Сергей Гайдуков

Ядерный будильник (Атомный аукцион)

Пролог

1

Перед рассветом охраннику приснился хороший сон. Можно даже сказать — замечательный. Машинально придерживая сползающий с колен «АКМ», охранник довольно улыбался и шевелил губами. Он видел себя в новой кожаной куртке за рулём новенького сверкающего джипа. На обочине дороги стояли знакомые и родственники, они улыбались и приветственно махали руками. Мальчишки визжали от восторга и норовили потрогать джип руками. Только старший брат Гаджи хмурился и кривил рот. Завидовал, наверное. От этого сон был особенно хорош. Хотелось смотреть его ещё и ещё. Но тут охранник проснулся.

Он открыл глаза, подтянул поближе автомат. Всё было в порядке. Ворота — на месте, стена из белого кирпича — на месте, бледная луна цвета козьего молока — тоже на месте. Тёплая летняя ночь подходила к концу, и не было никаких причин для беспокойства в этом хранимом Аллахом и ещё пятью автоматчиками доме. Охранник вздохнул и снова прикрыл глаза, чтобы насладиться кислой миной на лице брата Гаджи. Но и пары секунд не прошло, как он снова вздрогнул и недоуменно уставился перед собой. Всё было так же. Но почему же он проснулся? Это было какое-то странное ощущение, и охраннику не хватило буквально пары мгновений, чтобы осознать происходящее.

Все вдруг стало растекаться, превращаться в туман. Охранник выпустил внезапно потяжелевший «АКМ», но тот почему-то не упал на пол террасы. Его подхватила заботливая рука человека, который десятью секундами раньше перерезал охраннику горло.

Он поудобнее перехватил автомат и сделал знак рукой. Во дворе, который только что казался охраннику пустым, возникли две фигуры. Теперь, когда из пятерых охранников виллы в живых не осталось ни одного, можно было и не заботиться о тишине, однако передвигались эти двое по-прежнему бесшумно. Словно тени.

Наверху, в богато обставленной спальне с тяжёлыми портьерами, спал мужчина лет сорока пяти. Пистолет лежал на прикроватном столике, второй позже обнаружился в дорожной сумке. Ни тот, ни другой не понадобились своему хозяину. Гости тоже обошлись без оружия. Один из них просто присел на кровать и похлопал спящего по плечу. Потом ещё раз — и уже посильнее.

Мужчина открыл глаза, осмотрелся и все понял. Он не стал кричать и звать на помощь.

— Я прошу… — хриплым неуверенным голосом сказал он. — Вы меня только сразу. С одного выстрела. Очень прошу.

— Но это же неинтересно, — возразил разбудивший его человек. — Гораздо интереснее поговорить. Повспоминать. В Москве к вам накопилось очень много вопросов.

Мужчина на кровати наморщил лоб, собираясь с мыслями:

— То есть вы меня — не того?

— Я же говорю — прокатимся до Москвы.

— А-а-а, — сказал мужчина, сделав какое-то важное умозаключение. — То есть вы не эти… Вы — другие.

— Мы те самые. Те, что надо, — старшему из троицы надоело ждать, он ухватился за ворот шёлкового халата и одним рывком выдернул мужчину из постели. Не ограничившись этим, он решительно зашагал из спальни, а хозяин дома вынужден был бежать следом, топоча босыми пятками и причитая:

— Но вы же не можете… Если так, то вы не имеете права! Вы мне покажите ваши документы! Вы вообще знаете, что у меня итальянское гражданство?!

— Мы про тебя знаем больше, чем ты сам про себя знаешь.

— Тогда вы понимаете, что вы делаете?! Это же вам не Россия, это Европа! Тут так нельзя! Меня в Россию не выдадут! У меня адвокаты! У меня и в вашем ФСБ знакомые есть!

— Хм, — человек, тащивший хозяина дома за халат, остановился. Сделал он это как раз напротив стула, где сидел охранник с перерезанным горлом. — Совсем забыл сказать. Мы не из ФСБ.

Изрядно побледневший хозяин посмотрел на тело, посмотрел на троих обступивших его мужчин… И надолго замолчал.

Это очень обрадовало старшего троицы. Его, кстати, звали Бондарев. И он действительно не работал в ФСБ. Его контора называлась совсем иначе.

2

Шесть дней спустя на запруженную туристами узкую улочку Милана ступил бледный мужчина с глазами загнанного зверька. Его собственный костюм висел на нём как на вешалке, потому что за последние дни мужчина потерял в весе одиннадцать килограммов. Короче говоря, он изрядно изменился с того момента, когда был вытащен из постели в своей загородной вилле. Об адвокатах он тоже не вспоминал. Его голова сейчас была пуста, словно из неё вакуумным насосом высосали все мысли. Он помнил только одно — сейчас за ним наблюдают.

Мужчина неуверенными короткими шажками подошёл к ресторану «Траттория да Марко», помедлил, дошёл до лотка с сувенирами и снова остановился. Он смотрел на снующих по улице японцев с цифровыми камерами и ждал. Что-то должно было случиться. Что-то очень важное. И японцы были тут совсем ни при чём.

Внезапно его как осенило: он увидел группу людей, вышедших из двери напротив «Траттории да Марко», и понял, что должен к ним подойти. Так он и сделал, причём его узнали и стали что-то удивлённо говорить, но он пропустил все это мимо ушей, продвигаясь все вперёд и вперёд, пока не оказался перед плотным широкоплечим мужчиной в светлом пиджаке. Этот крепыш тоже раскрыл рот и что-то сказал, но было плохо слышно, а потом бледный мужчина с испуганными глазами на миг вцепился ему пальцами в плечо, потом отпустил, и в следующую секунду воздух наполнился красным запахом крови. Крепыш в светлом костюме изменился в лице и стал падать, разбрасывая вокруг себя алые брызги, и все те долгие секунды, пока он падал, его костюм продолжал рваться в новых местах.

Бледный мужчина задним умом понимал, что человека, с которым он сейчас поздоровался, застрелили из снайперской винтовки, но это уже было неважно, потому что вокруг стало очень шумно и суетно, и лучше было вообще ни о чём не думать.

Несколько попаданий в корпус заставили крепыша исполнить странный танец падения, который закончился отчасти в витрине «Траттории да Марко». На мостовой лежали также и двое спутников крепыша, на их долю досталось всего лишь по одной пуле, однако смерть их от этого не была менее окончательной.

Много позже приехавшие карабинеры установят, что огонь вёлся с двух точек на верхних этажах соседних зданий и что убитые — выходцы из России, а стало быть, речь идёт о выяснении отношений в среде русской организованной преступности, Однако это будет позже, а пока нужно было разогнать очень оживившихся туристов, которые не просто все фиксировали на камеру, но и стали уже растаскивать на память испачканные кровью осколки витрины «Траттории да Марко».

Бледный мужчина в костюме с обвисшими плечами некоторое время растерянно стоял на углу. А потом снова попал в крепкие руки людей, которые обо всём позаботились.

3

Вероятно, эти же самые руки позаботились о том, чтобы один из испачканных кровью осколков витрины оказался в частной лаборатории на другом конце Милана — хозяевам лаборатории было абсолютно всё равно, от кого получать деньги и что за эти деньги делать. Таким образом, уже на следующий день результаты анализа крови ушли в Москву самой банальной электронной почтой.

И ещё через день, после неоднократных проверок и обсуждений, Москва прислала ответ. Он был очень короток и состоял из двух предложений: «Совпадение отсутствует. Пакуйте вещи».

Человек по фамилии Бондарев прочитал эти фразы на экране монитора и пожал плечами. Потом удалил сообщение, откинулся на спинку стула и восстановил в памяти расписание авиарейсов на Мюнхен. Эти строчки холодной информации должны были вытеснить проклюнувшуюся на миг досаду и раздражение. Совпадение отсутствует, а значит, две недели в Италии пошли псу под хвост. Не считая подготовительного периода.

Бондарев вышел в соседнюю комнату, окинул взглядом свою группу и ровным бесстрастным голосом сказал:

— Все, возвращаемся. Каждый своим рейсом, в субботу с утра — разбор полётов.

— Что говорит Москва? — спросил Воробей, стрелок, который за три секунды дважды попал в верхнюю часть корпуса крепыша в светлом костюме. — Есть подтверждение?

— Нет, — тем же самым голосом сказал Бондарев. — Совпадения ДНК нет. Это был не наш клиент. Это был двойник.

— То есть две недели псу под хвост, — буркнул Воробей. — Ну что за невезуха такая, так все хорошо складывалось, и вот…

— Первый раз, что ли? — сквозь зубы бросил ему Лапшин, второй стрелок. — Мальчик, что ли?

— В субботу с утра, — повторил Бондарев. — Все сначала.

4

Когда самолёт Бондарева разгонялся по взлётной полосе аэропорта Малпенца, на опустевшей вилле сидел растерянный и опустошённый хозяин. Постепенно к нему возвращалась способность логически мыслить и оценивать ситуацию — и это было настоящей катастрофой.

Потому что он вспоминал, как много успел рассказать тем людям, что так бесцеремонно вытащили его из постели, вспоминал хаотическую траекторию падения тела перед «Тратторией да Марко», вспоминал звук разбивающегося стекла и запах крови, разлитый в жарком, летнем воздухе.

Мутный поток воспоминаний совершил полный круг и вернулся к началу — как же много он всё-таки успел рассказать… Фамилии, планы, места встреч, тайные знаки, банковские счета, механизмы перевода денег, технологии тайных контактов, адреса, дела прошлые и настоящие… Правая рука как-то странно ныла, он засучил рукав и увидел следы от инъекций. Значит, он рассказал абсолютно все. В видеокамеру, как положено.

Стало быть, суетиться теперь было бессмысленно. Жаль. В Италии ему нравилось. Климат, вино и вообще…

Он выкурил сигарету, плеснул себе с полбокала «Курвуазье», медленно выпил, затем прошёл в спальню, вытащил из тайника «беретту», сел на шёлковые простыни, решительно сунул в рот ствол и нажал на спуск.

Часть I

Глава 1

Алексей Белов: возвращение домой

1

Алексей вернулся из армии десятого июня. Мать стояла у магазина в очереди за дешёвым привозным молоком, увидела, как сын выпрыгивает из автобуса, бросила бидон и кинулась к Алексею, забыв обо всём на свете. Она вцепилась в его парадку обеими руками, прижалась щекой к груди и зарыдала, беззвучно и истово. Алексей растерянно улыбался, гладил её по седеющей голове и повторял:

— Ну ладно, ладно… Теперь-то уж чего… Теперь-то всё будет нормально…

Возвращение отмечали два дня кряду. Мать напекла пирогов, повытаскивала из погреба разносолов, Алексей потратил примерно треть привезённых из армии денег на вино, колбасу и прочую снедь, так что всё получилось вполне прилично. Соседей и родственников побывало человек тридцать, не меньше, а одноклассник Виталик, по причине судимости и черепно-мозговой травмы в армию не загремевший, вообще дневал и ночевал в доме друга, не забывая при этом и о собственном желудке.

Алена, младшая сестра Алексея, улыбчивая семнадцатилетняя толстушка, носилась по дому, накрывая и убирая со стола, светясь при этом гордостью за брата, у которого и боевая медаль, и благодарность командования, и фотки с каким-то генералом на фоне БТРов. Она в очередной раз перемывала посуду на кухне, когда туда вошёл Алексей, — сбежал из-за стола от назойливых попыток поднабравшегося соседа вести разговоры о политике.

— На стол чего добавить? — забеспокоилась было Алена, но Алексей успокоил сестру, сказав, что гостям хватит до утра. Ему было немного странно видеть сестру так быстро повзрослевшей, изменившейся внешне, расцветшей во взрослую, самостоятельную девушку. Ещё совсем недавно, два года назад, всё было не так. Алексей хотел сказать что-то остроумное на этот счёт, но тут Алена стала ставить тарелки на верхнюю полку, Алексей подошёл, чтобы помочь — и увидел.

— Это что такое? — спросил он быстро.

— Ничего, — так же быстро ответила Алена, поправляя рукав кофты.

— Это что такое? — повторил Алексей, не замечая появившихся в голосе стальных ноток.

— Ничего серьёзного. Порезалась.

— Да? — Он взял её за другую руку, задрал рукав и увидел то же самое.

— Ничего серьёзного, — сквозь зубы ответила Алена. — Все, проехали. Отпусти. Отпусти, Виталик смотрит.

Виталик действительно смотрел, криво ухмыляясь, правда, непонятно было, куда именно направлен его взгляд — то ли на Алену, то ли на бутылку портвейна рядом с ней. Алексей развернулся и вышел из кухни, не забыв попутно вытолкать оттуда и Виталика. Другу было самое место на свежем воздухе, куда его Алексей и определил, но по дороге Виталик сказал нечто странное:

— Ты его только не убивай…

Алексей нахмурился, прислонил Виталика к забору и переспросил.

— Ты его только не убивай, — охотно повторил Виталик. — У него же батя сам понимаешь кто, тут абсолютно без мазы связываться…

— А теперь ещё раз, — попросил Алексей. — И с самого начала.

2

Если с самого начала, то всё это выглядело примерно так. У Алены была подруга в училище. У подруги были знакомые. Знакомые позвали Аленину подругу на шашлыки. Подруга позвала Алену.

С шашлыками всё вышло замечательно, Алене очень понравилось. Через две недели её снова пригласили. И опять шашлыки оказались выше всяких похвал. Вернулись в тот раз рано, поэтому знакомые предложили ещё немножко посидеть на квартире. Алена сказала, что пойдёт домой, но подруга стала ныть: «Чего я пойду одна как дура, пойдём вместе, посидим пять минут и свалим». Более жутких пяти минут в жизни Алены ещё не было.

В квартире оказалось ещё двое каких-то парней, они переговорили с теми, что возили Алену с подругой на шашлык, а потом сообщили девчонкам, что им нужно срочно потрахаться, так что давайте не будем терять время. Подруга Алены отчаянно завопила, что «я вам, бля, не бля…», но её успокоили хорошей оплеухой и пригрозили выкинуть в окно, если ещё раз пикнет. Алена молчала, мелко дрожа от страха и пытаясь придумать какие-то слова, которые заставят этих четверых уродов остановиться. Подруга опередила её, внезапно взвизгнув «Я вас всех сифилисом перезаражу!» и получив немедленный удар кулака в зубы. Стало понятно, что никакие слова, никакие мольбы и угрозы здесь ничего не изменят. Алена автоматически кивала головой на приказ раздеваться, теребила верхнюю пуговицу дрожащими пальцами… И вдруг вспомнила, что это всего лишь второй этаж.

Они сами подсказали ей выход, когда грозились выбросить подругу в окно, а Алена представила, как это будет выглядеть.

— Раздевайся, не тяни резину, — угрожающе сказал ей смазливый черноволосый парень с золотой цепочкой на шее. — Не строй тут из себя…

И тогда она прыгнула. Алена разбила стекло в первой раме, потом во второй, протиснулась в остроконечный, невыносимо режущий краями проем и выбросила своё тело вниз, на асфальт.

Минуту или больше она неподвижно сидела, поджав сломанную ногу и ещё не чувствуя боли, которая всё же пришла потом и затопила Алену до самого горла. Руки были в крови от порезов стеклом, нога лежала неподвижным куском плоти — и тогда на улицу выбежал тот черноволосый парень. У него было страшное лицо. На нём были написаны ненависть, злость и непостижимая обида за неудовлетворённое желание. Он схватил Алену за волосы и потащил назад, в сторону подъезда, когда же выбился из сил, то остановился и что было сил пнул девушку в живот, один раз, другой…

Милицию вызвали соседи, которым уже давно надоела громкая музыка и вопли за стеной.

Через две недели Алена вышла из больницы. К этому времени она уже знала, что отец того черноволосого ублюдка — большая шишка в РОВД Промышленного района. И что следствие практически прекращено. И что какие-то женщины ходили вокруг их дома, наведывались в училище и рассказывали всем, что Алена — натуральная шлюха, а значит, сама напросилась.

Алена дождалась, пока мать уйдёт в ночную смену, вытащила из сарая ящик с вещами умершего шесть лет назад от рака отца, достала опасную бритву с лезвием немецкой стали, зажмурила глаза и резанула по руке поверх только что заживших порезов.

Всё же она ещё не поправилась до конца, а потому сил достать до вен не хватило, да и бритва была не в лучшем состоянии.

Алена все ещё ходила с бинтами на руках, когда к матери на работу приехала большая белая иномарка. Оттуда вышла моложавая, хорошо одетая женщина, которая представилась адвокатом Алениного обидчика и как по полочкам разложила, почему никакого суда не будет, а даже если бы и был, то оправдал бы Олежку.

— Молодёжь, — иронично улыбнулась женщина. — Кровь играет, знаете ли.

Мать Алены не знала, как это кровь играет, зато она видела, как кровь вытекает из тела её ребёнка. Поэтому ей хотелось заорать на эту холёную тварь, сбить с её лица всезнающее снисходительное выражение. Но она сдержалась. Тем более что холёная тварь раскрыла маленькую кожаную сумочку и сказала:

— Но мы понимаем и ваше положение…

«Стерва ты крашеная, да что ж ты в нём понимаешь-то, а?!»

— …и родители Олежки хотели бы как-то сгладить его вину… Ну и совсем закрыть эту историю.

— Что вам ещё от меня надо? — устало спросила мать.

— Нам нужен письменный отказ от всяких претензий. За вашей подписью и подписью вашей дочери. И, — заторопилась холёная тварь, — конечно, мы согласны на некоторую компенсацию… Тысяча долларов.

