности – таково мое жизненное правило!

Успокоив женщину и вернувшись в свой кабинет, Громов надолго задумался. Письмо – дело рук Матвеева, нет сомнений. Но чего тот собирался добиться таким способом? Зная отлично психологию людей, предугадывая тончайшие нюансы их поведения, Денис Аркадьевич не мог не знать, что Алла Викентьевна испугается, растеряется и… покажет письмо своему шефу. По-другому просто быть не могло! Значит, господин Матвеев придумал какой-то изощренный ход, какую-то дьявольскую комбинацию, которая должна была заставить Громова… что? Теперь вряд ли удастся узнать об этом… «Великий комбинатор» мертв, он унес свои тайны в могилу. Впрочем, все ли? А дневники? Эти его проклятые записки?

Громов вспомнил, что Алла Викентьевна говорила ему о слепом. Инвалид с собакой-поводырем… Собака! Ее могли воспитать в клубе Матвеева, там дрессировка псов была доведена до степени искусства! Но кто этот слепой? Он работал на Матвеева? Чертовщина какая-то! Наверное, он еще не знает, что хозяин мертв. Кто ему мог сообщить об этом? Не получая никаких указаний от своего «начальника», слепой начнет беспокоиться… Он может позвонить или лично наведаться в собачий клуб. Вряд ли Матвеев дал ему еще какие-либо каналы связи. Раз у слепого есть собака, то они общались через клуб. «Великий комбинатор» был невероятно осторожен и скрытен. Он скользил по жизни, как тень. И там, куда она падала, начиналась зловещая и жестокая драма…

Ядовитый паук мертв, но все еще продолжается действие его яда… он все еще норовит укусить. И его липкая паутина все еще ловит в свои сети беспечные жертвы.

Игорь Анатольевич набрал номер телефона Смирнова. Чем только занимается этот бездельник? До сих пор ничего не выяснил!

– Алло!

Всеслав чудом оказался дома. Он уже стоял в прихожей и надевал кроссовки, когда зазвонил телефон.

– Это Громов. Есть новости?

– Существенных пока нет.

– Ясно. А когда будут?

– Неисповедимы пути господни! – ответил Славка делано-смиренным тоном. – Сия благодать не от нас, грешных, зависит.

– Ты не дури, а проверь лучше еще раз собачий клуб, – сказал Громов сердито. – Тут мне письмо пришло, с угрозами! Шантаж, в общем. Почерк нашего друга Матвеева прослеживается без труда. Письмо принес слепой с собакой. Он еще не знает, что хозяин мертв. Может, обратиться в клуб?..

– Почему это?

– Потому, что у него собака! Непонятливый ты стал, Всеслав!

– Есть немного. Особенно спросонья. Так что, понаблюдать за клубом?

– Не помешало бы. Если слепой придет туда, с ним можно будет поговорить. Вдруг он что-то знает?

– О дневниках? Сомнительно… Ну ладно. Сделаю.

Славка надел наконец кроссовки.

– Это все. Бывай! – коротко попрощался Громов.

– Игорь Анатольевич! – спохватился вдруг Смирнов. – А… какие у вас часы?

– Какие часы?

– Наручные.

– «Ролекс», золотые… А что?

– Ничего, извините. Я буду звонить!

Сбегая вниз по лестнице, Славка подумал, что слепой может оказаться неожиданно ценным источником информации. У людей, лишенных зрения, чрезвычайно остро развиты все остальные органы чувств. У них вырабатывается необыкновенное чутье. Люди не думают об этом и не принимают особых мер предосторожности, думая, что раз слепой не видит, то он не имеет понятия о том, что вокруг него происходит.

Хотя на самом деле это далеко не так!

Глава 14

Славка позвонил Еве и договорился с ней о встрече.

К полудню развиднелось. Солнце просвечивало сквозь мокрые деревья, от асфальта шел пар. Старухи в павлово-посадских платках продавали у метро букетики ландышей. Смирнов купил букетик для Евы.

Она была сегодня необыкновенно хороша в светло-розовом костюме: юбке до колен и пиджаке с бордовыми воротником и манжетами. Ева улыбалась и смотрела в небо, ярко-синее, с плывущими по нему курчавыми облаками; в вышине горели купола невысокой церквушки, зажатой между каменными громадами домов.

Славка посигналил, и она подбежала к машине, переложив сумочку с плеча на руку. Все ее жесты были такими плавными, естественными и милыми, что у Славки перехватило дыхание.

«Не хватало еще влюбиться! – подумал он и тряхнул головой. – Это все лето! Солнце, запахи, синее небо! Это они так действуют».

Ева поблагодарила за ландыши, нетерпеливо спросила:

– Ну что? Есть новости?

«Почти как Громов», – подумал Всеслав. Он посмотрел на Еву, на ее ставшие светлее на солнце русые волосы, заплетенные в толстую косу, уложенную низко на затылке, на длинные, почти до плеч, серьги из темного серебра. Красивая женщина!

– Не знаю. Наверное…

– Рассказывайте, – сказала Ева, устраиваясь поудобнее. – Куда мы едем?

– Просто едем… – ответил Смирнов, думая о том, что она непоследовательна, как все женщины. Спросила одно, другое… Не дождавшись ответа, задаст третий вопрос. Все, как положено!

Еве понравился ответ Всеслава: «Просто едем!» Олег бы никогда так не сказал, у него вообще не бывает простых вещей. Все всегда невероятно сложно и запутанно! Как «критский лабиринт», в конце которого обязательно должен оказаться Минотавр – чудовище, пожирающее свои жертвы.

Как-то за чаем Олег разговорился с женщиной-искусствоведом, бравшей у Евы уроки испанского. Они обсуждали греческую мифологию, и Олег тогда сказал, что каждый человек имеет внутри себя Минотавра, которого постоянно нужно подкармливать, иначе он сожрет своего хозяина. Шантажист не остановится, пока не накормит свою алчность, маньяк-убийца будет убивать, чтобы питать свою жажду крови, сплетник будет судачить о своих соседях, алкоголик пить водку, распущенная женщина отдаваться своим инстинктам… Этот процесс неостановим, пока живо чудовище в глубине лабиринта.

– Какого лабиринта? – спросила тогда Ева.

– Какого? Души, разумеется! – ответил Олег, удивляясь, как можно не понимать таких вещей. – Душа человека и есть этот лабиринт.

После разговора у Евы остался неприятный осадок. Она подумала, что не знает своего супруга до конца. Да и возможно ли это – узнать до конца другого человека? Ева редко задумывалась над этим вопросом, а когда все-таки задумывалась, то приходила к выводу, что Олег не совсем такой, каким все вокруг, и она в том числе, его видят или хотят видеть. Была внутри его какая-то глубоко скрытая темная область, куда не проникал солнечный свет и куда сам Олег не очень-то любил заглядывать.

– О чем вы задумались, Ева? – спросил Славка, выезжая из тихих дворов, заросших сиренью и молодой кленовой порослью, на шумную трассу.

– Да так, ни о чем…

Еве не хотелось говорить Славке, что она думала о своем муже.

– Прикрыть окно? Дует, и дымом пахнет… – заботливо спосил он.

– Не надо.

Еве казалось, что свежий летний ветер унесет с собой ее тоску-печаль. Но возникшее внезапно беспокойство не проходило. Она стала смотреть на дорогу, на несущиеся впереди и по бокам машины, на мелькающие мимо дома, деревья и небо в клочьях облаков.

Смирнов замолчал. Он понимал состояние Евы, путаницу, возникшую в ее душе, неизвестность и сожаление. Искоса поглядывая на женщину, он обратил внимание на ее наручные часы – небольшие, продолговатые, на черном ремешке.

«Черт! Я становлюсь маниакально-подозрительным!» – подумал Славка. Но то, что часы оказались совсем не такими, как описанные Наумовым, его обрадовало.

– Настоящий сыщик подозревает всех! – сказал он и засмеялся.

– Вы о чем? – не поняла Ева.

– Не обращайте внимания! Просто у меня сегодня с утра отличное настроение! Начало лета, знаете… Кстати, Наумов оказался ни при чем. То есть не совсем, конечно, но…

И Славка подробно рассказал Еве о своей встрече с Иваном Николаевичем.

– Так трость не принадлежала убийце?! – разочарованно произнесла Ева, когда он закончил.

– Похоже, что так. Но зато теперь мы можем подумать о часах!

– Так ведь их не нашли возле… – Она запнулась, так как все еще не могла выговорить слово «труп» применительно к Денису. – Куда же они подевались?

– Здесь может быть несколько вариантов, – сказал Славка. – Убийца мог обнаружить пропажу часов, вспомнить, где он мог их потерять, вернуться и забрать улику. Или кто-то, случайно увидев часы на месте преступления, мог их забрать с целью шантажа, преследуя свои собственные, неизвестные нам интересы. Мало ли что бывает? Жизнь гораздо более разнообразна, чем мы о ней думаем. И третье – часы исчезли по какой-то причине, которая просто не пришла нам в голову.

– А дневники?

– Тоже неизвестно. Их мог забрать убийца. Их мог забрать некто посторонний, увидев, что Матвеев мертв. Их могли так до сих пор и не найти. Их могла забрать милиция или ребята в штатском. Хотя… в последнем случае, думаю, мы бы об этом уже узнали.

Славка подумал, что у Громова неплохая система осведомителей: у него большие возможности получить информацию, которая его интересует. Наверное, он давно «проветрил» эти каналы. Если бы дневники были у них, он бы знал. Раз он велел их искать, последний вариант отпадает.

– И еще, – добавила Ева. – Судьба дневников просто не пришла пока нам в голову.

– Верно! – обрадовался Славка. – Вы совершенно правы, доктор Ватсон!

– А… часы мужские или женские?

– Судя по описанию, они могли подойти и тому, и другому.

– Но камешки… Вряд ли мужчина носил бы часы с камешками. Это больше походит на женское украшение!

– Эх, Ева! Если бы вы только знали, какие разные у людей вкусы и пристрастия!

Ева замолчала, обдумывая что-то свое, пришедшее ей в голову в связи с часами.

Ветер почти разогнал облака, и солнце очень ярко светило, било прямо в глаза. Славка надел темные очки, а Ева все время щурилась.

– А как вы думаете, Всеслав, если это убийца потерял часы, а потом вернулся за ними, он бы стал их снова носить?

– Не знаю, – Славка пожал плечами. – Возможно…

– Но ведь его могут узнать по этим часам?

– Это только в случае, если кто-то их совершенно случайно видел возле трупа и запомнил, как Наумов. А это совсем не обязательно. И потом, убийца – если это были его часы – мог и не знать, что кто-то был в доме Матвеева до того, как он вернулся за ними. Хотя… думаю, из чувства предосторожности он спрячет часы или избавится от них. Зачем ему рисковать? Сейчас он затаился и ждет, как будут развиваться события.

– Да… в таком деле лучше перестраховаться, – кивнула Ева.

– А может, это вовсе и не убийца потерял часы, – сказал Славка.

– Как? А кто же тогда? – удивилась Ева.

– Мало ли… Вот Наумов забыл возле трупа трость, но Матвеева он не убивал.

– Вы уверены?

– Не на сто процентов, но… У меня чутье, когда люди говорят правду, а когда лгут.

– Вас это чутье еще не подводило?

– Пока нет. Вы любите своего мужа? – неожиданно спросил Смирнов и посмотрел на Еву.

Она слегка покраснела и покачала головой.

– Это нечестно.

– Что нечестно?

– Проводить эксперименты на мне нечестно! – возмутилась Ева. – Как вам не стыдно?!

Она чуть не плакала от возникшей внезапно обиды. Какое он имеет право?

Смирнову и в самом деле стало стыдно. Ну чего он пристал к женщине?

– Простите, – сказал Славка, останавливаясь.

Впереди стояло много машин. Он высунул голову в окно и стал что-то рассматривать.

– Что там такое? – спросила Ева, чтобы сгладить возникшую неловкость.

– Пробка, – ответил Смирнов. – Веселенькое дельце! Придется теперь торчать тут неизвестно сколько… Невезуха! Ну ладно! Нет худа без добра. Давайте поговорим спокойно. Вы когда-нибудь видели у Матвеева слепого с собакой?

– Слепого? – Ева отрицательно покачала головой. – Хотя… Нет, не знаю.

– Денис Аркадьевич был хозяином собачьего клуба, в котором разводили и дрессировали самых разных псов. Может быть, он обучал собак-поводырей для слепых?

– Может, но мне об этом ничего не известно. Я узнала о клубе только после смерти Дениса. Да и цены на щенков и за услуги такие баснословные, что вряд ли инвалиды могут себе позволить приобрести и воспитать в клубе собаку. Я слышала от Олега, что школа по подготовке собак-проводников для слепых была в подмосковной Купавне. Но там собак, кажется, выдавали бесплатно. А сейчас… даже не знаю… Все вокруг изменилось, и это, возможно, тоже.

– А почему Олег говорил об этом? О школе для собак?

Ева задумалась, вспоминая.

– Не знаю… Просто зашел разговор, случайно. Мы скоро поедем?

Ей надоело сидеть в машине. Солнце сильно припекало, и в салоне стояла жара. Открытые окна не добавляли прохлады. Воздух над городом неподвижно застыл, горячий, пахнущий асфальтом, нагретым камнем, испарениями мокрой земли. Длинная вереница машин растянулась на целый квартал, и неизвестно было, когда они смогут тронуться с места.

Славка обдумывал сказанное Евой. Его резануло то, как она назвала Матвеева: Денис, – невольно раскрывая этим характер их отношений.

«Почему меня это волнует? – думал Смирнов. – Какое мне дело до этой растерянной красивой женщины, чужой жены и чужой любовницы? Что мне до того, как и кого она называет? Любит ли она своего мужа? Что связывало ее с убитым?»

Перед ним возникло бледное, красивое лицо мертвого мужчины, которое не портила даже выступившая синева. Краски смерти легли на него естественно, как почти все естественно в красивых людях.

«Черт! Мужик был то, что надо, этот Матвеев! – с неожиданно вспыхнувшей досадой подумал Славка. – Неудивительно, что такая женщина, как Ева, увлеклась им. Но как на все это смотрел ее жутковатый супруг? Знал он или не знал?»

Этот вопрос серьезно завладел его вниманием. Почему-то Олег Рязанцев казался ему опасным. Было в нем что-то такое… хищное, скрытое, отлично замаскированное ровным поведением, отсутствием бурных эмоций. Рязанцева выдавали глаза – холодные, с недобрым блеском в глубине, беспощадные. Такой, если вынесет приговор, обязательно приведет его в исполнение. И ничто ему не помешает. Он, наверное, принадлежал к той породе людей, которые решили, что они одни знают меру хорошего и плохого.

«Однако, – подумал Смирнов, – отношения Рязанцева и Евы должны меня волновать меньше всего. Мне нужны дневники. А я пока не особенно преуспел в их поисках. Искать в доме? Но там уже все обшарено, простукано, перебрано, все уголки осмотрены, все сейфы вскрыты, все потайные ящички вытряхнуты. Вряд ли я смогу сделать что-то большее!»

Машины впереди медленно тронулись, и Ева радостно сообщила Всеславу:

– Мы можем ехать!

В открытые окна потянуло сквознячком.

– Как хорошо! – сказала Ева. – Только мне есть хочется.

– Я знаю одно место, где готовят отличное жаркое, – ответил Смирнов, который только после слов Евы ощутил, что он тоже проголодался.

В небольшом ресторанчике на окраине Москвы в это время суток было немноголюдно.

– Вам здесь нравится? – спросил Славка, приглашая Еву за угловой, скрытый за ширмами столик.

Ева огляделась. Ресторанчик назывался «Стрелец» и полностью отвечал этому названию. Имелся в виду не знак Зодиака, а стрелецкое войско. На беленых стенах кое-где была роспись в духе русского лубка, горели старинные светильники. Небольшое пространство с низким потолком было все перегорожено ширмами с изображением сцен Азовских походов Петра I, в которых принимали участие московские стрельцы. Напротив столика, выбранного Смирновым, висел овальный портрет царевны Софьи. У нее было румяное, простое круглое лицо и большие темные глаза с густыми бровями.

– Вы гораздо красивее, Ева! – сказал Всеслав, указывая своей спутнице на царский портрет.

Ева смущенно улыбнулась. В словах Смирнова была искренность, совершенно несвойственная Олегу. Да и Денис скорее изображал искренность, которая у него всегда была несколько наигранной.

Официант в длинной красной рубахе, подпоясанной плетеным пояском, принес им уху из стерляди, блины стопкой на глиняном блюде, крупно нарезанные соленые грузди и дымящееся жаркое. Славка еще заказал белого вина для Евы.

Они ели с таким аппетитом, что обоим стало смешно. В маленькое окошко, застекленное зелеными, красными и лиловыми стеклами, светило солнце. Пахло жареной рыбой, приправами, пирогами и квасом.

Смирнов обдумывал за едой свои дальнейшие действия. Он рассказал Еве все, как договаривались. Они так и не приблизились к тому, где следует искать «записки» Матвеева. Оставался слепой. Он мог что-то знать! Теперь, когда его хозяин мертв, нет смысла хранить ему преданность. Славка был согласен с Громовым, что слепой может прийти в клуб. Вполне вероятно, его там знают. Должен же он поинтересоваться судьбой Матвеева, который внезапно оборвал свою связь с ним?

– Ева, а как ведет себя Олег? – спросил Смирнов, сам удивляясь своей настырности.

– Олег? – она пожала плечами. – Как обычно! А почему вы спрашиваете?

– Если бы я сам это знал! Интуиция, наверное… Вы извините за откровенность, но мне ваш супруг совсем не нравится.

– Почему?

– Потому, что мне нравитесь вы!

Ева протестующе покачала головой. Внезапно она покраснела и закрыла лицо руками.

– Не говорите так, – с трудом выдавила она. – Я чувствую себя… гулящей девкой, дрянью! – она заплакала. – Вы ничего не знаете… У нас с Денисом… Аркадьевичем была… связь…

Ева совершенно не собиралась откровенничать с кем бы то ни было, а тем более с посторонним мужчиной, которого она и знала-то всего ничего. Но то накопившееся в ней, чему она столько времени не давала выхода, вдруг прорвалось и хлынуло наружу, бурно, смывая все преграды… Она чувствовала, что может сказать этому человеку все, что угодно, все, что ее мучило последние несколько месяцев, что не давало ей спать ночами, а днем жить так же спокойно и свободно, как она жила раньше. Когда Ева не знала ни Олега, ни Дениса, когда она была молода и беззаботна, не отягощена обещаниями, ложью и долгом, жаждой любви и страсти – жизнь была светлой, как летнее утро, умытое душистым дождем…

А что теперь? Муки совести, бессонница, страх, стыд, разочарование, порочные желания, от которых она хотела и не могла избавиться… вот во что превратилась ее жизнь! Она мечтала о рае! Существует ли он где-нибудь, этот вожделенный рай?

Слава молча слушал исповедь Евы, вперемежку со слезами и вздохами. Он достал из кармана пиджака большой носовой платок и дал ей. Потом налил холодного вина. В нем происходила странная метаморфоза: из бесстрастного сыщика, умного, слегка циничного и равнодушного к дамам человека он превращался во влюбленного мужчину. Со всеми атрибутами этой роли – жалостью, покорностью, желанием угодить, утешить, принести себя в жертву и, наконец, с готовностью встать между любимой женщиной и этим миром, который наносит ей раны, окружить ее своей заботой, оградить, защитить… Но разве может один человек заменить собою весь мир?

– Вы вовсе не дрянь, Ева, – горячо возразил Славка, и по тому взгляду, каким она сверкнула на него, вытирая нос его огромным платком, понял, что сморозил что-то не то… Но он уже не мог остановиться: – Вы прекрасная, чудная женщина! Нежная, милая… У вас ранимая, тонкая душа. Все, что происходило с вами… – происходило потому, что вас никто не любил. С вами играли! И ваш «идеальный» супруг, и ваш «идеальный» любовник играли с вами, с той лишь разницей, что один из них гораздо талантливее и изобретательнее другого! Вы были для них игрушкой – красивой живой игрушкой, которая умеет плакать, смеяться, разговаривать, отдаваться в постели… Но есть вещи, которыми не играют!..

Славка долго и терпеливо утешал Еву, возвращая ей самоуважение и достоинство, от которых она сама уже готова была отказаться. Она перестала плакать, и он отвез женщину к подруге, у которой она решила побыть до вечера, успокоиться, выпить кофе, привести себя в порядок.

«Идеальная» жена должна быть на высоте, особенно вечером, когда придет с работы голодный и уставший супруг.

А Смирнов, все еще занятый мыслями о Еве, поехал к собачьему клубу. Он припарковал машину в тени огромных старых тополей за оградой и приступил к наблюдению.

По горячим тротуарам прыгали воробьи, вспархивая на высокий забор каждый раз, когда мимо них проходили люди. Сильно пахло нагретой листвой и городской пылью. Ничего не происходило. За полчаса в калитку вошел один-единственный посетитель, хорошо одетый пожилой мужчина с солидным брюшком, явно не похожий на слепого. Славка едва не заснул: его разморило после обильного, вкусного обеда, после разговора с Евой, ее слез, после всех мыслей, хороводом кружившихся в его уме…

Вдруг Смирнова как будто что-то толкнуло. Он открыл глаза, не сразу сообразив, где он находится и что делает, и… увидел высокого человека в темных очках, впереди которого бежала на поводке роскошная красавица колли.

Глава 15

Струнные великолепно звучат в залах с хорошей акустикой.

Изысканная и легкая мелодия слетала со смычков, порхая над разодетой публикой. Аромат духов смешивался с запахом привядших цветов. Ярко горели люстры, блестела позолота на стенах и потолке, мягко отсвечивали бархатные драпировки. Женщины в вечерних нарядах были похожи на разноцветных диковинных птиц…

Виктор давно не слушал такую прекрасную музыку. Он смотрел на Аглаю, и она казалась ему еще красивее под звуки скрипки. Ее высоко подобранные волосы открывали тонкую линию виска, нежные скулы, чуть тронутые румянцем. Он, наверное, только сейчас понял, как сильно любит эту женщину! Хорошо, что он пошел с ней на концерт, что они сидят рядом, слушают божественную музыку…

Виктор тихонько взял руку Аглаи в свою. Она удивленно покосилась на него, но руку не забрала. Когда он в последний раз держал вот так ее за руку?.. Господи, как давно это было! И он еще возмущается, что жена потеряла к нему интерес!

В перерыве они пошли в буфет пить шампанское.

– Хочешь пирожных?

Он вспомнил, что она любила миндальные пирожные. Захотелось вернуть все то, что было когда-то у них и что они не берегли. А оказалось, что без этого нельзя, что без этого жизнь увядает, как букет, забытый на досках сцены…

Они вернулись в зал, где шумная и улыбающаяся публика занимала свои места, а музыканты настраивали инструменты. Шуршали платья, стоял приглушенный гул голосов, хлопали откидные сиденья стульев. Наконец все затихло… и серебряно, звонко полились в зал тоскующие и страстные звуки скрипок.

Виктор думал о себе, о жене, о ее горячих глазах, в которых появилась непонятная ему тревога, о том, что будет теперь с ними, как пойдет дальше их жизнь, давшая серьезную трещину. Мелодия виолончели обещала, что все будет замечательно, что влажный летний ветер унесет все сложности, неприятности и взаимное раздражение навсегда… что все плохое рассеется, и придет новое, чистое и ясное, что было когда-то между ними – очень недолго!..

По дороге домой Виктор остановил машину, вышел в полную огней городскую ночь и купил жене букет белых лилий. В салоне сильно и горько запахло свежими цветами. Аглая Петровна молчала. Она думала о том, как неприглядно жестока иногда бывает жизнь, а потом вдруг оказывается, что «все к лучшему»! Как можно обмануться, пускаясь в погоню за своими желаниями, а потом убедиться, что через все это надо было пройти! Нужно наконец дотянуться и потрогать то, о чем смутно мечтаешь, чтобы не тосковать по неопределенному и неосознанному «совершенству», которое, как известно, недостижимо…

Звуки скрипок, стонущие и медленно замирающие где-то высоко под потолком, покрытым изящной позолоченной лепниной, в горячем сиянии люстр, напоминали Аглае вкрадчивый, обжигающий ухо шепот любовника, полный страсти и неисполненных обещаний, его руки, ласкающие ей грудь под платьем… Она закрыла глаза и вздохнула, едва не забыв, где она находится.

Виктор никогда не разговаривал с ней во время близости, как будто в этот момент они переставали быть людьми… Аглая до сих пор не могла смириться с подобным, хотя за годы супружеской жизни привыкла и перестала ждать этого. Интимность между мужчиной и женщиной не может выражаться только ласками… Она удивлялась, как мужчины могут не понимать такой простой вещи! Интимность слов, интонации, голоса – все это возбуждает гораздо сильнее прикосновений… Может быть, поэтому так приятна близость под звуки музыки, которая тоже может быть интимной?.. Любовник научил Аглаю многому, о чем она не имела представления, и заставил ее увидеть недостатки Виктора, о которых она не подозревала.

Она смотрела на супруга сквозь призму своей вины перед ним, в то же время считая, что он сам вызвал к жизни то состояние, в котором она теперь оказалась. Он ни разу не спросил в постели, чего ей хочется от него… ни разу не позаботился о том, чтобы одна ночь не была похожа на другую, как две капли воды. Пусть бы это было что-нибудь незначительное – свеча, музыка, необычная поза, коньяк между поцелуями, маленький подарок, слова, которые не каждый день произносятся… Когда отношения так тонки, как интимность в любви, – мелочей не бывает!

Звуки музыки смешивались в ее сознании с порывами страсти, запахом духов, легким опьянением от шампанского, которым Виктор угощал ее в перерыве, привкусом миндальных пирожных…

«Почему я сама не говорила мужу о своих желаниях?» – спрашивала она себя, тут же вспоминая, что говорила, и не раз. Особенно в первый год супружества. Но Виктор не прислушивался, не придавал значения ее словам или просто забывал о них. И постепенно она пришла к выводу, что напрасно тратит усилия. Чтобы восполнить недостаток его внимания, она занялась другим – вечеринками, антиквариатом, новыми знакомствами, флиртом… У нее не было намерения изменять мужу – ей просто хотелось всего попробовать. Виктор постоянно предлагал ей одно и то же блюдо, а это кому угодно надоест!

Еще Аглая Петровна пришла к выводу, что вся история с загородным домом и мертвецом случилась с ней не зря. Это урок, который должен был вернуть ее с небес на землю!

«Кстати, а что с тростью, которую я видела возле трупа? – неожиданно пришло ей в голову. – Это точно трость Наумова, я не могла ошибиться! Эксклюзивная, сделанная на заказ вещь… Я вспомнила! Наумов же сам говорил мне, что другой такой трости ни у кого больше нет. Жаль, что я забыла сообщить это Еве. Какая она милая! Настоящая женщина, кроткая, послушная – не то что я! Бедный Виктор! Ему со мной нелегко. И все-таки… трость! Как она попала в ту страшную комнату?..»

Аглая Петровна почувствовала, как утихшее было волнение просыпается с новой силой. Если Иван Николаевич забыл или потерял трость в день убийства, то… Ей не хватало смелости завершить свои догадки достойным выводом.

Слепой шел очень уверенно, так, что если бы не собака или очки, то и не скажешь об отсутствии у него зрения.

– Простите…

Смирнов ловко выбрался из машины и преградил слепому дорогу.

– В чем дело? Сильва…

Собака насторожилась и беззвучно оскалила клыки.

– Не волнуйтесь, я хочу только поговорить с вами, – мягко сказал Всеслав.

– Кто вы? Я вас не знаю!

Слепой первый раз слышал этот голос. Он растерялся. Нехорошее предчувствие холодком разлилось в груди.

Славка не собирался всем подряд рассказывать, как его зовут и что он здесь делает. Тем не менее он должен был выяснить у слепого все, что возможно.

– Вы разыскиваете Матвеева? – спросил он вместо ответа.

Слепой, и так бледный, побледнел еще больше. Он уже неделю не получал от Дениса Аркадьевича никаких известий, и это пугало.

– О-откуда вы знаете? Я никого не…

– Матвеев мертв! – нарочито зловеще сказал Славка. – Вы будете нести ответственность!

– Я?! – Слепой ничего не понимал, и его охватила паника. – При чем тут я? А… что с ним случилось?

Собака увидела, что ее хозяину пока ничего не грозит, и спокойно уселась у его ног.

– Что с ним случилось? – повторил слепой.

– Его убили… Может быть, это ваших рук дело? – спросил Смирнов.

– Моих?! – поразился инвалид. – Но как я мог? Я же ничего не вижу! Мы встречались в клубе, всегда. Он сам подходил ко мне, выбирал безопасное место для разговора.

– Безопасное?

– Ну да. Денис Аркадьевич давал мне разные деликатные поручения… Письмо передать или вещь какую-нибудь. Люди были спокойны, потому что я их не видел. Они не хотели, чтобы их кто-то видел… Вот Денис Аркадьевич и просил меня, чтобы я…

– Понятно! – Славка решил, что пора направить поток слов слепого в нужное русло: – А почему вы выполняли просьбы Матвеева?

– Как это почему? Он вот собаку мне подарил, обученную! Где бы я ее взял? Благодаря Сильве я могу везде ходить – по магазинам и гулять…

– Он вам платил за услуги?

– Да, конечно… Всегда. Пенсия по инвалидности у меня маленькая, а родни никакой нет. Мне нужны деньги. Денис Аркадьевич никогда ни о чем плохом меня не просил…

– Вы бывали у него в квартире?

– Нет… Только в клубе, – слепой покачал головой.

– А за городом?

– Что вы? Это ведь надо ехать электричкой! Я не могу. И что мне делать за городом?

– А Матвеев никогда…

– Постойте… – Слепой напрягся, что-то вспоминая. – Один раз Денис Аркадьевич возил меня куда-то на своей машине. За город или нет, я точно не скажу… но для Москвы там было слишком тихо, и воздух… совсем не такой, как в городе. Я ведь только лиц и мелких деталей не вижу, а так… я хорошо представляю себе, что вокруг меня делается – по звукам, запахам, движениям воздуха… и даже по чувствам. Я как бы внутренне все вижу…

Слепой так растерялся, что отвечал на все вопросы, даже не интересуясь, кто и зачем задает их ему. Он был очень дисциплинированным и добросовестным человеком и думал, что раз кто-то пришел специально, чтобы расспросить его о Матвееве, значит, так надо.

– А зачем Матвеев возил вас за город? – спросил Слава.

– Не знаю… Может, он очень спешил, а то, что я должен был передать, хранилось у него в доме. Он говорил, когда мы приехали, что это его дом. Теперь я вспомнил…

– А что вы там делали?

– Где? – не понял слепой.

– В доме?

– Так мы не были в доме! То есть… может, Денис Аркадьевич и заходил… – Слепой наморщил лоб, воссоздавая в памяти картину происходящего. – А я ждал на улице. И Сильва вместе со мной.

– Так что же получается, – потерял терпение Смирнов, – Матвеев привез вас за город, сходил в дом, и потом вы поехали обратно в Москву? Да?

– Да, может, он и не ходил в дом. Откуда я знаю? Я у ворот стоял, внутри, за оградой. А дом – в глубине двора, за деревьями. Я так далеко не чувствую.

– Но откуда вы знаете, что дом в глубине? – настаивал Славка.

– Я не могу видеть, но… большие объекты я чувствую… Что там стоит дом, я ощущаю, а вот заходит кто-то в него или нет – это мне трудно определить.

– Хорошо. Зачем, по-вашему, Матвеев ездил за город и вас брал с собой? Покататься?

Слепой пожал плечами:

– Я сам об этом думал… Не знаю. Наверное, он хотел, чтобы я передал кому-то письмо. Денис Аркадьевич мне строго-настрого запретил говорить, что я его знаю и передаю что-либо по его поручению. И я всегда так делал – никогда, никому… Но теперь его больше нет, он умер. Наверное, вы ищете убийцу? Мой долг помочь вам. Я правильно понимаю?

– Очень правильно! – подтвердил Славка. – Все-таки вернемся к нашим баранам! В тот раз, когда Матвеев возил вас за город, он просил вас передать письмо или еще что-то?

– Да, просил. Он достал его откуда-то…

– Не заходя в дом? – перебил Слава.

– Нет, я же сказал. Вы что, не помните? Он достал его откуда-то… что-то, расположенное во дворе. Из сарая, что ли… Хотя нет. Звук был такой, как будто открывают что-то железное, вроде калитки. Он открыл, закрыл… потом дал мне письмо и сказал, что я должен делать.

– Вы передали письмо?

– Нет, – слепой с сожалением покачал головой. Он очень огорчался, когда не мог выполнить поручение Дениса Аркадьевича. – Того человека не оказалось на месте. Он не пришел.

– Почему?

– Этого я не знаю. Я вернулся. Денис Аркадьевич меня ждал. Он взял письмо и снова положил его туда, откуда доставал.

Смирнов подумал, что у Матвеева мог быть тайник во дворе. А воспользовался он им при постороннем человеке только и исключительно потому, что этот человек был слепым и не мог ничего видеть.

– Послушайте, – сказал Славка, подходя ближе к молодому человеку. – Это очень важно. Вспомните еще раз, как все происходило!

– Ну… Денис Аркадьевич открыл что-то железное… похоже на калитку… Оно так еле слышно позвякивало… Обычные двери звучат совершенно не так. А потом еще что-то отодвинул…

– Что именно?

– Откуда я знаю? Я же не вижу! Что-то деревянное… Да, по-моему, звук был глуховатый.

– Вы уверены, что он что-то отодвигал? – переспросил Смирнов.

– Уверен…

– Хорошо. А потом?

– Еще что-то открыл… Достал письмо. Потом все закрыл, в обратном порядке: сначала запер небольшую дверцу, придвинул что-то деревянное, закрыл калитку…

– Вы так хорошо все запомнили? – уточнил Смирнов.

– Конечно! Ведь Денис Аркадьевич проделал это два раза: когда брал письмо и когда клал его обратно.

Действительно! Об этом Смирнов как-то не подумал. Вообще воспоминания в виде звуков казались ему чем-то нереальным. Однако слепой сообщил важную вещь: у Матвеева был хорошо замаскированный тайник во дворе, о котором никто не знал. Вряд ли этот тайник обнаружили после смерти хозяина. А раз так, то… там вполне могли храниться не только письма и деловые бумаги, но и дневники покойного. Теперь дело за малым – найти этот тайник!

– Больше вы ничего не можете вспомнить? – спросил Славка слепого, надеясь на чудо.

– Нет, пожалуй… Но я еще подумаю, если надо.

– Надо, надо… Очень надо! Может, еще что-то всплывет, какая-то мелочь…

Слепой опять погрузился в свой особый мир звуков и ощущений, которые у зрячих как бы притуплены за ненадобностью.

Сильва высунула язык и склонила набок косматую голову. Ей было жарко. Забор, деревья, дома и тротуары – все дышало жаром. В воздухе носилась мелкая пыль, небо казалось туманным от зноя.

– Да! Вспомнил! – радостно воскликнул слепой. Собака подняла голову и внимательно на него посмотрела. – Он с кем-то разговаривал! Очень тихо… скорее бормотал.

– Кто? – не понял Славка.

– Денис Аркадьевич, кто же еще…

– Там что, были еще люди, кроме вас?

– Нет, никого не было. Я бы почувствовал…

– С кем же он тогда говорил? Сам с собой, что ли?