Мать думала недолго — Алену нужно лечить, тень одна от девки скоро останется; летом Лешка из армии придёт, а там небось и жениться надумает. А это деньги, деньги и ещё раз деньги.

А уж что в судах правды нет, так это ещё и бабушка её знала.

— Ладно, — сказала она сухо. — Давайте свою бумажку.

— Только деньги в рублях по курсу, — засуетилась холёная тварь.

3

С деньгами она, конечно, задурила матери Алексея голову, и, как потом подсчитал сведущий в этих делах Виталик, адвокатша «кинула» их рублей на семьсот, не меньше. Но матери было всё равно, лишь бы больше никогда не видеть этих людей.

Виталик мог говорить ещё и ещё, ему по пьяни было всё равно о чём говорить, а Алексей внимательно слушал. За это время Алена успела найти мать и рассказать ей о случившемся, но, когда та поспешно выскочила во двор, Алексей уже был в курсе дела. Она прочитала это у него на лице.

— Я тебе в армию об этом не писала, — стала оправдываться мать. — Потому что не хотела тебя дёргать, ты ведь не сдержался бы…

— Наверное, — согласился Алексей. — Наверное, не сдержался бы.

— Ну а теперь-то — дело прошлое…

— Да, — согласился Алексей. — Дело прошлое.

Мать испытующе посмотрела ему в глаза, не обнаружила там тревожных признаков и облегчённо вздохнула. Кажется, всё обошлось.

На следующее утро Алексей появился возле автомагазина, где мучающийся похмельем Виталик пытался торговать ворованными запчастями, подозвал приятеля и деловито спросил:

— Покажешь мне его?

— Не вопрос, — сказал Виталик. — Ты только это…

— Не убивать? Не убью. Я просто посмотреть. Чисто спортивный интерес.

Алексей улыбнулся, и Виталику почему-то стало зябко от этой улыбки.

4

В юридическом институте шла летняя сессия, и возле главного входа было многолюдно.

— Девки тут клёвые, — отметил Виталик, на что Алексей напомнил ему, что пришли они не за девками. Виталик с грустью в голосе согласился и стал разглядывать группу парней и девчонок на автомобильной стоянке. Там было весело. Несколько включённых до отказа магнитол пытались перекричать друг друга, высокая девушка в белых джинсах танцевала одновременно под несколько песен, а какой-то придурок на «Тойоте» то и дело срывался со своего места, с рёвом проносился вокруг институтского корпуса и вновь заезжал на стоянку.

— Смотри и учись, — назидательно заметил Виталик. — Парню лет семнадцать от силы, а у него уже такая тачка, какой у тебя в сорок не будет.

— Смотрю, — отозвался Алексей. — Учусь. Ну где там наш Олежек?

Олежек был там, возле машин, рассказывал двум жизнерадостным студенткам о крутизне своей «десятки». Студентки хихикали.

— Вот он, урод, — сказал Виталик.

— Он не урод, — возразил Алексей. — Нормальный парень. Даже симпатичный.

— Хочешь подружиться?

— Вряд ли он захочет… После всего…

Виталик ещё обдумывал фразу «после всего», когда Алексей неспешно протиснулся мимо девушек и спросил у темноволосого парня с золотой цепочкой на шее:

— Олег?

— Ну… — сказал тот.

— Зря.

Может быть, Олег и хотел бы переспросить, но такой возможности ему не предоставили — Алексей почти без замаха ударил его в лицо, завалив на капот «десятки», а потом продолжил методично работать кулаком, не теряя темпа и не обращая внимания на вопли Олега, вскоре перешедшие в истошные визги. Кто-то из Олеговых приятелей попытался оттащить Алексея, но тот отмахнулся от них, как от назойливых мух, продолжая вминать извивающегося Олега в капот собственной машины. Потом на него снова насели со спины, уже втроём, и Алексей вынужденно отвернулся от своей жертвы, чтобы в течение пяти-шести секунд разметать помеху по сторонам.

За это же время неуёмная жажда жизни заставила Олега забиться под машину, откуда Алексей его выдернул за ногу и вернул в прежнюю позицию.

Вызванная кем-то по мобильному телефону милиция приехала на удивление быстро, причём многоопытный Виталик почувствовал это буквально кожей — за минуту до появления машин у него стали чесаться запястья, и он заорал Алексею, что надо линять, потому что мусора уже на подходе.

Алексей, возможно, не услышал, а может быть, ему было неважно — едет милиция или не едет. Он просто хотел доделать своё дело.

Когда его, скрученного, уже заталкивали в милицейскую машину, Олег сидел на асфальте, размазывал кровь и сопли по лицу, беспрестанно всхлипывая и дрожа. Одна из студенток осторожно приблизилась к нему и погладила по голове:

— Бедный…

— Ужи на жер, жура! — ответил Олег, еле ворочая прокушенным языком, и выплюнул зубную крошку.

5

В отделении милиции всё было очень просто. У Алексея записали паспортные данные, но допрашивать не стали, потому что приехал высокий усатый полковник — отец Олега. Он зашёл в кабинет, холодно посмотрел на Алексея и хмыкнул:

— Брат, значит… Ну-ну.

Минут через десять в кабинет вошёл милицейский капитан и с ним ещё двое, все довольно крепкого телосложения.

— Вот что, — сказал капитан. — Все нам с тобой понятно, мститель хренов. Башку на войне тебе застудило.

Алексей ничего на это не сказал.

— Повезло тебе, — продолжил капитан. — Полковник Фоменко, он человек с пониманием. Говорит, не надо парня на зону сажать. Парня понять можно.

Алексей продолжал слушать молча.

— Так что полковник Фоменко тебя прощает, — сообщил капитан. — Только с одним условием. Чтобы ты огреб так же, как сын полковника Фоменко. Слышишь?

Алексей все слышал.

— Я считаю, так правильно, — сказал капитан и снял часы с руки. — Око за око… Зуб за зуб.

— Вот именно, — неожиданно улыбнулся Алексей. — Вот именно.

От этих слов и от этой улыбки у капитана на миг возникло ощущение, будто он допускает серьёзную ошибку.

Капитан не любил такие ощущения и, чтобы избавиться от них поскорее, врезал Алексею в лицо.

Глава 2

Бондарев: вынужденная посадка

1

Бондарев не верил в совпадения. Абсолютно не верил. Он выстроил в голове набор всех обстоятельств, потом добавил последнее — нет, он не верил, что это могло случиться само по себе.

— Мадам и мсье, — раздалось из динамиков. Теперь объявление повторяли по-французски. Шла шестая минута полёта рейса Милан — Мюнхен, и в данный момент самолёт совершал разворот, чтобы снова сесть в миланском аэропорту Малпенца.

— Небольшая техническая проблема, — говорили динамики. — Просьба не волноваться. Ситуация под контролем. Через краткий промежуток времени мы продолжим наш полет.

— Это наверняка бомба.

Бондарев недоуменно посмотрел на своего соседа. Плотный немец лет сорока в белой рубашке с расстёгнутым воротником, пальцы вцепились в ноутбук.

— Или бомба, или среди пассажиров арабские террористы, — паническим шёпотом говорил немец. — Они сразу не раскусили этих арабов, а потом прогнали информацию по всем компьютерам, нашли их данные и теперь возвращают наш самолёт…

Бондарев внимательно его выслушал, потом вежливо улыбнулся, кивнул и сказал:

— Нихт ферштеен. Не понимаю.

Согласно документам он был специалист по недвижимости из Белоруссии, подбирал для своих клиентов виллы в Северной Италии на следующее лето, а потому имел полное право не знать немецкого языка.

Сосед ёрзал в кресле, пытаясь высмотреть в салоне потенциальных террористов, а Бондарев думал о бомбе. Задержка ещё часов на шесть как минимум. Полный повторный досмотр багажа. Проверка документов. Личный досмотр.

Что не так? Документы выдержат. Я выдержу. Багаж… Интересно, что они будут делать с багажом.

Значит, во-первых, багаж. Во-вторых, в субботу утром уже ничего не получится. Придётся переносить на понедельник, а это потеря времени, потеря темпа… Короче, ничего хорошего.

Рядом с Бондаревым не было Лапшина, не то сказал бы обязательно:

— В первый раз, что ли?

Лапшин. Лапшин улетел час назад на Варшаву. С ним все в порядке. У Воробья самолёт на Стамбул через полтора часа. Воробей сейчас в аэропорту, он слышит объявление о возврате мюнхенского рейса. Реакция? По идее, реакции не должно было быть никакой. По идее.

— Пристегните ремни, будьте добры, — сказала стюардесса. Немец в соседнем кресле все ещё не мог успокоиться, и стюардесса, сама заметно нервничая, стала с ним беседовать на довольно скверном английском. Немец в конце концов не выдержал и прошептал, рисуя в воздухе пальцем нечто круглое: «Бомба?..» Стюардесса так возмущённо замотала головой, будто бы немец предложил ей немедленно заняться сексом в особо извращённой форме.

Бондарев посмотрел на то, как двигаются зрачки стюардессы, и понял, что чёртов немец угадал. У них на борту была именно бомба.

2

В аэропорту пассажиров мюнхенского рейса загнали в отдельный зал и повторили то же самое враньё, что и экипажу самолёта, — поступило сообщение о заложенном в самолёте взрывном устройстве, поэтому необходимо тщательно проверить сам самолёт и багаж пассажиров. Все принялись охать, ахать, поминать нехорошими словами Бен Ладена, Арафата и Джорджа Буша за компанию. Немец, сосед Бондарева, сиял, как будто только что выиграл в лотерею миллион: его догадка подтвердилась.

Но это было враньё, причём неясно было, до какого уровня это враньё доходит — например, в курсе ли дела выставленные у выхода из зала карабинеры. Рядом с постом карабинеров кипела какая-то активность, но это все были люди в штатском. И невозможно определить, то ли это действительно антитеррористическое подразделение, то ли ещё кто.

И всё же про бомбу наврали — когда пассажиров перевозили из самолёта обратно в аэропорт, Бондарев заметил, что никакой эвакуации людей из Малпенцы не ведётся. На лётном поле тоже всё было буднично, никаких роботов для разминирования, никаких сапёров в броне. Итальянцы, конечно, легкомысленная нация, но не до такой же степени, наверняка соображают, что если рванёт самолёт с полными баками, то мало не покажется.

Стало быть, тут что-то другое.

В зал вошло ещё с десяток карабинеров, после переговоров с людьми в штатском они стали обходить ряды пассажиров, сверяя фамилии с какими-то своими списками. Бондарев спокойно ждал своей очереди, как вдруг справа от него возникла какая-то перепалка, обмен возмущёнными выкриками, яростная жестикуляция и прочие проявления недовольства. Кажется, фамилия кого-то из пассажиров не совпадала с распечаткой, и теперь этот несчастный доказывал, что он не арабский террорист, не араб и вообще никто. Бондарев понаблюдал за инцидентом, потом снова посмотрел на выход из зала. В штатском. Третий справа. Смуглый брюнет. Тридцать два — тридцать три, нос тонкий с горбинкой, рост средний, телосложение… Да, в весе он прибавил, это факт. Кабинетная жизнь, она расслабляет. Это тебе не по горам бегать с полной выкладкой, от вертолётов под камни прятаться. И галстук хорош у парня, и туфли блестят. Красавец. Немного встревожен сейчас, но красавец.

Причём красавец явно на подъёме, явно большими делами ворочает и с большими людьми обедает, иначе не разворачивали бы вот так самолёт в воздухе. Это они такую вот сеть забросили, попался в сеть мюнхенский рейс, да и не он один наверняка. «Воробей», — подумал Бондарев.

Да, точно. Воробей сейчас наверняка сидит в таком же зале, ждёт своей очереди на беседу и личный досмотр. Только, в отличие от Бондарева, Воробей не знает, в чём дело.

Ладно.

3

В женский туалет уже выстроилась небольшая очередь, в мужском не было никого. Бондарев осмотрелся. Особое внимание он уделил лежащим на раковинах кускам мыла. Один из кусков был в самый раз — новый, увесистый, солидный. Бондарев подошёл к этой раковине и стал очень медленно мыть руки. В зеркале перед собой он увидел вошедшего в туалет тощего парня в пёстрой майке с надписями. Парень был уж слишком худ. Да ещё и в майке. Потом был низенький полный японец в очках. И только потом был немец, но не тот, с ноутбуком, а другой. Он недовольно покосился на Бондарева, тот остановил воду и сделал вид, что уходит.

Немец пристроился было к писсуару, однако Бондарев бесчеловечно не дал ему удовлетворить нужду, ударив правой рукой в основание черепа. Немец качнулся вперёд и собрался было падать, но Бондарев замедлил этот процесс, чтобы успеть снять с немца дорогой пиджак классического покроя. Затем он аккуратно уложил немца на кафель, поставил рядом с телом свою собственную сумку, в которой вообще-то не было ничего подозрительного, однако сумка Бондареву сейчас была не нужна. Из браслета своих часов Бондарев выдавил микрокапсулу, разломил её и вложил немцу в раскрытую ладонь. Это было главным. И в качестве завершающего штриха Бондарев взял кусок мыла, завернул его в носовой платок, потом в непрозрачный полиэтиленовый пакет из магазина беспошлинной торговли. Бондарев вытащил из кармана тонкую проволоку, позаимствованную из держателя туалетной бумаги, разломил её надвое и воткнул оба куска в мыло так, чтобы это напоминало два незамкнутых контакта. Потом он положил своё произведение в сумку и пошире раскрыл её, чтобы свёрток и торчащие из него «контакты» были видны любому, кто бросит взгляд.

Вы хотели бомбу — вы её получили. Вы также получили то ли террориста, то ли ещё какого негодяя, который просек, что попался в западню, прошёл в туалет и покончил с собой с помощью специальной ампулы сильнодействующего яда, которую, как известно, носят при себе все порядочные шпионы и террористы. Вот вам, господа карабинеры. Полный набор развлечений вплоть до завтрашнего дня. Получите и распишитесь. А меня здесь нет. У меня дела.

Бондарев зачесал волосы назад, потёр туфли и, держа пиджак немца на сгибе руки, вышел из туалета. Ближайшему карабинеру он взволнованно сообщил, тщательно коверкая слова:

— Извините, синьор, но там… Синьору плохо… Возможно, эпилептик?

Карабинер без особого энтузиазма направился в туалет, а Бондарев двинулся в другую сторону, не оглядываясь, потому что знал, что сейчас будет.

Через несколько секунд за его спиной раздались громкие голоса, потом к туалету со слоновьим топотом бросились другие карабинеры, потом туда же поспешили люди в штатском…

Бондарев на ходу надел пиджак, тщательно застегнул на все пуговицы. Пока он шёл к выходу из зала, его походка тоже менялась, исчезла расслабленность, появились сосредоточенность и торопливость. В осанке появилась военная выправка, в лице обозначилась жёсткость, губы сжались в непоколебимую прямую линию.

Карабинер на выходе вопросительно посмотрел на Бондарева.

— Подозрения подтвердились, — на безукоризненном итальянском сказал тот. — Обнаружено взрывное устройство. Синьор Акмаль требует, чтобы были вызваны специалисты — взрывотехники, а пассажиры перемещены отсюда в другое помещение.

— Синьор Акмаль? — нахмурился карабинер.

— Наш турецкий друг, — холодно напомнил Бондарев. — Я сопровождаю его по поручению министерства.

— И куда мне перемещать эту ораву? — озаботился карабинер.

— Я узнаю у дирекции аэропорта, — успокоил его Бондарев и вышел из зала.

4

Бондарев дал себе пять минут, чтобы убраться из аэропорта к чёртовой матери. Он шёл к выходу, стараясь придерживаться среднего темпа передвижения пассажиров внутри здания и не выделяться из толпы. За пределами зала всё было вполне мирно и спокойно, никакого оцепления, полиции не больше, чем обычно.

Он без проблем вышел из здания и двинулся к стоянке такси. Значит, сейчас в центр, потом машину напрокат… До Турина, а оттуда… Ладно.

Такси он нашёл, но выехать с территории аэропорта оказалось сложнее — пробка. Машина с Бондаревым на заднем сиденье продвигалась на метр каждые пять минут, таксист яростно переругивался с водителями соседних машин. Бондарев его в этом не поддерживал. Он смотрел на медленно удаляющийся аэропорт и пытался определить шансы Воробья успеть в Москву к понедельнику. Воробью нужно было просто ждать конца проверок, потому что красавец Акмаль в лицо Воробья не знал. Воробья мало кто вообще знал в лицо, потому что Воробей чаще всего общался с людьми через оптический прицел снайперской винтовки, а у таких знакомств продолжений не бывает.

К аэропорту подъехала машина с красным крестом на борту. К ней подкатили носилки с человеком, с головой покрытым простыней. Бондарев подумал, что у немца в туалете вообще-то были хорошие шансы выжить. Неужели Бондарев переборщил? Или… Или это они так замаскировали другое тело, чтобы никто не увидел… Тело, которое надо замаскировать. Чьё же это тогда тело? Из машины вышли люди, чтобы затащить носилки внутрь. Белых халатов, отметил Бондарев, на них нет. Неаккуратно.

Машина с красным крестом резко тронула с места, но немедленно застряла в той же пробке, метров на сорок позади бондаревского такси. Бондарев подумал.

— Скузи, — сказал он таксисту. — Извини, я сейчас выскочу на минутку, идёт? Газету куплю, ладно? Вот даже пиджак оставлю…

Таксист красноречиво махнул рукой. Бондарев выбрался из машины и, лавируя между прочими жертвами пробки, снова оказался возле аэропорта. Он вошёл внутрь, проклиная собственную маниакальную тщательность, но иначе сейчас он просто не мог.