– У него не было такой привычки, – очень серьезно ответил слепой. – Там были собаки. Может быть, он разговаривал с ними?

– Собаки?

Славка тут же вспомнил. Ну да! Конечно! Два любимых бультерьера! Как же это он не догадался? Он думал, что разговаривать можно только с людьми. Это и сбило его с толку. А слепой – молодец! Хоть он и не видит, но с мыслительным процессом у него все в порядке!

Напоследок Славка убедился, что у молодого человека нет на руке часов. Никаких. Он хотел было задать вопрос о часах, но вовремя спохватился. Перед ним стоял слепой. Какие у него могут быть часы? Разве что специальные… Но у трупа Матвеева лежали самые обычные часы, только очень дорогие, с зелеными камушками вроде изумрудов.

Смирнов был доволен. Он распрощался со слепым и поехал домой. У него свой, собственный метод расследования – сначала нужно подумать: дома, на мягком велюровом диване, без спешки и лишнего напряжения. Самые лучшие идеи приходили ему в голову именно так. И на этот раз стоит воспользоваться старым испытанным способом.

Глава 16

Весь подоконник у Евы на кухне был усыпан цветочной пыльцой. Прямо под окном цвела высоченная дикая груша, в ее кроне жужжали пчелы и осы. Одна из них влетела через форточку и теперь кружилась над тарелкой с бананами. Ева разрезала банан на части и, лениво очищая один кусочек за другим, медленно жевала…

Олег сегодня не завтракал. Он проспал и был этим очень недоволен.

– Ты что, не могла меня разбудить?

– Заводи будильник! – с неожиданным раздражением ответила она.

– Мне придется идти на работу голодным.

Ева пожала плечами. Ей было все равно. Ночью она никак не могла уснуть; приподнявшись, долго смотрела на спящего Олега, думала… Даже во сне у него было какое-то отчужденное, суровое лицо. Как она раньше этого не замечала? Он всегда разговаривал с ней ровным, не терпящим возражений тоном. А она принимала это за хорошее отношение. Главное, что она никогда не перечила ему. «Идеальная» жена!

Звонок телефона прервал ее нелегкие размышления.

– Алло! Ева?

Это был Смирнов. Он же обещал держать ее в курсе дела!

– У вас есть новости?

– Да! Кстати, ваш супруг уже удалился?

Ева улыбнулась. Хорошо, что Всеслав не может ее видеть в эту минуту! Она поймала себя на том, что счастлива, просто слыша его голос.

– Олег уже ушел. Я наблюдаю за ним, по вашему совету. Он очень замкнут… и чем-то озабочен. По-моему, у него неприятности.

– Я понял. Он… следит за вами?

– Не знаю. Кажется, нет…

– Вы проверяли? Делали, как я объяснял?

– У меня не получилось, – огорченно призналась Ева. – Я отвлекалась, и… ничего такого не заметила.

– Жаль. А у меня есть новости! И довольно интересные!

Славка вкратце пересказал Еве разговор со слепым. Особо упомянул о тайнике во дворе мамонтовского дома.

– Почему вы решили, что там тайник? – спросила Ева.

Какие-то звуки непонятного происхождения, которые слышал слепой, не казались ей убедительными доказательствами.

– Чутье! – пошутил Славка. Хотя это была почти правда. – Надо искать там! Поедете со мной? Поможете определить, где милейший Денис Аркадьевич хранил свои бесценные рукописи.

– Не паясничайте! – рассердилась Ева. Ей очень хотелось поехать, но последние слова сыщика задели ее.

– Простите. Не придавайте значения моим шуткам! Это у меня с детства… Люблю о серьезном говорить шутя. Вы сердитесь?

– Немного, – призналась Ева. – Но мне хочется поехать. Только…

– Что?

– Это не опасно?

Славка засмеялся. Так вот в чем дело! Она просто трусиха.

«Ты простофиля, Всеслав, – сказал он сам себе. – Забыл, что имеешь дело с женщиной. Ей немного страшно, вот и все. А ты уже решил, что ей не нравится твое общество».

– Я сейчас постараюсь объяснить, – произнес он уже вслух. – И в доме, и во дворе уже перерыли все, что можно. «Рылись пожарники, рылась милиция…» Судя по всему, особого результата эти меры не дали. Глупо было бы повторять чужие ошибки. Вы не находите? Давайте действовать оригинально, авторским методом.

Ева согласилась. Ей было страшно и интересно. Они договорились встретиться у кафе, недалеко от ее дома.

– Надеюсь, ваш вездесущий супруг не спрятался в багажнике моей машины? – напоследок пошутил Смирнов.

– Прекратите! – возмутилась Ева.

Она быстро собралась и спустилась вниз по улице к кафе. Славкина машина уже стояла там, в тени огромной старой акации.

– Что у вас на ногах? – спросил Славка, когда она уселась на переднее сиденье. – Надеюсь, не модельные туфли? В такой обуви не очень удобно лазить по кустам.

Ева посмотрела на свои ноги. Она надела спортивные тапочки и была спокойна по этому поводу. Ее больше волновали муравьи.

– А где мы будем искать? Вы уверены, что нас никто не увидит? Там уже нет милиции? – спросила она.

– Давно нет. Труп увезли, все обыскали… Подежурили пару дней. Что еще делать? Разве что устроить засаду – в надежде, что убийца вернется и добровольно сдастся в руки правосудия! Вы в это верите?

– Вы всегда язвите? – поинтересовалась Ева. – Или иногда отдыхаете от этого занятия?

– Я опять вас обидел? У меня не было такого намерения. Если серьезно, я думаю, там никого нет. Вокруг все дома пока необитаемы, я проверял. К тому же в дом мы не полезем. Будем искать во дворе. Слепой не мог ошибиться. У таких людей гораздо более острое восприятие: оно должно восполнить отсутствие зрения.

– А собаки?

– Собак забрали в клуб. Их же кормить надо! Жутко свирепые псы. Милиционерам пришлось вызывать из Москвы эту Надю, чтобы она вывела их из вольера. Собаки узнали ее – только благодаря этому она с ними справилась.

Смирнов выехал на Ярославское шоссе и прибавил скорость. Ева молчала.

– День будет жаркий, – сказал Славка, глядя на солнце, которое уже начинало палить немилосердно.

– Да, – нехотя ответила Ева.

Ей было лень разговаривать. Она смотрела в окно, на серую ленту дороги, на цветущие кусты по сторонам, на высокие сосны с темными кронами. В густой траве на обочинах пестрели белые и желтые цветы. Ева вспомнила, как в детстве они с подружкой плели из таких цветов венки.

Она так глубоко задумалась, что не заметила, как они въехали в дачный поселок. Ее вывел из воспоминаний голос Всеслава:

– Приехали! Прошу, – он вышел и подал ей руку. – Добро пожаловать в имение господина Матвеева!

Мамонтовский дом поразил ее своим заброшенным видом. Создавалось впечатление, что в нем давно никто не жил. Печально шумели сосны. На воротах висел замок. Через забор был виден пустой вольер с деревянной будкой в углу. У будки стояли две собачьи миски с остатками еды. Ветер хлопал дверцей вольера, и этот звук наводил тоску…

– Как мгновенно дичают дома, лишившиеся своих хозяев! – сказала Ева, подходя к забору и заглядывая во двор. – А как мы туда попадем?

– Придется лезть через забор! – решительно сказал Славка и чуть не рассмеялся, заметив, как вытянулось ее лицо. – Не бойтесь, я вам помогу!

– А… нельзя ли мне здесь подождать?

Еве было страшно оставаться одной на улице, но и через забор ей лезть не хотелось. Да у нее это и не получится!

– Хорошо, что вы надели брюки, – сказал Славка вместо ответа. – Идите сюда!

Он нашел место, где за забором лежали нераспиленные куски соснового ствола.

– Я не смогу! – испуганно сказала Ева.

– Видите сосну за забором?

Она кивнула.

– С этой стороны я вас приподниму, а там вы поставите ногу прямо на кусок ствола, вон тот, самый большой… Видите?

– Нет… – Ева попятилась. – Я никогда не умела лазить по заборам!

– Учиться никогда не поздно! – усмехнулся Всеслав и, легко подхватив ее за талию, помог перебраться на ту сторону. Это оказалось совсем не трудно.

Очутившись во дворе дома, они посмотрели друг на друга и засмеялись.

– Денис… Аркадьевич доверял своим собакам, – сказала Ева. – И это хорошо. Иначе забор был бы гораздо выше! Кстати, вы знаете, как их звали? Адольф и Тимур!

– Странное сочетание… – пробормотал Смирнов, останавливаясь посреди двора и прислушиваясь. – Вы слышите?

– Что?

Ева тоже прислушалась. Шум деревьев замирал где-то далеко вверху. Земля дышала зноем, который мешался с запахом сосновой коры и хвои, густой травы, цветущей сирени… Звонко тенькали синицы; с ветки на ветку, хлопая крыльями, перелетела сойка. Еще какой-то тоскливый звук – не то поскрипывание, не то позвякивание – добавлял в эту милую гармонию летнего дня нелепый диссонанс…

– Ну, слышите?

Славка повернулся в ту сторону, откуда шел этот сиротливый звук, подчеркивающий заброшенность и неприкаянность самого дома, двора, и даже всей окружающей его природы.

– Да это звякает дверца вольера! – догадалась Ева. – Смотрите!

Ей стало не по себе. Как будто незримый хозяин дома рассматривал непрошеных гостей. Зачем они явились сюда? И по какому праву?

– Пойдемте посмотрим, – Смирнов потянул женщину за руку, увлекая к вольеру. – Думаю, нас ждет открытие! Жаль только, что никакой премии, кроме денежной, разумеется, мы за него не получим!

Ева застыла в нерешительности. Ей и хотелось сделать то, что предлагал этот веселый и приятный человек, и в то же время было страшно.

– А если нас кто-нибудь увидит?

– Ну и что? – удивился Славка. – В дом мы не лезем. А во двор проникли из любопытства. Слышали, что здесь произошло убийство, вот и…

– Я боюсь, – серьезно, без улыбки, сказала Ева, пытаясь высвободить из его руки свою ладонь. – Я не пойду.

– Ладно, – Славка сразу же отпустил ее. – Идите посидите на бревнышке, пока я кое-что проверю. Согласны?

Ева, не отвечая, побрела к распиленной сосне. Силы вдруг покинули ее. Какая-то невыразимая грусть опустилась на сердце. Захотелось плакать… Ствол был шершавый и теплый, сильно пахнущий свежей смолой. Трава у забора была усыпана опилками. Над кустарником, покрытым пышными белыми цветами, порхали бабочки. Ева закрыла глаза и прислонилась спиной к забору.

Смирнов подошел к вольеру, вспоминая слова слепого, дотронулся до дверцы из металлической сетки, которая жалобно звякнула. Он почти не сомневался, что они с Евой на правильном пути. Осталось совсем немного.

Добираясь до тайника, Матвеев двигал что-то деревянное. Славка задумчиво смотрел на это незамысловатое сооружение. Так и было задумано: никому не придет в голову искать здесь. Пока в вольере жили собаки, никто, кроме хозяина, и близко сюда подойти не смел. Гениально! Смирнов в очередной раз оценил изысканный ум Дениса Аркадьевича.

Вольер представлял собой покрытое крышей четырехугольное пространство, ограниченное сзади кирпичной стеной, довольно толстой, а с остальных сторон – металлической сеткой с дверцей посередине. Ничего деревянного, кроме будки для собак, внутри его не было.

Славка потрогал будку – она стояла прочно, как влитая. Но она должна двигаться! Тайник, скорее всего, расположен в стене, за будкой. Другой причины делать стену такой толщины не было. Денис Аркадьевич еще до строительства вольера все обдумал. Этот человек любил импровизировать только в незначительном. Все остальное делалось им настолько основательно, что поражало воображение, подобно шедевру гения – ничего лишнего!

Будка была сделана из хорошего дерева, в виде теремка. Матвеев любил все красивое. Славка долго присматривался к ней снаружи, ощупывал, потом заглянул внутрь. Темное нутро теремка пахло псиной и старым войлоком. Он наклонился еще ниже, засунул руку внутрь будки и начал искать подозрительные выступы. Учитывая предусмотрительность Дениса Аркадьевича, рычаг поворота он устроил бы именно внутри, а не снаружи.

Так и оказалось. Смирнов не успел сообразить, на что именно он надавил, как теремок с легким шорохом повернулся, открыв часть кирпичной стены. Звук был такой тихий, что оставалось только позавидовать остроте слуха слепого. Браво! Ни один зрячий не смог бы уловить такие тонкости.

Однако – стена стеной, а где же сам тайник? Славка стоял, глядя на стену, и не знал, что делать дальше. Он начал внимательно исследовать швы между кирпичами… Показалось, что на общем фоне выделяется небольшой четырехугольник размером с дверцу сейфа небольших размеров. Такие любили встраивать в стены своих шикарных квартир «новые русские». Смирнов неплохо разбирался и в сейфах, и в том, каким образом они открываются. Можно, конечно, это сделать грубо… Он оглянулся в поисках ломика или чего-то подобного, но передумал. При таком количестве предосторожностей устройство замка не может быть очень сложным. Скорее всего, он открывается просто ключом, даже без кода.

В конце концов, деньги Матвеев держал в доме, в домашнем сейфе, их было немного, и милиция их нашла, так же как и драгоценности: несколько достаточно дорогих женских украшений, пару мужских золотых булавок, перстень-печатку, запонки – ничего особенного. На шее трупа была обнаружена золотая цепочка, так что версия убийства с целью ограбления сразу отпала.

– Не отвлекайся, Смирнов! – призвал себя к дисциплине Славка.

Если есть замок, то должен быть ключ. И наоборот. Такой мужчина, как Матвеев, наверняка предусмотрел и это. Если бы он хранил ключ в квартире или в доме, то желающие им воспользоваться начали бы искать, что именно должен открывать этот ключ. Насколько было известно, при обыске обнаружили несколько ключей: от дома, от московской квартиры, от машины, от гаражей – их у Матвеева было два, от входной двери клуба, от рабочего кабинета в клубе, от ворот, от калитки, от чердака и от сарая мамонтовского дома. Еще были ключи от сейфов – всего три: от сейфа в квартире, в доме и в клубе. Все! Все ключи что-то открывали. Все было обыскано самым тщательным образом – Славка в этом не сомневался, так что, если бы обнаружился ключ, которым ничего не удалось открыть, об этом было бы известно. Кроме того, начались бы интенсивные поиски того, что же открывает таинственный ключ. И так далее…

Поэтому Матвеев ключ от тайника тоже спрятал бы, причем поблизости от этого самого тайника. У Славки было правило: если хочешь понять другого человека – стань им! Этот подход постоянно выручал его. Выручил и сейчас.

Смирнов подумал, прикинул, представил себя Матвеевым и снова полез в будку. Но… на этот раз ему не повезло. Сколько он ни лазил, ни ощупывал, ни рассматривал – никакого ключа в теремке не оказалось. Даже намека на ключ.

– Что вы там ищете?

Славка вздрогнул и поднял голову.

– Вам почти удалось меня напугать! – сказал он, вздыхая с облегчением.

У вольера стояла Ева и смотрела на него со смешанным чувством интереса и страха.

– Вы нашли тайник? – спросила она как-то безразлично, будто ее это совсем не радовало.

– Почти.

– А где он?

– Где-то здесь, – Смирнов неопределенно показал рукой на стену за будкой. – Пока не знаю.

– Тогда ищите! – Она приказывала, а не просила, как это делают все женщины, которые понимают, что их любят.

Смирнова вовсе не смутило, что Ева «дает ему указания». Он готов был бы разгромить сотню таких вольеров и десяток домов в придачу – только бы она вот так стояла и смотрела на него, понимая, что он чувствует, и принимая эти его чувства! Иначе она ни за что не позволила бы себе ни такого тона, ни такого выражения на усталом лице. Она считала его «своим» – именно так Всеслав ее и понял.

– Сначала надо найти ключ, – ответил он на вопрос Евы, глядя на нее и думая о другом. О ее робкой и нежной улыбке, о ее полном теплом теле под спортивным костюмом, о том, как он будет ее целовать в душном полумраке заброшенного сада… на той самой даче, где он впервые ее увидел…

– О чем вы думаете? – спросила Ева и покраснела.

Когда люди становятся так близки, они начинают ловить мысли друг друга, потому что их больше ничего не разделяет.

– О ключе, – соврал Славка и тут же пожалел об этом.

По лицу Евы пробежала слабая, едва заметная тень, и она сразу заговорила официальным тоном:

– А что вы собираетесь открывать этим ключом? Я не вижу никакого замка!

– В стене есть встроенный сейф, я почти обнаружил его. Еще немного, и я пойму, как устроена эта система. Но… сейф заперт, а ключа нет. Чего-то я не учел… Звякающий звук издавала дверца вольера, что-то деревянное – это будка, потом Матвеев открывал еще что-то – видимо, сейф… А ключ? Где ключ? Слепой ничего не сказал об этом…

Ева подошла поближе и задумчиво посмотрела на Смирнова.

– Слепой говорил о собаках… – лениво произнесла она. – Денис… Аркадьевич разговаривал с ними. Зачем, как вы думаете?

Славка почесал затылок. Он не знал. Зачем разговаривают с собаками? Просто так… Чтобы они не мешали… или… Вот именно! Чтобы не мешали!

– Ева! Вы гениальная женщина! Я люблю вас! Безумно! Вы даже себе не представляете, как! Едем обратно в Москву! Я все понял.

Глава 17

Громов никогда не видел такого жилища. Огромная комната с высоким потолком была погружена в розовые тона, потому что верхняя часть окон была застеклена красными стеклами. Одно окно выходило на крошечный старинный балкончик, на котором едва могли поместиться два человека. В противоположном от балкона углу была газовая печь, облицованная темно-синим кафелем. Рядом стоял старинный комод красного дерева, над которым висело множество миниатюрных акварельных портретов в рамочках. С акварелей взирали прелестные дамы с тонкими лицами и завитыми локонами у висков. Их плечи утопали в кружевах. Их губы улыбались, а глаза оставались печальными…

Напротив комода у стены стоял вполне современный диван, обитый темным велюром, очень мягкий, с высокой спинкой. Чуть поодаль блестел полированной крышкой маленький черный рояль. Посреди комнаты было еще много свободного пространства, так что большой овальный стол, покрытый бордовой скатертью, терялся в нем. На столе, в высокой вазе с узким горлышком, стояла ветка белой сирени, немного увядшая.

Все здесь было удивительно наполнено жизнью, неповторимым, интимным уютом и памятью; все было на своем месте – и горка, полная фарфоровых безделушек и разрозненных сервизов, и высокий, до потолка, стеллаж с книгами, и темные портьеры – все дышало особым человеческим теплом, словно у каждой вещи была своя история и своя судьба…

В комнате стояла прохладная свежесть, пахло цветами и еще чем-то неуловимо женским. Зимой здесь, наверное, пышет жаром печка, и приятно входить с мороза, снимать в длинной прихожей пальто, пить чай из старинных чашек, смотреть, как за окнами, в лиловом свете фонарей идет крупный частый снег…

Алла Викентьевна имела достаточно средств, чтобы переделать всю эту красоту на современный манер – евроремонт, пластиковые окна, типовая столярка, новый паркет, новая мебель, современные картины на стенах… безликое, убогое жилище.

Громов никогда не бывал у нее дома и не представлял себе, как она живет.

– Игорь Анатольевич, вы мне не поможете? – позвала его Алла Викентьевна из кухни.

Он вскочил, поспешил к ней… Кухня тоже была большая, просторная и старомодная. Алла Викентьевна заварила чай в большом чайнике с розовым цветком на боку и хотела, чтобы Громов отнес этот чайник в комнату. Он нес чайник, и ему было так приятно это делать, как никогда в жизни.

Чай был горячий и необыкновенно вкусный, как и все, что они ели – мягкие булочки с вареньем, орехи в меду, засахаренные апельсиновые корочки…

– Вы знаете, чем я вас угощаю? – спросила Алла Викентьевна. – Это все – мои с детства любимые лакомства! Я ужасная сладкоежка! Не могу отказать себе в удовольствии. У меня их в общем-то немного.

– Очень вкусно, – сказал Громов.

И это была правда. Еще он чувствовал, что ему не хочется ничего говорить, как будто между ними уже все было сказано. И вовсе не вчера в офисе, когда они читали это дурацкое письмо, – а давным-давно, может быть, не в этой жизни. Потому что Игорь Анатольевич и Алла Викентьевна так были милы друг другу, так полны оба этим ощущением счастья, которое невозможно пересказать, что трудно было себе представить, как это могло произойти. Ведь они выросли в разной среде, имели совершенно противоположное воспитание, вкусы, образ жизни и образ мыслей. Все у них было разное, а тянуло их друг к другу одинаково.

– Вы были замужем? – спросил Громов.

– Нет, – просто ответила она, не смутившись, без сожаления о том, что ее жизнь складывалась именно так.

– Извините…

Алла Викентьевна рассмеялась. Она ни о чем не жалела – ни тогда, ни сейчас.

– Не извиняйтесь. Мне никогда не хотелось замуж, а я всегда потакаю и угождаю себе.

– А любви… вам хотелось? – спросил Громов, поражаясь своей наглости.

– Любви хотелось… Разве бывает иначе?

Он пожал плечами. До сих пор он не часто задумывался о любви.

– Но любовь и замужество – это очень разные вещи. Так говорила моя мама, и я с ней согласна. А вы?

– Наверное, вы правы, – вздохнул Громов.

Вот он был женат все эти годы. А любви… выходит, не было.

– Вы не верьте людям, которые говорят, что им этого не хочется или смеются над этим. В них злость говорит и обида. Они хотели бы иметь любовь, – а им не дается! То ли Бог их обделил, то ли сами себя… Человек, как бы ни была ужасна его жизнь, всегда молится одной звезде. Ищет в ней тайную отраду.

Над бездной адскою блуждая,

Душа преступная порой

Читает на воротах рая

Узоры надписи святой…

Замечательные стихи! Я их с юности запомнила. Вам нравится?

Громов кивнул. Ему нравилось все, что говорила и делала Алла Викентьевна. И стихи ему тоже, конечно, понравились. Хотя в отличие от нее он ни в детстве, ни в юности поэзию не читал. Он вообще не любил читать. Он многого не любил, потому что не понимал. А может быть, он сам себя не понимал?

Игорь Анатольевич забыл о том, что внизу, у подъезда, его ждет машина и два охранника нервно курят и переминаются с ноги на ногу. Он им сказал, что через полчаса спустится, а прошло уже три часа. Громов не заметил, как они пролетели, эти часы: ему казалось, что он минуту назад зашел в эту квартиру вместе с Аллой Викентьевной.

Охранники беспокоились и злились, но не смели позвонить по телефону или подняться в квартиру. Они чувствовали, что шеф может сильно рассердиться. А сердитый, Громов бывал очень крут! Поэтому они предпочитали, на свой страх и риск, ждать.

– Может, я схожу гляну, что там? – не выдержал один из них, высоченный и громадный, как шкаф.

– Ну иди… Только в квартиру не суйся! Проверь подъезд, лифт и лестницы, – недовольно пробурчал второй.

Высокий пошел, на ходу докуривая сигарету. Через пару минут вернулся, уселся в машину, не закрывая дверцу, и снова закурил.

– Слушай, может, случилось что? – то ли спросил, то ли сказал он сам себе.

– Случилось… только не то, что ты думаешь, – отозвался второй, поднял голову и пристально посмотрел на освещенные окна квартиры, в которой задерживался их шеф. – Окна светятся… Не пойму я что-то!

– Ты что же, думаешь, они… Брось! Она же старая! Неужели Гром себе самую лучшую телку не может позволить?

– Много ты понимаешь! – рассердился второй охранник. – Быть тебе, Толян, вышибалой до конца дней. Если не убьют досрочно…

– Да ты чего? Взбесился совсем? Сам-то кто? – Толян с досады бросил недокуренную сигарету, выставил ногу, растер окурок по асфальту шикарным кожаным ботинком. – Козел!

– Ладно, кончай базар, – примирительно сказал второй. – В подъезде спокойно?

– Вроде да…

– То есть?

– Так… тихо, ничего подозрительного. Мужик какой-то засаленный крутится, похожий на слесаря. То ли замок врезает, то ли… не понял я. Он выше этажом, у чьей-то двери…

– Может, и правда, слесарь, – согласился второй. – Пойду все-таки подожду шефа у квартиры. А ты здесь смотри как следует!

Толян остался сидеть в машине, а второй охранник зашагал к подъезду.

Громов и Алла Викентьевна уже прощались, стоя в прихожей у старинной дубовой вешалки с витыми столбиками по бокам. На полочке стояли толстые свечи, слабо пахло воском и ладаном. Игорь Анатольевич не хотел уходить, но было пора. Он и так засиделся – внизу ждет машина с охраной. Удивительно, как это они до сих пор не поднялись в квартиру!

Алла Викентьевна стояла очень прямо, смотрела на него и улыбалась. Громов все-таки решился – подошел к ней и, наклонившись, поцеловал ей руку. А потом само собой получилось, что она погладила его по голове, и он еще несколько раз поцеловал ее, в щеку и возле уха, легко, едва прикасаясь. И такая прокатилась внутри его волна жаркого удовольствия, что даже голова закружилась. Громов не думал о сексе, он вообще ничего не думал в этот момент… он переживал мгновение любви, новое для него, как и многое, связанное с Аллой…

Когда за ним закрылась дверь, Алла Викентьевна прислонилась спиной к стене и слушала, как раздаются в гулкой тишине лестничной клетки шаги Громова. Кто-то заговорил, и она узнала голос охранника. Двое мужчин спустились вниз по лестнице, и входная дверь негромко хлопнула. И тут… на лестнице снова раздались чьи-то осторожные шаги.

Алла Викентьевна прильнула к дверному глазку и увидела мужчину в старой грязной куртке, медленно спускающегося по ступенькам. Мужчина внимательно посмотрел на ее дверь, и она невольно отпрянула.

«Какой у него тяжелый, жесткий взгляд», – подумала Алла Викентьевна, внутренне содрогаясь.

Ей захотелось выпить. На столе в комнате еще осталась почти полная бутылка коньяка, которую принес Игорь Анатольевич. Она налила себе полную рюмку и выпила. Голова сильно кружилась, и от поцелуев в прихожей, и от коньяка, и от увиденного на лестнице…

Алла Викентьевна почему-то никак не могла справиться с волнением. Она взяла телефон и позвонила Громову в машину. Он был приятно удивлен. Даже то, что она сообщила, не смогло испортить ему удовольствия снова слышать ее голос…

«Жизнь прекрасна!» – подумал Игорь Анатольевич и осознал, что чуть ли не впервые за все прожитые им бурные и непростые годы ему пришла в голову такая мысль.

– Толик, вы никого не видели в подъезде? – как бы между прочим спросил он высокого охранника.

– Ну, видели… Мужичонка какой-то замок делал. Вроде слесарь. Похож, во всяком случае. Так Петя же вас подстраховал, Игорь Анатольевич! Он поднялся к дверям квартиры и встретил вас.

– «Я встретил вас, и все былое в отжившем сердце ожило…» – продекламировал нараспев Громов. – Работать надо лучше, мальчики! «Тщательнее», как советует господин Жванецкий!

Охранники недоуменно переглянулись. С шефом определенно неладное творится. То стихи читает, то Жванецкого вспомнил, матом ругаться перестал… Какой великолепный знаток матерной речи и редкий умелец ее применять пропадает на корню! Чудеса!

Дальше ехали молча. Москва сияла огнями, дышала прохладой, шумела молодой листвой, шуршала шинами по пыльному асфальту.

Громов задумался. В непроглядной пелене ночи, прорезанной неоном реклам, ему чудился призрак Матвеева. Незабвенный Денис Аркадьевич смотрел из туманных далей на Громова своими большими темными влажными глазами… блаженно щурился; вдруг, став серьезным, он погрозил Громову пальцем и злобно захохотал, одним ртом, закидывая назад голову…

Игорь Анатольевич набрал номер Смирнова и, как ни странно, застал Славку дома. Мобильных телефонов тот принципиально не признавал, считая, что во время работы или заслуженного отдыха его никто не должен отвлекать.

– Да, слушаю, – лениво ответил сыщик.

Громов ненавидел расхлябанность, но сдержался. Смирнов уже не его сотрудник, так что придется мириться с его несносным характером, ибо лучше его работу никто не сделает.

– Это Громов, – представился он и сразу же перешел к делу.

Не обращая внимания на охранников, которые обиженно сопели, он рассказал Смирнову о том, что, по его мнению, за ним наблюдают. Причем повышенный интерес некоего «слесаря» к его персоне явно связан с письмом, которое передал Алле Викентьевне слепой, и, соответственно, с Матвеевым.

– Но как это может быть? – возразил Славка. – Помилуйте, Игорь Анатольевич! Матвеев мертв! Вы верите в восставших из гроба вампиров, или как их там…

– В народе их метко называют привидениями, – помог ему Громов. – Ты это имеешь в виду, уважаемый Всеслав?

– Не совсем, но…

– Я серьезно, господин Смирнов. Поверь, мне не до шуток!

– Так что, «слесарь» похож на Матвеева?

– Черт возьми! Конечно, нет! Это совершенно другой человек, но суть дела от этого не меняется! Я чувствую… У меня многолетний опыт жить в окружении опасности. Я привык интуитивно определять, откуда эта опасность исходит. Здесь пахнет Матвеевым… Понимай, как хочешь, но последние события связаны с ним. Я тебя прошу выяснить, кто и с какой целью ведет за мной наблюдение, – за дополнительную плату, разумеется.

Славке ничего не оставалось, как согласиться. Он подробно расспросил Громова, а тот – своих охранников: как выглядел «слесарь»? Дополнительные детали выяснили у Аллы Викентьевны, которой Игорь Анатольевич с нескрываемым удовольствием перезвонил еще раз. Тем более что и повод был.

Сыщик в очередной раз задумался. То, что у Грома чутье, как у матерого волчары, он знал по собственному опыту. Не раз получалось так, что Игорь Анатольевич, ссылаясь на свои предчувствия, предполагал нечто, что потом именно таковым и оказывалось. К его мнению стоило прислушаться. Славка сам выбирал, как ему действовать, но хорошую подсказку он никогда не сбрасывал со счетов.

Звонок Громова чуть не застал Всеслава под душем. Он вошел в квартиру четверть часа назад, расставшись с Евой на перроне Ярославского вокзала. Было поздно, и она торопилась домой. Придется врать Олегу, что она ходила к ученице давать урок испанского, а потом они «немного поболтали». Они договорились, что утром, вернувшись из Мамонтовки, Смирнов перезвонит ей, расскажет, что ему удалось выяснить.

Все еще находясь под впечатлением разговора с Игорем Анатольевичем, Славка улегся спать. Ему долго не удавалось заснуть. Голова гудела от обилия мыслей, чувств, догадок, от нетерпения… Весь сегодняшний день прошел перед его внутренним взором. Тайник найден. Они с Евой вплотную приблизились к разгадке…

Вернувшись в Москву, они сразу поехали в собаководческий клуб «Звезда».

– Подождите меня здесь, – сказал Смирнов, выходя из машины. – Вдвоем идти нельзя. Боюсь, эта Надя и так меня запомнила.

Ева не возражала. Ей не хотелось никуда идти; на душе стало тоскливо, навалилась усталость. По сути дела, она потеряла интерес к поискам. Может быть, потому, что они уже почти у цели? Очень скоро каждый из них получит то, что ему нужно, и тогда… у них больше не будет повода для встреч. А вдруг именно это ее и печалит?

Ева пришла в ужас от своих мыслей. Несколько дней тому назад убит ее любовник, а она уже думает о другом мужчине! А ведь у нее еще и муж есть! Кошмар какой-то… Что с ней творится?

Она не заметила, как пролетело время, и опомнилась, только когда Славка шумно уселся в машину.

– Вот они! – торжествующе заявил сыщик, потрясая двумя железками. – Они у нас в руках! Это все благодаря вам, Ева! Если бы не вы…

– Как вам удалось заполучить ключи? – спросила она, завороженно глядя на две металлические детальки в руках Всеслава.

– Они складываются, смотрите! – он плотно соединил детальки, что-то щелкнуло, и… получился ключ.

Оказывается, ему помогла Надя. Смирнов разыскал ее у вольера и поинтересовался, где Адольф и Тимур, бультерьеры покойного Матвеева.

– Их пришлось отсадить, – ответила Надя. – Тоскуют очень, другим собакам настроение портят. Вон они, в углу, за сеткой… Видите?

Смирнов смотрел во все глаза. Кажется, собаки в ошейниках. На всякий случай он уточнил у Нади.

– Конечно, в ошейниках! – удивленно ответила она. – Их делали на заказ, по просьбе Дениса Аркадьевича. А что теперь будет с клубом?

Славка пожал плечами. Он действительно не знал.

– Можно мне попросить вас об одном одолжении? – сделав большие глаза и понизив голос, сказал он. – Только вы можете мне помочь!

Надя, ничего не понимая, молча уставилась на него. Ее неприбранные волосы висели вдоль щек, в вырезе футболки был виден ранний загар. Видимо, она много времени проводила с собаками на открытом воздухе.

– Я бы хотел… купить ошейники Адольфа и Тимура. Мне всегда хотелось иметь именно такие. Я хорошо заплачу.

– Купить ошейники? – удивилась Надя. – Но зачем? У нас продаются совершенно новые, на любой вкус…

– Дело в том, что я… коллекционер, – на ходу импровизировал Славка. – Коллекционирую поводки, ошейники… – Он запнулся, так как не знал больше ни одного названия собачьих принадлежностей. – Ну вот! Хочу купить! – Он вытащил из кармана стодолларовую купюру и показал Наде. – Столько хватит?

Она задумалась. Все это казалось ей странным. Хотя… вокруг полно странных людей. Человек интересуется собаками, собирался быть клиентом клуба… Может, и правда коллекционирует ошейники! Чего только на свете не бывает?!

Надя не знала, что ее ждет завтра. Будет ли существовать клуб «Звезда»? Кто будет его хозяином? Будет ли завтра у нее работа? А деньги всегда нужны… Что случится, если она продаст этому мужчине собачьи ошейники? Ровным счетом – ничего! Адольфу и Тимуру она наденет другие, точно такие же, только без железных подвесочек. Денис Аркадьевич любил всякие выкрутасы, что-то «особенное»… А зачем эти висюльки на ошейниках? Только мешают!

– Ладно! – решилась она. – Я не знаю, зачем они вам, но… Какое мое дело? Давайте деньги.

Она спрятала купюру в карман спортивных штанов и отправилась в вольер, к собакам. Адольф и Тимур отнеслись вполне благосклонно к этой процедуре и дали снять с себя ошейники. Надя гладила их по холеным спинкам, ласково разговаривала. Она собиралась взять собак себе. Взрослые бультерьеры тяжело привыкают к новым хозяевам; зная их свирепость, никто не рискнет их приобрести. А Надю собаки знают и считают своей.

– Держите!

Она протянула Смирнову два ошейника.

Он так обрадовался, увидев на них металлические висюльки, что Надя едва не засмеялась. Эти мужчины, как дети, ей-богу!

– Вот так я и приобрел два собачьих ошейника, которые принадлежали Адольфу и Тимуру! – радостно сообщил Еве Смирнов. – За сто долларов, между прочим!

– Ого!