Бондарев снял трубку справочного телефона и поинтересовался, взлетел ли самолёт на Стамбул. Девушка подтвердила факт вылета.

— Я хочу узнать, улетел ли мой друг на этом рейсе, он опаздывал, сломалась машина. И я не уверен, вовремя ли он прибыл в аэропорт…

Бондарев назвал фамилию, значившуюся в документах Воробья, а девушка в трубке пообещала просмотреть список пассажиров.

— Да, — сказала она через пятнадцать секунд. — Ваш друг прошёл регистрацию и в данный момент находится на борту рейса…

Бондарев повесил трубку. Выйдя на улицу, он обнаружил, что такси продвинулось метров на сорок. Не спеша Бондарев двинулся параллельно длинной колонне машин, купил по дороге газету и стал ею обмахиваться, разгоняя насыщенный бензиновыми парами жаркий воздух. Он прошёл почти вплотную к машине с красным крестом, покосился на водителя — типичная итальянская морда. Бондарев снова залез в такси и одобрительно кивнул водителю, продолжавшему костерить прочих участников дорожного движения на чём свет стоит. Медленно, но верно они выбирались из аэропорта. Ладно. Воробей улетел в Стамбул. Ладно. В понедельник они все начнут сначала. Ладно.

— Скузи, — проскрипел Бондарев, вываливаясь из такси. Через пять секунд он был возле машины с красным крестом. — Чао, — устало проговорил Бондарев. — Жуткая пробка, да?

Водитель, только что жизнерадостно скалившийся во все стороны и колотивший по рулевому колесу в такт мелодии из приёмника, замолк.

— И погода тоже хуже некуда, — сказал Бондарев. — Ты чего молчишь, ублюдок?

Водитель изображал сдержанное дружелюбие, но рта не раскрывал.

— Ладно, — махнул рукой Бондарев. — Чёрт с тобой.

Водитель на всякий случай кивнул.

— Ты чего везёшь? — тихо спросил Бондарев по-русски.

Водитель изменился в лице и хотел было наклониться вперёд, но Бондарев опередил его. Потом он столкнул тело водителя вправо, на сиденье, открыл дверцу, поднял с пола маленький револьвер и снял с правой руки водителя часы. Часы на левой руке он оставил.

Люди вокруг по-прежнему были заняты пробкой, и на Бондарева пока никто внимания не обращал. Он обошёл микроавтобус с красным крестом и дёрнул заднюю дверь.

А потом запрыгнул внутрь.

5

Револьвер был видавшим виды, с тугим спуском — Бондарев давненько не держал в руках такого антиквариата. Но в принципе не важно было, что за кусок металла у тебя в руке, важна сама рука и направляющая её воля.

Носилки были закреплены посреди салона, и Бондарев бросил своё тело влево от них, сбивая весом одного из лжемедиков, а рукоять револьвера направляя точно между глаз второму, сидевшему с правой стороны от носилок.

Тот, которому досталось револьвером, моментально расслабился и обмяк, свесив голову на грудь, а первый стал трепыхаться и даже попытался что-то достать из кармана. Бондарев был не в том настроении, чтобы уговаривать, поэтому он просто выстрелил парню в колено. Грохнуло, как будто взорвалась бомба, а парень побледнел, закатил зрачки и хотел было заорать, но Бондарев сунул ему ствол в зубы. Свободной рукой он сдёрнул покрывало с лежащего на носилках тела, бросил мимолётный взгляд и снова занялся парнем с простреленной коленкой.

— Где остальные? — спросил Бондарев. — Побыстрее, мне некогда…

На всякий случай он повторил вопрос по-английски, и парень, тараща бешеные глаза, ответил с сильным акцентом:

— Остальные здесь… Сейчас они тебя убьют.

То есть была ещё машина сопровождения. Обидно. День сегодня явно не задался.

— Сейчас ты получишь… — клокотал араб, исходя кровью и ненавистью.

— Само собой. — Бондарев выстрелил ему в голову, закрывшись ладонью от брызг. Потом он выстрелил в висок тому, что был оглушён. Бондарев бросил револьвер на пол, вытащил у обоих покойников пистолеты, лёг на пол, под носилки, выждал четыре секунды…

И тогда пришли остальные.

6

Машина сопровождения шла не вплотную за фургоном, а на некотором расстоянии, преодолеть его даже бегом требовало времени, и этого времени им понадобилось на четыре секунды больше, чем Бондареву.

Машины на шоссе то и дело требовательно сигналили, поэтому звук открываемой задней двери оказался смазан, нечёток, и Бондарев среагировал уже на появление тонкого просвета между дверцами. Отреагировал сразу из обоих стволов. Он так и не понял, успели ли те выстрелить в ответ. Просто когда он толкнул ногой дверцу и увидел гребаное шоссе, гребаные машины и гребаное итальянское небо, людей перед собой он не увидел, люди были внизу на асфальте, все трое. Опять, как тогда перед «Тратторией да Марко», в жарком воздухе пахло кровью, только теперь к этому запаху примешивался бензин и выхлопные газы. И ещё одно различие — у Бондарева не было ощущения, что всё идёт по плану.

Он чуть приподнялся и увидел лицо водителя следующей за микроавтобусом машины — водитель «Фиата» быстро тараторил в мобильник, глаза его испуганно бегали. А карабинеры, они тут, в аэропорту. Появятся они быстро. Значит, нужно этим людям дать другой объект для внимания.

Бондарев приподнялся, бросил на пол оба пистолета, взял стоящую в углу канистру с бензином, расплескал вокруг, потом выпрыгнул наружу и вытащил из кармана зажигалку. Водитель «Фиата» с ужасом следил за его действиями. Бондарев встретился с итальянцем взглядом и медленно кивнул, подтверждая страшную догадку. Итальянец вывалился из «Фиата» наружу в тот момент, когда Бондарев сделал два шага назад и швырнул зажжённую сигарету внутрь микроавтобуса.

И снова всё было стандартно и ожидаемо — причин оборачиваться не оказалось. У Бондарева хватило ещё наглости пройти сто метров вдоль замершего в оцепенении потока машин, найти пустую подержанную «Ланчию», хозяева которой отбегались уже навсегда, вытащить оттуда сумку и все содержимое «бардачка». Бондарев лёгким бегом обогнул пылающий микроавтобус, добрался до своего такси, выслушал недовольные комментарии водителя, сунул ему пару смятых купюр и скомандовал: «Аванти, аванти!»

Пробка впереди постепенно рассасывалась, зато новая собиралась позади из-за горящей машины, красный крест на борту которой был практически уже не виден. Бондарев в последний раз посмотрел на неё и подумал, что большего провала у него в жизни не было. В Москве будут очень недовольны. Но они должны будут понять — иначе было нельзя. Это единственный выход и для него, Бондарева, и для оставшегося лежать на носилках в микроавтобусе Воробья, часы которого Бондарев переложил из кармана в трофейную сумку.

7

Два дня спустя коротко стриженный Бондарев в солнцезащитных очках уже на площади Данте в Генуе. У него билет на паром, но до парома ещё час. Он медленно идёт по площади, пробираясь мимо японских туристов — точно таких же, что и неделю назад в Милане. Он думает о том, как хорошо быть японским туристом в Италии — никто на тебя не обращает внимания.

В уличном кафе Бондарев заказывает рыбный салат и бокал местного белого вина, неторопливо ест, расплачивается и шагает в сторону набережной. Внезапно он чувствует беспокойство, причём реагирует быстрее, чем осознает причину этого беспокойства. Что-то со свистом проносится мимо, Бондарев чувствует сильный рывок, но удерживает в руке трофейную сумку и в свою очередь дёргает сумку к себе. Парень на мотороллере теряет равновесие и рушится набок, мотороллер с грохотом врезается в стену, которой на вид лет пятьсот. Стена выдерживала и не такое, выдерживает и мотороллер.

Бондарев перекладывает сумку в левую руку и отступает назад, боковым зрением отслеживая ситуацию на флангах. Где-то должна быть группа прикрытия, где-то… Но тут парень поднимается на ноги — вид у него жалкий и растерянный, из носа течёт кровь. Бондарев неожиданно понимает, что это обычный уличный воришка, вдобавок к тому неудачливый и неопытный. Кто-то громко зовёт полицию, японцы снимают все на цифровые камеры.

«Нет, хватит с меня, — думает Бондарев. — Так можно и совсем рехнуться. Пора домой».

Он появится в Москве в четверг, на пять дней позже, чем было предусмотрено планом.

Глава 3

Алексей Белов: ловушка

1

Алена с жалостью смотрела на кривой шов над левой бровью брата. Сшито было наскоро, крупными стёжками, а торчащие в стороны зелёные нитки делали из шва мерзкое насекомое, обосновавшееся у Алексея на лбу. На щеке расплывался тёмный кровоподтёк, а нога все ещё плохо сгибалась. Зато боли в рёбрах Алексей уже не замечал.

— Я же тебя не просила, — уже не в первый раз произнесла Алена.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты?.. Ты же ведь знаешь, кто у него отец и чем это может для тебя кончиться!

Алена почти дословно повторила фразу, которую вчера сказала Алексею мать.

— Я знаю, — успокаивающе сказал он. — Я всё это знаю.

— И ты больше не… Знаешь, — неожиданно перескочила она на другое, — мне вчера соседи уже говорят — ваш Леха психом из армии пришёл. Вот так! Нравятся тебе такие разговоры? Нравятся? Ты что, правда ненормальный теперь?

— А с войны нормальными не приходят, — сказал Алексей и тут же пожалел об этом.

2

Зато потом он целых четыре дня вёл себя абсолютно нормально и здраво. Ходил в магазин за продуктами, ездил на другой конец города узнавать насчёт работы, смотрел телевизор, даже начал читать какую-то книжку из Аленкиных, но бросил — скучно.

На пятый день у него перестала болеть нога, и в семь часов вечера, когда мать и сестра прилипли к телевизору, Алексей заглянул на огонёк к Виталику.

— О, пришёл, — сказал Виталик не слишком радостно. — Ну ты и придурок, Леха…

— Я чего пришёл, — перебил его Алексей. — Дверь на ночь не закрывай.

Виталик несколько секунд соображал, а потом схватился за голову:

— Ой, мама дорогая… Ты соображаешь, что делаешь?

Алексей очень хорошо соображал. За прошедшие четыре дня он узнал об Олеге Фоменко достаточно, чтобы теперь действовать наверняка.

Неторопливо, без суеты он подошёл к Олегу, когда тот допивал пиво из банки, смотрел на танцующих пэтэушниц и дёргал головой в такт музыке. В клубе было слишком темно, чтобы Олег мог его заметить.

— Помнишь меня? — спросил Алексей.

— А? — Олег не расслышал и только теперь развернулся к Алексею лицом. Потом он, кажется, крикнул «мама», впрочем, Алексей особенно не прислушивался. На этот раз самым сложным оказалось зафиксировать Олега в каком-нибудь одном положении, потому что парень вырывался со страшной силой и орал, заглушая музыку. Алексей сумел нанести ему четыре более-менее приличных удара, после чего выпустил Олега и дал ему уползти под стол. Люди вокруг в основном продолжали танцевать, очевидно привыкнув к местным потасовкам.

Через пятнадцать минут Алексей толкнул дверь Виталикова дома, но та оказалась заперта.

— Слабак, — снисходительно сказал Алексей, зная, что Виталик за дверью тщательно прислушивается. Он вышел во двор, присел на корточки и некоторое время ждал. Вскоре произошло именно то, что и должно было произойти. К дому Алексея подъехали две милицейские машины, захлопали двери, зажёгся свет в доме, зазвучали неясные голоса. Минут через десять милиция уехала. Алексей поразмыслил и решил, что даже теперь возвращаться домой нет смысла. Он снова стукнул в дверь Виталика, и тот немедленно открыл. Потому как сам пристально следил из окна за появлением и убытием ментов.

— Кто слабак? Я слабак? — обиженно прошептал он. — Ты морды бьёшь, удовольствие получаешь, а заметут потом меня! На фиг мне это надо…

Алексей отмахнулся от приятеля, прошёл в дом, лёг на диван и уснул крепким спокойным сном.

3

Полковник Фоменко проснулся раньше его — он вообще спал мало. Потому что у полковника было много дел, едва хватало суток. А когда он проснулся, выпил две чашки кофе и подровнял перед зеркалом усы с помощью маленьких ножниц, то пошёл в зал и растолкал спящего сына. Олег вообще-то жил в своей собственной двухкомнатной квартире по соседству, но после инцидента в клубе он предпочёл заночевать у родителей.

Полковник скептически посмотрел на оплывшую физиономию сына и сказал:

— М-да. Драться ты так и не научился.

— Так он первый ударил…

— Вот я и говорю — драться ты не научился. Кто бьёт первым, тот, как правило, и побеждает в драке. Хотя, судя по разговорам, это была не драка. Тебя просто элементарно размазали по полу. Наваляли звездюлей.

Олег хотел было что-то сказать в своё оправдание, но полковник посоветовал ему заткнуться.

— Ну и чего мне теперь делать? — мрачно спросил Олег, помолчав.

— Думать, — охотно подсказал полковник. — Это делать никогда не поздно.

— Чего тут думать… Этот псих будет месить меня каждый раз, как увидит. А вы его поймать не можете! То есть поймали один раз и отпустили!

— Вообще-то, — сказал полковник, — это твоя проблема. Тебя тогда на сладкое потянуло. Вот теперь давай плати по счетам.

— Мы же заплатили, — угрюмо пробормотал Олег.

— Это мать твоя заплатила. Видать, не тому, кому надо, заплатила. Или пожмотничала. Как обычно. Как она это любит.

— Да мне-то чего делать теперь? — заорал Олег, не дожидаясь, пока отец начнёт вспоминать все недостатки жены. — Вот мне, мне — что делать?!

Полковник пожал плечами:

— Сиди дома. Может, лет через десять этот мститель угомонится.

Олег выматерился.

— Или разве что друзья тебе помогут.

— Какие ещё друзья? — поднял глаза Олег.

— Нормальные. Не сопляки вроде тебя, а нормальные парни, которые могут дать сдачи. Которые могут врезать первыми. Есть у тебя такие? По глазам вижу, что нет. Твоим друзьям нравится на машине твоей разъезжать да телок клеить. А настоящих друзей-то и нету.

— Ну да и хрен с ним.

— Значит, нужно нанять, — подсказал полковник.

— Как нанять?

— За деньги, мудрило. Нанимаешь нормальных крепких парней, говоришь им, кого нужно приструнить. Деньги у тебя есть, вот и потрать их первый раз с толком. Хотя, — полковник покачал головой, — чувствую я, что ничего у тебя не получится. Мозгов не хватит. Придётся мне всем заняться. Пришлю я тебе пару-тройку ребят, они разберутся…

— С кем они разберутся? — скептически хмыкнул Олег. — Где они этого урода найдут?

— Найдут, — заверил его отец. — Этот урод найдёт тебя, а мои ребята найдут его.

— А как это он меня найдёт? — непонимающе спросил Олег. — Я же вроде как дома сижу, ни в институт, ни на какие тусовки не собираюсь.

— Не собираешься — не собираешься, а потом соберёшься и пойдёшь. Для непонятливых повторяю по буквам: «п-р-и-м-а-н-к-а». Ты, сынок, будешь приманкой. Должен же ты хоть на что-то сгодиться…

4

Теперь Олег Фоменко понял, как это — сходить с ума. Его бил озноб все те полчаса, что он работал приманкой посреди того же самого ночного клуба, где три дня назад его загнали под стол. Он помнил, что где-то вокруг тусуются четыре мордоворота, нанятые для его защиты, но это не спасало. Он безостановочно хлестал пиво, но это не помогало. Он пытался думать о чём-то другом — бесполезно. Перед глазами было одно — стремительно летящий в лицо кулак и затем опрокидывающийся потолок. Олег не мог избавиться от предчувствия, что как бы здоровы ни были эти четверо качков, брат Алены вырвет у них свои пять секунд, и это будет так же ужасно, как и в прошлый раз. Даже хуже, чем в прошлый раз. Потому что теперь Олег заранее знал и заранее боялся. За полчаса страх его вырос до таких высот, что, когда блуждающий взгляд Олега вдруг вырвал из толпы знакомое лицо и встретил знакомый холодный взгляд, нервы его не выдержали и он побежал.

Это была абсолютная паника, в долю секунды охватившая все его тело и заставившая это тело рвануть что было сил в сторону, противоположную от появившегося в клубе Алексея. Причём телу было всё равно, что впереди — люди, стена, столы, стулья, — главное было протиснуться как можно дальше и глубже, затихнуть, затаиться, заползти в щель и не подавать признаков жизни.

Впрочем, Алексей быстро вычислил эту щель, подошёл и вытащил Олега за шиворот.

Тут как раз и подоспели отцовские мордовороты. В следующие несколько секунд Олег наблюдал перед собой нечто, похожее на барабан стиральной машины, работающий в максимальном режиме, — что-то замелькало с бешеной скоростью под аккомпанемент яростных криков и мата, слившихся в единый громкий вой. В какой-то момент у Олега закружилась голова от этой свирепой круговерти, он закрыл глаза, потом открыл. И теперь уже всё было кончено.

Алексей лежал на полу, обхватив руками голову и не подавая признаков жизни. Рядом валялся один из мордоворотов — он хрипел и пытался встать, но это у него не получалось. Двое других стояли, тяжело дыша и размазывая кровь по лицу. Рубашки у них были разодраны и тоже испачканы в крови. Четвёртый стоял на коленях и — как показалось Олегу — плакал. То есть Олег понимал, что такое вряд ли может быть, но этот тип выглядел так, как будто плакал. И ничего с этим поделать было нельзя.

Потом ему всё же помогли подняться. Они взяли тело Алексея за руки-ноги и потащили к выходу. Охрана клуба с опаской посматривала на эту процессию. Сзади шёл Олег и счастливо улыбался.

— Ха, — вырвалось у него, когда они вышли из клуба на тёмную улицу. — Ха-ха.

5

Они бросили Алексея в багажник обшарпанной «Волги», перекурили, а потом поехали.

— Что, в милицию его сдадим? — поинтересовался Олег, настроение которого с каждой минутой становилось всё лучше и лучше. На него посмотрели как на идиота.

— Я думал, отец вам сказал его в милицию сдать, — торопливо пожал он плечами. — Ну, нет так нет. Ваше дело…

— Даже если бы так, — хрипло проговорил один из мордоворотов. — Даже если бы твой отец и брякнул чего-нибудь такое… После того что этот козёл с Павликом сделал, мы его только в одно место можем отвезти. На кладбище.

Павлик, в котором было килограммов девяносто чистого веса, сидел зажмурясь и беззвучно шевелил губами. Это он выглядел плачущим в первые секунды после окончания драки.

— На кладбище, — повторил Олег. Идея ему понравилась.

Но приехали они не на кладбище, а на берег реки, что протекала по северной окраине города. Пляж был пуст, и хриплый остановил машину у самой воды.

Алексея вытащили из багажника и швырнули на серый речной песок. Тёмная вода лениво набегала на берег, почти касаясь его неподвижных ног. Фоменко-младший посмотрел на всё это и вдруг догадался, зачем они сюда приехали. Он понял, что это и есть кладбище. Олег злорадно посмотрел на своего обидчика и пробормотал:

— Вот так-то, сука. Вот так-то.

Они все стояли и медлили, чего-то ждали. Наверное, хриплого, который шумно обшаривал салон «Волги», пытаясь найти какую-то важную вещь и не находя её. В конце концов, он вылез из машины и тяжёлым взглядом обвёл остальных:

— Я че-то не понял… Кто всю водку выжрал?

Никто ему не ответил, но хриплый и сам догадался, посмотрев в лицо Павлика.

— Такая боль, — пожаловался Павлик. — Так мне было хреново… Я думал, там ещё оставалось.

— Откуда ж там останется, когда ты все до последней капли выжрал?! — В доказательство Павликова преступления хриплый бросил на песок пустую бутылку. — Мы ему теперь чего будем в глотку заливать?! — мотнул он стриженой головой в сторону Алексея. — Он че, трезвый полез купаться, да? Ты щас у меня пулей полетишь в ближайший магазин за бутылкой! Пулей, ясно?!

Павлик уныло кивнул и нетвёрдой походкой зашагал в сторону шоссе. Хриплый развернулся к Фоменко-младшему:

— А ты пока запоминай: в клубе вы снова поцапались, подрались. Куча народу это видела. Вышли на улицу, снова подрались. Мы набили ему морду, он расстроился, пошёл купил водяры, упился и утонул по пьяни. Усвоил?

— Ага, — кивнул Олег. — А что, если…

— Кабан! — окликнул хриплого один из парней. Хриплый оглянулся. Олег тоже оглянулся. И он до смерти испугался, хотя на первый взгляд ничего страшного не случилось.

Алексей, пошатываясь, стоял у воды, морщась от боли и разминая затёкшее плечо. Он нетвёрдо стоял на ногах, было похоже, что вот-вот он потеряет сознание, но тем не менее Олегу стало страшно, и присутствие троих охранников ничего не могло с этим страхом поделать — как и тогда в клубе. На всякий случай он сделал шаг назад.

Хриплый отнёсся к произошедшему гораздо легче.

— Ну ты ещё… — сказал он. — Ну куда ты, на хер, выполз…

Он двинулся к Алексею, неспешно занося руку для удара или даже для лёгкого толчка, которого будет достаточно для этого недобитого урода.

Что случилось потом — Олег не понял. Хриплый на миг спиной загородил Алексея, затем вдруг что-то свистнуло, и в следующую секунду хриплый заорал таким душераздирающим голосом, что Олег присел на корточки от неожиданности. Схватившись за лицо, хриплый бросился на Алексея, но бросился очень странно, пошатываясь, и Алексей даже как будто лениво ударил его ногой в пах, отчего хриплый рухнул на песок, не отнимая ладоней от лица.

Двое друзей хриплого немедленно кинулись к Алексею, а тот стремительно переместился к машине, сделал резкое движение, раздался звон, и в руке у него появилась бутылочная «розочка». А в другой руке по-прежнему был поясной ремень, пряжка которого только что выбила хриплому глаз.

Олега снова забил озноб, но он не тронулся с места, потому что охвативший его страх был рабским страхом: не беги, потому что поймают и накажут за то, что побежал. Сиди и жди своей очереди. Он сидел и ждал.

Ждать пришлось недолго — Алексей полоснул разбитой бутылкой одному из нападавших по животу, второй, правда, вцепился Алексею в запястье и в горло, но получил удар головой в переносицу, разжал руки и немедленно поплатился — бутылочное стекло крест-накрест прошлось ему по лицу.

Теперь на пляжном пятачке только один человек стоял, выпрямившись в полный рост, — Алексей. Он медленно обернулся, увидел Фоменко-младшего, мрачно улыбнулся краем рта и бросил «розочку» на песок.

Олег это понял так, что его сейчас будут убивать голыми руками. Наверное, брат Алены видел в этом особый кайф.

6

Алексей остановился в паре шагов от Фоменко-младшего, и теперь тот мог рассмотреть его повнимательнее. Мог, но не хотел, он все так же сидел на корточках, видел перед собой грязные кроссовки Алексея и молил, чтобы все это закончилось побыстрее.

— Ты бы встал, — сказал Алексей. — Мне так неудобно с тобой говорить.

Фоменко-младший не просто встал, он вскочил, будто Алексей нажал соответствующую кнопку, управляющую телодвижениями Олега.

— Посмотри на меня.

Олег нехотя поднял глаза. Алексей был похож на мертвеца — бледный, с засохшей кровью на лице. Но именно он был сейчас хозяином положения.

— Я… — пробормотал Олег. — Я извиняюсь…

— А извиняться поздно.

— Ну и что ты теперь… Что ты со мной… Ты меня убьёшь? — вырвалось у него.

— Если бы я хотел тебя убить, то мне хватило бы правой руки и трех секунд времени, — ответил Алексей, прислушиваясь к шороху у себя за спиной.

— Ага, — Фоменко-младший подумал. — То есть ты меня не убьёшь.

— У меня другая цель.

— Какая?

— Я хочу, чтобы при виде тебя люди понимали.

— Что понимали?

— Понимали, что ты сволочь. Чтобы это было написано у тебя на лице. Чтобы никакая девушка тебе больше не поверила. Просто посмотрела бы тебе в лицо — и все поняла.

— Это что, клеймо какое-то? — отшатнулся Олег.

— Нет, не клеймо. Просто я от тебя не отстану. Я буду всегда следовать за тобой. И ты будешь всегда бояться. И даже если я не трону тебя пальцем, страх изменит твоё лицо. Навсегда. Это уж я знаю, можешь поверить. И тогда на твоём лице будет написана твоя гнилая сущность. И по твоим бегающим испуганным глазкам любой человек прочитает — вот козёл, который боится отвечать за свои дела.

— Да ты же псих, — сказал Фоменко-младший. — Мне говорили, ты из армии не в себе вернулся… Точно. Так оно и есть.

— Давай проверим. Ты только не забывай смотреться в зеркало. Ты там сам все увидишь. И поймёшь, кто псих, а кто нет.

— Понимать нечего, — не очень уверенно проговорил Олег, но Алексей его уже не слушал, он успел к машине как раз вовремя — хриплый торопливо шарил в «бардачке», но заливающая лицо кровь мешана ему. Когда же он наконец нащупал пистолет и стал задом выбираться из машины, Алексей несколько раз с силой двинул его дверцей машины, вырвал из пальцев пистолет и потом ударил в висок рукоятью. Только теперь хриплый успокоился.

Алексей, сжимая в руке пистолет, повернулся. Фоменко на прежнем месте уже не было, зато кто-то с шумом пробирался сквозь кусты в направлении пляжа.

— Павлик, — тихо произнёс Алексей.

Это был и вправду Павлик, сжимающий в руках бутылку водки. Услышав своё имя и обернувшись на голос, он словно окаменел.

— Слишком поздно, Павлик, — сказал Алексей. — Можешь идти домой.

Павлик медленно кивнул, попятился, а потом кинулся прочь со всех ног.

7

Полковник Фоменко не хотел этим заниматься. Слишком уж много было у него своих собственных, действительно серьёзных проблем. Однако, получив представление о вечерних событиях на берегу реки, он понял, что заняться этим упёртым дембелем придётся именно ему, потому как больше некому.

А когда полковник Фоменко начинал вплотную чем-то заниматься, то делал все быстро, аккуратно и продуманно. Он распорядился вывезти сына из города, запустил по полной программу регионального розыска Алексея Белова, добился размещения оперативников на квартирах всех его родственников и друзей. Задним числом было открыто уголовное дело, теперь предстояло набить папки десятками листов со свидетельствами против Белова — это требовало всего лишь пары дней работы, не больше.

Днём полковник Фоменко даже наведался в городскую прокуратуру, переговорил с нужными людьми, подготовил почву, чтобы уж всё было наверняка.

Самым лучшим вариантом Фоменко полагал — и так он ориентировал своих людей — гибель Алексея Белова при попытке оказать вооружённое сопротивление правоохранительным органам. И нужные бумаги покроют эту глупую историю лучше всякого могильного камня.

Закончив дела на пятом этаже здания прокуратуры, Фоменко стоял в ожидании лифта. Здесь же прохаживался какой-то круглолицый тип с газеткой. Минуя в очередной раз полковника, тип вдруг отчётливо проговорил:

— Проблемы, Валерий Сергеевич?

— Пошёл на хер, — автоматически ответил Фоменко, даже не повернувшись. Много тут бегало всяких жучков-бизнесменов, которые предлагали полковнику решение различных проблем в обмен на его дружбу и сотрудничество. Идиоты. Знали бы они…

— Что, все ещё бегает?

Фоменко обернулся и внимательнее рассмотрел мужчину с газеткой.

— Ваша проблема все ещё бегает, да? — спросил тот. — Ваша проблема будет долго бегать. И вы будете ещё долго нервничать.

— Ты что за хрен с горы? — резко бросил полковник, свирепо глядя незнакомцу в глаза и не видя там ровным счётом никакого волнения. Это были очень внимательные и умные глаза. Полковнику это жутко не понравилось. — Чего тебе надо?

— Лифт, — сказал незнакомец.

— Чего?

— Лифт приехал. Прошу.

Полковник поспешно шагнул в кабину, туда же последовал и незнакомец.

— Этот парень, — сказал незнакомец, когда полковник машинально нажал на кнопку первого этажа. — Он очень способный. Вы будете очень долго его ловить. Ваш сын…

— Чего тебе надо? — взревел Фоменко. — Я тебе сейчас… — он сравнительно редко терял над собой контроль, но вот сейчас вдруг оказался в опасной близости к этому состоянию.

— Спасибо, что спросили, — невозмутимо отозвался незнакомец. — Нам нужна фамилия человека, который прикрывает вас на федеральном уровне. Нам нужен человек, который сидит в Москве и получает свой процент.

Фоменко окаменел. Первая мысль, которая пришла ему после секундного паралича, была — задушить этого урода с газеткой, вот сейчас резко коленом в пах, а потом давить обеими руками, давить, пока пена изо рта не полезет…

— Спасибо за внимание, — сказал незнакомец, останавливая лифт. — Я зайду к вам позже. Или позвоню. И, — спохватился он, уже стоя в коридоре второго этажа, — этот пансионат, куда вы отвезли своего сына… «Родник», кажется, да? Вы уверены, что это действительно надёжное место?

Фоменко ударил по кнопке «стоп», но лифт уже тащил его вниз. Он сразу же вернулся на второй, выскочил в коридор, метнулся в одну сторону, в другую… И понял, как глупо, должно быть, выглядит со стороны.

Выйдя из здания прокуратуры и мрачно двигаясь в сторону служебной машины, Фоменко понял, что ему больше всего не понравилось в этом чёртике из коробочки с газеткой в руке — не умные глаза, не знание о пансионе «Родник»…

Он сказал «нам нужна». Нам.

Глава 4

Бондарев: разбор «полётов»

1

— Это очень хорошо, что у Чёрного Малика был двойник. Это очень хорошо…

Бондарев пожал плечами. Он не видел в этом ровным счётом ничего хорошего.

— Это значит, — продолжил Директор, — что его очень ценят. Хорошие двойники дорого стоят, и нет смысла заводить их для всяких «шестёрок». Раз в Чёрного Малика вкладывают деньги, значит, надеются им воспользоваться. Значит, мы на верном пути, мы занимаемся правильным человеком.

— Но лучше бы это был не двойник. Тогда бы я знал, что мы завалили в Милане правильного человека, — сделал собственный вывод Бондарев.

— А сейчас тебя что, совесть мучает? Думаешь, была ли у несчастного двойника семья? Я точно знаю, что у Воробья семья была.

Бондарев молча кивнул и посмотрел вправо — там, за линией чахлых берёзок, стояла небольшая группа людей, следивших за тем, как в землю опускается гроб. Это и была семья Воробья. А то, что находилось внутри заколоченного гроба, к Воробью никакого отношения не имело, поскольку умер Воробей в Италии и кремирован был там же, посреди шоссе, ведущего от аэропорта к городу. В семье искренне считали, что Воробей занимался каким-то бизнесом, связанным с текстильным производством, этим объясняли его постоянные разъезды, но Италию объяснить было бы сложновато, поэтому официально Воробей погиб в автокатастрофе под Липецком, оттуда же и прибыл закрытый гроб.

Жара в Москве стояла такая же, как и на Средиземноморье, только вот моря поблизости не было, оттого было особенно тягостно. Похоронную церемонию проводили побыстрее, чтобы никто от жары и нервного напряжения не рухнул в обморок. Тем более что большую часть прощающихся с телом составляли пожилые женщины, подруги матери Воробья.

Гроб опустили и стали забрасывать его землёй. Никаких тебе салютов, никаких почётных караулов и посмертных награждений. Ничего этого нет и не будет. И если вдруг Бондарев сам когда-нибудь…

— Так, значит, там был Акмаль, — Директор прервал не слишком радостный ход его мыслей.

— Абсолютно точно, — подтвердил Бондарев, вспомнив чуть располневшего смуглого красавчика в сопровождении карабинеров. — Он все и организовал. Как-никак начальник отдела международных контактов турецкой разведки. Итальянцы не могли ему отказать.

— Получается, Чёрного Малика опекает Акмаль.

— Получается так. Может, турки хотят снова отправить его на Кавказ?

— Если кто и хочет куда-то отправить Чёрного Малика, то только не турки. — Директор почувствовал недоуменный взгляд Бондарева и пояснил: — Акмаль был в Италии без ведома начальства. Самодеятельностью занимался. А люди, которых ты там пострелял…

— Его собственная команда?

— Что-то в этом роде. Палестинцы, турки, чечены — сборная, короче говоря.

— Я мог бы догадаться, — угрюмо сказал Бондарев не столько Директору, сколько самому себе. Люди из микроавтобуса с красным крестом вели себя несолидно — стащить с трупа часы и немедленно нацепить себе на руку… Нет, это наверняка была частная лавочка Акмаля. Спецслужба непременно вывезла бы Воробья на базу и работала бы с ним долго и разнообразно. Эти же торопились, а потому переусердствовали. Бондарев вспомнил лицо Воробья, сведённые судорогой мёртвые скулы, запёкшаяся в углах рта кровь. Как выглядело под покрывалом остальное тело Воробья, лучше было не вспоминать.

— Давно Акмаль играет в свои собственные игры? — поинтересовался Бондарев.

— Вряд ли это его личные игры.

— А чьи?

— Информация проверяется, — выдал дежурную фразу Директор. — Кажется, они заканчивают, — он имел в виду родственников Воробья.

— Понял, — сказал Бондарев, но задержался ещё на пару слов. — Я на завтра назначил совещание с Лапшиным и другими… Насчёт Чёрного Малика. Что дальше делать будем…

— Отмени, — коротко сказал Директор.

— Как?

— Просто. Возьми и отмени. Сейчас обрабатывается информация, которую вы привезли из Милана. Вот когда её обработают, тогда и будет смысл совещаться.

— А сейчас?

— Я бы вообще не хотел тебя видеть в Москве.

— То есть?

— Поезжай куда-нибудь за город, отдохни, выспись. Смени обстановку.

— Да я не хочу…

— А я не спрашиваю, хочешь или не хочешь. Просто возьми и поезжай.

Бондарев скривился, но спорить не стал. Зачем спорить, если можно просто согласиться и не сделать. Директор кивнул в сторону ворот кладбища, и Бондарев, спохватившись, кинулся туда.

Он догнал ещё не слишком старую полную женщину в чёрном, которую поддерживала под руку подруга.

— Извините, — сказал Бондарев. — Я не ошибся, вы — мама… — он вдруг с ужасом понял, что забыл имя Воробья.

— Да, — сказала женщина. — Я Андрюшина мама… А вы…

Вот так. Воробья звали Андрюшей. Бондареву стало совсем дурно.