– А, ерунда, спишем на накладные расходы… – махнул рукой Славка. – Зато теперь у нас есть ключи от тайника! Ай да Денис Аркадьевич! Он не только поместил тайник в вольере, но и ключи от него подвесил к собачьим ошейникам – в виде украшений. Детальки ключа нужно было снять с собак – а это далеко не каждому под силу – и потом соединить вместе. Тогда получается ключ! К бультерьерам, кроме Матвеева и Нади, никто подойти не мог, не говоря уже о том, чтобы снимать с них ошейники! Да, Матвеев был мужик не простой, – умный мужик.

– Вы думаете, дневники там, в тайнике? – спросила Ева, вертя в руках замысловатый ключ.

– Почти не сомневаюсь.

– Почти?

– Ну, я всегда допускаю, что могу ошибаться.

– Когда вы поедете туда, в Мамонтовку? Сейчас уже поздно.

Смирнов и не заметил, как быстро стемнело. Густая теплая ночь опустилась на город. Огромная луна висела в небе – блестящий голубой шар на черном бархате. Вокруг нее переливались мелкие звезды. Млечный Путь клубился в вышине, как серебряная дорога, ведущая в неведомые дали…

– Какая красота! – сказал Славка, не отрывая глаз от неба. – Посмотрите, Ева! Как можно думать о каких-то ошейниках, вольерах, о чьей-то злобе и прочей чепухе, когда существуют небо и звезды?!

– Вы не сыщик, вы – поэт! – улыбнулась Ева. – И все-таки когда мы сможем прочитать дневники?

– Скорее всего, завтра. Сейчас уже действительно поздно! Не хочется лазить по заборам и чужим дворам в темноте. Я выеду в шесть часов утра, все сделаю и позвоню вам.

Ева испугалась, вдруг он обманет ее: возьмет дневники, а ей скажет, что в тайнике ничего не оказалось. Тут же ей стало стыдно. Это от Олега она научилась никому не доверять! Если бы Всеслав хотел ее обмануть, он имел тысячу возможностей это сделать.

– Вы мне не верите? – спросил Смирнов, уловив ее колебания. – Тогда поедем вместе!

Ева подумала. Опять рано вставать… Олег может заподозрить неладное. Сегодня она задержалась допоздна, завтра ни свет ни заря уйдет из дому! Такое поведение обязательно насторожит супруга; он и так стал какой-то нервный, напряженный. И взгляд у него… холодный, как ледяная пустыня…

– Нет, – отказалась Ева. – Я лучше побуду дома. Муж в восемь уходит на работу, и я буду ждать вашего звонка. Вы мне обещаете – если найдете дневники, привезете их мне?

– Конечно! Мы же договорились… Вы их получите, но на время. Потом вместе решим, что с ними делать.

Последняя мысль потерялась в сонном забытьи. Смирнов уснул. Завтра утром его ждет волнующее событие…

В раскрытую балконную дверь влетел ночной мотылек. Свежо пахла мята, которая росла в деревянных ящиках у Славки на балконе. Он любил добавлять ее листья в чай. Аромат мяты мешался с дыханием ночного города…

Глава 18

Ева застала Олега уже спящим. Или он притворялся, что спит. Она слышала его ровное дыхание в прохладной тишине комнаты.

Ей долго не удавалось уснуть. Завтра она наконец получит дневники Дениса. Что в них? Этот вопрос волновал и пугал ее. Не хотелось, чтобы Всеслав читал все, что там написано. Она представила себе мамонтовский дом, опустевший и угрюмый; огромный старый сад, залитый лунным светом; темные заросли кустарника, усыпанные мерцающими цветами; благоухание диких роз и боярышника… Особенно много их росло там, где к участку Матвеева примыкал одичавший сад заброшенной дачи, где ей пришлось прятаться. Слишком сильным оказалось желание увидеть все своими глазами: жилище, оставленное хозяином, осиротевших собак, чужих людей во дворе. Отчего-то Еве стало неуютно. Заброшенная соседняя дача всегда вызывала у нее состояние жути. Однажды она даже призналась в этом Денису.

– Как будто кто-то наблюдает оттуда, с той стороны, притаившись в кустах! Там их так много!

– Кого, наблюдателей? – спросил Денис.

– Да нет же! – засмеялась Ева. – Кустов!

Она всегда поражалась тому, как ловко он умел уходить от ответа. И так, что ей самой становилось смешно. Она смеялась над своими страхами, когда они с Денисом были вместе, и переживала их вновь, оставаясь наедине со своими мыслями.

– Это место, где живут привидения! – говорил Денис, показывая в сторону дикого соседнего сада.

И непонятно было – шутит он или говорит всерьез. Во всяком случае, Ева не могла отличить одно от другого.

Она все-таки уснула под утро, когда бледный свет проступил сквозь шелковые шторы. Сон ее был беспокойным и некрепким. В семь утра Ева уже была на ногах, жарила Олегу блинчики на завтрак. Они оба делали все машинально, не глядя друг на друга, обеспокоенные каждый своим, погруженные в свои размышления.

Наконец хлопнула входная дверь, и Ева поняла, что муж ушел. Она принялась за обычные домашние дела и опомнилась, только когда зазвонил телефон. Ответила со смешанным чувством надежды и страха.

– Ева, это я! – сказал Смирнов, словно они были знакомы давным-давно, еще до того, как вымерли динозавры. – У нас с вами все получилось!

Сердце у Евы встрепенулось и сильно забилось, так что она не сразу сумела совладать с собой. В горле пересохло, а руки задрожали.

– Вы… нашли?

– Нашел! Я еще в Мамонтовке. Через час буду в Москве. Вы меня слышите?

Славке вдруг ни с того ни с сего показалось, что Ева упала в обморок. Это было почти правдой.

– Да…

Ее голос прозвучал, как замирающее эхо.

– Ждите. Встретимся в сквере за вашим домом, поговорим в машине.

Ева кивнула головой, как будто Смирнов мог это видеть, и положила трубку. Ее знобило. Она все стояла у телефона, не в силах сдвинуться с места, и ни о чем не думала. В ее душе образовалась пустота, которая всосала в себя все ощущения, краски, звуки, чувства и мысли, и Ева осталась один на один с этой пустотой, в которой ничего не было, кроме тоскливого ожидания…

В скверике, где уже стояла машина сыщика, ярко светило солнце, покрывая асфальт и траву кружевной тенью. В сухом бассейне фонтана мраморный мальчик сидел на камне и смотрел на разбитый кувшин. Громко щебетали птицы. Из разбитого кувшина давно не лилась вода, и он был забит пылью и прошлогодней листвой.

«Как это похоже на жизнь некоторых людей, – подумал Славка. – Разбитый сосуд, полный бесполезной трухи!»

Ева тихо подошла к машине, сияя глазами, наклонилась к сидящему в ней Смирнову, спросила одними губами:

– Принесли?

– Садитесь в машину, Ева! – сказал он, жестом указывая на заднее сиденье. – Там вас не будет видно.

Она уселась, неотрывно глядя на Славку, бледная и оцепеневшая.

– Покажите, что вы нашли, – повторила она, сгорая от нервного нетерпения.

Смирнов подал ей несколько толстых общих тетрадей – одни были новыми, а другие потрепанными, с пожелтевшими страницами.

– Летопись «поверженного Демона», – сказал Славка, улыбаясь. Но улыбка у него получилась не очень веселая. – Кстати, а какой художник нравился Матвееву?

– Врубель, – не задумываясь, ответила Ева, не отводя взгляд от тетрадей. – Еще он был без ума от Бенвенуто Челлини, молился на статуэтку Венеры, которая… которой его…

Она не договорила.

– Не удивляюсь. Там, в тайнике, было еще кое-что.

Смирнов достал коробку, полную фотографий. Среди них было много старых, поблекших, сделанных кое-как, неумелым любителем.

– Какой ужас! – Еву затошнило, когда она взяла в руки одну. Она бросила снимок обратно в коробку. – А это что?

В ее руках оказался старый потертый конверт, из которого она вынула пожелтевший от времени документ, что-то вроде служебного пропуска.

– Это пропуск в штаб какого-то военного. Дайте-ка! – Славка взял пропуск в руки, внимательно его разглядывая. – Полковник Вадим Алфеев. Вы когда-нибудь слышали это имя?

– Нет, – Ева отрицательно покачала головой. – Никогда. А кто это?

– Пока не знаю! Честно говоря, я так спешил сюда, в Москву, к вам, что даже не успел ничего толком рассмотреть. Тетради я открывал наугад и пробегал глазами. Кое-что понял… Читать будем вместе?

Ева почувствовала, как тяжелая судорога свела ей горло. Приходилось соглашаться… Она, стиснув зубы, кивнула. Пусть будет как будет. Это даже к лучшему.

Самая первая, потертая тетрадь, исписанная чернильной ручкой, начиналась весьма претенциозной надписью:

«Исповедь падшего ангела»…

В густых зарослях барбариса и шиповника гудели пчелы и большие желто-коричневые мохнатые шмели, под ногами мягко шелестела высокая глухая крапива. Пахло мокрой после ночного дождя землей, лопухами, свежестью умытого дождем сада…

Денис переминался с ноги на ногу – он не ожидал, что в кустах окажется так много холодной влаги и жужжащих насекомых. Но делать было нечего. Рано утром мама Маргариты уехала в город, и иной случай для осуществления его планов может так скоро не представиться. Придется терпеть и проклятых шмелей, и мокрые ноги.

Елизавета Павловна и ее дочь Маргарита, высокая красивая девушка лет восемнадцати, были соседями Дениса по даче.

Денису уже исполнилось четырнадцать; он жил с дедушкой и бабушкой в Москве, а все лето проводил на даче в Мамонтовке, оставшейся от родителей. Он почти не помнил маму и папу: они погибли, когда Денису едва исполнилось два года. Автомобильная катастрофа – весьма банальный исход езды в нетрезвом состоянии. Конечно же, папа Дениса, молодой, подающий надежды ученый-астроном, вообще не пил. Пьяным оказался водитель рейсового автобуса, неожиданно выехавший на встречную полосу, и… Словом, их новенький «Москвич» превратился в месиво, оба родителя, залитые кровью, с трудом извлеченные из обломков машины, оказались мертвы. Гаишники и врачи «Скорой помощи» буквально остолбенели, услышав слабый писк ребенка, который не только оказался жив, но и полностью невредим. Мальчик даже не плакал, он просто пищал, подавая знак – он жив и о нем необходимо позаботиться. Каким образом ребенок уцелел среди груды железа, усыпанной осколками стекла, не получив ни одного повреждения, ни единого пореза, никто так и не понял. Дедушка и бабушка решили, что это – подарок бога им, несчастным, утешение на старость. Они души не чаяли в маленьком внуке, глядеть на него лишний раз боялись, ни в чем не перечили «ненаглядному Денисушке», выполняли все его желания, все прихоти.

Денис никак не мог определить, помнит он, как все это с ним произошло – страшный удар, грохот, скрежет, треск и скрип стекла, дикий крик матери, запах гари, крови и смерти в сжавшемся до немыслимых пределов пространстве, – или не помнит? Или это только игра его богатого воображения? Горя он никакого не испытывал; когда его два раза в год водили на могилку родителей, мальчик не плакал, чем вызывал у бабушки неясное беспокойство.

– Ты хоть помнишь мамку-то? – спрашивала она, заглядывая ему в лицо исплаканными глазами.

Мальчик неопределенно мотал головой, глядя куда-то вдаль равнодушным, пустым взглядом. Там, вдалеке, маячили на фоне бледно-золотого неба огромные тополя, там летали свободные полынные ветры, туда стремилась его неокрепшая еще душа, уже жаждущая странствий и необыкновенных приключений – прочь из затхлого мира унылых воспоминаний, заросших барвинком могил, горящих лампадок, тихого бабкиного шепота, слез и причитаний!

Денис больше любил деда, ветерана войны, прослужившего четыре года в полковой разведке, – слушал его рассказы, затаив дыхание, боясь шелохнуться. Одно удивляло старого вояку: непонятные, можно даже сказать, странные вопросы внука. Малыш неизменно ставил его в тупик, задав с невинным видом один из своих вопросов, например:

– А почему ты, деда, командира своего не подставил, чтобы место его занять?

И тут же обстоятельно рассказывал, каким образом можно было бы осуществить сие мероприятие.

– Зачем же я стал бы это делать? – недоумевал старик.

– Ну как же! – с жаром возражал Дениска. – Разве не интересно?

На это старый ветеран не знал, что сказать, надолго застывал с открытым ртом, а потом, кряхтя, лез в буфет за бутылкой «Перцовки», дабы снять напряжение от возникшей непонятной ситуации. Как ни верти, а получалось, что дед малость побаивался не в меру любопытного и предприимчивого внука. Но разве в этом признаешься? Старик сам себе не смел до конца объяснить, какие чувства вызывает у него Денис, не то чтобы делиться с посторонними. Он иногда незаметно следил за внуком, опасаясь, чтобы малыш не натворил чего – вдруг у него психика серьезно пострадала? Ведь на волосок от смерти находился, мать с отцом на его глазах погибли – от такого кто угодно не в себе будет!

Но мальчик во всем остальном, кроме образа мыслей и недетских интересов, оставался на редкость правильным и хорошо воспитанным ребенком. Он никогда никому не грубил, открыто не перечил, учился почти на одни пятерки. Друзей у него не было, и почти все свое время Дениска проводил за чтением взрослых книг. Детская литература его не интересовала. Яркие книжки с картинками, вроде «Курочки Рябы» и «Трех медведей», а затем сказки так и остались невостребованными. Внука привлекали морские путешествия, военные мемуары, детективы и фантастика, причем самые лучшие, принадлежащие перу истинных мастеров жанра. У него, казалось, с рождения было чутье, что такое настоящая, захватывающая игра, а что – жалкая подделка, суррогат, на который не стоит тратить время.

Дениска не любил играть со своими сверстниками, считая все их затеи неинтересными и невероятно скучными, поэтому большинство свободного времени мальчик проводил в одиночестве – за чтением или за долгими, таинственными размышлениями на известные ему одному темы.

– О чем ты так задумываешься? – спрашивала его бабка, на что он только качал головой, не отвечая. Он не желал никого впускать в свой «затерянный мир», оставаясь его единственным полновластным хозяином.

Ему были не нужны игрушки. Самыми забавными живыми игрушками для него были взрослые, которые его окружали. Чужих он с детства, с пеленок, не только не боялся, а, наоборот, проявлял к ним жгучий и совсем не свойственный маленьким детям интерес. У Дениски был настороженно-пристальный взгляд, который как будто держал в поле зрения всех сразу и каждого в отдельности.

Животных мальчик не особо жаловал, кроме собак. Собак он обожал и с любым, самым свирепым псом легко находил общий язык. Бабушка до сих пор с содроганием вспоминала злющего соседского Тузика, которого боялись даже его хозяева, но только не Денис. Малыш играл с Тузиком, бегал наперегонки, дразнил и гладил, делился едой и даже лазил к Тузику в будку, что являлось и вовсе делом неслыханным.

Еще маленьким мальчиком Дениска четко усвоил, что он «не такой, как все», что он – особенный. Чем особенный, он не задумывался, но людей научился слегка презирать, хотя своего интереса к ним не утратил. Чем же развлекаться, если не ими?

Он рано понял, что в жизни есть вещи важные и не важные , и что с помощью важных вещей можно здорово влиять на других. Можно какой-нибудь безделице придать такие важность и значение, что эта ничтожная вещь начнет управлять людьми и властвовать над их умами и поступками. Однажды Дениска развлечения ради спрятал бабушкин паспорт и долго забавлялся, наблюдая, как она, хватаясь за голову, мечется в поисках пропавшего документа по всей квартире, охает и ахает, капает себе в рюмочку лекарство и громко возмущается собственным склерозом. Потом изобретательный внук подложил документ таким образом, что бабушка его обнаружила как бы сама, и с удовлетворением наблюдал, как она радовалась. Счастливая, она купила Дениске конфет и не ругала его за порванные штаны. Собственно, затея с паспортом и была задумана, чтобы избежать поучений и расспросов по поводу огромной дырки на новых школьных брюках.

Часто Дениска устраивал ссоры между бабушкой и дедушкой, что тоже было интересно. Интересно было ссорить и мирить одноклассников, бесить и дурачить учителей, врачей и пионервожатых. Дениска весьма натурально умел прикинуться больным, когда надо было побледнеть, упасть в обморок, отказываться от еды и корчиться от не ведомых никому болей. Это получалось у него настолько легко и естественно, что стало скучным, и мальчик искал более тонкие варианты воздействия на других. Как правило, он их находил.

Никто не подозревал, что он создает нужные и выгодные ему ситуации и мастерски изменяет те, которые ему не нравятся. Все окружающие считали его очень покладистым, ответственным и серьезным. В школе он участвовал во многих олимпиадах и часто оказывался победителем, постепенно приобретая репутацию вундеркинда, гения и таланта. Ребята его уважали и побаивались, но близких друзей у Дениса не было. Самым близким другом он был себе сам, поэтому вел дневник, разговаривая в нем сам с собой и сам с собой советуясь. Он не признавал никаких авторитетов, не имел никаких идеалов, никаких принципов, кроме одного – развлечения, острые, дразнящие нервы переживания, рискованная и невероятно сложная игра. Дуэль, на которую он вызывал весь мир и всех существ, которые его населяли!

Очень рано он открыл для себя новую игрушку, приятную и немного опасную, а кроме того, невероятно важную – секс, до этого момента как-то упущенную им из виду.

Однажды на даче Дениска увидел, как целуются парень с девушкой. Зрелище захватило его. Он не мог оторвать взгляда от их лиц, губ, от замедленных движений их рук и тел. Сладкая жаркая волна окатила его, подступила к самому сердцу, слабостью и истомой растекаясь по груди, так что он едва не задохнулся.

«Царское наслаждение!» – родилась в его расслабленном мозгу недетская мысль.

Дениска не скоро выполз из сырого полумрака глухих зарослей крапивы и репейника, горько и сочно пахнущих зеленью, землей и перезрелой малиной, осыпающейся с одичавших кустов. Он любил прятаться ото всех и выбирал для этого самые укромные, сплошь заросшие высоким бурьяном дальние уголки сада. Там, сидя на корточках или прямо на прогретой за день земле, он предавался своим прихотливым фантазиям или наблюдал за жизнью соседей, скрытой и потому особо привлекательной.

У соседей на даче, как и у Дениски, и у большинства дачников, не было удобств в доме. Дома в Мамонтовке строились деревянные, просторные, с застекленными мансардами, открытыми верандами, ставнями и резными наличниками на окнах и дверях – среди редких высоченных сосен с золотыми стволами и густыми, дышащими хвоей кронами. Дикие сады окружали эти дома, весной заливая их ароматами сирени и жасмина, засыпая белыми, нежными лепестками цветущих яблонь и груш-дичек, черешен и слив.

Дениска любил обрывать с растрескавшихся стволов янтарные натеки «клея», как он называл смолу фруктовых деревьев, и жевать их часами, наслаждаясь самим процессом и тонким привкусом пахучей клейкой массы. Модных нынче жвачек в те времена еще не было, и «клей» весьма неплохо выполнял их роль. Мальчик забредал в поисках «клея» в самые отдаленные заросли садов, которые смешивались между собою, давно растворив границы между дачными участками, которые никто и не стремился соблюдать.

Там, в густых непроницаемых зарослях, можно было надежно укрыться от любопытных глаз. Денис любил забираться в самые непролазные дебри диких кустов барбариса и смородины, огромных лопухов и прочих растений, откуда было удобно наблюдать за соседями, оставаясь невидимым. Как-то он заметил, что Елизавета Павловна и Маргарита, возвратившись с пляжа, моются нагревшейся за день в корыте водой прямо за сараем, в глубине сада. Им и в голову не пришло, что кто-то может их там увидеть. Кусты и деревья так разрослись, так перепутались, создав естественное укрытие, они казались такими надежными… Но Денису сквозь стволы и стебли было отлично все видно.

Он пристрастился к этому занятию – следить за двумя женщинами: постарше и помоложе. Особенно приятно было смотреть на Маргариту – на ее бело-розовое, нежное и прелестное тело, светящееся в солнечных лучах, словно драгоценный плод, невиданный тропический фрукт. Денис становился сам не свой, видя, как она неторопливо и плавно, с какой-то ленивой кошачьей грацией наклоняется, или поднимает вверх ногу, сгибая ее в колене, или откидывает назад голову, закалывая непослушные рассыпавшиеся волосы, или… Словом, он впервые испытал эрекцию, глядя на Маргариту, открыв для себя новое, непривычное удовольствие, а заодно и новые ощущения собственного тела. Ему стали сниться тревожные сны, в которых он испытывал непреодолимое желание завладеть этой красотой, прикасаться к этому мягкому и теплому телу, гладить его нежные изгибы… Он просыпался от собственных стонов и долго сидел на кровати, не в силах успокоиться. Иногда это ему так и не удавалось, и тогда он неслышно, крадучись, чтобы не заметили бабушка с дедушкой, выходил из дома в черный и душистый ночной сад и бродил, бродил по нему до изнеможения, до ломоты в замерзших от росы ногах.

Маргарита стала его наваждением, его сладкой и жестокой мукой – она завладела им полностью, не отпуская ни на мгновение, не давая расслабиться и передохнуть. Он желал ее до умопомрачения, до судорог во всем теле, до отчаянного, дикого исступления, захватившего его, как бурные воды захватывают маленькую легкую щепочку и несут, несут неведомо куда, вертя и крутя, как им заблагорассудится.

Денис просыпался и засыпал с одной-единственной мыслью, с одним желанием – видеть Маргариту, слышать ее голос, ощущать ее присутствие, ее запах, наконец. Он следил за ней повсюду: вечером, прокравшись к дому соседей, он наблюдал, как она раздевается перед сном; днем – как она идет на пляж или ложится в купальнике на расстеленное в саду старое одеяло и загорает до пяти часов. Но самым долгожданным событием было купание Маргариты в саду, в густых зарослях за сараем, когда она не чувствовала, что кто-то ее видит. Она приносила туда тазик с нагретой за день на солнце водой, мыло и полотенце; раздевалась, вешая на ветку старой вишни ситцевый халатик, и… Денис переставал дышать, боясь пропустить хотя бы одно ее движение, один жест.

Потом увиденное снилось ему ночами, тревожило, не давало покоя! Он дошел до предела! Он больше не мог терпеть этой пытки! Маргарита должна удовлетворить его желания – все, которые родились беспокойными жаркими ночами в его воспаленном мозгу.

Мысль о том, что она может отказаться или оказать сопротивление, даже не пришла ему в голову. Он привык добиваться всего, чего захочет, и не допускал обратного. Если Маргарита и будет сопротивляться, то только потому, что его намерения окажутся для нее неожиданными. Но вокруг никого не будет – никого, кто смог бы прийти ей на помощь и помешать Денису осуществить свои желания. Физически он был намного сильнее девушки, потому что давно понял, что превосходство ума может быть недостаточным.

Однажды, еще в школе, он получил по носу от своего одноклассника – длинного, веснушчатого двоечника Кольки, который сидел в первом классе третий год без особых перспектив перейти во второй. Захлебываясь от крови и слез, Дениска поклялся, что это первый и последний раз, когда его подвело слабое тело. Больше он такого не допустит. И с тех пор физические упражнения стали неотъемлемой частью его жизни. В свои годы он был превосходно физически развит, ловок, силен и легко поднимал и опускал в дачный погреб мешки с картошкой, чем приводил в умиление и восторг деда с бабкой, которые не могли на него наглядеться.

Он не сомневался, что справится с Маргаритой, если она вдруг, по глупости, вздумает не подчиниться. В крайнем случае, придется ее несильно ударить. Дед, бывший армейский разведчик, научил его нескольким чудесным приемам, которые наконец пригодятся. Все, что умеешь, надо применять в жизни с пользой для себя. Иначе зачем тратить силы на все эти навыки и умения, если их не использовать?

Придя к твердому решению получить от Маргариты все, чего ему хочется, даже если этого придется достигать насилием, Денис стал обдумывать, как это можно будет сделать лучше всего. Он представлял себе, как входит в дом, как срывает с Маргариты платье, как ее обмякшее тело становится безвольным и мягким – как раз таким, как ему надо; и он ласкает ее, гладит ее грудь и бедра, целует, овладевает ею, берет свое, пока может, несколько раз, чтобы надолго хватило… Кто знает, когда такой случай представится вновь?

Что будет потом, Денис не думал. Стыд – мощное оружие. Надо внушить ей мысль, что девушку никто просто так не насилует, что она сама виновата, что она провоцировала и дразнила его, специально при нем раздевалась и делала всякие двусмысленные движения… вот он и не выдержал. Или, что еще лучше, он расскажет всем, что она сама хотела этого – и склонила Дениса, совсем еще мальчика, к развратным действиям. На нее все пальцами будут показывать, а слава пойдет такая, что она до смерти не отмоется. Словом, он найдет выход из положения!

А если все это не поможет, то придется ее убить. Мысль об убийстве тоже оказалась очень интересной. Дед рассказал ему, как просто и легко убить человека. Денис не собирался убивать Маргариту, но она могла его вынудить. Ему просто ничего больше не останется, как покончить с ней. Но это самый крайний вариант. Жалко портить такое красивое тело…

Дед Дениса имел именное оружие, которым его наградили за выполнение какого-то особо трудного задания. Внуку пистолет очень понравился – тяжелый, холодный, он приятно лег в руку, тая в себе сокровенную суть любого оружия: обещание смерти. Стоит только зарядить его боевыми патронами, прицелиться, нажать на курок, и… Страх! Вот что вызывает у людей наведенный на них вороненый глазок пистолетного дула. Липкий, отвратительный страх!

Денис уже знал, что при помощи страха можно легко управлять людьми. Не всеми, конечно! Есть такие, которых не очень-то испугаешь. Но основная масса… это даже неинтересно. Не требует напряжения ума, необычных решений, словом… скука! Но иногда развлекает.

Гораздо интереснее найти ключик к храбрецам, «рыцарям без страха и упрека», какими они сами себя считают. Их на испуг не возьмешь, поэтому приходится думать, искать способ расставить ловушку так, чтобы противник сам попал в нее – как в шахматах, просчитывать комбинацию на много ходов вперед. И вынуждать другого игрока сделать ошибку, оступиться…

Денис любил играть в шахматы. Это поединок интеллектуалов, борьба умов, а не вульгарная кулачная драка! Здесь требуются качества, которые не приобретешь в пропахшем потом, пыльном спортивном зале. Изощренный ум – это подарок судьбы! Особое отличие! Божественная метка! Признак принадлежности к высшей касте!

Пистолет приводил Дениса в восторг, но он не собирался пускать его в ход. Во-первых, дед хранил его в московской квартире как зеницу ока, а во-вторых, слишком громкий звук испортил бы все впечатление от разыгрываемой сцены. Грохот, дым, пороховая вонь… Грубо! Неизящно. Ну куда это годится? Исполнение мастера должно быть виртуозным!

Нож был Денису гораздо больше по душе. Трофейный немецкий нож, доставшийся деду в одной из схваток с немецким лазутчиком. Гладкое острое лезвие играло и искрилось на свету подобно алмазу. Денис ощущал что-то сродни сексуальному возбуждению, гладя холодное, жгучее тело клинка. Он представлял себе, как это сверкающее лезвие легко и беззвучно входит в живое человеческое тело, неся неотвратимую гибель. В самой этой неотвратимости было что-то от рока, от мрачного величия героев древности, от силы, неумолимой, как судьба…

– Чувствовать себя вершителем судеб – вот наивысшее наслаждение, доступное смертному! – шептал Денис, засыпая под шорохи старого сада и тонкое гудение комаров, которых на даче было полно благодаря заболоченной речке, протекавшей в низине, между поросших осинами возвышенностей.

К Елизавете Павловне, маме Маргариты, изредка приезжал высокий бравый полковник, Вадим Алфеев. Иногда он приезжал на служебной машине, привозил из Москвы вино, булки, круглый сыр, колбасу и апельсины. Они втроем сидели на веранде, пили чай с вареньем, беседовали. Наверное, полковник ухаживал за Елизаветой Павловной, во всяком случае, он называл ее Лизой, а Маргариту – Марго. Денису это страшно не нравилось. Он считал, что только он имеет право так называть соседку по даче. Марго! Так звали знаменитую королеву Наваррскую из романа Дюма «Королева Марго». Денис перечитал все его сочинения и был от них в восторге. Вот где плелись настоящие интриги! А нынче… Эх!.. Ну да ничего не поделаешь!

Единственное, что Дениса не совсем устраивало в романах Дюма, – это неправдоподобие характеров и поведения героев. Они должны были вести себя куда круче! Из женщин Марго была, конечно, самой привлекательной. Но далеко не такой, как в романе. Денис много читал об этом периоде французской истории, и образ прекрасной Марго рисовался другим его воображению. Это была легковозбудимая, постоянно ищущая наслаждений женщина, весьма несдержанная в своих любовных порывах, готовая отдаться любому гвардейцу, если он соответствовал ее вкусам, – то есть был достаточно силен и по-мужски хорош собой. Наличие развитых мышц и прочих мужских достоинств играло для Марго решающую роль: восторги любви она ценила не меньше, чем власть и богатство.

Наблюдая за другой, современной Марго, своей дачной соседкой, Денис приходил к выводу, что все женщины в этом смысле одинаковы. Просто одни скрывают свои инстинкты, а другие нет. Инстинкты могут до поры до времени спать, но они присущи всем представительницам прекрасного пола. Просто не каждому мужчине дано их разбудить. Себя он к таким недотепам не причислял. Он вообще начал считать себя мужчиной с десятилетнего возраста, и это было само собой разумеющимся.

Итак, прекрасная Марго не пожалеет, что ей придется отдаться Денису, – он был просто уверен в этом. В свои четырнадцать лет он был прекрасно развит, напрочь лишен мальчишеской угловатости и неловкости, имел красивое тело и чистое лицо с большими карими глазами, обрамленными длинными ресницами. Главное – это выждать, найти подходящий момент, чтобы никто не смог помешать.

Мама Маргариты иногда уезжала в Москву по своим делам, но это бывало очень редко. Она работала учительницей в музыкальной школе при консерватории, по классу виолончели. Поэтому все лето она проводила на даче: у детей были каникулы, и у нее тоже. Виолончель в огромном кожаном футляре она привозила с собой в Мамонтовку. Инструмент стоил дорого, и она боялась оставлять его в коммуналке. К тому же Елизавета Павловна любила играть сама и занималась летом с Маргаритой. По вечерам густые, стонущие звуки виолончели вызывали у Дениса сладостную тоску в сердце. Он узнавал эту мелодию – томительную и страстную «Элегию» Массне, – представляя себе, как Маргарита держит виолончель между ног и медленно водит по струнам темным смычком. Подол ее платья при этом высоко приподнимается, открывая нежные, округлые колени, мягко светящиеся в полумраке комнаты, где темно-коричневые плюшевые шторы закрывают окна и стоит запах дерева, горящих свеч и канифоли…

Елизавета Павловна поддерживала знакомство с дедушкой и бабушкой Дениса, и иногда они с Маргаритой приходили в гости или приглашали к себе. Взрослые пили чай и разговаривали, а молодежь играла в карты или шахматы. Денис не любил эти длинные вечера, наполненные сдерживаемой скукой и пустыми беседами о погоде или о последнем фильме. Маргарита проигрывала ему и в карты, и в шахматы, и он пришел к выводу, что тело у нее гораздо привлекательнее, чем ум. Говорить с ней было явно не о чем, а то, что он задумал, невозможно было осуществить в присутствии взрослых.

Однажды Елизавета Павловна пригласила в гости одного Дениса. Она явно ему симпатизировала и называла «демоном», имея в виду лермонтовский образ. Маргарита напекла пирогов с вишнями и малиной, заварила чай с мятой. Стол накрыли на веранде, которую продувал теплый ветерок, принося из сада запах крапивы и зеленых яблок. Высоко в прозрачно-зеленом небе стоял тонкий серп месяца, сверкая, как драгоценность в короне восточного владыки.

Приехал полковник Алфеев, привез ветчину, сливочное масло, торт и несколько бутылок белого вина. Вино было холодное и слегка кружило голову. Елизавета Павловна все время смеялась, особенно когда полковник целовал ей руку. У Маргариты раскраснелись щеки, и, когда она наклонялась, в вырезе платья виднелась ее нежная грудь. Денис умел наблюдать и заметил, как полковник несколько раз взглянул туда, в вырез Маргаритиного платья, и как напряглось его выбритое волевое лицо с тяжелым раздвоенным подбородком.

Стемнело. Елизавета Павловна пригласила всех в дом, в просторную комнату с коричневыми шторами и старинным диваном у печки. На стенах комнаты висели фотографические портреты женщин с пышными прическами, в театральных костюмах; мужчин во фраках, в старомодных меховых шубах.

– Это мой дедушка, знаменитый тенор! Он даже в Большом пел, – сказала Елизавета Павловна, зажигая свечи в бронзовых канделябрах. – У нас вся семья музыкальная!

В доме было электричество, но хозяйка любила проводить вечера при свечах.

– Как в старые добрые времена! – говорила она, вспоминая, как к ним в гости приходили певцы, художники и композиторы, кажется, бывал даже сам Рахманинов.

Этого она, разумеется, помнить не могла, а знала по рассказам родственников, в основном уже покойных.

– Маргарита нам сейчас что-нибудь сыграет!

Елизавета Павловна достала из футляра виолончель, и началось сказочное представление. Денис удивлялся тому, как можно не понимать, насколько возбуждающе выглядит женщина, играющая на виолончели, обнимающая ее ногами под чужими взглядами, особенно – если она в коротком платье и у нее такие колени, как у Маргариты.

Денис уселся в углу дивана, в полумраке, так, чтобы все видеть, оставаясь незаметным. Вкрадчивые, низкие и жаркие звуки виолончели будили бог знает какие чувства и ощущения. Он испытывал все нарастающее волнение и взглянул на полковника. Тот, не отрываясь, смотрел на Маргариту, на ее обнаженные колени, на склоненную линию шеи и медленно наливался желанием. Денис не мог этого знать – он это чувствовал, почти физически: как мутной пеленой заволакивает сознание полковника предвкушение обладания, его смертельная сладость, как он взглядом раздевает Маргариту, с наслаждением, с животной жестокостью обрушивается на нее своим сильным телом, как…

«Он думает о том же, что и я! – осенило вдруг Дениса. – Как это получилось? Неужели мои мысли передались ему? Или это, наоборот, я переживаю его внутреннее состояние?»

Так и не ответив себе на поставленный вопрос, Денис продолжал плыть на волнах «Элегии», которую играла Маргарита, совершенно не догадываясь о том, какие чувства вызывает у обоих мужчин – зрелого и юного.

Елизавета Павловна мечтательно слушала свою дочь, уносясь в глубины своего собственного мира, поэтического и немного печального, окрашенного в пастельные тона. Денис улавливал и ее настроение тоже, и оно несколько умиротворяло его, приглушая ревущее и рвущееся наружу пламя его желания.

Возвращаясь домой, он видел, как полковник выезжает из ворот соседской дачи, как Маргарита и ее мама провожают его, как он выходит из машины, прощается, как целует в щеку Елизавету Павловну, а сам в это время смотрит мимо нее, на Маргариту, и во взгляде его горят неутоленные страсть и боль. Потом, пыля по дачной дороге, «Волга» полковника скрывается за поворотом, исчезает из поля зрения…

Денис в эту ночь не смог сомкнуть глаз. Он был уверен, что с полковником происходит то же самое: он ворочается без сна в своей постели, а рядом с ним спит женщина, его жена.