— У нас с Андреем были кое-какие дела, — приступил Бондарев. — Бизнес. И он мне как-то одолжил деньги. Меня долго не было в Москве, вчера вернулся, а тут — такое горе…

— Ещё совсем молодой, жить да жить, — вздохнула подруга. — Такая трагедия… Эти машины…

— Я хотел бы вернуть долг, — Бондарев извлёк из кармана плотно набитый конверт. — Возьмите. Я очень сожалею. Очень.

И он торопливо зашагал к воротам кладбища. Примерно через месяц мать Воробья должен был навестить представитель одной малоизвестной страховой фирмы и сообщить, что её сын, оказывается, оформил несколько лет назад довольно выгодный полис, ежемесячные выплаты по которому начнутся в ближайшее время.

И это было практически всё, что можно было сделать. У Воробья не было ни звания, ни должности, ни записи в трудовой книжке. Он просто был, а потом его не стало.

Бондарев знал, что в его случае будет то же самое. Бронзовый бюст на родине героя не поставят, родную улицу не переименуют. Будет пара дальних родственников, могильщики и нарезающий неподалёку круги Директор. Эта картина, нарисованная в воображении Бондарева, регулярно нагоняла на него жуткую тоску. Бондарев не хотел такого конца. Чёрт с ним, с бюстом, и черт с ней, с улицей, но умереть Бондарев решил в девяносто лет, лёжа в постели с бутылкой красного вина в обнимку и наблюдая финальный матч чемпионата мира по футболу, где сборная России драла бы… Скажем, тех же итальянцев. Так будет гораздо лучше.

Приняв это важное решение, Бондарев повеселел. Через полтора часа Директор восстановил его эмоциональный статус-кво.

— У тебя какие отношения с Дюком? — спросил Директор, покачиваясь в кресле-качалке на балкончике, куда выходила одна из дверей его кабинета.

— Только не это, — чистосердечно ответил Бондарев.

2

Вообще-то у них были вполне нормальные рабочие отношения. Бондарев считал Дюка хитрожопым сукиным сыном с претензиями, а Дюк считал Бондарева сибирским валенком. Директор считал, что оба — весьма ценные сотрудники, а от совместной работы эта ценность только возрастает. Обмен опытом, взаимозаменяемость и тому подобная лабуда.

— Я тебе велел исчезнуть из Москвы, — напомнил Директор, на что Бондарев возразил, что ещё не успел собрать вещи.

— То есть ты согласен, — довольно кивнул Директор.

— Ну… — начал было Бондарев, но тут вспомнил о главном. — Так при чём здесь Дюк?

— Дюк уже там.

Директор посмотрел на Бондарева и объяснил более доходчиво:

— Дюк там, куда тебе нужно будет тоже съездить. Проветриться и помочь Дюку.

— Там — это где? — уточнил Бондарев. Судя по внешнему виду Дюка и намёкам, которые он охотно рассыпал в разговорах с Бондаревым, его «там» всегда находилось западнее Бреста и севернее Белграда. Он предпочитал работать в комфортной обстановке. И он предпочитал работать в одиночку, что Бондарев считал ещё одним проявлением дюковских понтов.

Директор назвал город, и Бондарев удивился. На всякий случай он переспросил, но Директор подтвердил, что это именно тот самый.

— И Дюк туда поехал?

— Я узнал от него некоторые новые для меня идиоматические выражения… Но потом мне удалось его убедить. Тебе тоже рекомендую — средняя полоса, дешёвые рестораны, доверчивые провинциальные девушки… — с некоторой мечтательностью произнёс Директор.

— Тараканы в гостиницах, два телеканала, нет горячей воды, тоска смертная, — дополнил перечень Бондарев. — Особенно с Дюком. Я лучше Лапшина возьму, он анекдотов много знает.

— Лапшина ты не возьмёшь, он работает. Вот и ты иди поработай.

Ладно. Бондарев уже был в дверях, когда Директор, не прекращая раскачиваться в кресле, сказал:

— Они знали, кто такой Воробей.

— Что? — Бондарев замер.

— Акмаль знал, что Воробей замешан в стрельбе по двойнику. Мы нашли свидетелей из аэропорта — Воробья вытащили из очереди на регистрацию. Подошли конкретно к нему и вытащили. На твоём рейсе они стали проверять всех подряд, а тут была точная наводка.

Бондарев молчал, ожидая выводов Директора.

— Или у них кто-то очень умный, или у нас кто-то слишком глупый.

Вывод не отличался большой оригинальностью.

— Три человека, — Бондарев на всякий случай показал на пальцах. — Три. Я, Воробей, Лапшин. Больше никого. Воробей мёртв. Что, или я, или Лапшин нашептали Акмалю? Да бросьте вы…

— Придумай мне другую версию, — предложил Директор.

— Ладно.

3

Он так и не сумел придумать другую версию, хотя допоздна просидел в кабинете, в сотый раз проглядывая электронные и бумажные материалы по Чёрному Малику. Досье Воробья можно было даже не трогать, потому что Бондарев знал практически все операции покойного за последние три года. Знал, потому что так или иначе в них участвовал. Задумавшись о Воробье, Бондарев снова вспомнил Милан и то восхитительное чувство победы, которое он ощутил в миг, когда первая пуля Воробья попала в цель. Как будто он долго и упорно выстраивал карточный домик, и вот наконец поставил последнюю верхнюю карту — самая сложная манипуляция, без которой сооружение так и останется недостроенным. В тот миг Бондарев ощущал себя победителем.

Только в конце концов вышло все по-другому, вышло все наоборот, и теперь воспоминание о Воробье, без промаха сажающем пули в цель, вызывало лишь горечь и недоумение.

Бондарев сдал кабинет на сигнализацию, отметился на выходе и поехал на лифте вниз, не то чтобы уставший, но привычно напряжённый и не видящий причин расслабляться.

На улице Бондарев закурил и некоторое время тупо пускал дым в небо, ни о чём не думая и равнодушно рассматривая ползущую вверх неподалёку стройку — очередной жилой комплекс для людей с туго набитыми карманами и желанием отгородиться от всего остального мира за высокой стеной и периметральной системой безопасности. Позади Бондарева в небо уходило здание совсем иного типа — серый многоэтажный монолит с многочисленными признаками упадка на фасаде. Внутри всё было совсем иначе, но, чтобы узнать это, нужно попасть внутрь, а сделать это обычному человеку с улицы невозможно. Возле обшарпанных металлических дверей висели две таблички: «Научный институт агрохимических исследований» и «Московское отделение международного комитета по междисциплинарному прогнозированию». Бондарев от нечего делать прикинул, в какой же из двух организаций он служит, раз работает в этом здании, и пришёл к выводу, что это, должно быть, комитет по прогнозированию. Быть агрохимиком Бондареву почему-то не захотелось.

Увидев эти таблички в первый раз — невообразимое количество лет назад, — Бондарев скривился и с подозрением посмотрел на своего спутника. Тот усмехнулся, толкнул тяжёлую дверь, вошёл в пустой бетонный вестибюль, более похожий на бомбоубежище, иронически посмотрел на Бондарева, вытащил из бумажника чёрный пластиковый прямоугольник и сунул его прямо в стену. Та, к удивлению Бондарева, разъехалась, открыв для прохода коридор, а в коридоре спутник Бондарева повторил трюк с прямоугольной карточкой, только уже синего цвета. В результате они оказались в скоростном лифте, который повёз их наверх. С тех пор Бондарев так и жил — совал идентификационные карты в стену, ездил вверх-вниз на скоростных лифтах, входил и выходил в серый монолит с двумя лживыми табличками на входе. А также периодически отлучался в командировки и периодически присутствовал на похоронах.

В девяносто пятом Бондарева вычистили из Управления ФСБ по Новгородской области будто бы по сокращению штатов. На самом деле — за другое. Бондарев об этом знал, знал и тот человек, который встретил Бондарева на улице на вторую неделю после увольнения — Бондарев тогда начал пить и очень хорошо продвинулся в этом деле, останавливаться не собирался. Но всё же остановился. Потому что со встреченным тогда человеком у него вышел длинный разговор. И разговор этот как-то сам собой привёл Бондарева и его нового знакомого к серому монолиту на юго-западе Москвы.

Он прочитал тогда про агрохимию с прогнозированием и ухмыльнулся. Сейчас, зная, что же на самом деле творится за этими вывесками, Бондарев был серьёзен. За этими нелепыми вывесками была его жизнь, и там же, скорее всего, была его смерть.

Глава 5

Алексей Белов: до конца

1

— Ты же сказал — дело прошлое.

Алексей молча застегнул спортивную сумку.

— Ты же сказал, что не будешь ничего такого делать!

Алексей выпрямился. На лице матери было написано отчаяние, и потому Алексей старался на неё не смотреть.

— Ты же сказал, что простишь!

Алексей вздохнул — мать выдавала желаемое за действительное. Ей хотелось бы услышать от Алексея такие слова, но он не говорил их раньше, он не готов был сказать это сейчас. Он вообще вряд ли смог бы выговорить слово «прощаю». Потому что такого слова не могло быть в мире, где одновременно существуют шрамы на теле его сестры и жизнерадостный самодовольный смех Олега Фоменко.

— Ты нам делаешь только хуже! — вскрикнула мать. — Они же нам теперь житья не дадут, затаскают в милицию! Ты об этом подумал?!

— Хуже, — сказал Алексей, — это если молча терпеть всё, что они делают. Я терпеть не буду, — он хотел ещё сказать о том, как таскал в армейском блокноте детскую фотографию сестры с широко раскрытыми наивно-прекрасными глазами, а потом вернулся и увидел шрамы, и увидел, что в глазах сестры поселилась боль, что память о случившемся лежит будто камень на сердце, и тяжесть эта не проходит. Страшнее преступления Алексей представить не мог, а потому должен был найтись ответчик за случившееся. И ответить за это. Алексей хотел бы все объяснить на словах, но вышло бы слишком долго, а трепать языком Алексей не любил, да и времени у него не было.

— Когда они придут, — сказал Алексей уже в дверях, — ты им объясни, если они ещё не поняли. А Алену кто тронет — так я этого сынка полковничьего просто убью.

Часов в пять утра соседская собака тревожно загавкала, а затем улицу перегородили два «уазика» и «Волга». Хмурые омоновцы топали сапогами по дому, ворошили вещи, задавали вопросы. Потом появились какие-то милицейские начальники, тоже ходили по дому, стучали кулаками по столу, грозились какими-то статьями. Мать слушала их, потом резко встала из-за стола и пошла на кухню чистить картошку. У неё вдруг совершенно пропал страх перед этими плотными громкоголосыми мужчинами, их слова стали для неё абсолютно ничего не значащими. Неожиданное спокойствие охватило её, и даже сожаление по поводу несостоявшейся свадьбы Алексея, сожаление по поводу других приятных событий, которым теперь не суждено было сбыться — все они незаметно растворились, исчезли. Вместо них появилось некое подзабытое чувство, заставлявшее ровно держать согнутую заботами спину и свысока посматривать на озабоченных ментов.

Кажется, это чувство называлось гордость.

2

Все это полковнику Фоменко сильно не нравилось. Дурацкая проблема разрасталась как снежный ком, и это в то время, когда собственных дел у полковника было невпроворот.

Одним из этих дел был допрос гражданина Айрапетова, подозреваемого в организации незаконного сбыта наркотических веществ в особо крупных размерах. В связи с особой важностью дела Фоменко лично допрашивал сомнительного гражданина.

Айрапетов приехал на джипе с двумя телохранителями, однако в кабинет Фоменко вошёл один и даже как будто с волнением.

— Так-так, — деловито сказал Фоменко. — Ну что, гражданин Айрапетов, будем дурака валять или будем признаваться?

Айрапетов поморщился:

— Тебе все шуточки, Валера, а у меня вторая машина так и не пришла.

— Придёт, куда денется.

— Я тоже надеюсь, что она никуда не денется… Товара на двести штук баксов, это тебе не семечки.

— Не семечки, — согласился Фоменко, наблюдая, как Айрапетов вынимает из кейса тонкую пачку бумажных листов — протокол допроса, написанный айрапетовскими адвокатами. Полковник расписался на протоколе, не переставая успокаивать нервного Айрапетова насчёт второй машины.

— Как будто у тебя одного проблемы, — сказал Фоменко. — Вот у меня…

— Знаю я твои проблемы, — махнул рукой Айрапетов. — Туфта, а не проблемы. Твой пацан девку трахнул, а её брат-чудик теперь Олежку кастрировать хочет — так?

— Примерно.

— Мне бы твои проблемы, — вздохнул Айрапетов.

— На, бери, — предложил полковник. — А я тебе машину найду.

— Без балды? — оживился Айрапетов. — Серьёзно?

— Я всегда серьёзен.

— По рукам. Только что мне с этим чудиком-то делать? Твоим ментам сдать?

— Не надо никого никому сдавать. Просто найди и… Чтобы я больше никогда о нём не слышал.

— Что, такой гад?

Полковник сделал жест, означавший, что он не хочет больше ничего слышать об этой идиотской истории. Айрапетов понял и вышел из кабинета в слегка улучшившемся настроении.

Фоменко смотрел из окна, как подозреваемый садится в джип, и думал — правильно он сделал или нет? Полковник сомневался не насчёт судьбы Алексея Белова, а по поводу странного предложения, которое было ему сделано в лифте городской прокуратуры. Нужно было сказать об этом Айрапетову или нет?

Поразмыслив, полковник решил, что Айрапетова ставить в известность не следовало. Если представить всю их систему в виде лестницы, то Айрапетов оказывался на ступень ниже полковника, поскольку полковник прикрывал Айрапетова. Самого полковника Фоменко так же прикрывали люди на более высоких ступенях — и вот им-то и нужно было бы рассказать про встречу в прокуратуре.

Однако что-то удерживало Фоменко от немедленной передачи информации наверх. То ли смутное ощущение опасности, то ли такое же смутное предчувствие, что у той неожиданной встречи в прокуратуре могут быть последствия, выгодные именно для него, Фоменко, а не для всей многоступенчатой лестницы прикрывающих друг друга официальных и неофициальных лиц.

В результате звонить Фоменко никому не стал. Позвонили ему — из пансионата «Родник».

3

Алексей вышел из магазина, запихивая в сумку буханку чёрного хлеба, и поначалу даже не заметил этой штуки, пробежал мимо. Но потом вернулся, остановился и внимательно прочитал.

Со стены на Алексея смотрело недавно наклеенное объявление, небольшой плакат с фотографией посередине. С фотографии чуть исподлобья смотрел сам Алексей — таким он был пару лет назад. Снимок был позаимствован из военкомата, а вот текст к фотографии писали явно в другом месте. Алексей прочитал, что он теперь является особо опасным преступником, представляющим опасность для общества. Жителям города предлагалось звонить по номерам контактных телефонов и сообщать информацию о скрывающемся преступнике. Вознаграждения пока не предлагалось, но Алексей подумал, что вскоре дойдёт и до этого.

Рядом остановился подслеповатый пенсионер с авоськой и стал разглядывать плакат, читая полушёпотом текст:

— …возможно, во-о-оружен…

Да уж. Буквально до зубов. Алексей неспешным шагом двинулся к автобусной остановке, ища по карманам мелочь на проезд… Внезапно он понял — ему не нужно идти к этой остановке. Оттуда ходят автобусы домой. Туда, где мама, Алена… И взвод омоновцев в засаде. Не туда повели его ноги, не туда… А куда? Хороший вопрос, задуматься над которым у Алексея раньше не было времени.

Ему некуда было идти. Не было такого дома, куда бы он мог пойти. Но не было и цели, которая повела бы его куда-нибудь. То, что он сделал с Олегом Фоменко, казалось Алексею настолько же верным и абсолютным, как дважды два четыре. И это было сделано.

Но теперь он оказался словно в центре огромной пустыни, где в любую сторону идти бессмысленно — всё равно никуда не дойдёшь.

Короче говоря, нужно было крепко задуматься и только потом делать следующий шаг.

И ещё нужно было найти временное пристанище. Алексей позвонил из автомата Виталику. На квартире у того тоже вполне могли засесть менты, и Алексей заранее продумал пароль для такого случая: Виталик должен был сказать «Алло», если дома менты, и «Да, слушаю», если все нормально.

Виталик снял трубку и ничего не сказал. Было слышно только его дыхание. Потом Виталик раздражённо выматерился и повесил трубку.

Алексей перезвонил.

— Ты чего молчишь?

— Да я забыл, что чего означает, — раздосадованно проговорил Виталик. — «Алло» — это когда?

— Когда у тебя менты дома.

— Нет у меня ментов. Они все у вас дома сидят, телик смотрят. Надеются, ты заглянешь на огонёк.

— Мне надо где-то перекантоваться, — Алексей перешёл к делу. — Есть у тебя какие-нибудь друганы неболтливые?

— Чего захотел! Их хлебом не корми, дай потрепаться про все на свете. Один чувак там есть особенно болтливый, он бы тебя сразу сдал с потрохами, только я тебя с ним знакомить не буду, я тебя познакомлю с ключами от его гаража — я, типа, его тачку ремонтирую.

— Знакомь.

Полчаса спустя нервно озирающийся по сторонам Виталик отвёл Алексея к гаражу, открыл дверь и впустил внутрь.

— Ну ты дал шороху, Леха, — с уважением сказал он на прощание. — Прямо монстр какой-то. Все заборы твоими рожами обклеили, как будто Киркоров снова приехал. Это на самом деле круто, и я тебя уважаю, Леха… Это я вот раздолбай местный, а ты реально крут.

— Ты будешь спать дома, а я в гараже, — напомнил Алексей о цене крутизны. — Тебя менты не ищут по всему городу.

— Я бы хотел, чтобы они меня искали, — стукнул себя в грудь кулаком Виталик. — Только вот на кой хер я им сдался? Не будут они меня искать, Леха, потому что я просто раздолбай местный, а ты…

Наутро у Виталика было совсем другое лицо.

— Слышь, Леха, — прошептал он, закрывая за собой дверь гаража.

— М-м-м… — отозвался сонный Алексей.

— Ты это…

— Что?

— Ты только спокойнее, спокойнее…

Услышав слово «спокойнее», Алексей окончательно проснулся. Рука автоматически потянулась за «Калашниковым», но не нашла ничего подходящего. «Я дома, — вспомнил Алексей. — Я дома, и мне тут не слишком рады».

— Спокойнее, — повторил ещё раз Виталик.

— Ты сам-то спокоен? — спросил Алексей. — Точно? Ну тогда говори.

— Ну это… — сказал Виталик. — Как бы это… Короче, слушай…

— Алена, — сказал Алексей. — Ведь так? Алена?

— Откуда ты знаешь? — растерялся Виталик.

«Это очень просто, — подумал Алексей. — И очень глупо. Я думал, что у Олега отец поумнее. Но раз он прикинулся тупым и упёртым, я тоже буду таким. Раз он пошёл до конца, я тоже пойду до конца. Там и встретимся».

4

Пансионат «Родник» горел синим пламенем. Причём пожар начался именно с того сектора пансионата, где отсиживался под защитой пятерых охранников Олег Фоменко. Теперь к пансионату спешили пожарные машины, а из пансионата поспешно вывозили ещё более бледного, чем прежде, Фоменко-младшего. Олег всё больше утверждался в мысли, что никакие отцовы охранники его не спасут. Кошмар ночного пляжа соединился с ужасом внезапного пожара, и в целом получилась картина совсем уж безысходная.

— Везите его ко мне в коттедж, — медленно произнёс полковник и повесил трубку. Его кошмары не мучили. Его мучило предчувствие чего-то нехорошего. Причём нехорошего по-серьёзному, по-большому. Он только не мог сообразить, где именно прячется дьявол, в какой именно из тех мелких пакостей, которые вдруг стали сыпаться на Фоменко в последние пару дней. Та странная встреча в лифте? Пропавшая машина Айрапетова? Чёртов сынок с его девками и чокнутыми родственничками этих девок? Опасность сидела где-то здесь, и, чтобы вычислить её, нужно было взять тайм-аут, передохнуть.

И лучше всего этим заняться на даче. Полковник будет на даче, сын будет на даче, охрана будет на даче — то есть хотя бы эта сравнительно небольшая территория будет под контролем. А потом нужно будет просто расширить территорию контроля.

Таков был генеральный план, и полковнику Фоменко он казался вполне разумным. Были ещё планы помельче, так сказать, конкретные планы — обвешать город плакатами про розыск Алексея Белова, напрячь людей Айрапетова, а одновременно снова подпустить к матери Белова парламентёра, предложить денег, чтобы шизанутый дембель завязал со своей местью и тихо-мирно свалил из города. Жена полковника Фоменко тоже хотела внести свой вклад в дело, она позвонила Фоменко на работу и предложила отправить «мальчика» (так она именовала Олега, отец больше склонялся к наименованию «придурок долговязый») на пару месяцев за границу. Скажем, на Кипр. Там-то безопаснее.

— Классная идея, — сказал Фоменко, чувствуя, как вскипает в нём ярость совсем уж неблагородная. — Ты на досуге подсчитай, во сколько это встанет, и подумай, с какой стати я должен устраивать этому козлу каникулы на Кипре. У меня из-за его полового гигантизма башка болит, а ему в благодарность должен весёлую жизнь устроить?!

— Но это же твой сын, — торжественно произнесла жена.

— Вот только поэтому он ещё живой. А про Кипр забудь и вообше не лезь в это дело, только напортишь…

— Ты совершенно со мной не считаешься, — сказала жена, намекая голосом, что может немедленно разрыдаться. — Ты никогда не прислушиваешься к моему мнению…

— Само собой, — сказал полковник, предварительно повесив трубку. Ему проще было найти затерявшуюся на дорогах области айрапетовскую машину с героином, чем выдержать разговор с женой продолжительностью больше тридцати секунд.

А машина действительно нашлась — водитель перестраховался и попёр по просёлочным дорогам, в результате застрял в каком-то рву и посадил аккумулятор. Окончательно перепуганный водитель забрался в развалины совхозной птицефермы и отсиживался там, неизвестно чего ожидая. Сидеть он мог там долго, потому что в эту глушь мало кто забирался, но люди Фоменко забрались, увидели машину и отзвонили Айрапетову, который примчался через сорок минут, расшвырял дыни из фургона и извлёк десять свёртков с героином. Фоменко встретил его уже на выезде к шоссе — Айрапетов сунул полковнику пакет с деньгами, многословно благодарил и передавал приветы семье. У Фоменко была ещё одна просьба, Айрапетов поломался, но в конце концов согласился. С барского плеча он отсыпал чуток героина, его потом перемешали с пищевой содой и прочим дерьмом в соотношении один к десяти, снова упаковали и снова засунули под таджикские дыни. На следующий день полковник Фоменко вернулся к машине во главе двух десятков спецназовцев, не забыв о телекамерах и корреспондентах всех мало-мальски приличных местных газет. При этих благодарных зрителях был произведён отчаянно-смелый штурм разрушенной птицефермы, захвачен груз наркотиков, а пара заранее завезённых и теперь схваченных на птицеферме бомжей была признана хозяевами героина. Фоменко демонстративно разрезал один из пакетов с серым порошком — натасканные на героин собаки заходились в лае, камеры беспрестанно снимали, журналисты смотрели полковнику в рот, спецназовцы принимали героические позы, элегантно попинывая бомжей-наркобаронов. Всё было просто как в кино. То есть это и было кино с полковником Фоменко в главной роли. Теперь можно было пару месяцев кряду слушать начальственные похвалы, согласно кивать и тихо делать свои основные дела.

Когда в таком вот благодушном настроении Фоменко подходил к своему кабинету — усталый, но довольный, в пыльном камуфляже, гроза криминала, отец личному составу, — тут как раз и возник молодой сержант с собачьей преданностью в глазах.

— Товарищ полковник, все, как вы сказали… — сержант вытянулся словно на параде.

— А что я сказал?

— Ну вот насчёт этих баб… В смысле, женщин.

— Что там ещё за бабы? — Он всё ещё не понимал, он был слишком доволен собой после шоу с героином.

— Ну эти, как их там, Беловы.

— Какие Беловы? — полковник замер и посмотрел на сержанта как удав на кролика.

— Эти… Эти самке… Мать и дочь… Как вы сказали, — добавил сержант спасительную фразу.

— Кто сказал? Кому сказал?

— Вы позвонили и велели произвести задержание. Обоих. То есть обеих. В смысле, двух.

— Я позвонил? — переспросил полковник. Сержант кивнул. — И я приказал задержать мать и сестру Белова?

— Точно так, — сказал сержант.

— И ты их задержал?

— Точно так.

— Молодец, — сказал Фоменко. — Это ты молодец.

В течение нескольких секунд он находился в состоянии полной прострации, когда поток пугающих мыслей моментально вымыл из головы все, за исключением одного очень простого воспоминания — Фоменко никому и никогда не приказывал задерживать сестру и мать Алексея Белова.

Если Фоменко о чём и жалел — так о том, что тогда, после мордобоя возле университета, он не уделил больше внимания задержанному Алексею Белову. Не посмотрел ему в глаза, не увидел в нём нечто большее, чем тупую жестокость и злость. Если бы Фоменко потратил тогда эти секунды, то, вероятно, он бы увидел в глазах Белова не только злость (а это само собой присутствовало), но также увидел бы и уверенность в своей правоте, упорство и решимость стоять на своём до конца.

Фоменко не увидел этого тогда, но последующие события показали ему, что именно можно было прочитать в глазах Белова.

А зная это, Фоменко знал и другое — чего нельзя делать ни в коем случае, так это трогать сестру и мать Алексея. Сделать такое значило подкрасться к питбулю, пнуть его что есть силы и повернуться спиной, надеясь, что собачка сдохнет с перепугу.

Фоменко быстро вошёл в кабинет и потянулся к телефону, чтобы все исправить, все изменить, но телефон зазвонил сам собой, не дожидаясь полковника. Фоменко раздражённо схватил трубку, чтобы быстро оборвать явно пустяковый разговор — все разговоры сейчас были пустяковыми, кроме разговора о Белове, но осёкся, едва услышав голос.

— Ваша проблема все ещё бегает, — сказала трубка. — А вы всё сильнее нервничаете.

— Допустим, — сказал полковник после секундного колебания. — Позвоните мне сюда же после восьми вечера.

— Я-то позвоню, — усмехнулся человек на другом конце провода. — Только вам не кажется, что после восьми вечера может быть поздно?

— Как это?

— А вот увидите.

Долгие гудки в трубке.

Глава 6

Бондарев: плёвое дело

1

В этот вечер Бондарев не без успеха прикидывался утончённым аристократом непонятно каких кровей, а истинному аристократу не пристало замечать промахи других. Поэтому, когда за его спиной что-то металлическое громыхнуло на цементный пол, Бондарев не обернулся, не вздрогнул и не поинтересовался у своих новых знакомых, что это там за шум. Он и сам знал, что загремел выпавший из штанов «ТТ». Рыжий обормот в спортивных штанах всё-таки не справился с заткнутым за пояс оружием.

Бондарев выждал положенное количество секунд, чтобы рыжий подобрал ствол и снова сунул в штаны, а потом повернулся.

— Так что вы мне тут хотели показать, ребята?

Четверо переглянулись. С одной стороны, лицо Бондарева светилось стопроцентной доверчивостью полного идиота, с другой стороны, они не верили, что такие идиоты ещё водятся в природе.

— Щас покажем, — сказал один из четверых. — Уже пришли. Ну, почти пришли.

— Ладно, — сказал Бондарев, чуть ослабляя узел галстука. И тут у рыжего снова вывалился из штанов ствол.

— Епрст, — с досадой сказал рыжий.

— У вас упало, — вежливо произнёс Бондарев, будто бы имел дело с дамой на светском рауте.

— Молчи, пидор! — Терпение рыжего лопнуло, он поднял ствол и угрожающе ткнул им в направлении Бондарева. Остальные трое тоже с явным облегчением перестали прикидываться солидными коммерсантами и плотоядно уставились на жертву. То есть это они так думали — на жертву.

— Пидор? Я? Да ни разу, ребята, — обиделся Бондарев. — Честное слово.

— Да имел я твоё слово, — рявкнул рыжий, ухватив пистолет обеими руками для пущей верности. — Выкладывай своё бабло!

Его коллеги обступили Бондарева с боков, видимо, желая помочь ему в выкладывании упомянутого бабла.

— А как же наша сделка? — недоумевал Бондарев. — Я же ещё не видел вашего товара, а вы уже «бабло», «бабло»…

— Ты видел товар, — сказал серьёзный молодой человек в чёрной рубашке, похожий на работника похоронной конторы. — Вот он.

Оказывается, под товаром подразумевался все тот же многострадальный «ТТ», смотревший Бондареву в подбородок.

— И сколько вы за него хотите?

— Всё, что у тебя есть.

— Это несерьёзно, — вздохнул Бондарев. — Мне сказали, что вы серьёзные коммерсанты, что с вами можно иметь дело…

Сказал ему об этом Директор. Было это часов пять назад.

— Подыграй в одном дельце, — сказал Директор. — Успеешь на свой поезд, не переживай. Плёвое дело.

Бондарев согласился. С этого момента прошло пять часов, и на поезд он опоздал.

Тот, что слева, щёлкнул выкидным лезвием ножа — и Бондарев не на шутку испугался за судьбу своего совсем не дешёвого костюма.

Плёвое дело.

2

Директор обманул Бондарева самым жестоким образом — предложил подъехать, чтобы забрать деньги на командировку, а вместо этого усадил писать отчёт об итальянских событиях. Это был негромкий, но очень ясный сигнал — дело обсуждают на самом верху.

Бондарев нехотя тыкал двумя пальцами в клавиатуру, удивляясь тупости и скуке того текста, который рождался на экране монитора. Он писал отчёт, в котором не упоминалось ни одной фамилии людей Конторы, а деятели противной стороны обозначались заглавными буквами. Не было ни одного географического названия и ни одной даты. И что особенно приятно — в конце данного документа Бондареву не требовалось ставить свою подпись. Контора тем и была хороша, что здесь практически не приходилось иметь дело с бумагами — ни приказов, ни ведомостей, ни рапортов. То есть вполне возможно, что где-то в недрах Конторы существовали тонны папок с бумагами, миллионы дискет и тысячи дисков, набитых всевозможной информацией, но Бондарев с этим не сталкивался и был по этому поводу очень счастлив. Если же иногда его просили родить пару строчек, то это значило — Директора побеспокоили с самого верха, с Чердака. Бондарев писал свои строчки, сдавал Директору, тот молча кивал, и Бондарева, как правило, больше по этому вопросу не беспокоили.

Но из правил бывают исключения.

— Посиди, — сказал Директор, забирая дискету с отчётом. Бондарев набивал полторы страницы текста минут сорок, не меньше, и теперь он был просто счастлив: забрался с нотами на диван, расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке и нежно отвернул, пробку бутылки с ледяной минералкой.

Зазвонил телефон — внутренняя линия, — и Бондарев снял трубку.

— Посиди ещё, — сказал Директор.

— Ладно, — согласился Бондарев. Он хотел добавить что-нибудь типа «солдат сидит, служба идёт», но Директор слишком быстро повесил трубку. Видимо, там, в верхах, Директора круто взяли в оборот. Бондарев тоскливо посмотрел на часы — он уже успел свыкнуться с мыслью о командировке в провинцию, настроил себя на влажные простыни в трясущемся железнодорожном вагоне, даже смирился с обществом Дюка… Теперь всё это могло быть переиграно.

Он почти угадал.

— Так, — сказал Директор, усаживаясь за стол. Бондарев не стал спрашивать про судьбу отчёта, потому что всё равно не получил бы ответа. Он спросил про другое:

— Я не еду?

— Размечтался, — фыркнул Директор. — Ещё как едешь.

— Тогда что? Какая другая радость на меня свалилась?

— Чёрный Малик, — сказал Директор.

— В каком смысле? — Бондарев приподнялся.

— Его ликвидация откладывается.

— Э… — Бондарев проглотил фразу «Это какого же хрена тогда мы…», потому что ответов такие вопросы тоже не имели. — Ну ладно.

— Он должен поговорить.

— Ладно, — Бондарев не возражал насчёт идеи поговорить с Черным Маликом. Другое дело, что сам Чёрный Малик думал на этот счёт.

— И я тебе сейчас назову главный вопрос, который надо задать Чёрному Малику.

— Если я вдруг случайно с ним столкнусь нос к носу в кабаке.

— У тебя есть время на кабаки? — немедленно отреагировал Директор. — Моя недоработка. Я назову вопрос, а ты, пожалуйста, его запомни.

Бондарев пожал плечами — он целыми днями только и делал, что запоминал вопросы, ответы, имена, события, причины, следствия, адреса и последовательности цифр. Вопрос по Чёрному Малику он просто чуть ближе принял бы к сердцу — из-за Воробья.

— В девяносто втором году у Чёрного Малика был контакт с Химиком.

— Ну, — сказал Бондарев, ещё не понимая.

— Вопрос — чего хотел Химик?

— Хм, — Бондарев поднял глаза на Директора. — Это и есть вопрос?

— Да.

— Точно?

— Абсолютно.

— То есть если кругом рвутся ракеты, у меня кончились патроны, связь медленно тухнет, Чёрный Малик истекает кровью у меня на руках, я могу задать ему только один последний вопрос, я должен спросить его…

— Именно об этом.

Бондарев не стал корчить из себя умника и доказывать Директору, что есть гораздо более важные вопросы, которые мог бы прокомментировать международный террорист с десятилетним стажем. Похищение двух российских генералов, захват самолётов, три покушения на московского вице-мэра, взрывы в Турции, Грузии, Греции и Польше, угрозы «большой восьмёрке» и сотрудничество с Бен Ладеном… Тут было о чём поговорить. Но Директора интересовал девяносто второй год. Черт, да Чёрный Малик тогда ничего особенного собой не представлял. Просто уголовник с амбициями выше среднего.

— Контакт с Химиком, — повторил на всякий случай Бондарев, давая Директору возможность спохватиться и исправиться. Но Директор ничего не добавил.

— Могу я узнать, кто такой Химик? — поинтересовался Бондарев.

— Не можешь, — отрезал Директор, но тут же расплылся в улыбке. — Да, конечно. Это тот тип, у которого в девяносто втором году был контакт с Черным Маликом. Ясно?

— Теперь-то, конечно, ясно! Так я еду к Дюку или не еду?

— Едешь.

— Тогда к чему все эти разговоры про Чёрного Малика?

— Ты им снова займёшься. Как только немного уляжется шум после ваших итальянских гастролей, снова им займёшься. И честное слово, — Директор скорчил гримасу, которая обозначала искренность, — я сам не знаю, кто такой Химик и что там у них было в девяносто втором году. Но это идёт сверху. А там в игрушки не играют.

— Всё понял, — сказал Бондарев и хотел было прощаться, но Директор обманул его ещё раз.