То, что полковник женат, было известно Денису из подслушанных им разговоров Елизаветы Павловны и его бабушки. Вадим Алфеев занимал какой-то высокий пост в Москве, и развод мог серьезно повредить его карьере, если не разрушить ее совсем. Во всяком случае, так он не раз говорил маме Маргариты, а она ему, конечно же, верила.

Как бы то ни было, с этого «музыкального вечера» полковник стал приезжать все чаще и чаще, привозить продукты и подарки для Маргариты и ее мамы. С одной стороны, Денису было забавно наблюдать за поведением Вадима Алфеева, который запутался в своих чувствах, попал в капкан Маргаритиной молодости, в чем наверняка не смел признаться даже самому себе. Он даже немного похудел и побледнел, «спал с лица», как метко выразилась бабушка Дениса.

– Видать, работа у него нервная, – говорила она деду за чаем.

– Ну да, ну да, – отвечал старый вояка. – Армия, она всего человека требует, без остатка!

И только один Денис знал, что на самом деле происходит с бравым полковником.

С другой стороны, участившиеся визиты Алфеева могли помешать его планам. Вернее, даже не помешать – Денис был твердо убежден, что этого просто не произойдет! – а усложнить их выполнение. Но возникающие то тут, то там сложности делают игру еще более интересной и захватывающей! Поэтому Денис не огорчался, а продолжал развивать намеченную линию поведения.

Вот и этим утром он занял, как обычно, место на своем наблюдательном пункте, в непролазных зарослях барбариса и шиповника, чтобы видеть и слышать все, что происходит у соседей. Денис был в шортах, и ему здорово надоедали насекомые. Хорошо, что он надел рубашку с длинными рукавами! Под рубашкой он спрятал дедов немецкий нож в чехле, на всякий случай.

Похоже, сегодня ему наконец повезло! Рано утром приехал полковник на своей машине, привез продукты, и Елизавета Павловна попросила, чтобы он взял ее с собой в Москву. Денис едва мог расслышать, о чем они говорили, из-за визга пилы. Дедушка решил заняться заготовкой дров и пригласил двух мужиков с бензопилой, которые должны были распилить целую кучу бревен. Бревна эти привезли еще вчера, и так много, что пройти по двору было практически невозможно.

Денис сразу смекнул, что ему это на руку. Даже если Маргарита вздумает кричать – пусть себе вопит во все горло сколько угодно! Все равно никто ее не услышит. Бревен столько, что их хватит пилить до самого вечера, а за это время он успеет сделать все, что захочет.

Пока Денис раздумывал, где ему лучше осуществить желаемое, в доме или в саду, за сараем, Маргарита вышла во двор, расстелила на солнышке старое одеяло и улеглась на нем читать книгу. Платье она снимать почему-то не стала. Очертания ее соблазнительного тела заставили Дениса покрыться нервными пупырышками.

– Все! Теперь или никогда! – сказал он сам себе, зачем-то поправил нож под рубашкой и только начал пробираться через кусты, как что-то его насторожило.

У него был превосходный слух, и он уловил, что к противному визгу бензопилы прибавился еще какой-то знакомый звук. Неужели?.. О черт, черт! Только не это!

Денис вытянул шею так далеко, как только мог, и убедился, что «предчувствия его не обманули»: к воротам соседской дачи бесшумно подкатила «Волга» Вадима Алфеева. Бензопила заглушала все остальные звуки, и только тончайший слух Дениса, обостренный до предела нервным возбуждением, смог уловить приближение машины.

Маргарита ничего не услышала; и, только случайно подняв голову, увидела въезжающий во двор автомобиль, что ее несказанно удивило. Она сначала не поверила своим глазам и машинально опустила голову, продолжая читать, но потом снова поглядела на черный автомобиль, отложила книгу и нерешительно встала.

Денис отметил, что полковник загнал свою «Волгу» в самые заросли, так, чтобы с дороги ее не было видно, и решил, что это неспроста.

Маргарита все так же растерянно стояла и смотрела. Полковник вышел из машины и приблизился к ней. В руках он держал бутылку вина и фрукты. Он что-то негромко сказал Маргарите, и они медленно пошли к дому. Полковник продолжал что-то говорить ей, наклоняясь к самому уху, что было оправданно, так как пила звенела на всю округу, а девушка кивала головой, видимо, соглашаясь. Они скрылись в доме, и полковник, оглянувшись, закрыл за собой дверь.

Денису стало жарко: он в одну секунду вспотел, вся кровь бросилась ему в лицо. Каким-то звериным чутьем он понял, что полковник собирается сделать то, что придумал и горел желанием осуществить он сам! Что именно для этого он вернулся сюда один, без шофера. Полковник знал, что Елизавета Павловна в Москве и вернется не скоро, потому что сам отвез ее утром, – следовательно, Маргарита одна… Никто не узнает, что он возвращался. Со стороны дачи Дениса машину не видно, а бензопила заглушает все звуки. Он все рассчитал и решил использовать свой шанс.

Что же предпринять? Денису очень не хотелось уступать полковнику первенство в таком деле! Маргарита, скорее всего, девственница, и быть у нее первым очень заманчиво. Но после полковника это будет невозможно. Вот досада!

«Что они там делают? – подумал Денис. – Наверное, он ее уговаривает. Сначала угостит вином как следует, а затем…»

У него помутилось в голове от этих мыслей. Что, если пробраться к дому и посмотреть в окно? Дьявол! У них всегда шторы на окнах задернуты! Любители романтического полумрака, черт бы их побрал! Денис подумал, что выходить из укрытия опасно. Перед домом открытое место, вдруг Алфеев вздумает выглянуть в окно? Лучше некоторое время подождать, посмотреть, что произойдет дальше…

Дом застыл, тихий и неподвижный, с закрытыми окнами. Елизавета Павловна никогда не открывала окна днем, чтобы в комнатах сохранялась прохлада. Ни звука не доносилось со стороны дома. Да и какие могли быть звуки, если у Дениса во дворе не умолкала пила? Ее завывания начинали действовать ему на нервы. Хотелось оказаться в доме соседей, прильнуть к щелочке в дверях – и смотреть, смотреть…

Денис почти уже решился подкрасться к дому, как дверь внезапно распахнулась, и из нее выскочила Маргарита, растрепанная, с безумными глазами, как будто слепая… Она, дико озираясь, побежала вниз, по заросшей садовой тропинке к сараю. За ней, выбежав из дома, без кителя, в расстегнутой рубашке, помчался полковник. Он догнал ее в три шага, поймал за локоть, начал что-то взволнованно говорить, прижимая руку к сердцу… Она отстранялась от него, пятясь назад, к сараю, инстинктивно ища убежища там, где она обычно пряталась от чужих глаз.

– Это не самое лучшее, что тебе следовало бы предпринять, дорогая Марго, – прошептал Денис одними губами, уже представляя себе, что сейчас произойдет.

Маргарита, сама того не желая, увлекла полковника за сарай, в самую гущу зарослей, и теперь Денису лучше всего были видны их ноги: Маргаритины – босые и военного – в сапогах и галифе. Даже на расстоянии, отделявшем его от Вадима и девушки, чувствовались вибрации нетерпения, бешеного, безумного, всепоглощающего желания, исходящего от полковника, помутившего его разум и сломавшего волю. Это желание еще сильнее провоцировали терпкие запахи сада, горячей влажной земли, стыд и страх Маргариты, ее растерянность, вид ее нежного девичьего тела в полурасстегнутом платье…

Раздался хруст веток, который Денис услышал только потому, что находился слишком близко, и он увидел, как, словно в замедленном кадре, опускается на высокую траву, падает навзничь тело девушки, как сильная мужская рука разрывает ее легкое ситцевое платье, увидел ее грудь, которую столько раз представлял себе в ночных грезах… Или ему показалось, что все это происходило так медленно? Тело Маргариты, все целиком, в том числе и грудь, он много раз видел – когда она мылась, плескаясь в тазике, полускрытая ветками и ажурной листвой. Но сейчас… это было совсем по-другому, так волнующе, необычно!

Маргарита вяло сопротивлялась, так как от удара о землю ей стало нехорошо. Движения ее тела, пытавшегося освободиться, еще сильнее возбуждали полковника; он уже не церемонился… Девушка кричала, но даже Денису ее крик был едва слышен. Он скорее угадывал его по движениям ее губ, из угла которых вытекло немного крови… маленькая алая капелька. Из кустов Денису были видны красивые ноги Маргариты, которые едва шевелились и которые она пыталась – и не могла согнуть в коленях, чтобы обрести хоть какую-то точку опоры для сопротивления, и сверху на ней – широкая спина и голая мужская волосатая задница. Эта задница ритмично и сильно двигалась, и в какой-то момент тело Маргариты совершенно обмякло, как неживое, и руки, которыми она судорожно вцепилась в траву, бессильно разжались…

Денис подумал, что она потеряла сознание от боли, но это оказалось не так. Ему как раз было видно ее залитое слезами лицо и полуоткрытые глаза, которые ничего не выражали, кроме бессильной, безнадежной покорности. Губы Маргариты чуть шевелились, и она до крови кусала их, чтобы преодолеть боль и отвращение.

Полковник передохнул, прямо на ее теле, не давая ей подняться, и еще раз удовлетворил свое неуемное желание. Маргарита больше не кричала и не сопротивлялась, осознав бесполезность своих усилий. Когда Вадим Алфеев поднялся, облегченно вздохнул и начал приводить себя в порядок, она осталась лежать на траве, даже не стараясь прикрыться. Денис увидел, что внутренняя сторона бедер у нее вся в крови.

Полковник нагнулся, поднял разорванное платье и бросил его на Маргариту, на ее обнаженное тело. Он старался не смотреть ей в лицо и косил взглядом куда-то в сторону. Его подбородок нервно дергался, руки ходили ходуном. Он начал приходить в себя, осознавая, что именно только что произошло. Солнце поднялось высоко, стояла нестерпимая жара. В воздухе парило от влажной после ночного дождя земли. Непрерывно и раздражающе визжала бензопила.

Вадим что-то говорил Маргарите, глядя мимо нее в глубь сада. Она его не слушала. Медленно, медленно она поднялась с земли, придерживая на груди испачканное соком травы платье, пошатываясь, прислонилась к стволу старой сливы, на которой почти не было плодов. Полковник хотел помочь ей накинуть на себя одежду, но она в таком ужасе от него отпрянула, что он опустил руки и сделал шаг назад. Ему предстояло то, с чего следовало начинать, – объяснения и просьбы, уговоры и мольбы. Может быть, тогда все и произошло бы по доброму согласию. Но теперь было поздно.

Он все-таки пытался уговорить ее, но Маргарита его не слушала. По мере того, как краски жизни возвращались на ее лицо, ее глаза все сильнее наливались ненавистью и отчаянием. И в какой-то момент она закричала – сильно, громко, так, что на долю секунды заглушила вой пилы. Денис вздрогнул в своих кустах и чуть не повалился на спину. Он сидел на корточках и так увлекся необычным зрелищем, что не замечал, как затекли ноги. Теперь они онемели и плохо слушались.

Вздрогнул и полковник. Нервно оглянувшись – не слышал ли кто? – он подскочил к Маргарите и зажал ей рот ладонью. Она укусила его, изо всех сил. Он отпрыгнул, тряся в воздухе рукой, с которой капала кровь.

– Ты что? С ума сошла? – возмутился Вадим Алфеев.

Денис скорее угадал это, чем услышал.

Вместо ответа девушка набрала полную грудь воздуха и закричала еще пронзительнее, чем в первый раз. Дениса оглушили две вещи – внезапно наступившая тишина и ее истошный вопль. Бензопила молчала. Возможно, рабочие решили сделать перерыв, чтобы пообедать, или что-то в этом духе. На лице полковника появилось выражение растерянности, сменившееся паническим страхом. Что, если на крики девчонки сбегутся мужики, которые пилили дрова? Картина перед ними предстанет более чем красноречивая! Ничего большего и не понадобится. Если не свершится самосуд – прямо здесь, на чужой запущенной даче, где вокруг ни души, – то милицию они вызовут непременно, и тогда… Лучше было не представлять себе, что тогда произойдет. Унизительные допросы, суд, тюрьма, позор… Жизнь закончится – бесславно, преждевременно! А ведь он еще так молод, полон сил и здоровья, его ждет скорое повышение по службе, блестящая карьера, любовь женщин…

Все это молнией промелькнуло в его сознании. Полковника бросило в жар, потом в холод. Его затрясло. Он со страшным выражением лица бросился к Маргарите и зажал ей рот, уже не опасаясь, что она его укусит. Укусы – ерунда по сравнению с тем, что его ждет теперь – по ее милости! Что же делать? Что делать?! От наступившей тишины стоял звон в ушах. Казалось, что было слышно, как пролетают в горячем воздухе голубые стрекозы. Оглушенные пилой, люди не обратили внимания на крик Маргариты, но если она снова начнет вопить…

Полковник сильно прижимал ее своим телом к стволу дерева. Девушка пыталась вырваться, снова закричать. Ее глаза сверкали безумной решимостью.

Денис почувствовал приближение развязки, и по его спине потекли струйки пота.

Вадим Алфеев, как загнанный зверь, озирался по сторонам в поисках выхода. Денис не видел, что там происходило. Безумие овладело полковником. Он молниеносно наклонился, что-то схватил с земли – и полоснул Маргариту по горлу. Он ничего не соображал, одержимый одним-единственным желанием – заткнуть ей рот! Чтобы она наконец замолчала, и замолчала надолго! Похоже, ему это удалось.

Денис увидел, как в воздухе брызнул фонтан крови, как тело Маргариты медленно сползло вниз по стволу сливы, как ее белое платье стало на груди и плечах красным… И в этот момент снова громко завизжала бензопила.

Полковник отскочил, стараясь, чтобы на него не попала кровь. Денис согнулся в своих кустах от нестерпимой, разрывающей внутренности рвоты… Его долго выворачивало на траву и лопухи, и когда он смог вновь поднять голову, то увидел ноги Маргариты, ее изящные лодыжки и узкие ступни, скользящие по траве. Вадим тащил ее тело в сарай, чтобы никто раньше времени его не увидел.

Это был момент истины. Денис раз и навсегда понял, что убийство – это не для него. Полковник, видимо, перерезал артерию на шее девушки, поэтому было так много крови. Наверное, кровь попала и на него.

Вадим Алфеев, как во сне, вышел из сарая на солнечный свет и осмотрел себя. Кровь Маргариты окропила его, как жертву на алтаре языческого Молоха. Он огляделся и увидел ведро с водой, которое Елизавета Павловна, уезжая, оставила греться. Схватив ведро, полковник нырнул в сарай и принялся плескаться там.

Денис этого не слышал, он это чувствовал. Вадим замывает кровь, ведь ему пора ехать в Москву, идти на службу, смотреть людям в глаза – жить как ни в чем не бывало… Хватит ли у него на это сил? Это было интересно!

А что, если?.. Денис, не додумав до конца свою мысль, а подчиняясь скорее интуитивному стремлению, вылез из кустов и, стараясь двигаться вдоль забора, направился к дому. Полковник так измазался в крови, что не скоро выйдет из сарая, и Денис сможет… Сможет что? Самое странное, что он этого не знал. Будет видно по обстоятельствам!

В доме было сумрачно и прохладно, пахло вином… Вот почему! Маргарита, оказывая сопротивление или вскакивая из-за стола, опрокинула бокал. Значит, полковнику предстоит еще и здесь наводить порядок. Стараясь ни к чему не прикасаться, Денис на цыпочках подошел к стулу, на котором висел китель Вадима Алфеева, засунул руку в карман и вытащил штабной пропуск полковника. Не понимая до конца, зачем он это делает, положил пропуск за пазуху и так же неслышно и незаметно вышел.

Вряд ли полковник станет проверять карманы, когда наденет китель. Ему будет не до этого! То, что он сотворил сегодня за сараем, надолго, если не навсегда, отравит ему жизнь. Страшная картина будет преследовать его во сне и наяву. Брр-р! Счастье, что Денису не пришлось самому проделать все это! Наблюдать так близко – это почти что участвовать.

Денис вдруг осознал, что у него совершенно пропало мучительное влечение к Маргарите. После того, что он увидел… О боже! Как это, оказывается, грубо! Мерзко! Липкая, вонючая кровь! Фу! Отвратительно! Растерзанное тело, рваное платье, голая задница, крики… Гадость! Неизящно! Это не для него!

Денис решил, что сейчас, пока полковник будет отмываться и заметать следы, ему лучше пойти и покрутиться на глазах у деда, бабки и работников, которые пилили дрова. Время никто из них специально замечать не будет, вот и окажется, что Денис все время был во дворе, помогал складывать дрова, убирать опилки и мусор. Прекрасно!

Вспомнилось, что дедушка недавно подарил ему новенький фотоаппарат. Денис еще не знал, почему ему в голову пришла эта мысль, но очень обрадовался. Ум – вот его инструмент!

Покрутившись среди работников, пиливших дрова, Денис сбегал к бабушке на кухню, спросил, что будет на обед. Запах жаркого, его любимого блюда, вызвал у него приступ тошноты.

– Пойду, до обеда поношу с дедом дрова в сарай, – уныло сказал Денис.

Бабушка должна знать, чем он будет занят все это время. Вдруг потом кто-нибудь ее об этом спросит? Когда обнаружат тело Маргариты, всех будут расспрашивать.

Он побежал во двор и начал носить вместе с дедом дрова. Пару раз Денис незаметно отлучался, бежал вниз, в сад, и нырял в кусты, чтобы удостовериться, на месте ли машина полковника. Он едва не прозевал нужный момент, успев увидеть только, как Вадим Алфеев выехал со двора и закрывает ворота, настороженно и нервно озираясь по сторонам. Он надел китель прямо на мокрую рубашку, и было почти незаметно, что его одежда не в порядке.

Полковник в последний раз оглянулся, смахнул тыльной стороной ладони пот со лба и с какой-то бессильной злобой, с тоскливым отчаянием пнул обутой в сапог ногой шаткий, старый дачный забор. Круто развернувшись, он сел в «Волгу» и, уже не оглядываясь больше, на средней скорости повернул вправо. Машина исчезла из виду, и Денис вернулся к себе во двор.

Бабушка пригласила всех к обеденному столу, накрытому на воздухе, под высокой раскидистой яблоней. Посреди стола стояла бутылка водки, большая миска с пирожками, дымились в тарелках наваристые щи с мясом.

Денис не мог смотреть на еду – перед его глазами стояла сцена у сарая, зияющая рана на шее Маргариты, густые потеки крови… Он выскочил из-за стола.

– Ты куда? – спросила бабка в недоумении.

Внук никогда не страдал отсутствием аппетита, к тому же она испекла его любимые пирожки с картошкой.

– Мне не хочется, – ответил Денис. – Пойду полежу немного. Наверное, перегрелся на солнце.

– Ты, дед, не трогай его больше, – сказала она сердито, обращаясь к мужу. – Видишь, жара какая! Мальчик переутомился. Еще солнечный удар случится! Что тогда делать?

Денис лежал на кожаном диване в прохладной гостиной, слушал гудение мухи, запутавшейся в оконной занавеске, и старался преодолеть неприятную тяжесть в желудке. Он ничего не ел с утра, но ему и не хотелось. Мысли о том, что произошло между Маргаритой и полковником, не давали ему покоя. Спустя некоторое время снова зашумела бензопила, и Денис, подойдя к окну, увидел, что работники продолжают пилить бревна, а бабка с дедом носят распиленные дрова в сарай.

Подаренный дедом фотоаппарат лежал в книжном шкафу, на нижней полке. Денис, еще не осознавая до конца – зачем, надел ремень фотоаппарата на шею и задумался. Штабной пропуск Вадима Алфеева лежал у него в кармане шорт.

Он пошире открыл раму, и муха с громким и радостным жужжанием вырвалась наконец на волю. Денис осторожно, стараясь не шуметь, вылез из окна на теплую, поросшую ромашками грядку и сразу спрятался за угол дома. Внимательно наблюдая за работающими во дворе людьми, он убедился, что никто не обратил на него никакого внимания. Все были заняты своим делом и в сторону дома не смотрели.

Мальчик пробрался в кусты малины и барбариса, затем, стараясь не поцарапаться о колючие ветки и стебли, вылез на соседскую территорию, возле того самого сарая. С опаской, преодолевая рвотные позывы, он заглянул в сарай. Маргарита лежала так, как пристроил ее полковник – полуопираясь спиной на деревянную стену, возле которой был навален всякий хлам.

«Чем он ее, интересно?» – подумал Денис, оглядываясь в поисках орудия убийства.

Тут же его взгляд нашел ржавый кривой серп, которым Елизавета Павловна срезала траву для кроликов. Каждое лето они с Маргаритой выращивали по несколько кроликов. Перед их отъездом в Москву дедушка Дениса забивал для них этих кроликов и обдирал с них шкурки.

Ржавое темное лезвие серпа было покрыто загустевшей кровью. Кровь на теле Маргариты уже подсохла, превратилась в отвратительные бурые пятна с алыми сгустками, вид которых снова вызвал у Дениса приступ тошноты. Голова Маргариты склонилась вперед, и рана на шее была почти не видна. Если бы не ее растерзанное платье, волосы и кровь, можно было бы подумать, что она очень устала и прилегла отдохнуть. Правда, место для отдыха она выбрала не совсем подходящее. В сарае было жарко, густым роем кружились зеленые мухи…

«Какая гадость», – подумал Денис, подавляя тошноту.

Но нельзя было расслабляться. У него была цель, и он принялся за дело.

Вытащив из кармана пропуск полковника, он раскрыл его, слегка вымазал кровью и положил возле самой руки Маргариты. Отошел, полюбовавшись на созданный им сюжет этой жуткой картины, и вытащил из футляра фотоаппарат. В сарае было темно, и Денис испугался, что снимки получатся плохие. Он подумал немного, раскрыл пошире дверь, и солнце яркой полосой упало как раз на мертвое тело. Денис чуть подвинул пропуск, чтобы он тоже обязательно попал на свет, и принялся щелкать кадр за кадром. Пленки было много, и он сделал огромное количество снимков, мелким и крупным планом, особенно – раскрытый пропуск рядом с рукой убитой девушки. Какие бы ни получились фотографии, что-то выбрать можно будет!

Денис еще не знал, зачем. Он еще не успел обдумать следующий ход игровой партии с Вадимом Алфеевым, взрослым красивым мужчиной, военным, без пяти минут генералом, будущим большим московским начальником.

– Прощай, Марго, – печально сказал Денис перед тем, как закрыть дверь в сарай. – Твоя красота тебя погубила. Нужно было быть посговорчивее, дорогая! Красота – это не только твое достояние: ее дал тебе бог, а ты поступала очень неправильно. Господь велел делиться с ближними!

Он, так никем и не замеченный, вернулся в свой дом, спрятал в свой тайник пропуск Алфеева, положил фотоаппарат на место и, довольный, полный новых мыслей и планов, улегся на диван. Вскоре сон сморил его, и в этом приятно волнующем сне Маргарита добровольно давала ему то, что силой взял у нее полковник…

Елизавета Павловна приехала поздно вечером, когда уже сильно стемнело, и, не найдя дочери ни в доме, ни во дворе, прибежала к соседям.

– Маргарита у вас?

– Нет, – ответила бабушка. – Мы ее сегодня вообще не видели. У нас целый день работники дрова пилили, шум, суета, дым коромыслом…

– А Денис где?

– Денис? Спит. Умаялся парнишка, на солнце перегрелся! В такую жару с утра дрова с дедом таскал в сарай, даже обедать не стал… свалился замертво. Да он, поди, до сих пор не проснулся.

– Разбудите его, – взмолилась Елизавета Павловна. – Может, он знает, где Маргарита? Ее нигде нет! Я в Москве задержалась по делам, не ожидала, что приеду так поздно…

– Да вы не волнуйтесь, я сейчас Дениску спрошу!

Денис, разумеется, понятия не имел, куда могла деться Маргарита. Он плохо соображал спросонья и никак не мог взять в толк, чего от него хотят. Маргариты он не видел, весь день таскал дрова с дедом, потом ему плохо стало, прилег и заснул… сейчас вот только в себя пришел. Нет, Маргарита ему ничего не говорила, и вчера тоже. Он не знает, куда она собиралась идти. Нет, он ничего не видел, ничего не слышал.

Разбудили деда, который, напившись с работниками за ужином водки, давно крепко спал.

– Искать надо! – сказал старый разведчик. – Чтой-то у меня на душе нехорошо. Недоброе чую.

– Да ты что, дед? Господь с тобой! Ты бы нас не пугал своими предчувствиями! – запричитала бабка.

– Меня предчувствия в войну с немцем от смерти уберегли! Они у меня проверенные! Ты, Лизавета, раньше времени не плачь, но если что… если не найдем девку, то на станцию бежать надо, в милицию звонить. У нас тута телефонов нету! – Дед, кряхтя, оделся, сказал жене: – Керосиновую лампу тащи! Пойдем искать!

Денис с ними не пошел, сославшись на головокружение и тошноту. Минут через пятнадцать раздался истошный крик и плач Елизаветы Павловны – в сарае нашли тело Маргариты.

Приехала милиция, приехала «Скорая помощь»; до утра уже никто не сомкнул глаз. Расспросов и крику было много. Во дворе нашли следы автомобильных шин, но Елизавета Павловна сказала, что это за ней знакомый приезжал из Москвы и что они вместе уехали. Позже расспросили и знакомого. Он, конечно, ничего не знал, потрясенный несчастьем, обнимал несчастную мать, утешал ее, как мог. Но чем в таком горе можно утешить? Обещал помочь деньгами, организовать похороны.

– Вадим-то какой человек, оказывается, хороший! – восхищалась бабка. – Не бросил Лизавету в беде! Хотя кто он ей? В сущности, посторонний… Какие у нас все-таки люди отзывчивые, добрые! Чужую беду как свою принимают!

Денис со смешанным чувством любопытства, удивления и страха наблюдал эту жизненную трагикомедию, все больше убеждаясь, что люди играют каждый свою роль, кто с меньшим, кто с большим успехом. И что наслаждаться этой нескончаемой пьесой театра человеческого огромное удовольствие. Во всяком случае, для него.

Убийцу так и не нашли. Предполагали, что это дело рук подмосковного маньяка, который на некоторое время затаился, а летом, видимо, снова занялся своим кровавым промыслом. Лето возбуждало его, заставляло пускаться на поиски жертвы. Он не планировал заранее свои преступления и пользовался случайными орудиями убийства, теми, что попадались под руку в нужный момент. Денис так и не узнал, поймали этого маньяка или дело так и заглохло. Второе было более вероятно.

На девятый день после гибели Маргариты полковнику Алфееву пришло на его московский адрес письмо. Конверт был плотный, в нем лежало несколько фотографий и небольшая записка, составленная из вырезанных газетных слов.

– Что с тобой? – спросила жена.

На полковника было страшно смотреть: он резко побледнел, глаза, казалось, сейчас выскочат из орбит – то ли от бешенства, то ли от сильного испуга.

– Можешь ты хоть раз в жизни оставить меня в покое?! – закричал он, убегая в другую комнату и закрываясь там.

Он не хотел верить своим глазам, но… Фотографии были весьма низкого качества, и все же на них без труда можно было узнать мертвую девушку, возле руки которой что-то лежало. Это «что-то», показанное на другом снимке крупным планом, представляло собой утерянный штабной пропуск полковника Вадима Алфеева, с каким-то темным пятном в уголке. Можно было с известной долей вероятности предположить, что это кровь. Хотя Алфеев никогда не был провидцем, даже ему было ясно, чья это кровь.

«Я погиб, погиб!.. Я пропал! Все пропало… Жизнь пропала! – подумал он, закрывая лицо руками и без сил опускаясь на диван. – Как это возможно? Ведь никто не видел!»

И как мог там, возле Маргариты, оказаться его пропуск? Он всегда носил его в кармане кителя…

В тот роковой день он надел китель, не проверив, на месте ли содержимое карманов. Правду сказать, он никогда этого не проверял. А в том возбуждении, которое он испытывал тогда, ему это тем более не пришло в голову. Пропажа пропуска обнаружилась только на следующий день, когда ему нужно было предъявить его при входе в штаб. Вадим привычным жестом полез в карман, и… Куда делся пропуск, он так и не узнал. И вот – пожалуйста! Словно какая-то злая сила взяла его судьбу в свои руки и начала ее безжалостно кромсать! Что за наваждение на него нашло там, в саду? Как будто чья-то чужая воля вселилась в него и заставила совершить этот чудовищный поступок! Он не хотел. Он собирался уговорить Маргариту, добиться ее согласия… Господи! Что же теперь делать? Покончить с собой?

От этой мысли его тело покрылось холодной испариной. Он еще так молод, его жизнь в самом расцвете! Почему она должна окончиться так бесславно, так страшно, нелепо?

Блуждающий взгляд полковника упал на листок с наклеенными газетными словами.

«Если не хочешь, чтобы фотографии попали, куда не следует, положи деньги завтра в урну, которая стоит у магазина на станции Мамонтовка. После этого садись в электричку и уезжай. Вздумаешь обмануть или подставить – пожалеешь. Действовать буду без предупреждения».

Сумма была написана карандашом, печатными буквами, так же, как и название станции. Видимо, в газете такого слова не нашлось.

«Черт! Это шантаж! Наглый, неприкрытый шантаж!» – с отчаянием и злостью подумал полковник.

Но что он мог сделать? Он не знал, не имел понятия – кто мог видеть его на даче? Может, кто-то из сослуживцев, которые давно ему завидуют из-за его карьеры? А может, приятель, который приревновал его к своей очкастой жене? Или это соседи по даче? Впрочем, это уж вовсе смешно: полуслепые и полуглухие дед с бабкой промышляют шантажом! У них есть внук, но он еще ребенок. До такого не каждый взрослый додумается, не то что пацан несмышленый! А может быть, это тот проклятый недоносок, преподаватель по классу скрипки в консерваторской школе? Он влюблен в Лизу… Мог следить. Впрочем, на него не похоже. Он – слюнтяй, а тут видна работа профессионала. Надо было целенаправленно преследовать его, носить с собой фотоаппарат. Как этот «кто-то» мог догадаться, что полковник и Маргарита, что… Это дьявол! Только дьявол мог спланировать и рассчитать такое!

У полковника волосы встали дыбом от всех этих мыслей. Ему показалось, что его ум пришел в серьезное расстройство. Однако неизвестный не оставил ему выбора. Фотографии, конечно, еще не доказательство: Вадим может сказать, что потерял пропуск, а кто-то нашел его – и воспользовался. Но… все равно возникнут подозрения. Начнется разбирательство, лабораторные исследования, анализы, экспертиза! Из этого дерьма не выкарабкаешься! Делать нечего, придется платить! Пока это даст некоторую «отсрочку приговора», а там видно будет. Должен же быть какой-то способ избавиться от этой петли?

Полковник сделал все так, как было приказано. Приехав на станцию, он положил завернутые в целлофан деньги в урну, дождался электрички на Москву и уехал. Пока было возможно, он пытался рассмотреть из окна вагона, кто придет за деньгами. Увы! К урне никто так и не подошел. Вадим и не ожидал, что ему так легко удастся установить шантажиста. В конце концов, тот мог использовать подставное лицо. Мало ли сколько есть способов остаться неизвестным?!

Так началась карьера Дениса Матвеева. Всего этого про полковника он знать, конечно, не мог, но у него было чутье, интуитивная уверенность, четкое представление, как тот поведет себя. Если Денис и ошибался, то незначительно. Он мог промахнуться касательно мелких деталей, но в главном – никогда. Он верил в себя. Он знал, на что он способен!

Денис Матвеев блестяще закончил школу. Учителя гордились им, как способным учеником, но как человека они его не любили и втайне побаивались.

Однажды Денису пришло в голову, что у директора школы завязалась интимная связь с молоденькой учительницей математики. Вряд ли он даже сам себе мог объяснить, как он об этом догадался. Просто увидел их вместе на школьном вечере – как они разговаривают, смотрят друг на друга, и – все. Картина стала ему полностью ясна. Учительницу звали Элеонора Алексеевна, она была высокой, стройной брюнеткой с высокой грудью и ласковыми серыми глазами. Это сочетание – серые глаза и черные волосы, а также бархатистая родинка над верхней губой, и свели с ума директора престижной московской школы. У директора была пышнотелая сварливая супруга, которая работала в этой же школе завучем, и двое сыновей.

Когда Денис видел директора и математичку вдвоем, в школьном коридоре или в учительской, его мучил один и тот же вопрос: где они могли встречаться? То, что они это делали, не вызывало у него ни малейших сомнений. Он взялся следить за Элеонорой Алексеевной и преуспел в этом.

Учительница снимала квартиру недалеко от школы, за старым, заросшим кустами желтой акации и шиповника парком. Денис любил прятаться в кустах и наблюдать: это напоминало ему детство. Стояла теплая сухая осень, под ногами шуршали листья, но деревья и кусты были еще почти все зеленые, с редкой, просвечивающейся в солнечных лучах золотинкой. Сквозь пыльную листву было прекрасно видно, как Элеонора Алексеевна возвращается из школы домой, входит в подъезд и исчезает в его темной глубине.

Директор, Петр Максимович, был человек семейный, и длительные задержки по вечерам могли вызвать у его жены подозрения. Поэтому, как считал Денис, он будет стараться использовать для встреч дневное время. Поскольку супруга директора тоже работала в школе, это осложняло задачу Петра Максимовича. Но влюбленное сердце преодолевает все преграды, и чем их больше, тем усерднее изыскиваются способы их обойти.

Директор школы был постоянным посетителем шахматно-шашечного клуба, куда иногда, от нечего делать, захаживал и Денис. Игроком Петр Максимович был никудышным, а в клуб ходил просто для удовольствия – поболтать, развеяться и отдохнуть от работы и семьи.

«Клубное время – самое подходящее для интимных встреч, – решил Денис. – Если бы я был на месте директора, то именно его и использовал бы».

Петр Максимович хоть и играл в шахматы из рук вон плохо, человеком был неглупым, преподавал в школе физику, вел научный кружок для старшеклассников и тоже наконец додумался, как ему и с молоденькой учительницей встречаться, и привычный «режим отлучек из дома» не менять. Итак, он вместо игры в шахматы занимался любовными играми, в то время как его ученик Денис Матвеев вычислил все маневры влюбленных и без труда нащелкал из кустов своим фотоаппаратом счастливого Петра Максимовича, входящего в заветный подъезд.

Когда роман директора и учительницы развился до нужной стадии, Денис начал писать им письма. Элеоноре Алексеевне он писал от имени безнадежно влюбленного и сходящего с ума от ревности ученика, который выследил, с кем и как проводит время его возлюбленная. А Петру Максимовичу он писал все то же самое, только от имени горячо и беззаветно влюбленной в него ученицы. В письмах он угрожал обоим любовникам разоблачением, скандалом, позором и, напоследок, самоубийством. Несчастные «ученик» и «ученица» должны были вот-вот расстаться с жизнью, причем прямо на уроках – соответственно, Петра Максимовича и Элеоноры Алексеевны. Иногда Денис вкладывал в письма фотографии дома и подъезда, в котором жила учительница.

В сущности, и письма, и фото никаких серьезных вещей не доказывали. Но, как известно, «на воре шапка горит»! Денис потешался; он подкладывал письма любовникам то в классный журнал, то в учительскую, то в сумочку Элеоноры или портфель Петра Максимовича. До чего же это было забавно! Оба стали брать журнал с опаской, стараясь, чтобы оттуда не вылетело письмо или чтобы оно случайно не попало в чужие руки. То директор, то учительница тайком перетряхивали журналы, перерывали учительскую, боялись оставлять без присмотра свои вещи и в конце концов начали шарахаться друг от друга. Они стали походить на затравленных кроликов, со всех сторон ожидающих внезапного нападения. Оба начали присматриваться к ученикам, стараясь определить авторов писем. Они похудели, побледнели и выглядели, как два привидения. Петр Максимович все чаще стал держаться за сердце и класть под язык таблетки валидола. Элеонора Алексеевна начала принимать снотворное, так как потеряла сон. Ей не давали покоя мысли о скандальном разоблачении. Нет, не того, что ее уличат в сожительстве с директором, боялась она. Гораздо больше ее пугало обвинение в совращении ученика и доведении его до самоубийства!

Но самое смешное во всем этом было то, что любовники скрывали друг от друга происходящее. Вскоре Денису надоело одно и то же, и он решил несколько разнообразить программу. Он написал письмо директору от «влюбленного в Элеонору ученика», который грозился покончить с собой, если Петр Максимович не оставит учительницу в покое. Тот оказался бешено ревнивым и устроил Элеоноре скандал. Учительница плакала, но по тому, как она испугалась, директор понял, что в письме изложена правда.

– Я не могу держать в школе преподавателя, который развращает несовершеннолетних! – орал Петр Максимович, умирая от ревности и бешенства.

Оказывается, молоденькая кокетка водила его за нос, наставляла рога, да еще и посмеивалась! Этого он уже перенести не мог. Он уволил Элеонору, а на следующий день у него случился легкий инсульт. Пара месяцев на больничном вернули ему здравый смысл. Он встретился с учительницей, попросил у нее прощения, каялся и бил себя в грудь, но она наотрез отказалась возвращаться в школу.

Элеонора устроилась преподавать математику в техникум – так ей было спокойнее, влюбленные помирились и возобновили свои встречи. Тогда Денис сделал новый ход: написал супруге директора, чтобы она проверила, где проводит время ее муж, отправляясь якобы в шахматный клуб. Разразился грандиозный скандал. Школу трясло и качало, как корабль во время сильного шторма.

Развлекаясь, Денис не заметил, как подошел к концу учебный год и начались выпускные экзамены. Он отлично отвечал, получал свои пятерки – у него было прекрасное, весеннее настроение. А самое главное, ему не пришлось изнывать от скуки весь этот год! Между делом он получал деньги от полковника Алфеева, который уже стал генералом. Не часто, чтобы не злоупотреблять терпением высокопоставленного лица, а только раз в год – в день смерти Маргариты.

Все эти школьные перипетии окончательно убедили Дениса, что люди – всего лишь фигуры на жизненном поле и их можно переставлять то так, то этак, в зависимости от фантазии игрока. Это забавно! Но есть один недостаток в такой игре – она слишком проста. Оказывается, людей невообразимо легко спровоцировать на глупости, которые выдавали их с ушами. Их ничего не стоит убедить в чем угодно, заставить бояться, ожидать неведомой опасности, наказания, разоблачения, обвинения… Денису даже не надо было особенно скрываться. Ослепленные страхом, люди даже не интересовались, кто стоит за всеми свалившимися на них неприятностями. Они были озабочены своими чувствами и переживаниями. Им было не до Дениса. Они мыслили стандартно – а выигрывает тот, кто способен на оригинальную комбинацию! Непохожесть, индивидуальность – вот залог успеха! Не лепить по заданному образцу, а творить – свое, неповторимое, особенное! Не участвовать в дешевых и вульгарных водевилях, а разыгрывать шекспировские драмы, где величие страстей соперничает с грандиозностью замысла!

Денис впитывал информацию, как губка. Он собирал сведения по крупицам и никогда ничего не забывал. Все и обо всех – информация легко умещалась в его голове и всегда была доступной. Он запоминал каждую мелочь. Никогда не знаешь заранее, что может пригодиться! У него была феноменальная память на лица, причем он легко мог определить родство по внешним признакам. Глядя на человека, общаясь с ним, Денис как бы проникал в собеседника, вползал в его душу, незаметно, как клещ, который впрыскивает обезболивающее, прежде чем намертво вцепиться в свою жертву и питаться ее кровью. Находясь в обществе других людей, он как бы становился ими, растворяя личностные границы, и уже непонятно было – где он, а где они. Он руководил ими изнутри их самих, подчиняя их своим замыслам. Денис чувствовал, ощущал все то же, что и его персонажи, которых он выбирал и использовал себе на потеху. Он был кукловодом, который не просто водил их на веревочках, а вдыхал в кукол свою собственную душу. Он читал их желания, предоставляя им то, чего они больше всего хотели. Он вручал им то, что лежало у них под носом, но чего они сами не могли взять. А они за это отдавали ему в руки свою силу и свои судьбы.

Окончив школу, Денис задумался, что ему теперь следует предпринять. Вроде понятно: получить образование – но какое? То, что наличие диплома об окончании высшего учебного заведения в жизни особой роли не играет, он усвоил еще в начальных классах. Жизнью двигают совершенно иные рычаги, и для того, чтобы получать от нее все, что хочется, нужно об этих рычагах знать и уметь ими пользоваться. Совсем не интересно львиную долю времени просиживать на опостылевшей работе, чтобы потом выкраивать жалкие часы для любимых занятий – тех, которые по-настоящему увлекают.

Денис решил, что деньги – это не проблема, они у него будут, и в таком количестве, какое ему понадобится. Он уже примерно знал, каким образом они будут приходить к нему. Но в этой жизни очень опасно быть самим собой. Даже не столько опасно, сколько просто глупо. Обязательно нужно иметь дежурную маску, к которой привыкнут окружающие люди и которая не будет вызывать ни излишнего любопытства, ни излишней настороженности. Совсем неплохо, если эта необходимая «социальная роль» будет еще и приятной.

Денис заявил деду и бабке, что хочет стать ветеринаром. Какую бурю возмущения, споров и слез вызвало это его сообщение! Дедушка мечтал видеть внука блестящим военным, по меньшей мере, генералом. Бабушка считала, что ее Дениска – вундеркинд, и прочила ему карьеру выдающегося ученого. Желание мальчика получить профессию ветеринара повергло стариков в глубокий шок, от которого они не скоро оправились. Но делать было нечего: оба знали, что их внук умеет добиваться того, что хочет, и препятствовать не стали.

Уже заканчивая учебу в институте, Денис решил стать хозяином престижного клуба собаководства, который будет называться «Звезда». Возник вопрос: где взять деньги на помещение и на развитие дела?

Денис пару раз в неделю ходил к одинокому старику-соседу играть в шахматы. Старик был совершенно дряхлый, немощный и по квартире передвигался в инвалидной коляске. Ни жены, ни детей, ни других родственников у него не было. Раз в месяц к нему приходила старушка, которая делала уборку и покупала кое-какие продукты. Всю свою жизнь старик посвятил собиранию коллекции произведений искусства. Его квартира представляла собой настоящий музей. Денис в искусстве понимал мало, но у него с детства была тяга ко всему красивому и дорогому. Он часами разговаривал со стариком, слушал, задавал вопросы, рассматривал альбомы и каталоги, которыми были сплошь уставлены полки старинного орехового шкафа.

Казимир Варламович, как звали старика, рассказал Денису о легендарном итальянском скульпторе и ювелире Бенвенуто Челлини и показал графический рисунок статуэтки Венеры, которая еще в прошлом веке была похищена у коллекционера Орлова, потомка тех самых Орловых, которые помогли Екатерине II занять российский престол.

– Сия дама капризна и опасна, – говорил старик о бронзовой Венере, как о живой. – Ее красота завораживает, а проклятие убивает. Гениальный Челлини обладал не только божественным даром художника, но и необузданным нравом. Из-за сущей безделицы он выхватывал шпагу и кидался в драку, – не разбирая, кого лишает жизни: почтового служку или капрала папских мушкетеров. По слухам, богатый французский вельможа не расплатился с ним за изготовленную на заказ из бронзы фигурку богини любви… и скульптор напророчил тому скорую смерть. Так и случилось. «Обнаженная Венера» приносила своим обладателям несчастье. Статуэтка переходила из рук в руки, а ее история обрастала мистическими подробностями. Бронзовая богиня якобы питала своих владельцев неиссякаемой любовной силой, дарила им сексуальную привлекательность и разжигала жажду наслаждений, – в обмен на жизнь. Несмотря на дурную славу, за ней охотились, ее берегли, как зеницу ока, перекупали и похищали.

Когда-то я мечтал, что она всплывет где-нибудь на рынке антикварных вещей, и я смогу приобрести ее. Особенно после войны. Тогда мешок муки ценился больше, чем произведение искусства.

Казимир Варламович грустно усмехнулся, похлопав по колесу инвалидной коляски.

– Любовные приключения мне не грозили, а смерти я не боялся. Увы! Моим мечтам не суждено было сбыться. Последний известный владелец «Обнаженной Венеры» – Орлов – погиб, а статуэтка бесследно исчезла. С той поры коллекционерам не раз пытались продать искусные подделки. Я сам однажды держал в руках бронзовую фигурку, точную копию Венеры знаменитого флорентийца… но вовремя сообразил, что меня хотят надуть.

Денис слушал старика невнимательно. Сотрясаемый внутренней дрожью, он глаз не сводил с рисунка – изображенная карандашом неизвестного живописца Венера была удивительно похожа на… Маргариту. Неуловимое сходство усиливала поза богини: точно таким жестом девушка закалывала волосы, когда собиралась мыться в зарослях за сараем…

– Что с тобой? – спросил старик. – Засмотрелся?

Парень не сразу сумел стряхнуть с себя наваждение. Маргарита! Снова она!

– Чудесная вещь, – с уважением отозвался о статуэтке. – Покоряет даже на рисунке.

– А ты, я вижу, разбираешься…

Через полгода Казимир Варламович уже не мог обходиться без Дениса, который носил ему продукты, покупал лекарства, делал уколы, а самое главное – слушал и разговаривал. Они коротали время за шахматной доской или за написанием писем, которое для старика стало непосильной задачей. Подвижность его суставов настолько ухудшилась, что удержать в руках ручку или печатать на машинке он уже не мог.

Казимир Варламович вел обширную переписку с другими коллекционерами, многими музеями, библиотеками и журналами по искусству. Без Дениса ему пришлось бы туго.

Денис стал ему необходим, как бывает на закате жизни необходим кто-то близкий рядом, чтобы не пришлось умирать в одиночестве; кто-то, кто в страшный момент подаст свою руку, облегчая этим жестом единения переход в мир иной – неведомый и туманный, в загадочную Долину Покоя.

Казимир Варламович, отдавший жизнь собирательству, составлению своей коллекции, нуждался в понимании и живом человеческом тепле, ибо вещи, какими бы ценными они ни были, глухи и немы. Ими можно любоваться, гладить их и ласкать, восхищаться ими и любить их, но нельзя получить то же самое от них. Они не будут восхищаться вами и любить вас, как бы вы ни старались! Старик дарил им все самое прекрасное, на что была способна его душа… Жизнь шла своим чередом. Стал уже ясно виден ее конец. И Казимиру Варламовичу вдруг страшно, до сердечной боли захотелось получить что-то в ответ на свои долгие, порой тяжкие усилия. Коллекция не могла дать ему этого. Зато это мог дать старику Денис Матвеев, который своим дьявольским чутьем уловил эту жгучую потребность в человеческом внимании.

Денис знал, как ему надо себя вести, что и как говорить, о чем спрашивать, а чего лучше не касаться. Он слышал зов и отвечал на него. Он чувствовал отторжение – и отходил в сторону. Эти два простейших попеременных действия привели его к успеху. Казимир Варламович медленно слабел, и к зиме он тихо и спокойно умер, умиротворенный и почти счастливый. Большую часть коллекции он завещал музею, а меньшую, но особую, горячо любимую, – Денису Матвееву. Это удивило всех, кроме самого Дениса. Он поставил перед собой четкую цель и достигал ее с неослабевающим упорством.

На похороны Казимира Варламовича он не пошел, отправившись вместо этого в поход по антикварным магазинам, чтобы узнать, сколько стоит «бесценный дар» надоедливого и изрядно раздражавшего его старика, на которого пришлось угробить столько времени.

– Впредь надо придумывать менее хлопотные способы заполучить желаемое! – решил Денис.

Когда он выяснил, сколько денег сможет выручить только за некоторые предметы из оставленной ему части коллекции, его самооценка значительно выросла. Он похвалил себя. Теперь ему хватит средств создать клуб – при том, что придется продать всего пару вещиц Казимира Варламовича.

Итак, в Москве появился собаководческий клуб «Звезда», в котором Денис начал разводить и обучать собак редких и дорогих пород. Постепенно эта его деятельность упорядочивалась, приобретала свои собственные оригинальные черты. У Дениса Матвеева появилась своя клиентура – определенный круг людей с определенными вкусами и возможностями, которые могли себе позволить приобретать и воспитывать щенков в клубе «Звезда». Популярность клуба росла, особенно благодаря специфической дрессировке псов, которая одних людей ужасала, а других приводила в восторг. Сам Денис Аркадьевич из высокого привлекательного юноши превратился в импозантного, интересного и загадочного мужчину.

Денис достиг очередной цели, и ему стало скучновато. Он начал присматриваться к посетителям и клиентам клуба. С каким намерением? Поразвлечься! Ничего иного.

Весьма привлекательная леди, занимающаяся «оказанием дорогостоящих сексуальных услуг», купила в клубе очаровательную таксу, которую назвала Гетера. У Гетеры был несносный характер, и на почве оказания помощи в воспитании собаки Денис познакомился с хозяйкой таксы. Ее звали Юлия, и у нее была идея-фикс – найти очень обеспеченного и, желательно, власть имущего мужа. Возраст заставлял ее спешить с поисками. Появился подходящий вариант, но… на него, как на жениха для своей дочери, имел виды один человек.

– Не представляю, как мне быть! – откровенно призналась Юлия, когда они с Денисом наблюдали за тренировками таксы.

И Денис Матвеев помог ей. Он сначала расспросил Юлию обо всем, включая малейшие подробности и тончайшие нюансы дела, а потом разработал подробный план, как ей осуществить свое желание.

– Если вы сделаете, как я сказал, – то у вас все получится!

Юлия смотрела на него огромными, густо подведенными глазами. Она не могла поверить, что все так просто. Но все оказалось именно так, как предсказывал Денис Аркадьевич.

Кандидат в мужья заинтересовался Юлией, начал за ней ухаживать и спустя несколько месяцев женился. Денис Аркадьевич получил немалую сумму за пикантную услугу, а Юлия осуществила свою мечту. Прошел год, и она привела к Матвееву свою подругу, у которой внезапно и без видимых причин умер муж. Подруга и сама очень плохо себя чувствовала, подозревая, что ее хотят отравить. Ситуация казалась ей безвыходной: в деле были замешаны большие деньги, сталкивались интересы двух влиятельных семей.

Денис Аркадьевич помог ей выпутаться с наименьшими потерями.

Он стал приобретать репутацию «сверхчеловека», который в очень большой тайне, за очень большие деньги может помочь во многих безвыходных ситуациях, причем в самых запутанных и непонятных. Постепенно круг лиц, обращающихся к нему за определенного рода услугами, медленно, но неуклонно расширялся.

Не все дела, которые Денис Аркадьевич брался улаживать, были ему интересны. Иногда его увлекали сами люди, которые просили его о помощи, – работники посольств, частные детективы, известные артисты. Ему доставляло удовольствие проникать в их внутренний мир, пробовать на вкус их чувства, мысли и то, как они воспринимали действительность и реагировали на нее. В посольствах работали невероятно осторожные и подозрительные люди, артисты были необычайно импульсивны, а детективы – нетерпеливы и вспыльчивы. Но все они, так или иначе, начинали плясать под ту гениальную мелодию, которую придумывал и исполнял для них господин Матвеев.

Иногда сами обстоятельства, ставившие людей в тупик, вызывали его интерес своей сложностью, необычностью, сверхъестественными явлениями, которые вмешивались в ход событий. Словом, партия в шахматы с чемпионом устраивала Дениса Аркадьевича куда больше, чем с рядовым игроком.

Однажды школьный приятель Дениса, который только и говорил о деньгах, потому что никак не мог их заработать в достаточном количестве, засиделся у него в гостях. Денис, шутки ради, возьми да и скажи, что, в сущности, деньги и зарабатывать не надо – люди сами их отдадут, если их правильно об этом попросить.

– Как это – «отдадут»? Просто так, что ли? – не поверил приятель.

– Спорим! – сказал Денис. Он уже несколько месяцев скучал. – Если кто-то даст тебе большую сумму денег – половину мне! Идет?

– Идет! – согласился приятель, которому терять было почти нечего.

– Ты знаешь человека, который способен выложить большую сумму наличными или перевести на счет?

– Ну… – приятель задумался. – Знаю… Ты серьезно, что ли?

– Серьезней не бывает! – засмеялся Денис. – Так кто это?

– Есть один… бизнесмен, машинами торгует.

– Он не против выгодно вложить капитал?

– Кто ж против? – удивился приятель. – Да только куда?

– Я тебя научу, что надо делать! – сказал Денис. – Ручка есть?

– Есть…

– Тогда пиши…

И он изложил приятелю подробный план того, как выманить у бизнесмена его деньги.

– Сначала тебе придется немного потратиться, но потом это окупится сторицей. Создай видимость, что работаешь в крутой фирме, например, русско-швейцарской, которая представляет собой закрытое акционерное общество.

– А как?

– И это расскажу. Ты пока слушай. Бизнесмен заинтересуется и начнет тебя расспрашивать, как да что. Но ты молчи, держись, как партизан на допросе! И только когда он тебе уже «сильно надоест», скажешь – и про фирму, и про акции. Ну а дальше совсем просто. Он женат?

– Нет, кажется…

– Отлично! Окажешь ему услугу: сделаешь фиктивное свидетельство о браке с «сотрудницей фирмы» и продашь ему акции этой несуществующей фирмы.

– Ты что? Он же начнет собирать сведения о фирме… не совсем же он лопух?!

– Любую информацию, которую человек хочет получить, ему можно предоставить, причем так, что он примет ее за чистую монету.

– Как это? – не понял приятель.

– Подробности потом.

– Ладно. Но… он же захочет прийти на фирму, и…

– Пусть приходит, – кивнул Денис.

– А… как же? Офис, сотрудники – и все прочее…

– Будет! На два часа. А потом все исчезнет – и с концами! Деньги будут уже у тебя. Половину отдашь мне, а со своими делай что хочешь. Ты ведь в туристической фирме работаешь?

– Ага.

– Вот и уезжай за границу, пока все не уляжется, успокоится и забудется…

– Но…

– Никаких «но»! Тебе что, уже не нужны деньги? – прищурился Денис.

– Нужны!

– Так в чем дело?

И они принялись за работу. Денис предусмотрел все – и как заинтересовать бизнесмена, и как организовать покупку акций, и как избежать ответственности, и как заставить самого пострадавшего скрываться и трястись от страха.

Эта идея была настолько блестяще исполнена, что все прошло без сучка, без задоринки. Денису везло.

Клуб «Звезда» процветал, дела шли в гору. Жизнь становилась все более захватывающей. Но и годы тоже шли. Дед с бабкой умерли, и Денис похоронил их рядом с родителями. Он ненавидел кладбища, поэтому нанял человека, который ухаживал за могилами, чтобы самому ходить туда как можно реже. Он остался совсем один.

Женщины… В каждой из них он видел Маргариту. Маргариту, загорающую на пляже, читающую книгу, гуляющую в насквозь просвеченном солнцем саду. Маргариту, снимающую легкое ситцевое платье, льющую на себя воду из тазика, подставляющую лицо и ладони душистому летнему дождю. Маргариту, стоящую на крыльце дачного дома, любующуюся звездами в тишине и неподвижности ночи. Маргариту в сумрачной комнате, среди свеч и пыльных гардин, играющую на виолончели…

Она так и не дала ему того, что он хотел! Так и не дала… Ей помешали. А может быть, и нет. В жизни не бывает однозначных ответов. Все зыбко, все непрочно… изменчиво, как волна морская. Вот и Маргарита… то ли есть, то ли исчезла, растворилась в лунном свете…

Денис Матвеев не думал о женитьбе. Разве что потом, когда-нибудь, в старости… Ему нравились женщины, но он быстро разочаровывался. Они слишком легко поддавались его чарам и так «прилипали» к нему, что невозможно было от них отделаться. А если еще и жениться?! О нет! Только не это! Женщина, которая все время рядом, – это так утомительно. Это лишит его свободы, ограничит его. Ни в коем случае!

Женщины… они прекрасные, такие соблазнительные игрушки! Но очень хрупкие. И быстро надоедают. Никто из них по-настоящему не похож на Маргариту!

Денис не стал продавать дачный дом в Мамонтовке, а полностью перестроил его, как только появились деньги. Он любил мечтать, сидя в плетеном кресле и глядя на сосны, которые дышали покоем… Здесь всегда хорошо думалось. Здесь он грезил о Маргарите, о ее страстных, безумных глазах, огромных и блестящих, как у Царевны Лебеди на врубелевском полотне. Это была настоящая невеста «падшего ангела», Демона, сверхчеловека… В нем было что-то от пророков Сикстинской капеллы, от титанов Микеланджело. Красота, сила и печать проклятия – вот сплав, достойный восхищения!..

Он окончательно уверовал в свою исключительность, когда заполучил статуэтку Венеры, о которой говорил ему покойный Казимир Варламович. Бронзовая богиня досталась ему легко и совершенно бесплатно. Денис счел это милостью судьбы, великим предзнаменованием. Он не допускал мысли, что статуэтка может оказаться подделкой. Это та самая «Обнаженная Венера»! Она вознаградит его вместо Маргариты. У них одно лицо, одна фигура… Это прелестная Марго подала ему знак из небытия, явилась к нему изваянной из бронзы, неподвижной, но такой же мучительно, нестерпимо желанной.

Он безумствовал, оставаясь наедине с Венерой… осыпал ее поцелуями, гладил ее холодное тело, пытаясь вдохнуть в него жизнь. Богиня оставалась равнодушной к его ласкам, непреклонной и высокомерной. Она дразнила его своей застывшей красотой, своим лукавым взглядом.

Денис и не надеялся, что когда-нибудь вновь встретит такие же глаза, как у Маргариты. Но чудо всегда приходит неожиданно. Однажды, в ночном клубе, из сине-лилового полумрака на него посмотрела Она… бледное лицо; пышные волосы, собранные в пучок; черные, вразлет, брови, а под ними – две бездны, подернутые дымной поволокой. Эти бездны решили все!

Денис начал сходить с ума. Чего он только не делал ради этой женщины! Но все его безумства были четко выверены и продуманы. Он не должен оступиться, не должен сделать ни одного ложного шага, иначе Царевна Лебедь взмахнет крыльями и улетит… Другой такой же ему не найти! Она так похожа на Маргариту – тонкая фигура, высокая грудь, длинная линия шеи… невозможно потерять ее во второй раз! Неужели она вновь достанется другому?

Женщина была замужем, но это не могло его остановить. Его ничто не могло остановить. Он уже не вздрагивающий от вожделения мальчик, а зрелый мужчина – он ни за что не отступит! Теперь он добьется своего, получит свой приз, во что бы то ни стало!

Эта одержимость не давала ему забыться ни днем, ни ночью. Он расставил сети, расположил ловушки и начал «загонять дичь», что оказалось совсем не просто. Женщина, очаровавшая его, сказочная Царевна Лебедь, оказалась осторожной и капризной. Он подбирался к ней медленно, делая длительные остановки и прикидываясь то одним, то другим человеком, чтобы не спугнуть. Он менял маски и роли, пытаясь нащупать ту единственную, которая позволит ему поймать это прекрасное волшебное существо и завладеть им полностью, безраздельно. Наконец-то ему удастся досмотреть вожделенный сон, который, словно медленный яд, разъедал ему душу все это время!

Этот сон о Маргарите, гуляющей в саду, полном утреннего тумана, ускользающий, который вечно возникает и длится, измучил его. Эта тоска по не изведанным до конца ощущениям и неиспытанным чувствам доводила его до исступления. Эта пытка должна разрешиться так или иначе! В противном случае он снова проиграет…

Мысль о возможном проигрыше была немедленно изгнана, как не имеющая права на существование. Он, Денис Матвеев, – победитель! Это его стиль жизни, и он должен еще раз доказать это себе и окружающим. В первую очередь – себе! Он знает, какой червячок возникает в райском яблочке, если человек хотя бы один раз позволит неудаче вкрасться в его жизнь. Червячок будет расти и крепнуть не по дням, а по часам, а яблочко – уменьшаться и чахнуть, пока не исчезнет полностью. Неудачу необходимо исключить как явление, когда речь идет о том, чтобы получить желаемое!

Царевна Лебедь постепенно становилась все более покладистой, все более податливой и беспечной. Она «повелась» на приманку, упиваясь теми знаками внимания, тем восторгом, которыми он окружил ее. Он поклонялся ей, как неистовый карфагенянин языческой богине, он безумствовал – и она нехотя, мало-помалу сдавалась. Ее волосы, подобные черному шелку, свободно рассыпались под его руками, ее тело, подобное жемчужине в глубине непроницаемых вод, наконец открылось перед ним, но ее душа, загадочная, как лик богини под золотисто-прозрачным покрывалом, все еще оставалась вне пределов досягаемости… И он считал свою победу обманом, потому что не смог добыть главное сокровище. Эта изысканная, утонченная, жгучая и чувственная игра превращалась в великое противостояние мужской силы и нежной женственности, оказавшейся изумительно гибкой и неуловимо настойчивой. Это превращалось в дуэль титанов, противоположных по своей сути, но единых в одном – в жажде власти над другим существом!

Вся разница состояла только в том, что женщина была искренна: она шла до конца, подчиняясь своим истинным страстям, – а Денис играл. Он притворялся с самого первого мгновения, как только встретился с ее бездонными, сверкающими нездешним огнем глазами – гениально, неподражаемо притворялся. Женщина переживала , и он играл переживание. Она отдавалась, а он играл с ней, как кошка с мышью. Царевна Лебедь сбросила свой волшебный наряд и стала уязвимой, но еще более прекрасной и желанной. Охотник потирал руки, торжествуя, какую дичь удалось поймать в расставленные силки…

Перефразируя известную поговорку, можно было сказать: торжествует тот, кто торжествует последним.

Понадобилось не так уж много времени, чтобы Охотник обнаружил: в наряде пойманной Жар-птицы не хватает перьев, необходимых ему для полноты блаженства! Сияющий райский хвост и переливающиеся радужные крылья прикрывают бурлящий огонь, а не стыдливую покорность…

Денис почувствовал себя ловцом луны в садовом пруду. Ему уже казалось, что блестящий голубой диск у него в руках, а получилось так, что сверкающая вода протекла сквозь пальцы – и каждый остался при своем: луна – на небе, а ловец – на берегу. Он был в бешенстве: столько усилий потрачено напрасно! Великолепная, недосягаемая Маргарита снова оставила его ни с чем! Вернее, не совсем так – что-то он, конечно, поимел… но давние замыслы остались недовоплощенными. Эта незавершенность вызвала взрыв боли и разочарования. Неужели золотая рыбка ускользнула из его сетей? Но такого просто не должно быть!

Он все-таки нашел ее, невесту падшего ангела, и то, что ее облик несовершенен – не страшно! Он найдет недостающие черты в другой женщине!

И Денис снова вышел на охоту. Не выпуская из рук Жар-птицу, он отправился на поиски окруженной ореолом святости, чистой женственности – чтобы сорвать с нее покровы стыда и целомудренного смирения. Вместо горящих глаз он стал искать опущенные и покорные; вместо живого темперамента – непробужденность желаний; вместо стихийного бунта – робкое подчинение… Ему снова повезло. Он с детства был не таким, как все – счастливчик! везунчик! – ему все удавалось. На поляну, за которой он следил настороженным, чутким глазом, вышла грациозная пугливая лань. Она ничего не заподозрила и доверчиво пришла на его зов, взяла у него из рук приманку и признала в нем своего хозяина.

Вторая женщина тоже была замужем. «Идеальная» жена «идеального» мужа. Прекрасная, «крепкая», надежная семья; взаимоотношения, полные любви и уважения друг к другу.

Легкие задачи никогда особенно не привлекали Дениса. Кроме того, именно его умение за внешними, видимыми фактами угадывать и распознавать скрытые, которые чаще всего и оказывались истинными, помогало ему добиваться успеха. Он внимательно изучал «идеальную» семью, присматривался к ней, искал в ней «слабое место» – и нашел! Он всегда находил то, что ему было нужно.

Денису очень не нравился «идеальный» муж. Что-то в этом с виду серьезном и спокойном мужчине его настораживало. Он странно смотрел, странно разговаривал и даже молчал странно: словно глубоко внутри себя таил тяжкую сердечную рану. Денис пытался проникнуть в его мир, но безуспешно, каждый раз натыкаясь на плотную непроницаемую стену. За этой стеной подстерегала опасность – Матвеев это чувствовал, но пока не мог понять, в чем она заключается. Одно было ясно: «идеальный» супруг не так прост, как кажется.

Игра Дениса невероятно усложнилась. Две женщины не должны были знать друг о друге – даже догадываться! Они не должны были случайно встретиться, поэтому приходилось точно рассчитывать время свиданий и тщательно выбирать места, где бы они ни при каких обстоятельствах не могли столкнуться друг с другом. У них были разные вкусы, разные привычки, разные темпераменты, разные капризы и разное отношение к любовнику. Секс они предпочитали тоже разный.

Матвееву приходилось менять маски иногда так стремительно, что он и сам запутался – а кто же он на самом деле? Какой он? Он так отточил технику притворства, что она засверкала алмазными гранями, разбрасывая вокруг феерию образов, слов и поступков, где галантное ухаживание сменялось страстными объятиями, а сладкие слова – неистовыми ласками. Безумство и отчаянная погоня за наслаждениями, которые требовали все больше изощренной фантазии, все большего напряжения сил!..

Денис оказался словно в самом сердце смерча, в его темной, глубокой и страшной неподвижности, в которой и зарождается буря, сметающая все на своем пути. Но ему уже было этого мало. Не хватало еще чего-то – острого, необычного… И он поехал посреди ночи из Мамонтовки в Москву, чтобы найти там проститутку и переспать с ней. Откуда родилось это желание, он не знал. Может быть, ему не хватало этих двух женщин, чтобы заменить Маргариту? Может быть, ее никто и никогда так и не сможет заменить?

Была зима… Его автомобиль мчался по заснеженному и скользкому Ярославскому шоссе. В лобовое стекло мело снежной крупой, все вокруг тонуло в крутящейся пелене снега, земля и небо слились в объятии длиной в ночь… Денис забыл, на какой улице к нему в машину села ярко накрашенная блондинка в короткой шубке, в черных колготках и сапогах в обтяжку – озябшая, вся в снегу. Они занимались любовью на заднем сиденье, под завывание непроглядной московской метели, одни на всем земном шаре, погруженном в ледяную тьму…

Проснувшись утром, Матвеев не сразу понял, что произошло, кто это здесь спит, запрокинув беловолосую голову на спинку сиденья. В сером свете, проступающем сквозь занесенные снегом стекла, женщина показалась ему не просто некрасивой, а отвратительной – до тошноты, до спазма в желудке. Ее вчера такие блестящие, прекрасные волосы оказались пережженными перекисью и имели вид свалявшейся пакли; на тусклой коже лица, в разводах тонального крема, обозначились глубокие морщины; тушь осыпалась со слипшихся ресниц и размазалась по щекам; губная помада, вульгарно яркая, наполовину стерлась… Денис посмотрел на сухую и жилистую шею женщины, на ее острые, выступающие ключицы, и… еле успел открыть дверцу машины: его вырвало на девственно-белый снег, покрывший все вокруг. Снежный покров показался ему саваном – мертвенно-бледным, холодным и безжизненным, как и проститутка, уснувшая в его машине. Это была не женщина, а костлявая тень смерти…

Потом Денис долго пытался объяснить себе, почему его так поразил тот серый рассвет, та женщина, тот снег… Почему тогда он испытал настоящий ужас, липкий, предательский страх, от которого застыло сердце?

Но это были еще не все неприятности. Та женщина – ее звали Мила – начала преследовать Дениса. Она запомнила номер машины и разыскала его клуб «Звезда». Она подкарауливала его в клубе, у подъезда его дома, надоедала ему звонками. Каким-то образом ей удалось узнать про мамонтовский дом, и она явилась туда. Оказывается, она давно мечтала о «таком мужчине» и настаивала, чтобы их встречи продолжались. Мила оказалась назойливой, грубой и вульгарной особой, она частенько находилась в подпитии, замысловато ругалась, громко кричала, плевалась, беспрестанно курила и везде разбрасывала пепел и окурки. При всем своем уме Матвеев никак не мог отделаться от этой нахальной «ночной бабочки». Денису понадобилась вся его невероятная изворотливость, чтобы Мила не столкнулась с двумя его женщинами. Сия дама существенно осложнила ему жизнь. Она могла все испортить!

Далее дневники Дениса Матвеева содержали массу экстравагантных и пикантных подробностей. Он весьма увлеченно и откровенно описывал интимные сцены со своими женщинами, включая мельчайшие детали, такие, как описание их белья, их привычек в постели, поз, особенностей темперамента, слов, сказанных в моменты близости, и еще бесчисленное множество того, что в приличном обществе не выносится за пределы спальни. Здесь же с болезненным удовольствием описывалось самое сокровенное, тайное и глубоко личное…

Описывались приемы и методы, которые Денис Аркадьевич использовал, чтобы добиваться от женщин того, что ему было нужно. Все, все он планировал заранее: что и как говорить, какие дарить подарки, во что одеться, куда пригласить, когда переспать, как ненавязчиво подчеркнуть недостатки и промахи других мужчин – в том числе и в первую очередь мужей, – какие комплименты пустить в ход, о чем беседовать за ужином: об искусстве или о «движениях души». Это был «театр изнутри» – то, что не видно зрителям, замирающим от восторга, заучивание роли, зубрежка реплик, отработка каждого жеста, примерка костюмов: репетиции до седьмого пота, чтобы получить желаемый эффект.

Много всего было написано о не знакомых ни Еве, ни Всеславу людях – об их привычках, уязвимых местах, сердечных тайнах, компрометирующих обстоятельствах. Вся история Наумова и его дочери, убитой психически неуравновешенным охранником; история с похищением громовского внука, а также перипетии жизни самого Игоря Анатольевича и его привязанности к секретарше, история слепого, Нади, других сотрудников и клиентов собаководческого клуба «Звезда» и многое, многое другое было изложено с такими подробностями, что могло послужить материалом для целой серии романов. Целый тайный, глубоко скрываемый фантастический мир, наполненный неистовыми страстями, причудливыми желаниями, невероятными совпадениями, жадностью, подлостью, клеветой, ненавистью, любовью, предательством, жаждой господства, смертью и кровью! Целый мир – в белоснежно-черно-багровых тонах, то сверкающий, как райский сад, то мрачный, как преисподняя!..