— Ты сегодня ночью уезжаешь из Москвы, — напомнил Директор. — В городе тебя не будет недели две. А до этого ты в Италии трудился. Так? Вывод напрашивается такой — для нашего региона у тебя относительно свежая, незасвеченная морда. Подыграй в одном дельце. Покрасуйся — так, как можешь. Успеешь закруглиться до своего поезда.

Третий обман за сутки — это уже стало надоедать. Бондарев не успел на поезд.

3

— У меня с собой нет денег, — признался Бондарев.

— А в машине?

— А в пиджаке?

— И ботинки надо посмотреть.

У этих ребят было много идей. Но все они касались одного и того же — бондаревских денег, бабла. И кажется, у них совсем не было идей насчёт того действительно важного дела, ради которого Директор погнал Бондарева в сомнительной репутации кабак на северной окраине Москвы.

— Нужна наживка, — сказал Директор. — Солидная, жирная наживка, ради которой вся эта братия вылезет из норы.

— Жирная наживка — это я? — предположил Бондарев.

— Ну, Дюк сыграл бы лучше…

— Точно, он пожирнее меня, и намного.

— …Но его нет в городе. Поэтому ты едешь, встречаешься с ребятами, мечешь понты, соришь деньгами и говоришь об очень крупном заказе. Они должны тебе поверить и назначить встречу. Договоришься — и сразу линяй оттуда.

— Ага, — сказал Бондарев. Возбуждённые крупным заказом, ребята кинутся к своим боссам, кинутся к тайным складам, короче говоря, засветятся. — То есть самой встречи уже не будет. Мне нужно только их простимулировать, да? Почесать им за ушком.

— Примерно так. Только ты должен произвести на них серьёзное впечатление. Третий этаж в твоём распоряжении.

Бондарев наведался на третий этаж, который напоминал огромный пустой универмаг с бесконечными линиями разнообразной одежды и коробками всевозможного снаряжения. Приодевшись и взглянув на себя в зеркало, Бондарев вспомнил рекламный слоган шампуня от перхоти: «Люди в чёрном остаются в чёрном». Элегантный мужчина задумчиво рассматривал своё отражение, будто решал, куда же ему двинуть в таком наряде: то ли на свадьбу, то ли на похороны. Все выяснилось уже на месте, и оказалось, что Бондареву досталось и того, и другого — началось все прямо-таки свадебным весельем, а закончилось натуральными похоронами.

Ребята в кабаке — те самые четверо, один из которых был рыжий, а другой в чёрной шёлковой рубашке, — изрядно обалдели, когда к ним за столик подсел Бондарев. Сами-то они вырядились нормально, то есть по-летнему, кто в майке, кто в расстёгнутой до пупа рубахе, в сандалиях на босу ногу. Ребята подозрительно посмотрели на Бондарева, а тот подозрительно посмотрел на них.

— Вы действительно это можете? — с сомнением в голосе спросил Бондарев. — Или я зря жёг бензин и увеличивал износ покрышек?

— Мы можем все, — сказал парень в чёрной рубахе, исподлобья разглядывая галстук Бондарева. Во всём кабаке это был единственный галстук, а возможно, это был первый появившийся здесь галстук с момента открытия заведения. — Только бы знать, с кем дело имеем.

— Вы имеете дело с человеком, который берет две сотни «Калашниковых». Берет самовывозом. То есть я забираю их в любой точке Москвы, которую вы назовёте, и самостоятельно транспортирую куда надо.

— Две сотни стволов — это уже армия целая…

— Две сотни стволов — это просто две сотни стволов. Это нормальная сделка, вы продаёте, я покупаю. Если, конечно, хотите продавать.

— А патроны тебе к стволам не нужны?

— Нужны, — сказал Бондарев, небрежно доставая из кармана портсигар жёлтого цвета. Ему не хотелось думать, из чего сделан этот портсигар и сколько он может стоить. Но те четверо, что сидели с ним за одним столом, об этом немедленно подумали. — Мне вообще много чего надо. Я пока ещё не определился, в одном месте все взять или в разных точках затариваться.

— Ну так определись, — предложил рыжий, теребя что-то под столом. — Скажи точно, сколько чего… Мы скажем цену.

— Нет, — мягко сказал Бондарев. — Цену скажу я. А вы можете сказать, нравится она вам или нет.

Ребята переглянулись, но особого протеста никто не выказал.

— И ещё одно, — продолжил Бондарев. — Мне это всё будет нужно в течение недели.

— Да ты охренел.

— Мне нужно, — пояснил Бондарев. — И не думайте, что на этом рынке работаете вы одни.

— Ты тоже не думай, что на тебе свет клином сошёлся… — начал было рыжий, но его перебили. У этого парня были чуть выпученные глаза с неподвижными светлыми зрачками. «Рыбоглазый», — назвал его про себя Бондарев.

— Ты сказал, что тебе нужно быстро и много. Тогда лучше все взять в одном месте. У нас. Такие объёмы только у нас. Больше ни у кого.

— А я пока не знаю ваших объёмов, — улыбнулся Бондарев.

— А мы не видели твоих денег.

— Согласен. — Бондарев на миг раскрыл бумажник. А потом снова убрал во внутренний карман. — Это так, презентация. А что вы мне можете показать?

— Две сотни «калашей».

— Что, вот прямо сейчас, сразу?

— Без проблем.

— Ну тогда поехали, — сказал Бондарев. — Тем более что сухого мартини мне здесь дожидаться бессмысленно.

— Так здесь, кроме водки, сроду ничего не подают, — пояснил рыжий, поднимаясь из-за стола и придерживая руками низ живота, будто футболист перед штрафным ударом.

4

Вообще-то уходящий вниз под землю бетонный тоннель производил впечатление как раз такого места, где могут быть запрятаны две сотни автоматов Калашникова. Бондарев даже как бы поверил, будто в конце пути его ждёт именно это, но параллельно Бондарев задумался о том, проходит ли через эти стены сигнал от радиомаяка в ремне брюк. Скорее нет, чем да. Они прошли ещё метров тридцать. А потом у рыжего вывалился из штанов пистолет. И они сразу же сказали ему про бабло.

— То есть никаких стволов тут нет? — уточнил Бондарев, глядя за перемещениями «ТТ» перед его лицом. — Кроме этого, я имею в виду.

— Догадлив, придурок.

— Я мог бы стать вашим постоянным клиентом, — напомнил Бондарев.

— Это было бы хорошо, но беда в том, что нам тоже нужно много и сразу.

— Это несерьёзно, — сказал Бондарев.

— А это уже не тебе решать. Просто выкладывай все свои бабки.

— Ради бога. — Бондарев сунул руку в карман, и вдруг на пол одновременно посыпались бумажник, портсигар, мобильник, несколько стодолларовых купюр россыпью — поток словно из рога изобилия. Трое из четверых, повинуясь необоримому рефлексу, тут же присели на корточки, остался стоять только рыбоглазый. Он смотрел на появившуюся в пальцах Бондарева изящную тонкую авторучку. Наверное, он даже догадался — в последнюю секунду. Потом пуля ударила его в сердце.

Авторучка в пальцах Бондарева стремительно перекувыркнулась, из неё выскочило тончайшее, почти невидимое лезвие, и рыжий не увидел этого лезвия. Он его только почувствовал. Лезвие, запущенное лёгким движением кисти Бондарева, пробило глазное яблоко и вошло в мозг.

Третьему Бондарев просто свернул шею. Остался четвёртый, который сидел на корточках, с бумажником в одной руке и стодолларовой купюрой в другой. Он ещё не привык к новой расстановке сил — секунду назад их было четверо против безобидного лоха, теперь лохом оказался он сам.

— Так всё-таки, где тут двести «Калашниковых»? — спросил Бондарев, рассовывая свои вещи по карманам.

— Нет тут ничего, — буркнул парень в чёрной рубахе, задумчиво глядя в цементный пол.

— А где есть? Где склад на самом деле? Только давай побыстрее… — Бондарев уже опаздывал на поезд.

— Я не знаю.

— А на кой ты мне сдался, если ты ничего не знаешь?

— Вот он знал, — парень кивнул на рыбоглазого. «Прекрасно, — подумал Бондарев. — Отличная работа. Именно его я первым и завалил».

Со стороны входа в тоннель застучали торопливые шаги. Значит, маяк всё-таки работал.

Парень тоже услышал эти шаги, изменился в лице и вдруг запросил:

— Давай, кончи меня по-быстрому!

— С чего вдруг?

— Давай быстрее! Не успею же!

— На тот свет всегда успеешь, — проинформировал Бондарев парня, а тот в ответ отчаянно заскулил, забился в истерике. Бондарев решил было, что всё дело в нехватке героина в молодом организме, но тут ему пришлось задуматься совсем о другом.

В тусклом люминесцентном свете появились люди, и Бондарев их не узнал. Потом он понял, что и не должен их узнавать, потому что это люди не из Конторы. Автоматов у них было, конечно, не две сотни, но штуки три присутствовало. И этого было достаточно, чтобы воспринимать незнакомцев всерьёз.

5

Бондарев отступил на пару шагов, не сводя глаз с автоматных стволов и надеясь, что маяк всё же работал. А весь этот маскарад с автоматами — всего лишь проявление болезненной фантазии Директора. Было бы очень хорошо, если бы так и оказалось на самом деле.

— Один, два, три. И четыре.

Необычайно подкованный в математике человек был невысок, немолод и лысоват. Заурядное, лишённое эмоций лицо подходило скорее какому-нибудь бухгалтеру небольшой фирмы, но сейчас подсчитывался не дебет с кредитом.

— Трое уже оформлены. Остался четвёртый.

Четвёртый с ужасом и ненавистью смотрел на «бухгалтера». Видимо, для этого имелись основания.

— Возьмите его, — сказал «бухгалтер». — Работайте тщательно и не спеша.

Парень в чёрной рубашке взвыл и метнулся в глубь тоннеля, однако его тут же догнали и распластали на холодном полу. Подошедший автоматчик медленно опустил тяжёлый ботинок на скрюченные пальцы парня. Хруст суставов и истошный вопль прозвучали синхронно.

— Мои глубочайшие извинения, — сказал «бухгалтер».

Бондарев понял, что обращаются к нему. Он пожал плечами:

— Да ладно, и не такое видел.

— Это я должен был с вами встретиться, — сказал «бухгалтер», промокая платком вспотевший лоб. — А эти четыре болвана… В семье не без урода, знаете ли. Я вижу, вы сами во всём разобрались, — он кивнул на три тела.

— Пришлось.

— Ну и… — «бухгалтер» на миг замялся. — Вы ещё не передумали? Насчёт вашего заказа? Знаете, мы вам сделаем скидку, чтобы компенсировать эту маленькую неприятность… Мы ценим постоянных клиентов.

Бондарев посмотрел на часы — его поезд только что ушёл.

— Я ещё не определился, — сказал Бондарев. — То ли мне взять все в одном месте, то ли в разных точках затариваться.

— У обоих вариантов есть свои плюсы и минусы, — с готовностью отозвался «бухгалтер». — Хотите мнение профессионала? Вы его сейчас услышите…

Чтобы мнение профессионала звучало внятно, им пришлось выйти из тоннеля. Парень в чёрной рубашке слишком уж кричал. Вероятно, у него были для этого серьёзные причины.

Глава 7

Алексей Белов: дом на лесном шоссе

1

Он подпрыгнул, подтянулся на руках и почти бесшумно перенёс своё тело через забор, спрыгнув в том углу материнского сада, который от дома был заслонён яблоней. Виталик остался за забором. Он в сотый раз выругал безбашенного приятеля, плюнул и, на всякий случай пригнувшись, побежал домой. Виталик сердцем чувствовал приближение неприятностей, а теперь и чутья-то не требовалось, нужно было только разуть глаза и смотреть перед собой. Леха Белов перемахнул через забор и потопал к своему дому, где в засаде сидят менты — ну и чего после этого ждать?

Мать и сестру забрали днём, оставив облегчённый вариант засады — двое сержантов врубили приёмник и резались в карты под аккомпанемент «Русского радио». Алексей сунул правую руку за пазуху — как будто у него прихватило сердце. Или как будто у него там было заготовлено что-то серьёзное. Если уж на каждом заборе про него писали «вооружён и очень опасен», то приходилось соответствовать.

— Оп, — удивился сержант, сидевший лицом к двери. Его напарник рискнул схватиться за дубинку, но Алексей ногой вышиб из-под него табурет. После этого оставшийся сидеть сержант словно окаменел, держа руки на весу и не пытаясь опустить их на кобуру.

— Расстегни ремень, — сказал Алексей, держа руку за пазухой. — Медленно и аккуратно.

Ремень с кобурой тяжело грохнулся на пол. Сбитый с ног напарник чуть вздрогнул.

— Теперь пошли вон из моего дома, — сказал Алексей. Вид пустых пивных бутылок и затушенных прямо об стол «бычков» не улучшил ему настроения, и он шевельнул правой рукой, намекая ментам, что сваливать им нужно немедленно. — Дубины свои оставьте. И рацию тоже.

Сержанты не стали спорить.

— И скажите своему начальству…

Сержанты остановились на крыльце, хмуро оглянулись — им и так предстоял не очень приятный разговор с начальством.

— Моя мать и моя сестра сегодня должны быть дома. Сегодня. Если их не будет сегодня дома…

И он объяснил, что тогда будет. Они назвали его вооружённым и опасным — что ж, он будет таким. Без проблем.

Через минуту после того, как сержанты торопливо сбежали по крыльцу, Алексей вышел из дома, бросив в кусты дубинки и — после некоторого размышления — кобуру с пистолетом. Алексей не собирался никого убивать, а опасным его научили быть и с голыми руками.

Рацию он оставил себе. Он хотел вовремя услышать новости.

2

Фоменко тяжело вздохнул, посмотрел в окно, а потом снова уставился на двоих сержантов.

— Так и сказал? — уточнил полковник. Сержанты несинхронно закивали.

— А вы, значит, водку пили, когда он вошёл?

— Нет, не пили… — сказал один.

— Не водку, — сказал второй и засмущался.

— Гляжу я на вас, ребята, — сказал Фоменко, — и приходят мне почему-то мысли о служебном несоответствии.

— Мы исправимся, — пообещали сержанты, да Фоменко и сам знал, что исправятся, и даже знал, какого рода исправительные работы он предложит этим парням.

Но это будет позже, а пока надо было поскорее завершить нелепую историю с семейством Беловых.

Это позже надо будет разбираться, что за шутник назвался по телефону полковником Фоменко и приказал произвести задержание матери и сестры Белова.

Это позже надо будет разбираться, как после всех разыскных мероприятий опасный преступник запросто заходит к себе домой, пугает до смерти оставленную там засаду и ещё при этом ставит условия.

Сейчас… Сейчас будет вот что. Сейчас нужно срочно и незаметно оцепить весь район вокруг дома Беловых, этот сопляк где-то там, ждёт, когда привезут мать с сестрой. Их привезут, само собой, сопляк не выдержит, побежит к мамочке на шею — и наконец получит своё.

И одновременно усилить охрану на даче. Когда Фоменко звонил туда в последний раз, нажравшийся успокоительных таблеток Олег спал мёртвым сном на диване. Этот сон берегли четверо милиционеров и пятеро людей Айрапетова, работавшие под вывеской охранного предприятия «Секира». Сейчас полковнику показалось, что девять человек — это не так уж и много. Но Айрапетов больше не даст, значит, ставить нужно своих. Фоменко позвонил дежурному, чтобы тот отдал соответствующие распоряжения.

Самое интересное состояло в том, что потративший так много сил на охрану сына полковник Фоменко не испытывал к Олегу не то что сильной отцовской любви, но даже маломальской привязанности. Так что, исполни Алексей Белов свою угрозу и отделай Олега как бог черепаху (полковник не очень понимал технологию этого процесса, но догадывался, что сыну будет больно), — Фоменко пережил бы это без сердечной травмы. Но ещё была жена, которая в случае чего поднимет такой рёв… А ещё был общественный статус. И этот общественный статус, черт его подери, не позволял полковнику Фоменко допускать такого обращения с сыном, даже если сын — придурок. Люди (которые в основной своей массе однозначно козлы) сразу начнут делать выводы. Они решат, что раз полковник не смог защитить сына, то об полковника можно вытирать ноги. Они решат, что Фоменко слаб и уязвим. И тогда полезут как дворовые шавки из всех щелей, чтобы попытаться ухватить полковника за ногу. Быть может, даже Айрапетов тогда решит проверить полковника на прочность.

Так что вырубившийся на диване от лошадиной дозы успокоительного Олег даже в страшном сне не мог представить, насколько серьёзные сюжеты закрутились вокруг него.

Алексей Белов про эти хитросплетения тоже ничего не знал, да вряд ли он стал бы близко к сердцу воспринимать проблемы полковника Фоменко. Его сейчас интересовало другое.

Оставленная сержантами рация держала ментовскую волну, и после дюжины хриплых диалогов из динамика раздалось:

— Пятый, Пятый, приём.

— Пятый слушает.

— Пятый, подъезжайте к Лесному шоссе, дом сто сорок четыре.

— Что там такое?

— На усиление.

— Усиление чего?

— Это полковника нашего дача. Там уже сидят ребята, охраняют, нужно, чтобы ещё подъехали.

— Это до утра, что ли?

— Пока сам не даст отбой.

— Да я что, нянька, что ли, блин, со всякими там…

— Вот ты это Фоменко и скажи.

Частотные помехи заглушили слова, которые Пятый просил передать полковнику Фоменко.

Алексей знал, где находится Лесное шоссе. Номер дома он запомнил.