Погружаясь в этот зыбкий и клокочущий мир, Всеслав и Ева чувствовали себя летящими над бездной, которая дышит тьмой и адским пламенем. Что за изуверская душа родила эти строки, эти мысли, эти откровения? Что за ужасный театр масок, где под личиной любви вершится трагедия гибели?..

Обоим показалось, что, пока они читали эту «исповедь падшего ангела», свет вокруг померк и ясное небо покрылось черными тучами. Ева содрогнулась, осознав, в чьих объятиях она засыпала после «восторгов» насквозь фальшивой любви. Тот бриллиант, который она хранила в своем сердце, которым она любовалась и на который втайне молилась, при дневном свете оказался обыкновенной стекляшкой… Она даже не могла заплакать.

Всеслав испугался, увидев, как она побледнела.

– Успокойтесь, Ева, – мягко сказал он и обнял ее за плечи. – Это всего лишь жалкий актеришка! Ему никогда не сыграть по-настоящему! Его удел – дешевые приемы провинциальной труппы, мишура и бумажные декорации…

Ева слегка отодвинулась. Ей было холодно, но она не смела сказать об этом. Как будто она потеряла право чувствовать и говорить о своих чувствах и ощущениях.

– Вам не противно находиться рядом со мной? – тихо спросила она.

Глава 19

Громов так и не получил от Смирнова вразумительного ответа: кто и почему следит за ним и от кого слепой передал письмо Алле? Сам слепой был уверен, что письмо – от Матвеева.

Игорь Анатольевич набрал номер Славкиного телефона. Снова длинные гудки. Где же этот балбес шляется, ни днем ни ночью его не застанешь?! Громов почувствовал, что начинает волноваться. Не за себя, разумеется. Ему было неприятно и тревожно, потому что мнимый «слесарь» оказался именно в подъезде Аллы Викентьевны, рядом с ее квартирой. Что ему там понадобилось?

Громов позвонил секретарше и попросил ее приготовить чай. На самом деле ему хотелось все время видеть Аллу Викентьевну, слышать ее голос или хотя бы ощущать ее присутствие. Он еле дождался утра, чтобы приехать в офис, – так невыносимы стали часы и минуты без нее. Странно, как он раньше не замечал этой своей тяги к ней?

Пока Алла Викентьевна заваривала чай, Громов снова позвонил Славке. Результат был тот же.

– Проклятие! Куда запропастился этот Смирнов? Где его спозаранку черти носят?

Вошла секретарша с чайным подносом, на котором стояли две чашки, чайник и вазочка с медом. Игорь Анатольевич никогда не пил чай с сахаром.

– Алла Викентьевна, позвольте, я вам помогу! – Громов выскочил из-за стола, что раньше было делом небывалым, подхватил поднос и поставил его на стол. – Присаживайтесь!

Он придвинул ей стул и только после этого сел сам.

– Что это с вами? – с беспокойством глядя на него, спросила Алла Викентьевна.

Она не собиралась придавать значения ничему тому, что было сказано между ними у нее дома. Так будет лучше для них обоих. И для Тамары.

– Как это что? – искренне удивился Игорь Анатольевич. – У нас с вами начинается совершенно другая жизнь!

Он приготовился многое сказать ей сегодня за чаем, и… в этот момент зазвонил телефон.

– Давайте не будем отвечать на звонки! – сказал Громов.

Но Алла Викентьевна думала иначе. Она взяла трубку.

– Это вас! Господин Смирнов.

Игорь Анатольевич обрадовался. Звонка от сыщика он ждал с нетерпением.

– Алло, Всеслав! Рад тебя слышать! Ты что-нибудь узнал?

– Да как вам сказать…

– Говори, как есть!

– У вас с госбезопасностью никаких конфликтов не было? – спросил Слава.

– Нет. Я им неинтересен. Особенно сейчас. А почему ты спрашиваешь? Ты что…

– Похоже, это они за вами наблюдают, – перебил его Смирнов. – Я еще проверю, но, по-моему, это они. Только вот почему? Вы действительно не в курсе?

– Да нет! Ничего не понимаю! – разозлился Громов. Такого поворота событий он не ожидал. – А ты где?

– Дома. Перекусить заскочил.

Громов хотел спросить про дневники, но осекся. Если за ним следят, то телефон может прослушиваться. Что за чертовщина? Нужно немедленно выяснить, в чем дело.

– Как насчет моей просьбы?

Славка догадался, что речь идет о записках Матвеева, но пока в его планы не входило сообщать об этом Громову. Поэтому он ответил вежливо и уклончиво:

– Ищем, Игорь Анатольевич, ищем! Как только что-то прояснится, я вам тут же сообщу.

– Уж будь любезен, дорогой Всеслав! Уважь старого знакомого!

– Всенепременно, Игорь Анатольевич. Не извольте сомневаться!

Они переходили на подобный язвительно-шутливый тон, когда оба были недовольны друг другом, но не хотели высказывать это открыто.

Славку и в самом деле сбило с толку происходящее. Он запутался, что, в общем-то, случалось с ним крайне редко.

Вчера, после прочтения дневников, они с Евой расстались. Славка клятвенно заверил ее, что все тетради будут уничтожены, но только не сейчас. Ему еще нужно кое-что выяснить, связанное с изложенной в них информацией. Когда он это сделает, то они с Евой поедут в лес, выберут красивейшую лесную полянку и торжественно сожгут дотла сию «исповедь», а пепел развеют по ветру.

Ева улыбнулась, но улыбка получилась у нее вымученная.

– Отвезите меня домой, – попросила она. – Буду оплакивать недавнюю любовь и порывы своей души!

Она тяжело вздохнула и отвела глаза.

– Я рад, что вы шутите! – сказал Слава.

– Это вовсе не шутка! – ответила Ева. Ей очень не хотелось оставаться одной. – Скажите, Всеслав, почему все это происходит со мной?

– Потому что вы – красивая женщина. А у всех красивых женщин интересная судьба!

– Вы не презираете меня?

– Ну, что вы! Ежели бы я был самым красивейшим, умнейшим, достойнейшим и… каким-то там еще, – забыл! – мужчиной, то сейчас же, на коленях, просил бы вашей руки!.. Так, кажется, говорил Пьер Безухов Наташе?

– Немного не так, – улыбнулась Ева, – но похоже. Вы меня рассмешили!

– Вот и замечательно! Придете домой, напейтесь чаю и ложитесь спать – вот вам мой совет, многократно проверенный. А когда проснетесь, мир окажется раскрашенным совсем другими красками!

Смирнов отвез Еву, а сам принялся за работу. Полковник Вадим Алфеев не выходил у него из головы. Славка долго перебирал и рассматривал старые пожелтевшие фотографии убитой девушки. Многие из них были нечеткими, но даже на самых лучших не было видно как следует ее лица. Загадочная Маргарита словно желала оставаться незнакомкой в тумане забытого прошлого. Выходит, не такого уж забытого!

Славке стало не по себе, когда он понял, что изнасилование и убийство произошло почти в том самом месте, на заброшенной даче, откуда он следил за домом Матвеева и куда приходила Ева с той же самой целью. Теперь понятно, почему дача заколочена: с такой печальной известностью ее продать невозможно. В маленьком поселке страшные, трагические истории помнят долго и передают из уст в уста. Они обрастают леденящими душу подробностями и наводящими ужас фактами. В конце концов правда и вымысел сливаются в одно целое и начинают жить собственной жизнью…

Смирнов положил перед собой пропуск в штаб. С маленькой фотографии на него смотрел красивый темноволосый мужчина с высоким открытым лбом и тяжелым подбородком. Если Денису тогда было четырнадцать, то полковнику никак не могло быть меньше сорока. Значит, сейчас он состарился или даже умер. И такое может быть. Во всяком случае, выследить и убить Матвеева ему явно не под силу. Хотя… кто знает? Многолетние ненависть и страх, которые он испытывал из-за совершенного им преступления и последующего шантажа Дениса Аркадьевича, могли довести его до белого каления. Он вполне мог потратить свою жизнь на то, чтобы отыскать шантажиста и расправиться с ним. Так что…

Словом, не помешает выяснить, где сейчас находится бывший полковник, как сложилась в дальнейшем его судьба, жив ли он, и если жив, то где он был в то время, когда убили Матвеева?

Первую часть задания Громова Славка выполнил, и теперь он приступил к выяснению личности убийцы. Он привык добросовестно отрабатывать полученные деньги и не успокаивался, пока не проверял все возможные версии.

Итак, на пропуске имеется номер воинской части, в которой служил Вадим Алфеев, – это и будет отправным пунктом поиска. Смирнов порылся в записной книжке и отыскал номер телефона старого товарища, который мог дать ему разъяснения по этому вопросу.

– Привет, Александр Григорьевич! Это Смирнов. Помощь твоя нужна. Как мне отыскать военного, бывшего полковника? Из данных есть фамилия, имя, отчество и номер части. Он уже давно в отставке, возможно, умер. Тогда как мне разыскать его родственников?

Товарищ все записал и велел Славке перезвонить через пару часов, не раньше. Может, что-то выяснится.

Смирнов решил использовать свободное время с толком. Он принял душ, поел, собрался и поехал для начала к дому Аллы Викентьевны.

В маленьком дворе начала расцветать акация. Высокие старые деревья, освещенные солнцем, источали густой аромат. В воздухе носился пух одуванчиков, которыми заросли неухоженные клумбы. Дворничиха, с огромной метлой и ведром, отчитывала белобрысого мальчишку за то, что он стрелял из рогатки по воробьям.

– Ты что ж это, стервец окаянный, делаешь? А если ты кому в окно попадешь?

Славка пожалел мальчишку, вспоминая свое суровое детство, в котором было не до вольностей и тем более не до рогаток. Он совсем уж было собрался выручать маленького нарушителя спокойствия тихого и сонного московского двора, как из подъезда, в котором жила секретарша Громова, вышел мужчина и направился к дворничихе. «Малолетний преступник», пользуясь моментом, вырвался из ее цепких рук и побежал прочь.

Мужчина остановился возле дворничихи, и они начали негромко разговаривать. Дворничиха задрала вверх голову и показывала на окна четвертого этажа. Во всяком случае, именно так подумалось Славке. Он весь превратился в слух, но, к сожалению, это ему не помогло. Мужчина и дворничиха увлеченно беседовали, но о чем – понять было невозможно. Наконец сердитая бабка принялась махать своей метлой, без толку поднимая тучи пыли, а ее собеседник направился в противоположную от дома сторону, по-видимому, к остановке троллейбуса.

Славка за ним не поехал, оставшись сидеть в машине. Он крепко задумался. То, что он увидел, ему очень не понравилось, и чем больше он обо всем этом думал, тем больше его беспокоило происходящее. Чьи интересы преследует человек, говоривший с дворничихой? Личные или служебные? В том, что это не случайный прохожий, сомнений не было: Смирнов узнал мужчину, который прикидывался «слесарем» или работником ЖЭКа. С одной стороны, это было неожиданно, а с другой… Славка предполагал нечто подобное. Чутье…

Смирнов посидел еще немного в машине. По опустевшему двору ветер носил облетевшие лепестки акации. Надо было ехать: время не шло, а летело. Славка еще хотел успеть к офису Громова – понаблюдать, что происходит там. Он глянул на часы. Нет, не получится.

По дороге домой он впервые задумался о том, что нуждается в мобильном телефоне. Пожалуй, можно изменить некоторые принципы в оперативных интересах. С другой стороны, дома спокойнее, ничто не отвлекает, и вопросы решаются намного быстрее. Так что выигрыш во времени под сомнением. Разговаривать по телефону за рулем автомобиля Славке не нравилось: во-первых, не всегда сможешь остановиться по желанию, во-вторых, тебя постоянно будут дергать посторонние звонки и сбивать с мыслей. И то, и другое создавало определенные неудобства, так что лучше он пока будет возвращаться домой. В крайнем случае, если звонок уж очень срочный, можно воспользоваться уличным таксофоном.

Александр Григорьевич позвонил точно в назначенное время. Он всегда был пунктуален – сказывалась многолетняя служба в военной комендатуре.

– Ну что я тебе могу сказать, Смирнов? Умер твой полковник. Пару лет назад. Карьера его сложилась не очень удачно. До генерала он все-таки дослужился, но… головокружительного взлета не получилось. Вадим Алфеев был талантливым и подающим большие надежды офицером, однако перед самым назначением на новую должность с ним что-то произошло, какой-то надлом. Пошли нелады в семье, начал пить. Чем дальше, тем хуже. Из веселого, компанейского парня превратился в угрюмого и замкнутого, вечно всем недовольного человека. Жена от него ушла; потом, намного позже, они развелись официально. Некоторое время жил один. Но – мужик, сам знаешь… природа свое требует. Сошелся с какой-то парикмахершей. Она любила погулять, пошли скандалы… даже до драки дело доходило. Бабенка эта его ходила к начальству жаловаться, чтобы, мол, призвали его к порядку. С ним побеседовали, но безрезультатно. Так, тихо-мирно, без лишнего шума, отправили его на пенсию. Болел, ни с кем из старых товарищей отношений не поддерживал… и умер. Вот и все.

– Умер от чего? – поинтересовался на всякий случай Смирнов.

– А… с сердцем что-то у него было. Давняя болезнь. Словом, естественная смерть, если ты это имеешь в виду. Да и возраст у него уже был приличный…

– Понятно. Дети у него были?

– Был сын от первого брака. То есть брак у Алфеева вообще был один – с той, другой женщиной, он не расписывался.

– Адрес его бывшей супруги можешь дать? – спросил Слава.

– Я тебе могу дать старый адрес самого Алфеева. Может быть, она там до сих пор проживает, если жива, конечно. А он, когда ушел, снимал квартиру, потом получил свою, в Ясеневе. Адрес могу дать, только там никто не живет.

– А парикмахерша?

– Про эту мадам ничего не знаю и про сына тоже. Кто, где… – с сожалением ответил Александр Григорьевич. – Слушай, Смирнов, я тебе, между прочим, не адресное бюро! С тебя бутылка!

– Непременно, Саша! Ты меня очень выручил! Продиктуй адреса Алфеева, старый и новый. Так… Есть! Спасибо. И еще… как зовут его бывшую супругу?

Славка все записал и договорился с Александром Григорьевичем о встрече через неделю. К этому времени он надеялся управиться с поручением Громова. Ему казалось, что он близок к цели.

На кухне засвистел чайник. Смирнов сделал себе крепкий кофе и огромный бутерброд с сыром и колбасой. За едой Славка размышлял, как ему лучше поступить: отправиться к бывшей жене Алфеева или подъехать к офису Громова? И то, и другое было важно.

«Подъеду к офису, а потом сразу к Елене Анатольевне! – решил он. – Надеюсь, она жива».

Разговор с Еленой Алфеевой представлялся ему невероятно интересным.

На улице стало еще жарче. Небо над городом как будто выцвело от зноя. Высоченные тополя стояли седые от пыли, шумели серебристой листвой.

Смирнов с трудом нашел место для парковки, поставив машину так, чтобы ему был виден вход в громовский офис. Прохожих было мало, и он сразу заметил мужчину, болтавшегося у дома Аллы Викентьевны. Правда, сейчас одет он был несколько по-другому: костюм, светлая рубашка и туфли – деловой человек, покупающий сигареты в обеденный перерыв.

Больше здесь делать было нечего, и Славка тихонько выехал в переулок, а оттуда – на полное гудящего транспорта шоссе. Всю дорогу он напряженно размышлял и пару раз резко затормозил на перекрестках, вызвав справедливый гнев других водителей, которые сердито сигналили ему сзади. Он привык не обращать внимания на такие мелочи. Езда на автомобиле по такому огромному городу, как Москва, вообще дело нервное и вредное для здоровья, так что не стоило усугублять это излишней чувствительностью.

Дом, в котором много лет назад проживал полковник Алфеев, стоял в глубине двора, унылого и лишенного растительности. Несколько чахлых кустов сирени у подъездов, остатки клумб, поломанная скамейка – вот и все, что предстало Славкиному взору, когда он с наслаждением вылез из душного автомобиля, вдыхая прохладный воздух. Двор был похож на колодец, куда не проникали солнечные лучи.

Смирнов огляделся, прикидывая, в каком подъезде могла бы быть квартира Алфеева. Не спеша поднялся по лестнице на четвертый этаж. Сверху шумно спускалась бабулька с огромной собакой-боксером, которая рвалась с поводка и тащила хозяйку вниз.

– Да уймись ты, холера! – возмущалась бабка, едва удерживаясь на ногах. – Чего скачешь как оглашенная?! Я же тебя веду!

Поравнявшись со Славкой, собака подозрительно посмотрела на него, но лаять не стала: она спешила во двор. Бабка, перескакивая через ступеньку, старалась не отстать, но любопытно-настороженный взгляд на незнакомого мужчину бросить успела.

Славка понял, что визит к Елене Анатольевне Алфеевой ему скрыть не удалось. Он вздохнул и позвонил. Нужная ему дверь открылась не сразу. Кто-то в глубине квартиры бесконечно долго шел по длинному коридору, шаркая ногами, потом долго смотрел в «глазок». Наконец щелкнули замки, загремела дверная цепочка, и в образовавшуюся щель, подслеповато щурясь, выглянула худенькая старушка. Она была совершенно седая, в длинном стеганом халате малинового цвета и меховых тапочках.

– Здравствуйте, Елена Анатольевна! – согнулся в полупоклоне Смирнов, по опыту зная, что это лучший способ завоевать доверие интеллигентных старушек.

– Зинаида Анатольевна, – поправила его бабка неожиданно звонким и молодым голосом, сняла цепочку и отступила в глубь сумрачного, пахнущего мастикой коридора. – Милости прошу!

– Не боитесь вот так запросто пускать незнакомого человека? – поинтересовался Славка, когда бабка захлопнула дверь.

– Чего мне уже бояться в моем возрасте? – ответила хозяйка. – Идите за мной!

Квартира была старая, с длиннющим широким коридором, в конце которого из открытой двери комнаты падала полоса света. Полы были натерты мастикой, а высокие, давно не беленные потолки покрыты старинным трафаретом и ампирной лепниной по углам и вокруг люстр. Комната, заполненная коврами, буфетами с посудой, диванами и креслами, покрытыми малиновым плюшем, напоминала мещанскую гостиную начала века. На круглом столе стояла пузатая ваза с бумажными цветами, а стены были сплошь увешаны небольшими любительскими картинами и фотографиями.

Смирнов с опаской опустился на плюшевый диван, почему-то ожидая, что в воздух поднимется столб пыли. Но все обошлось благополучно.

– Я вас слушаю, молодой человек, – церемонно поджимая губы, произнесла Зинаида Анатольевна, усаживаясь напротив.

– Мне нужна Елена Анатольевна Алфеева.

– По какому делу?

– По сугубо личному, – ответил Славка, удивляясь бабкиной настырности. Какое ее дело, в конце концов?

– Елена Анатольевна не сможет принять вас… К сожалению.

– Почему?

– Она умерла. Десять лет назад. Моя бедная сестра умерла от горя… Вам этого не понять. Этот ужасный человек довел ее!

– Какой человек? – спросил Смирнов.

– Ее бывший муж, Алфеев. Мы с сестрой были необыкновенно дружны, души друг в друге не чаяли. В юности мы приняли решение не выходить замуж и прожить всю жизнь вдвоем. Так и было, пока не появился этот… Вадим. Такой красивый, высокий, в военной форме – настоящий светский лев, гусар! Ну и… Леночка не устояла. Они поженились… Потом у них родился сын – поздний ребенок. Вадим и Леночка уже были не молоды.

– Они дружно жили? – спросил Славка.

– Поначалу – да. Я переехала на Кропоткинскую, в однокомнатную квартирку, которую мы сдавали до этого, а они остались здесь, – Зинаида Анатольевна обвела глазами комнату. – Вадим служил, Леночка растила мальчика, а потом… началось что-то непонятное. Алфеев словно с цепи сорвался, стал грубить, являться домой нетрезвым… Отношения их все усложнялись. Леночка пыталась расспрашивать его, что случилось, почему вдруг он так изменился. Но Вадим всегда воспринимал это очень болезненно – кричал, возмущался, хлопал дверями и уходил из дому. Несколько раз он не являлся ночевать. И деньги перестал приносить в семью. Куда он их девал? Леночка как-то имела неосторожность спросить его об этом… Что тут было! Едва до драки не дошло! Терпение ее лопнуло, они окончательно разругались, и Вадим ушел. А Леночка… Некоторое время она жила одна, а потом я снова переехала к ней, помогала растить сына и по хозяйству тоже. С тех пор мы больше не расставались.

– Вы так и не узнали, почему Алфеев так повел себя?

Зинаида Анатольевна покачала головой:

– Нет… Наверное, у него появилась другая женщина, как это всегда бывает. Когда появляется другая – мужчину начинает раздражать жена, семья, дом: он бежит прочь… Мы потом слышали, что он сошелся с какой-то парикмахершей, а как уж у них сложилось… Бог знает! Леночка от всего этого – от разлуки, от тоски – заболела, да так и не поправилась окончательно. Подлечивалась, ездила в санатории, но… таяла, как забытая свеча. Ее только то и держало на этом свете, что мальчика нужно было вырастить, выучить, позаботиться о нем. А как он стал взрослым, самостоятельным, так она и… ушла от нас. Очень она Вадима любила! И непонятно, от чего жизнь пропала, что пошло не так? Он для нее был единственным мужчиной – знаете, поздняя любовь… она не проходит, а вместе с человеком умирает.

Зинаида Анатольевна смотрела на гостя задумчивыми печальными глазами, в которых не было слез, а одно только бесконечное сожаление.

– Может, чаю выпьете? У меня и пироги есть, с повидлом. Хотите? – предложила она.

Славка не отказался. Он понимал, что Зинаиде Анатольевне не с кем было поговорить все эти годы – ни о своей какой-то пустой, неудавшейся жизни, ни о сестре с ее трагической любовью, ни о странном красавце Вадиме, который внезапно, непрошено пришел в их жизнь и так же ушел. Наверное, Смирнов оказался первым человеком, которому она все так откровенно рассказала, даже не спрашивая, кто он такой и почему интересуется Еленой Алфеевой. Бабка устала от одиночества, от тишины в комнатах и посчитала само собой разумеющимся, что хоть кто-то наконец заинтересовался их запутанной жизнью.

Они пили чай за круглым столом на огромной кухне, выложенной цветными изразцами, и беседовали, как старые добрые друзья. Пироги оказались пышными и вкусными, чай крепким, а престарелая хозяйка – замечательной собеседницей. Она показала Смирнову старинный самовар, серебряную сахарницу с императорским вензелем, салфетки, которые вышивала ее бабушка, и множество других интересных вещей.

После чая Зинаида Анатольевна принесла толстый альбом с фотографиями и долго рассказывала о своих родителях, о покойной сестре, которую обожала, о ее странном супруге, о племяннике, которым гордилась. Мальчик вырос на удивление серьезным, умным и очень рассудительным, получил хорошее образование, женился – все, как положено.

– Леночка на него нарадоваться не могла!

– А с отцом он поддерживал отношения? – спросил Славка.

Фотографии племянника произвели на него неизгладимое впечатление. Он долго рассматривал их все – детские, школьные, взрослые. Последних, кстати, было мало.

Зинаида Анатольевна задумалась, как бы правильнее ответить на заданный вопрос.

– Не знаю, – наконец со вздохом произнесла она. – Думаю, он обиделся на отца. А виделись они или нет?.. Трудно сказать. Мальчик рос очень скрытным, очень замкнутым. Все переживал в себе. Иногда я просто боялась за него. Нельзя быть таким закрытым! Психика может не выдержать напряжения, и тогда… взрыв.

– Почему вы решили, что сын затаил обиду на отца?

– Ну… он ведь даже не захотел носить его фамилию! И взял себе девичью фамилию матери. Это о чем-то говорит?

Смирнов не смог не согласиться с таким весомым доводом. Он любезно распрощался с Зинаидой Анатольевной, поцеловал ей руку, чем вызвал на ее высохшем бледном лице неожиданно яркий румянец, получил приглашение заходить в гости и, в прекрасном расположении духа, вышел в прохладную тень двора.

На поломанной лавочке сидели голуби, горячий ветер приносил с улицы запах бензина. Славка посмотрел на часы: время клонилось к вечеру. Пожалуй, он успевает заехать еще в несколько мест. Завтра у него назначена встреча с Евой, а с утра нужно будет позвонить Громову.

Многое весьма неожиданно прояснилось. Круг подозреваемых в убийстве Матвеева сузился. Кроме того, Славка мог теперь сообщить Игорю Анатольевичу, кто за ним наблюдает. И у дома Аллы Викентьевны, и возле офиса был один и тот же человек – Олег Рязанцев.

Глава 20

У Евы в прихожей висело большое зеркало. Она купила его три года назад, когда ходила на курсы кройки и шитья. В зеркале можно было видеть себя всю – с головы до ног, именно это и нравилось Еве больше всего.

Когда Олег ушел на работу, она подошла к зеркалу и начала пристально себя рассматривать. По каким признакам Денис угадал в ней робость и стыдливость? Что в ее внешности говорит об этом? Может быть, коса? Или взгляд?.. В своих тетрадях он называл ее «трепетной и покорной возлюбленной»… Неужели она и вправду такая?

Еве вдруг захотелось куда-нибудь спрятаться, далеко-далеко, чтобы никто никогда не смог отыскать ее больше, использовать в своих целях, придумывать для нее роли и названия! Она чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение – не только без одежды, но и без всяких внутренних покровов, когда ее тело и ее чувства подвергались холодному, трезвому и беспощадному анализу…

Прочитанные дневники Матвеева привели ее в шоковое состояние. Ева была в ужасе от всего, что она открыла для себя. Муж давно разочаровал ее, и это было непоправимо. Что бы она ни узнала теперь о любовнике, не могло повлиять на ее решение прекратить это бессмысленное и мучительное существование в одной квартире и в одной постели с чужим и даже страшным для нее человеком. Но Денис!.. Он оказался еще хуже – настоящее чудовище! Притворщик, гнусный извращенец и негодяй! Он просто играл с нею, как с живой говорящей куклой! У мальчиков иногда была эта странная склонность – играть в куклы, которая приводила Еву в недоумение…

Она чувствовала себя так, словно ее небосвод рухнул, похоронив ее под грудой обломков. Там, среди этих страшных руин, все перемешалось: ее солнце, луна и звезды, облака и цветы, любовь, надежды, все ее волшебные замки и райские сады, которые она создала в своих мечтах – все развалилось, превратилось в прах, в ничто, как и она сама. Она была раздавлена, уничтожена – ничего более ужасного с ней уже произойти не могло.

Когда Ева поняла это, она успокоилась. Значит, бояться больше нечего: хуже ей уже быть не может! Эта последняя мысль подсказала ей, что все кончено.

Ева смотрела на себя в зеркало и ощущала полную свободу – от всего, что произошло в ее жизни, которая стремительно становилась прошлым.

– Я свободна! – сказала она себе и вздохнула. – Я могу теперь посмотреть на это со стороны. И посмеяться! Или поплакать…

Но ни того, ни другого ей не хотелось. Еве почему-то стало интересно – а кто же та, вторая невеста «падшего ангела», сказочная Царевна Лебедь, вечно ускользающая тень вечности?.. Кто же она? Вот бы на нее посмотреть! Денис считал ее и Еву двумя половинками одного целого, какой-то неуловимо-прекрасной Маргариты.

Ева вспомнила пожелтевшие фотографии, где мертвая Маргарита выглядела блекло и жалко, с поникшей головой, в темных пятнах собственной крови – и содрогнулась. Однако ее волновала та, другая Жар-птица, еще одна жертва безумного птицелова.

– Где-то у меня был альбом с репродукциями картин Врубеля! – вспомнила Ева и полезла в книжный шкаф, где на верхней полке стояли книги по искусству.

Она села на диван и с замиранием сердца начала листать альбом. Краски Врубеля, яркие, как восточные ткани, светящиеся и переливающиеся, будоражили воображение. Наконец Ева нашла то, что искала: на сине-лиловом фоне предзакатного неба и моря, в отсветах далекого багрового сияния, обернулась белая Лебедь молодой красавицей с громадными, во все лицо, глазами, в драгоценной короне, с воронено-черной косой толщиной в руку, укутанная прозрачно-серебристым газом фаты. Тонкое, аристократически бледное лицо ее казалось странно знакомым. Белоснежное, пышное лебединое оперение перламутрово светилось, блистало синеватым и розовым; огромные крылья распростерлись вокруг своей хозяйки жемчужным ореолом… Царевна обернулась, словно ее кто-то окликнул по эту сторону картины, извне, позвал – тоскливо и пронзительно, умирая от долгой разлуки. Может, Денис? А может, еще кто-то, уставший от погони за неуловимым?..

Они долго и завороженно смотрели друг на друга: Ева созерцала прекрасную деву, а дева, наполовину сбросившая лебединые перья, как бы освобождаясь из теснящего ее драгоценного футляра, – в свою очередь созерцала Еву. Врубель с безумной гениальностью сумел запечатлеть этот неуловимый, текучий момент превращения на глазах зрителя.

Еве казалось, что она уже смотрела в эти бездонные глаза, уже тонула в них… Где и когда это было? В далеком, как эхо, сне о прошлом? Или в мечтах о будущем? На нее снизошло удивительное очарование образа Царевны, погрузившее ее в оцепенение, от которого не хотелось пробуждаться… Она отчасти поняла Дениса: такая женщина не могла оставить его равнодушным. Как он отыскал ее среди шума и суеты, которыми наполнено до отказа наше время день за днем? Как рассмотрел среди сотен, тысяч лиц? Все-таки было в нем что-то необыкновенное, чего Ева никогда не находила в других людях, – стремление к редкостным явлениям жизни, умение выбрать из всего, что окружает, самое привлекательное, самое… чудесное, иногда – ужасное, но всегда по-настоящему, до слез, волнующее…

Ева отложила альбом и принялась размышлять. Мысли в ее голове путались, перескакивали с одного на другое; воспоминания о прошлом причудливо переплетались с прочитанным в дневниках, с недавними переживаниями, с ее собственными фантазиями. Она долго сидела задумавшись, уставившись в одну точку. Неясная догадка никак не могла приобрести четкость и определенность.

Ева хотела позвонить Всеславу, даже набрала его номер, но в последний момент передумала. Они договорились, что Смирнов сам позвонит ей, – значит, нечего торопить события. Излишняя суета никогда не помогала делу.

Подчиняясь внутреннему импульсу, Ева полезла на антресоли и вытащила целую кучу журналов, которые она покупала из-за выкроек и кулинарных рецептов. Журналов было так много, что она не смогла удержать их в руках, и они рассыпались. Ева уселась на пол и стала листать их, один за другим. Она не заметила, сколько прошло времени, когда ей на глаза попалось одно небольшое фото…

Телефон зазвонил неожиданно громко, заставив ее вздрогнуть. Это был Всеслав.

– Здравствуйте, Ева! – сказал он. – У меня есть новости.

– У меня тоже, – ответила Ева и вздохнула. – Когда мы встретимся?

Славка ждал ее в том самом скверике, где мраморный мальчик сидел у высохшего фонтана.

– Ваш муж дома? – спросил он сразу, как только Ева уселась к нему в машину.

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, он работает до шести… и часто задерживается. Вряд ли он появится дома раньше восьми. А что случилось?

– Я узнал о нем много интересного.

– Об Олеге? – Ее удивлению не было пределов. – Что о нем можно узнать?

– Он… следит за моим клиентом и его женщиной. Я его узнал – в двух местах. Это был он.

– Но… у него работа такая. Может быть… – Ева не знала, что и думать. Она была так далека мыслями от Олега! – Нет, не знаю! А при чем тут Олег?

– Помните полковника Алфеева?

– Который убил Маргариту?

Ева не понимала, к чему клонит Смирнов, но ей стало страшно.

– Да. Матвеев шантажировал его все эти годы, требовал денег. Я решил, что у полковника был мотив. Вся его жизнь с того мгновения на даче превратилась в один бесконечно длящийся кошмар. Он вполне мог выследить своего мучителя и расправиться с ним. К сожалению или к счастью, Вадим Алфеев умер. Значит, он этого сделать никак не мог.

– Не мог, – согласилась Ева. – Я о нем и не думала! Он…

– У Алфеева был сын, – перебил ее Всеслав. – То есть он и сейчас живет и здравствует! Может быть, он решил отомстить за своего отца? Полковник начал пить, ушел из семьи… забыл о том, что у него есть ребенок. Думаю, перед смертью Алфеев рассказал сыну, как все случилось. Нужно же облегчить душу, чтобы она смогла влететь в райские врата!

– Вы шутите? – пролепетала Ева.

– Ничуть. Сын Вадима Алфеева мог заботиться о своем добром имени. Ведь Матвеев наверняка знал, кто он и где проживает. Может, он и сына начал шантажировать, когда отца не стало?

– Но чем? – удивилась Ева. – Ведь сын никого не убивал.

– Не убивал, – согласился Славка. – Но вряд ли ему хотелось, чтобы коллеги и начальство узнали, какое несмываемое пятно лежит на имени полковника. Дурная наследственность… да и вообще… позор, стыд. Кому такое понравится?

– Так вы думаете, это сын Алфеева убил Дениса?

– Убил ли, точно не скажу. Но мог! У него имелся серьезный мотив. Кроме того, он был знаком с Матвеевым и вхож к нему в дом. Это наверняка не случайно. Таких совпадений не бывает!

– Но тогда… нужно его найти!

– А я уже нашел! – сказал Славка. – Вам не жарко? Хотите воды?

– Вы что, думаете, мне плохо станет? Из-за Дениса? Поверьте, его «откровения» – самое действенное лекарство от любви! Так что говорите. Вы нашли предполагаемого убийцу?

Славка кивнул.

– Это ваш муж, Олег Рязанцев.

– Что?.. Олег? – Ева не верила своим ушам. Что он такое говорит, этот Смирнов? Он в своем уме? – С чего вы взяли? У него и фамилия другая!

– Это девичья фамилия его матери, Елены Анатольевны Рязанцевой. Так звали вашу свекровь?

– Да… но она давно умерла… Они с мужем разошлись. Олег не поддерживал никаких связей с отцом и только перед смертью поехал к нему, попрощаться…

Ева замолчала: она вдруг вспомнила, что отчество Олега – Вадимович. Боже! Какой ужас! Все, что говорит Смирнов, может оказаться самой настоящей правдой! Действительно, после смерти отца Олега словно подменили – он стал подолгу о чем-то задумываться, глядя в никуда, отвечать невпопад, потерял сон и аппетит. Ева тогда даже подумала, что, возможно, у мужа появилась другая женщина. Она пыталась выяснить это, но Олег категорически все отрицал. Постепенно он успокоился и стал почти таким же, как прежде. Почти… Потому что кое-что изменилось невозвратно – супруг стал реже смеяться, перестал откровенно обсуждать с ней свои мысли и переживания: у него внутри словно что-то закрылось на ключ, навсегда. Их отношения наладились, но они уже не были такими, как раньше.

Олег Рязанцев всегда был замкнутым, немногословным мужчиной, но она списывала этот недостаток на специфику его работы. Еве хотелось, чтобы он разговаривал с ней. Как всякая женщина, она ждала от него слов любви – не только в период ухаживания, но и потом, когда они стали супругами и начали совместную жизнь. В суетливой, полной мелких забот и дел бытовой повседневности эти слова любви становятся гораздо более важными. От них порой зависит настроение, окраска, которую приобретают интимные отношения двоих людей. Эта сторона жизни должна нести на себе особый отпечаток нежности, романтической уединенности и сокровенной тайны, существующей между мужчиной и женщиной…

Олег оказался довольно скуп на слова и проявления чувств. Как-то Ева, вся в слезах, пыталась объяснить ему, отчего их брак превратился в нечто скучное и пресное: из него ушел праздник! Собственно, его и не было. Праздник нужно создавать совместными усилиями, иначе самые привлекательные стороны жизни меркнут, становятся тусклыми и умирают. Оказавшись у «разбитого корыта», люди разводят руками и сетуют на обстоятельства.

Ева еще в юности решила, что нет никакого повода лишать себя всего самого лучшего! Главное, быть готовым к тому, что красивый цветок не вырастает сам собой. Его, по меньшей мере, нужно то поливать, то укрывать от холода, то выпалывать сорняки вокруг, то подкармливать, а самое основное – его нужно любить, любоваться им и дарить ему свое восхищение. Только тогда он расцветет – прекрасный и удивительный, полный свежести и тонкого аромата, изящный, такой, какого ни у кого больше нет!

Самое странное, что в их с Олегом семье ничего подобного не было, но все равно она считалась «идеальной». Ева возненавидела это слово! Ей хотелось сорвать постылую маску «идеальной» жены и сжечь ее, как отвратительную лягушачью кожу. Тут подвернулся Денис… и она таким образом сказала свое «нет!» идеальному браку. Видимо, это не должно было быть так ! Любовь нельзя испытывать в отместку или выражая протест! Она должна рождаться в сердце просто так, как зажигается на небе первая зеленая звезда… потому, что пришла пора. Она должна быть чистой, как прозрачный и яркий свет этой звезды, потому что в ней нет и не может быть ничего более, чем испытывать любовь и дарить ее другому…

Глаза Евы наполнились слезами.

– Что с вами? – испуганно спросил Славка. Ему не надо было вот так, в лоб, сообщать ей, кто такой Рязанцев.

– Ничего… Оплакиваю свою жизнь! – ответила Ева. – Расскажите мне все, Всеслав! Не бойтесь. Моя внешность обманчива… Вот и Денис ошибался. Даже он! А на самом деле я сильная женщина.

– Ладно. Тогда слушайте. Я представляю себе всю эту историю так. Олег Рязанцев рос без отца, практически ничего о нем не зная. Его воспитали две женщины – мать и тетка. Думаю, он с детства затаил обиду, что его жизнь складывается таким образом. Возможно, он имел какие-то сведения об Алфееве, разузнавая окольными путями, как и что происходит у полковника. Потом… отец умирает – и перед смертью рассказывает сыну все. Алфеев мог это сделать по двум причинам – облегчить душу и предупредить Олега, что шантажист может теперь взяться за него. Знал ли полковник о дневниках Матвеева? Может, и нет. Но он знал о пропуске и фотографиях, которые точно у Дениса были.

– После смерти отца Олег приехал сам не свой, – сказала Ева. – Он не хотел никого видеть, ни с кем разговаривать. Я думала, это он от горя стал таким. Отец и тетка были единственными близкими ему людьми… Оказывается, причина не в этом.

– Скажем, не совсем в этом, – возразил Славка. Ему не хотелось подчеркивать неприятные черты характера Олега перед его женой.

Смирнов всегда играл честно и не собирался изменять своим правилам.

– А… что было потом, когда Рязанцев узнал все? Что он, по-вашему, предпринял? – спросила Ева.

– Могу предположить, что Олег, используя все имеющиеся возможности, в том числе и свое служебное положение, начал усиленно наводить справки, разыскивая шантажиста. У него не висело на совести страшное убийство, которое ослепляло бы его жуткими подробностями, и он мыслил непредвзято. К тому же и профессиональная подготовка способствовала этому. Сначала Рязанцев выяснил, где все это произошло, а потом… вышел на Матвеева. Занимаясь собственным частным расследованием, он случайно вступил в контакт с этим таинственным и хорошо скрывающим свое истинное лицо человеком. Оказалось, что Матвеев оказывает услуги и службе безопасности. Это значительно облегчило Олегу задачу. Он свел с Денисом Аркадьевичем еще и личное знакомство.

– Вот почему мы довольно неожиданно стали снимать на лето дачу в Мамонтовке! А я думала… Олегу нравилась подмосковная природа…

Ева вздохнула – выходит, она все время жила в мире притворства и картонных декораций! Олег тоже оказался неплохим актером. По сравнению с Денисом, конечно, он больше чем на статиста не тянет… Но зато это статист из самого лучшего театра! Раз Ева ничего такого не подозревала. О господи! Она почувствовала себя вывалявшейся в грязи. Захотелось смыть с себя все, снять вместе с кожей… Наверно, Олег не случайно пригласил ее тогда в гости и познакомил с Денисом. Он подставил ее… он шел на все, чтобы найти крючок, на который можно будет подцепить Матвеева!

– Да! – подтвердил Смирнов, как будто подслушав ее мысли. – Он нашел Матвеева, вычислил его и начал подбирать крючок с приманкой, чтобы оказаться рядом, знать все и ловить на лету информацию. Что-то могли подсказать ему и вы, Ева!

– Он знал о моих… о нас с Денисом?

– Предполагаю, что знал.

У Евы дернулось лицо, как будто ее ударили. Еще и это! Собственный супруг… Боже! Мужчины! Неужели есть в жизни вещи, из-за которых можно вот так поступать с людьми? Это не укладывалось в ее голове. В системе ценностей Евы человеческие чувства, доверие и незащищенность перед другим существом, когда принимаешь его в свой мир, – было самым главным и значимым. Играть можно по-разному и с чем угодно еще, но только не с этим! Нельзя входить в чужой теплый и сияющий мир обманом, с камнем за пазухой – для того, чтобы все там разрушить, уничтожить, вывалять в грязи… Это уж слишком! Выходит, с ней пытались проделать подобное двое: Денис – виртуозно, изысканно и со вкусом; и Олег – грубо и просто, можно сказать, незатейливо.

– Как вы думаете, зачем ему было это нужно? – спросила Ева.

– Ну… во-первых, Рязанцев не мог не знать о дневниках, и естественно было бы предположить, что он хотел их заполучить. Ему совсем не безразлична собственная репутация и репутация отца, пусть даже и покойного. Знаете, как люди относятся к таким вещам? Яблочко от яблоньки… Больше того, я уверен, что Олег собирался убить Матвеева. Человек такого склада, как он, не мог принять иного решения. Ему нужно было устранить источник опасности раз и навсегда.

– Олег собирался убить Дениса? – Ева почувствовала, как у нее холодеет в груди. – Вы серьезно?

– Вполне. Если это сделал не Рязанцев, то только потому, что кто-то иной опередил его. Во всяком случае, такое намерение у него было, и он тщательно продумал, как его осуществить. Ваш супруг основательный человек, не так ли?

– Весьма основательный! – подтвердила Ева. – Если бы он задумал нечто подобное, то обязательно проработал бы каждую деталь.

– Вот и я так считаю! – кивнул Смирнов. – Олег планировал все свалить на Громова. Был у Матвеева такой знакомый, они часто играли в шахматы, и еще кое-что их связывало… Он даже мотив подготовил: написал секретарше Громова письмо с угрозами, явно рассчитывая на то, что Алла Викентьевна покажет его своему шефу. Так и случилось. Но тут… неувязочка вышла! Слепой, который должен был передать письмо, сделал это слишком поздно, когда Матвеев уже был мертв. Они оставляли корреспонденцию в условленном месте, и Рязанцев его обнаружил, а вот со сроками что-то перепутал. То ли не рассчитал, то ли… Непонятно пока. В общем, слепой, не зная о смерти Матвеева, передает письмо. Возникает путаница. Громов растерян. Рязанцев, по-моему, тоже.

– А зачем Олег написал это письмо?

Ева действительно не понимала. На нее обрушилось слишком много нового, и нужно было время, чтобы осмыслить услышанное.

– Точно не могу сказать, но… Наверное, Олег намеревался спровоцировать Громова, вызвать у него вспышку агрессии и таким образом создать мотив для убийства Матвеева. Как он собирался все это обставить, знает только сам Рязанцев. Что-то непредвиденное вмешалось в его планы. То ли он что-то не предусмотрел, то ли кто-то внезапно спутал его карты.

– Боже мой… Дениса ударили статуэткой по голове! Олег сделал бы это проще и профессиональнее, – возразила Ева.

– У него мог быть расчет именно на то, что такой способ убийства исключает «работу» профи. Ни один из них не станет хватать бронзовую Венеру и бить противника по черепу.

Славка не смог удержаться от смеха, хотя речь шла о серьезных, даже трагических вещах.

– Какая ирония судьбы, – взволнованно произнесла Ева. – Венера, которую он обожал, послужила орудием убийства! Бенвенуто Челлини дотянулся до него спустя четыре века…

– Что? – не понял Смирнов.

– Статуэтка… Денис считал ее творением самого Челлини, известного мастера эпохи Возрождения. Вы же читали дневники! «Обнаженная Венера» приносила несчастье ее обладателям. Денис был слишком самоуверен, чтобы опасаться проклятия. Он возомнил себя неуязвимым! Впрочем, в его смерти есть нечто символическое. Убит… богиней любви.

– Да… – Смирнов неопределенно хмыкнул. – Одного не пойму: это Рязанцев все-таки прикончил «падшего ангела» или кто-то другой? Полной уверенности, что это сделал Олег, у меня нет. Он обязательно попытался бы вырвать у Матвеева признание, где тот хранит дневники. И то, что он теперь вынужден следить то за Громовым, то за его секретаршей, то… за собственной женой, говорит о том, что Олег не успел задать покойному этот вопрос. Скорее всего, он еще не знает, что дневники у нас.

– И не узнает!

– Конечно, – подтвердил Смирнов. – Ни в коем случае! Знаете, я навел справки о том времени, когда Алфеев убил Маргариту, и…

– Что? – в глазах Евы вспыхнул интерес, смешанный со страхом и ожиданием жуткой правды о прошлых событиях, которые так жестоко вмешались в ее нынешнюю жизнь.

– Сам способ убийства, его детали, место, характер нанесенных повреждений совпадают с описанием преступлений, совершенных «подмосковным маньяком».

– Вы полагаете, что Вадим Алфеев и был им?

Всеслав неопределенно покачал головой:

– Не исключаю такой возможности.

– Господи… – Ева закрыла глаза. – Тогда Олег, без сомнения, пойдет на все, лишь бы смыть с себя это позорное пятно! Он ни перед чем не остановится.

– Вам нельзя больше оставаться с ним в одной квартире, Ева! Вы меня слышите?

Она кивнула, занятая какими-то своими мыслями.

– Я и не собиралась. Только не потому, что боюсь… Просто не хочу больше. Идти вот только некуда! Разве что на вокзал.

– Вы можете временно пожить у меня. Я дома практически не бываю. Обещаете подумать?

– Обещаю, – она улыбнулась. – Я вам еще не рассказала о… богине любви. У меня тоже есть предположения…

Глава 21

Иллюзии и реальность – две стороны бытия, пожирающие друг друга…

Олег Рязанцев не находил себе места. Он запутался, попал в свои собственные силки. Что он упустил из виду? Почему все пошло именно так, а не как он планировал? Громов ведет себя непонятно. Неужели эта курица, Алла Викентьевна, до сих пор ничего ему не рассказала? Этого не может быть! А, все равно! Теперь это уже не имеет значения! Все так перемешалось – явь, сон, правда и вымысел, – то, что могло быть на самом деле, и то, что он, Олег сам выдумал…

Ему нужны дневники Матвеева, а все остальное – не важно! Какая разница? Он приложил столько усилий, чтобы добраться до тайника, до этих проклятых бумаг! И вот – пожалуйста! Кто-то сумел его опередить! Черт!

С тех пор, как отец рассказал Олегу о своем прошлом, в его жизни словно взорвалась бомба. Все полетело вверх тормашками! У него появилась одна мысль, одна навязчивая идея – найти шантажиста во что бы то ни стало, изъять страшные фотографии, пропуск Алфеева и вообще все, что этот опасный человек мог использовать в качестве давления на него, Олега! Он принялся за поиски. Сколько бессонных ночей он провел в размышлениях, ворочаясь с боку на бок! Сколько вариантов было отвергнуто! Олег похудел, у него пропал не только сон, но и аппетит. Он жил, словно в угаре, не зная ни минуты покоя. И вот наконец-то ему удалось напасть на след. Оказывается, далеко и не надо было ходить! Господин Матвеев продолжал как ни в чем не бывало жить в своем загородном доме, заниматься своими изощренными развлечениями – почище, чем шантаж. Его способности с годами только возросли, а фантазия не знала пределов. У Олега волосы встали дыбом, когда он познакомился поближе с этим «деятелем». От такого можно было ожидать чего угодно! Матвееву пока не взбрело в голову «заняться» Олегом Рязанцевым, но это могло прийти ему на ум в любой момент. Держать Олега на крючке, учитывая его служебное положение, было бы для Дениса Аркадьевича весьма выгодным промыслом. Он бы ни за что не упустил такую возможность! Олег Рязанцев решил его опередить.

Да, он понял, что иного выхода, чем устранить Матвеева физически, у него не остается. Это не тот человек, которого можно припугнуть как следует или навязать ему свою волю. Значит, необходимо позаботиться о двух вещах: первое – чтобы в случае смерти Матвеева подозрение упало на кого-то другого, и второе – раздобыть дневники. Проклятый негодяй даже не скрывал, что он ведет свои дьявольские записи! Можно себе представить, что он там намарал! Чего там только нет!

Рязанцев скрипел зубами, представляя, что в дневниках может быть что-то о его отце и о нем самом. Прежде, чем «дорогой Денис» умрет, он расскажет Олегу, где тайник с его литературным наследием! Без этого все затеянное оказалось бы бессмысленным…

Знакомство с Матвеевым, игра в шахматы, беседы за бутылкой вина, шашлыки на открытом воздухе – все это превратилось для Рязанцева в пытку. Ему пришлось познакомить с Денисом Еву. Вдруг он клюнет на ее красоту, застенчивость и покорную нежность? Тогда это окажется дополнительным рычагом воздействия. Застав Дениса с женой и выследив их, Олег получит преимущество, возможность потребовать у Евы искупления вины. Пусть она узнает у Матвеева, где он прячет свои чертовы дневники! Что ей еще останется делать, когда супруг уличит ее в неверности, как тут не подчиниться любому его приказанию?!

Олег не сомневался, что Ева все для него сделает. Она идеальная супруга. Жалко, конечно, отдавать ее в руки этому подлецу Матвееву, да делать нечего! Есть более важные вещи, чем какие-то там семейные узы. К тому же семья его от этого не пострадает, а, наоборот, станет только крепче и надежнее. Вина и раскаяние привяжут к нему Еву сильнее любых цепей! К тому же он сможет постоянно попрекать ее изменой, чтобы добиваться дальнейшего подчинения. А то в последнее время она стала немного странная. Позволяет себе дуться, высказывать недовольство то тем, то другим. Так дальше продолжаться не может! Женщине нельзя давать волю, иначе она сядет на тебя верхом да еще и погонять будет.

Олег Рязанцев тщательно выявлял связи Матвеева и изучал его окружение. Ему нужен был «козел отпущения», на которого можно было бы свалить убийство Дениса Аркадьевича. После долгих и основательных раздумий, взвешиваний и просчитывания вариантов Олег остановился на Громове. Вспыльчив, жесток, имеет криминальное прошлое и множество сомнительных фактов в биографии. Опять же – является приятелем Матвеева, часто у него бывает, свой человек в доме, как говорится. Значит, хозяин его не опасался, мог сам впустить гостя в дом. Ну и… не поделили чего-то. Или из-за старых дел повздорили. А может, Громов приревновал Дениса Аркадьевича к своей секретарше. И такое могло бы быть! Заранее Игорь Анатольевич убийства не планировал… Так уж получилось: рассердился, схватил первое попавшееся под руку орудие – статуэтку Венеры, да и проломил сопернику голову. Дело житейское! По Москве таких убийств за сутки два-три случается. Кого этим удивишь? А когда начнется расследование, окажется, что Матвеев посылал секретарше Громова письма с угрозами и различными требованиями, занимался шантажом и вымогательством. Мотив что надо!

Главное, рассчитать все правильно, не допустить оплошности. Чтобы какая-нибудь неучтенная случайность не сорвала его планы. Или Ева неожиданный фокус не выкинула.

Олег очень уставал: у него начал болеть желудок, появились сильные головные боли. Ему приходилось вести двойную жизнь – на службе, у Матвеева, и даже дома, с женой. Крайнее напряжение сил сказывалось на его организме. Он стал нервным, раздражительным, срывался на подчиненных. Ему снились кошмары: девушка с перерезанным горлом, в луже дымящейся крови; отец с дикими, бешеными глазами, весь в крови; кровь на зеленой траве, на белом ситцевом платье, на гимнастерке, везде… Однажды он зашел на кухню, где Ева резала мясо для жаркого, и едва успел добежать до унитаза. Его долго и мучительно рвало, пустой желудок болел, во рту стоял привкус желчи.

Олег никогда не был доволен своей жизнью, а теперь она стала просто невыносимой. Однажды ночью он поймал себя на том, что ему хочется задушить Еву. Он не мог отделаться от собственных представлений – Ева в объятиях Матвеева, раздетая, целующаяся, с распущенными шелковистыми волосами… со словами любви на бесстыжих губах… Проклятие! Так он сойдет с ума! Надо быстрее кончать эту комедию масок!

Рязанцеву как-то не приходило в голову, что он сам свел Еву с Матвеевым, что больше всех это было нужно ему самому для осуществления собственных неясных планов. Ева была красива; он видел, какие чувства вызывает она у других мужчин – у его сослуживцев, которые приходили в гости, у случайных знакомых и даже у первых встречных. К счастью, она была настолько наивна и чистосердечна, что не замечала этого. Олег недоумевал: такое сочетание в женщине – чувственный интерес, вызываемый ею, и полное ее неведение относительно всего этого – заставляло его думать, что Ева искусно притворяется и скрывает свое истинное лицо, темперамент и желания. В постели она была холодновата и нетребовательна, он даже не знал, получает она удовлетворение от их близости или нет. Ни разу за всю их совместную жизнь он не видел, чтобы Ева желала близости или страдала от ее отсутствия. Во всяком случае, она умела этого не показывать.

Как он собирался использовать связь Матвеева со своей женой, Рязанцев не представлял себе в деталях: действовать придется, исходя из обстоятельств. Как они сложатся? Бог знает! В любом случае, тесно общаясь в интимной обстановке, люди ослабляют контроль, становятся беспечными, и вероятность допустить оплошность или выболтать что-то возрастает. Да и сам факт любовных отношений можно было использовать для давления – как на Еву, так и на Матвеева.

Само убийство Олег обдумал тщательно, учитывая все, что только могло возникнуть, в том числе и разные случайности, которые, как известно, и подводят как любителей, дилетантов, так и профессионалов. Он установил, что посетители Матвеева никогда не являются в мамонтовский дом без предварительной договоренности и что у Дениса Аркадьевича разработана своя собственная сложная система устраивать эти встречи так, чтобы никто ни с кем, упаси бог, не столкнулся. Олегу с большим трудом удалось найти закономерности в этом процессе. Он не стал торопиться и долго проверял, не ошибается ли он, не принимает ли предполагаемое за действительное. Только убедившись, что он все понял правильно, Рязанцев решил действовать. Смерть Матвеева он приурочит к времени посещения Громова, чтобы на того пало подозрение. Единственное, что ему не было ясно до конца, – как поступить с собаками. Матвеев позволял собакам свободно бегать по двору, а гостей своих в дом провожал лично. Исключение составляли только женщины, и то далеко не все – перед их приходом Денис Аркадьевич иногда закрывал Адольфа и Тимура в вольере.

Олег же собирался свалить убийство на Громова, а Игорь Анатольевич, без сомнения, был мужского пола. Значит, собаки будут на свободе. Этот момент стоило обдумать дополнительно.

Долгая подготовка и тщательная разработка плана никогда не дают полной гарантии. Так случилось, что убийство произошло не в то время и не в соответствии с намерениями Олега. Вмешался «его величество рок» и… внес свои поправки. Самое ужасное, что Рязанцев не смог узнать, где тайник. Дневники либо исчезли, либо до сих пор не были обнаружены. И то и другое Олега не устраивало.

К тому же Ева стала вести себя как-то странно. Рязанцев внимательно наблюдал за ней, но ничего существенного выяснить не смог. У него было много работы, и следить за каждым шагом жены не представлялось возможным. Смерть Матвеева вызвала беспокойство и панику у многих людей, в том числе и служба безопасности преследовала здесь свои интересы, так что Олегу Рязанцеву забот хватало. Никто пока не подозревал, что это дело касается его лично. Никто не должен был узнать об этом!

Начало лета в Москве выдалось ранним и теплым. После свежих грозовых ливней тут же выходило яркое, горячее солнце. В воздухе стоял запах дождевой воды, сбитой дождем листвы и акации. Мокрые тротуары были усыпаны ее цветами.

Смирнов ехал на встречу с Евой со смешанным чувством умиления и восторга. Она разбудила его своим звонком, и это было прекрасно, как и все вокруг – умытый ливнем город; большие лужи, в которых отражались деревья; сильный и влажный запах акации; летающий в прозрачном воздухе тополиный пух; шум трамваев; девушки в легких, светлых нарядах, похожие на больших тропических бабочек… Во дворах расцветал жасмин. Славка въехал под арку старого московского дома и остановился у большого куста, осыпанного бутонами и полураспустившимися цветками. Опустив стекло, он сорвал мокрую душистую ветку и поднес к лицу. От сладкой свежести закружилась голова; перед его глазами возникла Ева: заплаканная, смущенная, поправляющая рассыпавшиеся светлые волосы… Он тряхнул головой, отгоняя волнующее видение.

– А вот и я! – сказала Ева, появляясь, как всегда, неожиданно.

Она почти не спала ночью, ее лицо осунулось, на весь ее милый, нежный облик как будто легла серая тень.

– Я так рад вас видеть, – сказал Всеслав, улыбаясь и подавая ей ветку жасмина. – Судя по всему, вы провели ночь, полную раздумий.

Ева кивнула. Ее голубое платье удивительно шло к ней, к ее бледной коже, печальным светлым глазам.

– Я ухожу от Олега, – сказала она. И это прозвучало просто и буднично, как что-то давным-давно решенное. – Даже если Дениса убил не он… Ничего из прошлого уже не имеет значения – ни то, что я узнала о его отце, ни то, что он использовал меня… Наша жизнь была пустой и поверхностной, неестественной, как грим на лице актера. Спектакль окончен, зрители устали, а актеры разошлись по своим уборным, чтобы умыться, переодеться и выйти из темного душного театра на свежий воздух, полный шума и ощущения настоящей жизни, а не притворства. Знаете, как называлась эта дурная пьеса, к тому же и бездарно сыгранная?

Славка покачал головой. Он взял руку Евы и поднес к губам, но она так увлеклась своим рассказом, что не заметила этого.

– «Идеальная семья!» – ответила она сама на свой вопрос, невесело улыбаясь каким-то внутренним мыслям. – Именно так! Не попадайтесь на эту удочку, Всеслав! Наживка заманчива, но это всего лишь угощение, скрывающее острый крючок, за который вас подцепят и выдернут из вашего тихого и привычного мира… чтобы потом поджарить и съесть.

Смирнов не стал ей возражать: он знал, что это пройдет. Грусть, разочарование и боль – все проходит… И только любовь и радость пребудут с нами всегда!

– Мне кажется, что я люблю вас, Ева, – все-таки сказал он, понимая, что выбрал не самое подходящее время для подобного признания.

А, какая разница? Он хотел сказать ей это – и сказал! Славка привык исполнять свои желания, а не откладывать их надолго.

Ева посмотрела на него, не понимая, о чем речь. Он что, шутит? Еще один претендент на роль героя-любовника?! О нет! Она поборола возникшее желание немедленно выскочить из машины, бежать прочь, не разбирая дороги, – лишь бы подальше от всей этой чуждой ей мужской реальности, от их странных, непонятных порывов, за которыми бог весть что скрывается…

– Вы можете не обращать на это никакого внимания, – сказал Смирнов, улавливая ее состояние, как может почувствовать его только очень близкий, родной человек. – Это и не нужно. Я просто хочу, чтобы вы дали мне шанс! Сейчас вам нужна помощь, поддержка кого-то, кому вы сможете довериться. Это необходимо. Я не подведу вас! И вы сами убедитесь в этом. Понимаю, как звучат мои слова после всего, что произошло с вами…

– Хорошо! – перебила его Ева. – Я рискну… Тем более что и терять мне теперь уже совсем нечего.

– Вы удивительная женщина, Ева! – сказал Всеслав. – Честно говоря, я не ожидал, что вы согласитесь…

– Я и не соглашаюсь. Я просто плыву по течению. Иногда это не самое плохое, что можно придумать.

– Наверное…

– Я принесла вам кое-что, – Ева вытащила из пакета несколько журналов, прекрасно изданных, почти новых. – Вот! Смотрите… Помните, о чем мы говорили?

Всеслав кивнул, беря журналы, в каждом из которых торчала закладка, и открыл один. Отличная бумага, профессионально сделанные фотографии… Он долго рассматривал их, думая о чем-то, вспоминая, прикидывая, что к чему.

Ева сидела рядом, молчала. В салоне стоял тонкий, сладкий запах жасмина…

– Позвольте еще раз выразить вам свое восхищение, Ева! – сказал наконец Смирнов. – Думаю, вы совершенно правы. Без сомнений! Как вы догадались?

Она достала из пакета альбом Врубеля, в котором тоже лежала закладка.

– Смотрите!

…По сказочному синему морю плыла, выглядывая из роскошного, белоснежно-жемчужного кокона, Царевна Лебедь, придерживая бледной рукой прозрачное покрывало. На тонком пальце блестел драгоценный перстень; переливались, мерцая, камни в короне; парили в воздухе сияющие крылья; горел багровый закат… Красавица обернулась, разглядывая Славку огромными, словно размытыми глазами, в глубине которых притаился лихорадочный, безумный огонь…

По спине Смирнова побежали мурашки. Ему показалось, что взгляд Царевны вошел ему прямо в сердце, обдав трепетной, горячей волной…

– Боже мой! – только и сказал он, проводя рукой по лицу. – Боже мой! Как мне сразу не пришло это в голову?! Царевна Лебедь… Ну конечно! Это она! Такие глаза невозможно перепутать ни с какими другими. Черт! Проклятый Денис обладал недюжинным воображением… надо отдать ему должное. Вы потрясающе умны, Ева. А я – жалкий дилетант. Мне бы следовало самому догадаться…

– Просто у вас более практичный склад ума, – улыбнулась Ева. – Мы, женщины, живем в мире чувств и ассоциаций, а мужчины – в мире опыта и логики. Одно прекрасно дополняет другое. А однобокость существенно урезает, сужает охват явления. Я говорю как философ! – она засмеялась.

– Точно! – воскликнул Смирнов, хлопая себя по лбу. – Это была женщина! И хорошо знакомая женщина. Поэтому собаки оказались в вольере: у Матвеева, при всей его непредсказуемости, все-таки были определенные привычки. И сам способ убийства – удар статуэткой по голове – чисто женский. Мужчина бы схватил что-нибудь тяжелое, гантель, например. Их там, кстати, было несколько штук, разных размеров. Покойник любил, чтобы тело было в хорошей физической форме. Даже мертвым он отлично смотрелся!

– Прекратите… – не выдержала Ева. – Лучше посмотрите вот сюда!

Она показала ему одну из фотографий, на которых Аглая Соломирская сидела, изящно закинув ногу на ногу. На ее правой руке со скульптурной аристократической кистью блестели золотые часы с изумрудами. Свет падал как раз на камешек, зеленые лучи которого были запечатлены фотографом даже несколько утрированно. Зеленый бархат драпировки за спиной красавицы, зеленое сияние камней… «оригинальное цветовое решение».

– Так вот зачем она приезжала на такси второй раз, вечером… – задумчиво произнес Славка. – Она решила забрать часы! Риск был велик, но оставлять их там было еще рискованнее. Сами часы ничего не доказывают, но… Она не могла забыть, что носила их и, главное, фотографировалась с ними… Портрет в зеленых тонах! Ну и таксист тоже… он подтвердил, что она только вошла и вышла. А Матвеев уже давно был мертв! Ай да Аглая Петровна! Не устаю восхищаться женщинами!.. Знаете, Ева, что мне все это время не давало покоя? Почему таксист не слышал, как лаяли собаки. С перепугу? Или просто забыл?

– Они и не лаяли, – сказала Ева. – Потому что прекрасно знали Аглаю Петровну. Они и на меня не лаяли: Денис их так приучил.

– Да, это она! – согласился Смирнов. – Если бы ей было нечего скрывать, то она бы сразу подняла шум. И как могли потеряться часы? Только во время удара. У них расстегнулась застежка… а Соломирская в панике не заметила. Может, она и не собиралась убивать Матвеева, а просто ударила его в пылу ссоры.

Ева отрицательно покачала головой:

– Не такая она была женщина, чтобы затеять вульгарную драку. Да и Денис не позволил бы просто так ударить себя по голове… У него были отличные реакции и тренированное тело. Нет! Аглая Петровна продумала все заранее. Никакой ссоры, скорее всего, не было. Она ничем не выдала своих намерений. Это было обычное свидание. Денис отвернулся, и она… Так я себе это представляю!

Славка не мог не согласиться, что все укладывается в стройную картину как нельзя лучше. Но что-то еще его беспокоило.

– Зачем же она тогда упомянула о Наумове и забытой им трости? Ведь если он там был после нее, то мог видеть часы и рассказать об этом?

– Не знаю, – пожала плечами Ева. – Хотела, чтобы подозрения упали на него? Но тогда… он мог рассказать о часах. Хотя – кто бы ему поверил? Соломирская забрала свои часы, а его трость осталась на месте убийства. Она бесстрашная женщина, умеет держать себя в руках. Чьи-то слова к делу не пришьешь!

– На статуэтке не было ничьих отпечатков, кроме самого Матвеева, – сказал Смирнов. – Это говорит о том…

– Что Соломирская была в перчатках! – закончила Ева. – И что она все продумала заранее. Доказать ничего нельзя, но я уверена, что все именно так и происходило.

Смирнов кивнул. Он полностью разделял уверенность Евы.

– Значит, мы напрасно подозревали вашего супруга.

– Не напрасно! – возразила она. – Олег собирался убить Матвеева и обязательно сделал бы это. Зная его, можно не сомневаться, что он бы именно так и поступил. Аглая Петровна неожиданно опередила его, только и всего! Она нарушила все его планы. Олег был в бешенстве! Ведь у мертвого Дениса он уже не мог узнать о тайнике, о дневниках и прочем, из-за чего все и затевалось! А я думала, что он переживает из-за работы… Когда это произошло?

– Что? – не понял Смирнов.

– Ну, Дениса… когда убили? Точное время известно?

– Приблизительно между двумя и началом четвертого… после обеда.

– Тогда Олег точно ни при чем! Я еще вчера, после того, что вы мне рассказали, подумала об этом. Мы в тот день ездили в магазин, за стиральной машинкой. Олег отпросился с работы, и мы в час уехали, а домой вернулись около пяти. Он все время был со мной.

Глава 22

После обеда небо снова покрылось тучами.

Сильный ветер растрепал Еве прическу. Она шла, наклонив голову, придерживая рукой подол легкого платья. В воздухе пахло озоном, как перед грозой. Сильнейший раскат грома заставил Еву прибавить шагу. Едва она успела войти в подъезд, как косые струи ливня ударили по нагретому асфальту, по листве старых лип и кленов, по козырькам крыш и по запыленным, серым от грязи стеклам лестничных клеток.

Ева медленно поднималась на четвертый этаж, гадая – зачем она идет туда, в холодную чужую квартиру, где живет эта красивая женщина с бездонными глазами, Аглая Петровна Соломирская… Что она надеется от нее услышать?

Все, что Ева могла бы сказать ей, не является доказательством. Тогда зачем она идет туда? Ей хотелось найти убийцу Дениса. Что ж… он, вернее, она – теперь известна. У Евы исчезли последние сомнения, когда она увидела в журнале фото «Портрет в зеленых тонах», который поместили на развороте. На руке изысканно прекрасной женщины были надеты золотые часы с камешками… Ева сразу узнала госпожу Соломирскую, которая в том же журнале вела рубрику «Психология флирта».

Еще тогда, во время рассказа Всеслава о Наумове, она зацепилась за эту деталь: часы. Где-то она их видела… Откуда у нее взялась такая уверенность, Ева сама не могла объяснить. Мало ли существует всевозможных наручных часов? Но мысль появилась и не исчезала, заставляя Еву рыться в памяти, вспоминая, на ком она могла видеть часы с изумрудами. Безрезультатно…

Ева вспомнила об этом, только раскрыв альбом Врубеля и встретившись взглядом с Царевной Лебедью. Эти глаза сказали ей все. Оставалось найти журнал и показать его Всеславу. Ужасная догадка молнией пронзила сознание, и все разрозненные детали головоломки сложились в стройную и ясную картину. Сцена убийства Дениса Матвеева развернулась в воображении Евы так живо, как будто она все видела своими собственными глазами…

Дверь из темного дерева возникла перед ней так внезапно, что Ева едва не стукнулась об нее лбом.

«Вот я и пришла», – подумала она, робко нажимая на кнопку звонка.

Неужели она снова увидит эти глаза наяву?

Аглая Петровна открыла дверь и уставилась на Еву. Царевна Лебедь – в розовой пижаме, с наманикюренными ногтями. Ее лицо было бледным, как тонкий фарфор при искусственном освещении. За ее спиной через раскрытую настежь балконную дверь врывался шум дождя.

– Входите, – сказала она и едва заметно улыбнулась одними губами.

В прохладной гостиной пахло грозовым ливнем и дорогими духами. На стенах висели пейзажи в духе Левитана, наводящие сумрачное, тоскливое настроение. Впрочем, Еве могло это показаться. Она без приглашения уселась на огромный низкий диван и выпалила:

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне, как и за что вы убили Дениса… Аркадьевича Матвеева. Что заставило вас… или помогло вам сделать это? И что вы теперь чувствуете, после того, как это… свершилось?

– Последний акт трагедии… – насмешливо глядя на нее, произнесла великолепная Аглая. – Боже, как романтично! Вы действительно желаете все это услышать?

Ева кивнула. Она желает! Прямо сейчас, здесь, в этой просторной пустоватой гостиной, под грохот ливня за окнами…

– Что ж, извольте.

«Как просто, – подумала Ева. – Как просто все оказалось. Никакого жеманства, вранья и притворства!»

– Мне нужно облегчить душу, – продолжала Аглая Петровна, будто подслушав мысли Евы. – А вам все равно никто не поверит. Вы ничего не сможете доказать. Ничего!

– Да-да, я знаю… Я и не собираюсь. Просто хочу понять вас, а заодно и себя…

– Как вы догадались?

– Я видела ваше фото в журнале, «Портрет в зеленых тонах». Там у вас на руке часы, которые видел Наумов.

– Наумов?

– Да. Он… Когда его расспрашивали о трости, о том, как она попала на место преступления, Наумов вспомнил, что видел там какие-то часы, с зелеными камушками. Правда, он решил, что часы принадлежали Матвееву и свалились с руки во время борьбы с убийцей… Вы ведь возвращались за своими часами? Тогда, поздно вечером, на такси…

– Конечно, – без тени растерянности или страха подтвердила Аглая. – Я не могла их там оставить! Вы понимаете, почему. Самое смешное, что именно Денис подарил их мне… Знаете, на обороте корпуса он выгравировал надпись… «Божественной Аглае, возлюбленной нами, как никакая другая возлюблена не будет». Что-то в духе царя Соломона. Вы не находите?

Ева кивнула. С такой надписью часы возле трупа оставлять было никак нельзя. Поэтому Соломирская за ними и вернулась.

– Еще смешнее то, что я ему поверила, – продолжала Аглая Петровна. – Он сумел обмануть меня. Я многое могу простить мужчине – ошибки, невнимание, слабость, трусость и даже глупость. Но только не обман! Причем обман намеренный, рассчитанный и спланированный, как какая-нибудь военная операция. Это гадко, низко и подло! Такие вещи надо беспощадно пресекать. Желательно – еще в зародыше. У меня получилось по-другому.

Она замолчала, глядя, как потемнело за окном от дождя. А может быть, она и не видела никакого ливня, низкого, черного грозового неба… а смотрела на что-то совсем другое, свое, на скрытую глубоко внутри боль, такую же, как у Евы.

– Вы… Это получилось случайно или…

– Случайно? – удивилась Аглая Петровна. – Разумеется, нет! Когда я узнала… Я все обдумала и приняла решение. Нет, это не было случайностью. Я сделала все сознательно и ни о чем не жалею. Вы не поверите, но я ничуть не раскаиваюсь! Я рада, да-да, рада, что у меня хватило сил совершить это… Даже статуэтку Венеры я выбрала не случайно. Богиня любви отомстила за себя, за свою поруганную честь! Чтоб другим было неповадно.

Соломирская засмеялась, поправила свои черные как смоль волосы. Нежный румянец появился на ее бледных скулах. Разговор, видимо, забавлял ее. Особенно интересно было смотреть на мгновенно меняющееся, взволнованное лицо Евы.

– А вас он тоже умудрился обмануть? – спросила она.

– Да… – вздохнула Ева. – Меня тоже. Он любил нас по очереди, разыгрывая сцены признаний и страсти по-разному. Для меня в одном ключе, для вас – в другом. Но одинаково талантливо. Потому что мы обе ему верили.

Аглая Петровна наклонила набок голову, внимательно рассматривая Еву. Так вот какая у нее была соперница? Вернее сказать, еще одна жертва.

– Я, наверное, не любила Виктора, моего мужа, – сказала Соломирская. – Но никогда не изменяла ему. Не потому, что я женщина строгих правил… Просто не встретила достойного мужчину. Вероятно, я бы призналась во всем Виктору, если бы полюбила другого. Обманывать не в моих привычках. Но Денис… настоящий змей-искуситель! Он склонил меня к измене быстрее, чем я смогла это осознать. Оказалось, что я почти ничего не знала о сексе… Я даже ни разу не испытывала оргазма. В книжках – да, читала; в кино видела… Даже сама много писала об этом в журнале. А в жизни как-то не пришлось. Впервые я узнала, что это такое, с Денисом. Он помог мне сделать это открытие… Вам смешно?

– Вовсе нет, – искренне ответила Ева.

Глядя на Соломирскую, она снова переживала свой собственный роман с Денисом. Все, что говорила Аглая Петровна, было ей так близко и понятно!

– Со мной происходило нечто похожее, – сказала она.

– Думаю, это происходило не только с нами, – усмехнулась Соломирская. – Имея таких женщин, как вы и я, господин Матвеев еще и спал с проститутками! Время от времени. Можете себе это представить? Он и на них производил должное впечатление, поверьте! Одна из этих дамочек, некая Мила, бегала за ним по пятам. Если бы вы ее видели! Страшна, как чума болотная… Костлявая, морщинистая, раскрашенная, как дешевая кукла; вдобавок пьет, курит, как паровоз, и ругается, как сапожник. Господи! Я думала, что сойду с ума от унижения и обиды, когда узнала! Матвеев не мог от нее избавиться. Она его выследила, узнала адрес, телефон… уж больно он ей как мужчина угодил! – Аглая Петровна истерически засмеялась, ее огромные глаза наполнились слезами. – Любовь Дениса была как блуждание в преисподней: искушение грешников! В постели он был неподражаем. Он умел красиво говорить, дарить подарки, чуть ли не слагать стихи «в честь прекрасной дамы»! Да что я говорю? Вы небось сами все это не хуже меня знаете. Когда я увидела Милу – это вышло случайно, – я словно очнулась от наркотического сна. Обычно мы с Денисом встречались в точно назначенное время: он объяснял это какой-то своей тайной работой: якобы он – чуть ли не резидент иностранной разведки! Но, думаю, настоящий резидент вел бы себя куда скромнее. Вот! Так что не дай бог было появиться не вовремя или не согласовать встречу с точностью до минуты. Но я женщина импульсивная, темпераментная, непослушная – возьми да и появись в неподходящем месте в неподходящий момент! Накупила всякой еды, вина, приехала на такси… как в тот роковой вечер… отпустила машину и пошла по дороге пешком. Хотела Матвееву, как нежная возлюбленная, сюрприз сделать! А получилось, что меня саму сюрприз ожидает. Иду… слышу издалека крики, ругань – словом, самый пошлый, отвратительный скандал, какой только можно себе вообразить. Я же из журналистского племени… Решила из-за кустиков посмотреть, послушать, разобраться, что к чему. А это как раз Мила с Денисом Аркадьевичем отношения выясняли. Так я все и узнала… Бросила я продукты, бутылки, что у меня в руках были, в кусты, под забор чьей-то заброшенной дачи, да и пошла прочь. Ноги меня едва слушались… Как я добрела до станции, убейте, не помню. Но добралась, как пьяная. Там милиционер ко мне подошел.

– Вам плохо? – спрашивает.

– Мне хорошо, – отвечаю. – Жизнь прекрасна, когда спишь, и ужасна, когда просыпаешься!

Он на меня смотрит так подозрительно: в своем я уме или нет? Видно, не внушил ему мой вид доверия: купил он мне билет и посадил на электричку. Хорошо, что Москва – конечный пункт назначения. Меня уборщица, которая вагоны подметает, на перрон вывела.

– Ты чего сидишь, как в трансе? Обкурилась, что ли? Иди, подыши воздухом, авось получшеет!

Позвонила я с Ярославского вокзала Виктору, он за мной приехал, отвез домой. Я только в квартиру вошла – и сразу в душ. На меня кипяток льется, а я не чувствую. Так хотелось смыть с себя все… Тогда, стоя под душем, я и решила, что очиститься от этой грязи можно только одним способом – уничтожив ее источник. Все остальное будет самообманом. Об убийстве я тогда не подумала… не представляла, как это сделать. Но твердо знала, что Денису недолго осталось шептать на ушко разным женщинам свои лживые признания.

– У вас это в роду, наверное, – сказала Ева.

Она поняла, что, подслушав случайно разговор Милы и Дениса, Аглая должна была почувствовать себя примерно так же, как сама Ева, когда читала дневники. Это ощущение раздавленности и самоуничижения было невыносимым, а для такой гордой и самолюбивой женщины, как Соломирская, – вдвойне и втройне. Видеть, как владыка твоей души валится с трона, словно набитое тряпками чучело, – зрелище не для слабонервных.

– Моя прапрапрабабка Апраксина застрелила своего любовника, вернувшись раньше времени с бала и застав его с горничной, – подтвердила Аглая Петровна. – Хорошо, что не насмерть. Он того не заслуживал. Обыкновенное ничтожество, которое было не в состоянии оценить то, что имело. Поменять красавицу-графиню на девку, которая моет полы и два слова едва свяжет… Видимо, каждому в жизни свое: кому розы, а козлу – капуста!.. Но Денис – это явление особое! Это монстр! Чудовище, которое скрывается за личиной сладкого мальчика. Вам он не напоминал восточного принца? Эти томные глаза, красивое тело, рафинированность наряду с тягой к грубой роскоши; утонченность, смешанная с изощренностью; изысканность, за которой скрывается жестокость, почти садизм; замысловатые речи, тихие вздохи…

Ева подумала, что Аглаина рубрика в журнале заслуженно пользуется популярностью: никто не смог бы лучше уловить и выразить суть противоречивой, слащаво-безжалостной натуры Дениса Матвеева, их общего любовника, ныне покойного.

– Аглая Петровна… – начала Ева…

– Можешь называть меня просто Аглая, – сказала Соломирская. – Мы теперь как сестры. Ведь так? – непонятно было, шутит она или говорит серьезно. – Ты хотела спросить меня, как я это сделала?

– Да.

– После того случая на даче я начала играть свою собственную роль. И наш мальчик Денис смотрел на сцену с открытым ртом. Это говорит о том, что жизнь делает нас актрисами почище самой Сары Бернар! У нас с Денисом была обычная интимная встреча, которую я решила сделать последней. Сколь ни увлекательна пьеса, занавес рано или поздно закрывается, господа! Но… если быть до конца честной, Ева, – до последней минуты я не знала наверное, смогу ли исполнить задуманное. Денис сам вынудил меня…

– Как?

– Слушай… Я приехала электричкой в назначенное время. Он всегда закрывал собак перед моим приходом. Они меня знали и не лаяли. Я проскользнула в темный дом, как тень, на ходу надевая на руки перчатки. Денис был невероятно подозрительным, он ловил чужие мысли и намерения на лету. Поэтому мне пришлось подготовить его к этому заранее. Я сказала, что новая мода диктует женщинам носить тонкие лайковые перчатки летом – такая вот экстравагантная деталь вечернего туалета. И действительно купила себе несколько пар перчаток. Помню, как Виктор удивлялся по этому поводу!..

– Не отвлекайся, – вернула ее к рассказу Ева. – Ты приучила Дениса к перчаткам?

– Ну да! – развеселилась Аглая. – Не только же ему дрессировать своих проклятых собак?! Привык, как миленький, и перестал обращать на перчатки внимание. Итак, никем не замеченная, я прошла в его кабинет, где он обычно меня ждал… На его рабочем столе стояла статуэтка Венеры. Я решила, что это хорошее предзнаменование. Богиня любви всегда на стороне женщин, потому что она сама – женщина! Я собиралась взять статуэтку и ударить его изо всей силы по голове, но… не смогла. Оказывается, это совсем не просто – убить человека. И тогда я начала беседовать с ним, я хотела объяснить ему, какую он причинил мне боль… Как он мог? Говорить, что во мне заключается вся его жизнь, весь смысл его существования, стоять на коленях, умолять о любви, приносить клятвы и обещания, которых я никогда у него не требовала, безумствовать… а потом спать с прокуренной проституткой, у которой волосы, как пакля, и от которой за метр несет перегаром?! Я хотела спросить у него – что все это значит? Зачем ему это? Почему он так поступает со мной? С собой? С нашими чувствами?.. Знаешь, что он мне ответил?

– Что? – эхом откликнулась Ева, уже понимая, что именно мог ответить Аглае Матвеев.

– «Ты мечтала о рае, дорогуша? – сказал он мне. – А мы живем на земле… Здесь все другое и святых не существует! Земной путь не сладок, но надо по нему идти, развлекаясь по мере возможностей. Трудна дорога в рай!..» Как это меня взбесило, если бы ты знала, Ева! Если бы только видела это наглое, ухмыляющееся лицо, эти похотливые, влажные глаза… – Аглая на миг замолчала. – «Посмотрим, какой она окажется для тебя, эта дорога!» – сказала я и ударила его статуэткой. Я не думала, что убью Дениса, потому что удар получился не очень сильным… Но он в этот момент резко, с раздражением, повернулся, и я угодила головой Венеры прямо ему в висок. Какой ужасный раздался хруст… оглушительный, совсем как этот гром, что гремит сейчас за окнами… Я все бросила и убежала. Даже не заметила, что потеряла часы. Пропажа обнаружилась в электричке, когда мне нужно было узнать время и я не увидела часов на руке. Мысль о том, что они остались рядом с Денисом, пришла не сразу. Только потом, после долгих раздумий, я поняла, что у меня нет выхода – надо возвращаться. Я не сомневалась, что Денис мертв. После того жуткого хруста костей человек не мог остаться живым… К счастью, труп все еще лежал там, никем не обнаруженный, когда я приехала, чтобы забрать часы. Мне невероятно повезло. Тогда я была просто не в себе от страха и, схватив часы, начала кричать и звать на помощь… Остальное ты знаешь!

– Наверное, знаю, – согласилась Ева, чувствуя, однако, что госпожа Соломирская чего-то недоговаривает. – Теперь у тебя легко на душе?

Красавица молчала, блуждая взглядом по комнате. Она тоже не ощущала полного удовлетворения, которое бывает, когда выплеснешь без остатка все накопившееся внутри, больное, как долго зреющий нарыв.

– Иногда мне казалось, что Денис лишает меня свободы, – с трудом подбирая слова, произнесла Соломирская. – Что он… проникает в меня… Не физически, а… не знаю, как это правильно выразить… Он как будто навязывал мне свои собственные мысли и желания! Я чувствовала, ощущала их как нечто чуждое мне, постороннее, но… ничего не могла с этим поделать! Я понимала, что подчиняюсь ему против собственной воли, и была не в состоянии прекратить это. Денис гипнотизировал меня, как удав свою жертву, чтобы заглотить ее целиком, не разжевывая… У тебя никогда не было такого чувства, будто ты зомби? Рядом с ним я как бы теряла себя, и это было самое страшное. Мне хотелось освободиться от этой зависимости любой ценой! Может быть, это оказалось основной причиной, а вовсе не жалкая проститутка, с которой он переспал… Или и то, и другое вместе?

Аглая Петровна взглянула на Еву своими бездонными, горящими глазами – сказочная Царевна Лебедь, неизвестно как попавшая в эту современную комнату, в этот огромный равнодушный город, на который с разверзшихся небес с шумом лились потоки воды, сбивая пыль, листву и цветы…

Когда Соломирская закрыла за Евой дверь, она вернулась в гостиную, вышла на балкон, глубоко вдыхая свежий и сладкий грозовой воздух, глядя на мокрые, блестящие от воды деревья, на несущуюся по тротуарам воду, белую от пены и лепестков акации, и глубоко задумалась. Ливень медленно стихал, и среди разорванных ветром туч были видны куски голубого неба… На душе у нее было так же пусто и свежо, как на вымытых проливным дождем улицах, и только непонятно откуда возникла и уже больше не покидала ее мысль, что они с Денисом еще встретятся. Как? Когда это произойдет? И возможно ли это? Аглая Петровна не знала.

Она начала думать о Викторе, о том, что она должна доверять ему, больше говорить с ним, объяснять, чего она ждет от него. Почему-то появилась уверенность – теперь у них с мужем все пойдет по-другому: они оба многое поняли и многому научились друг у друга, у людей, у жизни. Может, она родит ребенка и научит его жить так, чтобы быть счастливым, научит, как идти по дороге в рай…

Глава 23

На столе у Аллы Викентьевны в вазе снова стояли белые розы.

За окном гремел гром, шумел ливень; в офисе было темно, но она не зажигала света. Запах роз смешивался с запахом кофе. Громов вошел с улицы, неся с собою свежесть дождя.

– Мне не звонили? – поинтересовался он, отряхиваясь. – Ну и ливень! Пока добежал от машины до крыльца, весь промок!

– Вам звонил господин Смирнов, – доложила секретарша, улыбаясь. – Сказал, что через полчаса перезвонит. Сейчас как раз…

Она не успела посмотреть на часы, как зазвонил телефон. Громов в нетерпении схватил трубку.

– Алло, Всеслав? Чем порадуешь?

Игорь Анатольевич слушал, и лицо его светлело, складки на лбу и у губ разглаживались. Смирнов отлично справился со своей задачей! Он рассказал, что предполагаемый убийца Матвеева никакого отношения к Громову и его делам не имеет и поэтому пусть его личность останется неизвестной. Игорь Анатольевич с этим спорить не стал: он был не любопытен. Раз его это не касается, тем лучше. Зачем лишние заботы? Главное – это дневники! А их Смирнов нашел.

– Я решил их сжечь, Игорь Анатольевич. В доказательство того, что работа выполнена, я привезу вам страницы, которые касаются вас лично. Остальное уничтожу. Вы не против, надеюсь?

Громов был не против. Он давно ждал этой новости. Игорь Анатольевич еще раз похвалил себя за то, что обратился за помощью к Смирнову. Славка не подвел!

– А что там насчет слежки? – поинтересовался он. – Я по своим каналам проверил – никто ничего не знает. Служба безопасности вроде бы ни при чем. Ты что-нибудь выяснил?

– Да, не беспокойтесь. Просто излишне любознательный сотрудник попался, но я это улажу. Думаю, больше он не появится.

– Всеслав, дружище, у меня нет слов, как я рад! Приезжай с бумагами, выпьем коньячку, поговорим, торжественно уничтожим «компрометирующие документы». А?

– Хорошо, Игорь Анатольевич, только попозже.

Славка ждал Еву. Она сказала ему, что едет собирать вещи. Больше находиться с Рязанцевым в одной квартире ей невмоготу.

«Пока поживет в маминой комнате, а там видно будет», – решил Всеслав.

Смирнов сам не ожидал, что его так обрадует согласие Евы временно переехать к нему. Он догадывался, что она опасается Олега, и поэтому в квартире Смирнова для нее будет гораздо спокойнее, чем где-либо еще, но это было неважно. Главное – она будет здесь, с ним рядом, и… все остальное произойдет само собой. Славка доверял своему чутью, а оно подсказывало, что Ева не совсем равнодушна к нему. Несмотря на все свои потрясения и разочарования, на все, что он узнал об этой женщине, она оставалась необыкновенно милой и желанной. Черт! Денис Матвеев здорово разбирался в женщинах… Прекрасная Аглая, Ева… коллекция шедевров!

Смирнов устыдился своих мыслей. Ева не такая, как все! Вот Соломирская – уж на что красавица, а Славка к ней совершенно равнодушен. Значит, он любит Еву. Любит! Он узнал это чувство, как безошибочно узнавал в жизни все настоящее. Единственная оплошность с Жанной в счет не шла, тогда он был молодым, зеленым и глупым. Сейчас все по-другому: он постарается дать этой женщине все, что она захочет. Никаких щенячьих восторгов, как в юности, – только бесконечное внимание, забота и поддержка: мужское плечо, на которое можно опереться и не думать о штормах и ураганах. Ева именно такая женщина, которая ему нужна, и он должен завоевать ее доверие. Это будет непросто, ввиду того, что с ней произошло! Ну и что? Славка любил решать трудные задачи.

А с Рязанцевым он разберется. Позвонит и скажет, что дневники, фотографии и бумаги у него, в надежном месте. Если Олег оставит Еву в покое, то он может забыть обо всем и жить спокойно. Не дай бог, ему вздумается принести ей хотя бы малейшую неприятность – тогда пусть пеняет на себя! Мало ему не покажется.

Смирнов думал о том, что настоящая война происходит не в окопах и траншеях, а совершенно в другом месте. Борьба между добром и злом не прекращается ни на мгновение, и истинное поле этой великой битвы – сердца людей. Именно там все и происходит: и победы, и поражения, и временные отступления для накопления сил, и подвиги, и предательство, и забвение, и слава. Это – извечное стремление человечества к красоте и любви, что в конечной и высшей точке – одно и то же.

Люди свершают свой земной путь, полный тревог, опасностей, вдохновения и восторга, путь над бездной, из туманных и темных глубин которой за ними повсюду следят глаза дьявола, ожидая, что вот-вот кто-нибудь оступится и полетит вниз, сорвется в пропасть, из которой нет возврата…

Ева с легким сердцем закрыла за собой дверь квартиры. «Идеальная» семья перестала существовать. Это стоило как следует отметить! Она вспомнила, как они со Славой подожгли сложенные стопкой дневники. Клубился черный вонючий дым, будто горели не тетради, а что-то ядовитое, отвратительное и мерзкое.

Последние страницы «падший ангел» дописывал перед самой смертью. Он предчувствовал свой конец, жуткий финал игры под названием: «Жизнь Дениса Матвеева, который любил развлекаться, играя людьми, как шахматными фигурками».

Знаменитый маэстро, «великий комбинатор» в последние дни чувствовал себя уставшим. Такого он за собой никогда раньше не замечал. Он исключительно редко болел и не знал, каково это – недомогание, вялость и упадок сил. Беспечность, бодрость и азартный огонек – вот что было для него более характерно! А тут вдруг, ни с того, ни с сего, навалились апатия и уныние. Денис даже почувствовал спад сексуальной активности, что привело его в состояние, близкое к панике.

«Обнаженная Венера», поправляющая волосы, неизменно возвращала ему былую мужскую силу, – стоило прикоснуться к ней трепетными пальцами, ощутить волшебную шероховатость ее бронзового тела, как приходила на память Маргарита, ее белые, не тронутые загаром груди, гибкий девичий стан… и в крови зарождались влечение и страсть.

С некоторых пор статуэтка вызывала у Дениса странное ощущение беспокойства, беспричинного страха.

Первое время он игнорировал это непонятное явление, заставляя себя заниматься обычными делами. Но положение не только не улучшалось, – оно все больше усугублялось: не резко, а медленно и постепенно, как бы нехотя. Денис уже начал понемногу привыкать к новому состоянию, как неожиданно накатил кризис. Начало лета всегда вызывало у него легкую ностальгию по прошлому, какую-то непонятную тоску… Но в этот раз тоска захлестнула его, как волна цунами.

Денис с конца мая жил в мамонтовском доме. Шумели сосны. За окнами стоял темный дождливый вечер, такой же, как сотни других вечеров. По крыше монотонно барабанили частые капли. Денис ощутил тяжелую грусть, преддверие сильнейшей душевной боли, против которой он оказался бессилен. Все его исключительные и редкие способности размышлять и анализировать оказались бесполезными. Он цепенел и не мог совладать с собой. Что это? Откуда оно взялось? Болезнь или сумасшествие?.. Впервые появились вопросы, на которые его знаменитый ум не смог дать ответов.

«Это душа болит, – понял он, несказанно удивившись. – Это моя душа! Но почему? Что со мной?»

Две невиданные по мощи силы как бы разрывали его надвое – ледяной ум и пылающая душа, обыкновенное человеческое сердце, которое хотело любить, восхищаться, творить добро. Он вдруг ощутил себя на пороге выбора. И тут Денис Матвеев встал на сторону своего ума, рьяно и самоотверженно, как истеричная ревнивая женщина.

«Что все это значит? Почему это со мной происходит?» – спрашивал он себя.

Но его ум предательски молчал и трусливо прятался, словно его просто нет и никогда не было! Его ум не знал ответов на такие вопросы.

Дождь продолжал стучать по крыше… В доме было тепло; потрескивали дрова в камине, но все это перестало радовать Дениса, доставлять ему удовольствие. Он продолжал сидеть, скрючившись в кресле у огня, который уже не согревал его. По его неподвижному, бледному лицу вдруг потекли слезы. Денис был просто шокирован, он не мог поверить, что сидит и плачет у камина этим поздним дождливым вечером, как глупая чувствительная девица! Его сердце охватила какая-то незнакомая жгучая боль…

В его пустой и уже немного безумной голове проносились обрывки мыслей, хаотичные, не связанные между собой, тяжелые, горящие, как метеориты в ночном небе. На улице заунывно, тоскливо завыли собаки, преданно откликаясь на настроение своего хозяина. Их жуткий, зловещий вой вернул Дениса в действительность, которая уже готова была ускользнуть от него навсегда. С трудом поднявшись, он еле добрался до аптечки, достал таблетку валидола и положил под язык, внезапно ощутив себя стариком на пороге смерти.

В его душе царила гулкая, первобытная пустота… Вся его жизнь словно пронеслась перед глазами, показавшись глупым и бесполезным притворством. С такой требовательной тщательностью возводимое им здание самолюбия рухнуло, рассыпалось на острые опасные осколки. Денис вдруг ясно увидел, что, пока он играл, выдумывал и примерял разные роли, другие люди – жили , наслаждаясь вкусом и всеми красками жизни. Они существовали и переживали неповторимые моменты бытия, в то время как он – только играл! Он обокрал свою душу, не позволяя ей по-настоящему любить, отдаваться красоте, плыть по реке жизни, растворяясь в ней, и наконец она начала мстить ему. Он сам заковал себя в кандалы притворства и лжи. Ужасный капкан захлопнулся, и Денис обнаружил, что ставил его для других, а попался сам!

Почему-то он воспринимал свою собственную душу как женщину, которая была игрушкой в его руках. Все женщины, исключая одну только Маргариту, всегда были для него не больше чем игрушки, живые и красивые. Он не мог отождествиться со своей душой, признать себя – ею… Это было невозможно! Женщины были непокорные, непослушные, и это плохо для них кончалось. Так и душа не хотела слушаться Дениса, подчиняться ему, живя по своим законам. Он был в бешенстве, чувствуя себя обманутым любовником, которому жестоко, коварно изменила единственная возлюбленная!

Денис совсем запутался. Безумная горячка охватила его гипертрофированный ум. Его повсюду окружали мертвые игрушки; они тянули к нему руки и смеялись над ним… Он попал в ловушку ума, заблудился в его бесчисленных лабиринтах.

Какие чудесные способности подарила Денису жизнь! А на что он употребил их? На то, чтобы обманывать людей, разыгрывая дешевые сценки? Он истратил свой удивительный дар в рыночном балагане, собирая дань с ленивых зевак, обходя их с шапкой после очередного фокуса! Он довольствовался их жалкими подачками, лишая себя всего самого прекрасного и действительно ценного!

Жизнь, похоже, раздавила его ум, покончила с ним, как с пустой ореховой скорлупой. А душа, забытая Денисом, задвинутая в самый дальний и темный угол, заявила о своих правах в полный голос. Она ничего не боялась, так как анализ, а значит, и страх, были ей чужды, являясь атрибутами другого мира – мира мертвых фигур и игровых комбинаций. Она смотрела на него глазами тех женщин, которыми он вертел, как ему заблагорассудится, пытаясь составить из многих – одну… ускользнувшую от него Маргариту. Он потешался над ними, а они в это же самое время искренне отвечали ему взаимностью, они жили , не просчитывая каждый свой шаг на много недель вперед, во всю мощь своего духа. Они ничего не потеряли. А Денис проиграл! Колесо его судьбы делало обороты вхолостую, а он даже не замечал этого. Более того, он гордился собой! Глупец! Он спустил весь свой капитал, разорился, стал полным банкротом… Его прекрасная, волшебная мечта, его Царевна Лебедь стремительно уплывала от него по синим волнам, а он ничего не мог предпринять, чтобы остановить ее. Она не вернется. Такие женщины любят победителей, а Денис потерпел сокрушительное поражение. Чего он не рассчитал? Чего не учел в своих планах?

Поначалу все шло хорошо. Все они, его женщины, покорно шли в сети, подчиняясь его воле, выполняя придуманные им правила. Что же случилось? Почему они вдруг взбунтовались? Маргарита не одобрила бы этого. Впрочем, она сама была такая же! Не желала уступать, потому и пострадала…

А теперь страдает он, Денис. Он никогда не хотел быть искренним. Или просто не мог? Искренность – неслыханная роскошь! Не каждый может ее себе позволить! Она – удел избранных. Так в чем же дело? Денис всегда считал себя избранным – особенным, не таким, как все, самым умным, самым сильным, самым… Как случилось, что Денис считал искренность слабостью и глупостью, жестоко шутил над ней? Он окончательно и бесповоротно запутался, совершенно перестав отличать верх от низа, хорошее от плохого, истину от притворства. Ему уже не выбраться из этой ловушки. Поэтому так болит сердце… оно прощается с миром, в котором Денис заблудился, как в темном лесу.

Он вдруг почувствовал невыносимый стыд, ощущая себя согрешившим, поверженным ангелом. Он не смог правильно воспользоваться чудесным даром жизни и теперь должен быть за это наказан. Возмездие неотвратимо, как восход и закат солнца. Пришла пора расплаты…

«Обнаженная Венера» наблюдала за ним из-под опущенных век… ее глаза преследовали его, укоряли, пророчили ему вечные муки. Ему было некуда спрятаться от их бронзового взгляда.

Денис Матвеев умер задолго до того, как статуэтка Венеры проломила ему висок. Он умер в тот момент, когда сделал свой выбор, заменив жизнь дурной третьеразрядной пьесой, в которой захотел играть главную роль. Невыносимая скука, спутница бесцельного существования, накрыла его плотным покрывалом, под которым стало нечем дышать…

«Может быть, он даже был благодарен Аглае за то, что она прекратила его агонию, – подумала Ева, глядя, как сворачиваются и чернеют в огне страницы тетрадей. – В конце концов, от него давно уже ничего не осталось, кроме картонной маски. Ни ум, ни талант, ни редкие и удивительные способности – ничто не может дать человеку счастья, если он не в состоянии быть искренним! Это как бутафорские фрукты на блюде: можно любоваться ими, обманывая себя, пока не умрешь от голода…»

Еве стало немного грустно. Ее жизнь с Олегом тоже была бутафорской. Но теперь она не допустит подобного!

Ева вспомнила, что ее ждут, и заторопилась к метро. Сначала она хотела вызвать такси, но передумала. Зачем? Вещей у нее не так уж много, небольшая спортивная сумка и зонтик. На случай, если пойдет дождь. Путешествовать приятно налегке. А новую жизнь нельзя начинать, не расставшись со старым грузом! Поэтому она решила ничего не брать с собой, кроме самого необходимого на первых порах.

Смирнов не выдержал и вышел встречать Еву. Он хотел заехать за ней, но она отказалась.

– Я должна прийти сама. Тогда мне будет понятнее, охотно я это делаю или нет. После Олега и Дениса я буду очень осторожна в проявлении чувств. Вам понадобится много терпения, если вы захотите, чтобы я была рядом, – мягко, но решительно сказала Ева. – Просто ждите. Если я захочу, то приду.

Всеславу ничего не оставалось, кроме как согласиться. Он не мог усидеть в квартире и отправился во двор. Рано утром встал и поехал на рынок за цветами. В комнате, где должна была жить Ева, он расставил их повсюду – на столе, на подоконнике, на полу… Ему хотелось сотворить что-то такое… необыкновенное, чтобы она поверила в искренность его чувств к ней! Он даже не смог толком придумать, что именно надо делать. Все казалось слишком обыденным и простым в сравнении с Евой.

Смирнов с превеликим удовольствием, почитая это за счастье, подхватил бы Еву на руки и внес по лестнице в свою квартиру… Он вдруг вспомнил, что ничего подобного ему не хотелось сделать для Жанны. Может быть, именно поэтому они, в конце концов, и разошлись? Ева права, что не торопится. Сам он в свое время поторопился – и что?

Он забыл, что Ева тоже наделала много ошибок. Она была для него единственной женщиной на земле. И даже имя у нее «знаковое» – Ева! Как до начала времен, у истоков сотворения всего сущего…

Во дворе белым ковром цвели дикие ромашки, чирикали и суетились воробьи. Соседская кошка, развалившись на лавочке, старательно вылизывала свое белое брюшко, лениво кося глазом на жирных голубей, сидящих напротив, на низком кусте сирени. Солнце заливало все вокруг прозрачным золотым светом, окрашивая жарким румянцем остатки облаков. На асфальте подсыхали огромные лужи, полные пыльцы и сбитых ливнем цветов акации, на их блестящей поверхности плавал тополиный пух.

Славка смотрел в глубину липовой аллеи, по которой должна была прийти Ева, и ощущал такую же чистую, ничем не омраченную радость, как в детстве, когда он, еще мальчишка, запустил в высокое синее небо своего первого воздушного змея. Над необъятными просторами зеленого цветущего луга летали и пели жаворонки, и сердце Славки пело и летало вместе с ними. А высоко-высоко, в прозрачно-голубом просторе, плыл величественный разноцветный змей…

С тех пор Смирнов ни разу не испытывал ничего подобного, хотя в его жизни происходило много значительных и важных событий, которые ни в какое сравнение не шли ни с тем цветущим лугом, ни с бумажным змеем, ни с плывущими по небу легкими облаками… В его жизнь пришли серьезность, военная муштра, суровая дисциплина, первые погоны, первая война, первая любовь, женитьба, развод, снова война, ярость, пот и кровь, тяжелые и жестокие мужские игры, беспощадный суд, месть, предательство и расплата… Но никакие самые сильные потрясения и испытания не смогли затмить в его памяти тот звенящий и светлый восторг, возникший в его детском сердце на том лугу, под синим небом, в котором пели жаворонки.

Наверное, Славка прятал даже от самого себя возникающее время от времени желание вновь вернуться к тому мальчику, которым он был, снова пережить то, что оказалось самым большим его богатством – способность испытывать радость, счастье и любовь ко всему миру и к себе в этом мире! И только сейчас, ожидая Еву, он снова превратился в того беззаботного, сияющего мальчишку, которого не смогли победить никакие жизненные бури, ни пролитая кровь, своя и чужая, ни разочарования, ни обман… Какие все это, в сущности, мелочи – по сравнению с величием жизни, с ее неистребимым стремлением к счастью и любви, к невиданным высотам духа, который суть – восторг, восхищение и радость!..

Внезапно Славка понял, в чем беда этих людей, таких вот «гениев», как Денис Матвеев: они вынуждены постоянно держать себя в определенных и жестких рамках. Скованная этими рамками и установленными границами, душа не может вырваться на вольный простор – ликующая и свободная – и воспарить в невообразимом пространстве, как воздушный змей. Оказывается, самая большая «гениальность» в этом мире – просто способность быть счастливым!..

Занятый своими мыслями, такими для него непривычными, Смирнов не заметил, как в глубине липовой аллеи, в ее теплой влажной тени, появилась Ева – в легком ситцевом платье, в босоножках, с небольшой сумкой в руках. Она шла, как будто не касаясь земли, в ореоле светлых волос, словно святая с рафаэлевских полотен, потому что единственное, что делает человека таким, это его способность любить, увлекаться, верить, отдаваться чувствам безоглядно, со всей страстью, умирать от нежности, сжигать мосты, бросаться с головой в бурный поток, принимать, понимать и прощать… не только кого-то, но в первую очередь себя.

Есть люди, беспощадные даже не столько к другим, сколько к самим себе. Это худший вид предательства. Ибо каждый из нас есть частичка общего – прекрасного и возвышенного бытия , которому все дают разные названия, подразумевая одно и то же – светлые сады наслаждений, чистых помыслов и взаимной любви… Пусть это будет Рай или что-то другое, суть не в названии, а в состоянии души, которого каждый может достигнуть только сам!

Трудна ли дорога? И стоит ли по ней идти?.. Пусть это тоже каждый решает для себя сам.

Бронзовая статуэтка Венеры странным образом исчезла. Из мамонтовского дома ее изъяли, как орудие убийства… потом она пылилась в сейфе у следователя, а потом… ее никто больше не видел. Поскольку наследников у Матвеева не оказалось, о ней не вспоминали.

Вероятно, оскорбленная подобной непочтительностью богиня разгневалась и покинула неблагодарных, чтобы вновь явить миру свою нетленную красоту на одном из престижных аукционов предметов искусства…

Content

Наталья Солнцева
ВЕНЕРА ЧЕЛЛИНИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23