3

Между тем перевалило за девять вечера. Полковник поужинал у себя в кабинете, а не стоило — кровь прилила к желудку, отхлынула от мозга, и у Фоменко напрочь вылетел из головы тот круглолицый тип с его неприятными намёками.

Но не прошло и получаса, как Фоменко о нём вспомнил все до мельчайших подробностей, причём вспомнил сам, по своей инициативе, без наводящих звонков.

После ужина полковник позвонил дежурному и удостоверился, что механизм запущен: одни люди едут в одну сторон), другие в другую, а третьи никуда не едут, сидят в кабинете и смотрят, что из всего этого выйдет. Дежурный подтвердил — усиление на дачу полковника отправлено, незаметное оцепление района произведено.

— Хорошо, — удовлетворился Фоменко и повесил трубку. Сытость все ещё мешала ему соображать быстрее, так что лишь минут через десять Фоменко вспомнил, чего же во всей этой схеме не хватает. Он снова позвонил дежурному.

— Задержанных Беловых уже повезли домой?

— Беловых… Домой… — шелестел бумажками дежурный. — Наверное, нет.

— То есть как?

— Ну…

— Да рожай ты быстрее!

— Их повезли на допрос в прокуратуру.

Фоменко отвёл трубку от уха, пристально посмотрел на неё, убедился, что это действительно часть телефонного аппарата, а не радиоприёмник, транслирующий дурные детективы.

— Беловых повезли на допрос в прокуратуру, — повторил Фоменко, надеясь, что дежурный сейчас его поправит.

— Да, точно так, — сказал дежурный, и Фоменко сорвался:

— Какая, на хер, прокуратура?! Там все по домам уже разошлись! Кто их там допрашивать будет?! О чём их там допрашивать будут?!

Для полной ясности Фоменко должен был добавить: «Ведь я-то ни о каком допросе не договаривался, а значит, никакого допроса и быть не может».

— Им там виднее, — философски ответил дежурный. — Я только знаю, что машина туда уехала полтора часа назад.

— Почему я ничего не знаю?!

— Потому что вы об этом не спрашивали.

— Позвоните в прокуратуру и узнайте, что там делают с Беловыми, скоро ли их отпустят… И вообще — что за херня творится?!

Про творящуюся херню дежурный ничего внятного сказать не смог. А вот про Беловых он кое-что выяснил.

— То есть как? — полковник снова не верил своим ушам. — То есть как — машина не приходила? От нас ушла, туда не пришла?

— Так точно.

— И где же тогда Беловы?

— Не могу знать. Сейчас я дам команду…

Фоменко задумался. Что-то здесь не то. Слишком уж быстро все испортилось. Само собой такое не происходит.

Ещё утром всё было более-менее понятно. Белов в бегах, Олег под охраной. Потом волшебным образом мать и сестра Белова оказываются в СИЗО. В результате Белов звереет, активизируется, угрожает. Но все можно исправить — полковник распоряжается освободить женщин, ну и попутно использовать это освобождение как приманку для Белова. Женщины исчезают так же волшебно, как перед этим возник приказ об их задержании. Уже два необъяснимых события, каждое из которых должно было заставить Белова действовать решительнее, агрессивнее и жёстче. А действия Белова направлены против Олега Фоменко.

И если мы представим, что два этих события кем-то организованы, то кто-то хочет, чтобы Олегу Фоменко было хуже, чтобы опасность его жизни стала сильнее и реальнее. Кому и зачем это надо? Кому нужен этот малолетний кретин? А если нужен не кретин? А если нужен кто-то другой, а кретин — это средство воздействия? На кого можно подействовать через угрозы Олегу Фоменко? Да на его отца.

И тут у Фоменко всё сложилось. «Ваша проблема все ещё бегает», — сказал тот круглолицый в прокуратуре. «Нам от вас нужно…» — это тоже он сказал. Нам. Вот эти «мы» и создали такую ситуацию, когда полковник Фоменко будет нуждаться в помощи. Сволочи. Ублюдки. Козлы. Не исключено, что и ту историю с неудавшимся изнасилованием они подстроили. Полковник впервые за многие месяцы подумал о сыне с чувством, немного похожим на сочувствие. Оказывается, это всё было подстроено. Вот козлы.

А чего же хотел этот круглолицый? Фоменко вспомнил, и его передёрнуло. Фамилия человека, который… Он восстановил в памяти точные слова и интонации:

— Нам нужна фамилия человека, который прикрывает вас на федеральном уровне. Нам нужна фамилия человека, который сидит в Москве и получает свой процент.

Ни много ни мало. Да ради таких сведений можно было и чего покруче устроить. Только вот кому могла понадобиться эта фамилия, будь она неладна? Кто мог подъехать с таким предложением? Это не из министерства и не из ФСБ, потому что там все схвачено. Схвачено именно тем человеком, который сидит в Москве и получает свой процент. За дело получает.

Тогда кто? Конкуренты объявились? Но почему их интересует только человек в Москве? И как-то уж слишком мягко для конкурентов, нормальные парни уже полгорода бы разнесли в борьбе за рынок.

И тут Фоменко вроде бы догадался. Это проверка. Это его проверяют. Из Москвы. Сдашь ты нас или не сдашь? Жизнь сынка своего сменяешь на общее дело? Фоменко облегчённо вздохнул — если так, то это просто гора с плеч. Это просто…

Зазвонил телефон.

— Я подзадержался со звонком, — сказали в трубке.

— Ничего, ничего, — Фоменко постепенно приходил в себя.

— Проблема-то ваша все бегает.

— Побегает, побегает, да и успокоится. Я не думаю, что все это так серьёзно…

— А-а… — голос в трубке произнёс это неодобрительно.

— И я не собираюсь обсуждать ваши предложения, потому что…

— Потому что вам всё равно, что будет с вашим сыном, когда Алексей Белов узнает, что его мать и сестра час назад погибли в автомобильной катастрофе по дороге в прокуратуру. Про Лесное шоссе, сто сорок четыре, он уже знает, ну а крепкий сон охраны после чая со случайно попавшим в заварку снотворным будет для Алексея приятным сюрпризом… Я перезвоню через две минуты, когда вы проверите информацию и поймёте, что я не блефую. Я перезвоню через две минуты, и я хочу услышать фамилию человека в Москве. Если я эту фамилию не услышу, Алексей Белов войдёт в широко раскрытые ворота вашей дачи. Мне кажется, он будет в состоянии аффекта.

— Ты кто? — выдавил Фоменко тот вопрос, который действительно больше всего интересовал его в этот миг.

— Я — твой последний шанс, — ответила трубка. — Две минуты.

4

Дом номер сто сорок четыре по Лесному шоссе не был самым роскошным сооружением в этом районе, он был просто на уровне. Два этажа, красный кирпич, зелёная крыша, спутниковая антенна, гараж, небольшой сад. И видеокамеры наружного наблюдения.

Заметив их, Алексей остановился. Он не собирался лезть напролом и брать дом полковника Фоменко штурмом, он просто вышел на исходный рубеж для атаки. После побоища на пляже Алексей потерял Олега Фоменко из виду (и скажи ему кто про пожар в пансионате «Родник», Алексей сильно бы удивился). Теперь Алексей снова оказался на линии огня — не в буквальном смысле слова, но по сути. Полковник Фоменко нашёл болевую точку Алексея, мать с сестрой, и ударил по ней. Алексей знал болевую точку полковника и занял позицию для ответного удара. Эта тактика не была для Алексея внове — на войне противники тоже постоянно демонстрируют свою силу, и если полковник Фоменко хотел войны — пожалуйста. Являться с повинной Алексей не собирался, потому что никакой вины за собой не чувствовал. Он чувствовал за собой железобетонное право поступать именно так, потому что начал все это не он, начал Олег Фоменко.

Алексей отошёл немного назад, осматриваясь по сторонам и отыскивая намётанным глазом место, подходящее для наблюдательного пункта. В этот момент лязгнула металлическая калитка дачи Фоменко. Алексей обернулся.

На улицу вышел плотного телосложения мужчина. Вёл он себя как-то странно, но потом Алексей сообразил, что мужчина разговаривает по мобильному телефону, причём очень оживлённо, жестикулируя и восклицая. Поначалу мужчина шёл точно посередине мощёной дорожки, держась в световом коридоре фонарей, но потом резко свернул, и Алексей вдруг понял, что мужчина идёт прямо на него.

Алексей не пошевелился — дёргаться означало окончательно засветиться. «У него наверняка есть ключи от дома. Я им прикроюсь и проберусь в дом, а там…» — пришла затем вдохновляющая мысль, и Алексей расслабился, восприняв незнакомца как подарок судьбы. В некотором смысле это было именно так.

Не переставая говорить по телефону (позже Алексей сообразил, что из этого разговора он не понял и не запомнил ни единого слова), мужчина скользнул взглядом по Алексею, оторвал трубку от уха и лениво поинтересовался:

— Зажигалка есть?

— Ага. — Алексей снял с плеча сумку, вроде бы для поисков зажигалки, но на самом деле, чтобы без помех оглушить мужчину, взять его за горло, напугать и подчинить своей воле. Это была первая стадия его плана.

5

За две минуты полковник Фоменко успел трижды позвонить себе на дачу — и трижды никто не взял трубку. Это уже напугало его, но полковник не остановился и позвонил дежурному.

— Машина с матерью Белова не нашлась?

— Сам удивляюсь, — сказал дежурный равнодушно.

— Ну-ка прозвони насчёт аварий за сегодняшний вечер!

— А это мысль, — сказал дежурный.

Фоменко бросил трубку. У него оставалось ещё сорок секунд, но они полковнику были не нужны. Кто бы ни играл с ним в телефонные игры, этот игрок знал своё дело. И в данный момент правила диктовал именно этот игрок.

— Ваше время вышло, — жёстко сказала трубка.

— Я знаю, — сказал полковник. В его голове уже несколько минут шёл суматошный мозговой штурм, но решения все ещё не было.

— Фамилия.

— А нас никто не слушает? — дурацкий вопрос, но ничего лучшего придумать не удалось. — Вы уверены, что линия чистая?

— Фамилия.

— Ну ладно… Черт с вами…

«Кто бы сомневался», — подумал Дюк.

6

Алексей был уже на расстоянии шага от мужчины с мобильником, когда тот предупредительно вытянул руку и сказал:

— Минутку.

Алексей послушно замер, оглядывая пространство за спиной мужчины — вроде бы никого, все тихо.

— Ваше время вышло, — сказал мужчина в трубку, не сводя глаз с Алексея. — Фамилия.

Потом он ещё раз повторил:

— Фамилия.

А потом сказал, выслушав собеседника:

— Это неправильный ответ. Как-то несерьёзно вы ко всему отнеслись, полковник…

Алексей услышал последнее слово и насторожился. Может быть, разговор касался именно его — вот забавно…

Но мужчина уже закрыл крышку мобильника.

— Теперь с вами, — сказал он, обращаясь к Алексею и совершая шаг в его сторону. Алексей быстро взмахнул рукой, чтобы сделать захват, а потом…

Рука осталась на месте. Она не пошевелилась. Тогда Алексей бросил вперёд все своё тело, но оно ему не повиновалось, став неподвижным и бесчувственным, как кусок дерева. В той части Алексея, которая раньше называлась предплечьем, торчал маленький инородный предмет, похожий на иголку с небольшим охвостьем.

Так Алексей понял, что мужик с мобильником только что убил его.

Часть II

Глава 8

Бондарев: солидный клиент

1

Заурядной внешности мужчина, которого Бондарев по первому взгляду записал в бухгалтеры, в машине разговорился. И говорил он вещи довольно интересные.

— В большой фирме, — сказал он, — неизбежно наступает момент, когда при очередном расширении штата критерии отбора понижаются. И тогда у нас появляется некоторый процент сотрудников, которые по своим качествам нас не очень устраивают, но без которых на данном этапе фирма обойтись не может.

Бондарев понимающе кивнул. Делать умное выражение лица при этом было необязательно, потому что большая часть лица была замотана плотной чёрной повязкой. Бондарев не стал возражать против этой формальности, но вот если им вздумается его сканировать… Придётся придумать какую-то очень убедительную причину для радиомаяка в брючном ремне.

— Также, — продолжал развлекать Бондарева «бухгалтер», — в большой фирме всегда есть некоторый процент людей, недовольных своим положением. Они считают, будто бы их недооценивают, унижают. Среди тех четверых молодых людей, с которыми вы встретились, были представители и первой категории, и второй. Люди с низким интеллектуальным уровнем и люди с завышенной самооценкой. Мне жаль, что именно вам пришлось пообщаться с ними.

— Мне-то что, — сказал Бондарев. — А вот как им должно быть жаль, что они именно на меня напоролись…

— Тоже верно, — согласился «бухгалтер». — Часто попадаете в такие ситуации?

— Бывает.

— Ещё раз приношу свои извинения.

— Так что, собственно, у вас стряслось?

— За последние полгода у нас было три случая, когда появлялся клиент с деньгами, а потом внезапно исчезал и больше уже не появлялся. Мы стали подозревать, что здесь замешаны наши же люди, которые решили поработать не на фирму, а на себя. Они выбирали подходящего клиента и как бы отсекали его от фирмы. Например, мы назначаем встречу клиенту в семь вечера в одном месте, а эти четверо перезванивают ему и говорят, что ситуация изменилась, место и время встречи переносятся. Клиент приезжает на новое место, ну а там ему никто ничего продавать не собирается. У него просто забирают деньги.

— И закатывают тело в бетон, — добавил Бондарев.

— Наверное.

— А сегодня вы их вычислили.

— Точно.

— И теперь закатаете их самих в бетон.

— Это уже не в моей компетенции.

— Но я-то увижу сегодня что-нибудь стоящее?

— Несомненно.

— Поскорее бы, — сказал Бондарев. — А то мы уже, наверное, к Питеру подъезжаем.

На самом деле он подозревал, что машина ездит по кругу — старый трюк.

— Недолго осталось, — утешил его «бухгалтер» и не соврал: минут через пять машина наконец остановилась, и Бондареву разрешили снять повязку с глаз. Он первым делом посмотрел на часы — чуть перевалило за полночь. Вот и подыграл мимоходом в одном деле. Вот и покрасовался как мог.

— Сюда, пожалуйста, — сказал «бухгалтер». Бондарев выбрался из машины, одёрнул пиджак, поправил галстук — он же солидный клиент, а не шваль подзаборная. Потом Бондарев огляделся — они находились посреди подземной автостоянки машин на сто — сто двадцать.

— Это место нравится мне больше, чем то, куда меня привезли те четверо, — улыбнулся Бондарев. — Но всё же я не за машинами приехал.

— Да-да, конечно. — «Бухгалтер» махнул рукой в сторону белого микроавтобуса с рекламной надписью зубной пасты по всему кузову. Микроавтобус, как оказалось, стоял не вплотную к стене, за ним была дверь. Вот в эту дверь и проследовал «бухгалтер», за ним — Бондарев, потом ещё несколько человек охраны, как бы невзначай попадавших стволами в спину Бондареву. «Да помню я, что вы при инструменте, помню, не надо быть такими назойливыми».

Затем была лестница вниз, затем коридор, затем дверь.

— Мне кажется, вы приехали за этим, — сказал «бухгалтер» и открыл дверь, пропуская Бондарева вперёд.

Он вошёл и замер. Этого не могло быть, но это было у него перед глазами, стопроцентно настоящее, реальное, хоть щипай себя до синяков. Через секунду Бондарев пришёл в себя и понял, что от него ждут реакции. Бондарев использовал универсальное выражение.

— Твою мать! — сказал он, изумлённо крутя головой.

— Я чувствую, вам понравилось, — удовлетворённо произнёс «бухгалтер».

2

— Ты ничего не путаешь?

— Галлюцинациями не страдаю, — отрезал Бондарев.

— Я ими тоже не страдаю, я ими наслаждаюсь, — хмуро сказал Директор. Ему приходилось задирать голову вверх, чтобы общаться с Бондаревым, и Директор был не в восторге от этого. Не в восторге он был и от самого разговора, имевшего место в три часа ночи в опасной близости от мусорных баков.

— Так, значит, это похоже…

— Это похоже, — во второй раз начал Бондарев, — на большой супермаркет… То есть нет, это похоже на самолётный ангар, в котором устроили большой оптовый склад. Там у них ездят погрузчики…

— И всё это — оружие? — перебил Директор.

— Именно.

— Ты не перепутал? Может, там всё же детское питание в коробках? Или гвозди? Ну как прикрытие. А посреди детского питания и гвоздей спрятано немного оружия. Может, так?

— Ни хрена, — сказал Бондарев. — Там только оружие. Я шёл по складу. А они хвастались, чего у них есть.

— И что там у них?

— Да все. Все, кроме тяжёлой техники. Автоматы, пистолеты, крупнокалиберные пулемёты, гранатомёты, «ПТУРСы»…

— То есть ты видел самолётный ангар, битком набитый оружием? — уточнил Директор. — Самолётный ангар с оружием в самом центре Москвы, так?

Бондарев вздохнул.

— Что-то в вашем голосе подсказывает мне, что вы меня держите за идиота. И что вы мне не верите.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Да, я видел самолётный ангар, под завязку набитый оружием. Я не уверен, что это в центре Москвы. Мне кажется, что меня возили битый час кругами в районе все того же тоннеля. Впрочем, вам-то лучше знать — центр или не центр.

— В смысле?

Бондарев похлопал себя по животу.

— Я же таскал на себе эту штуку с сигналом.

— Ах, ты про это, — как-то сразу поскучнел Директор.

— Извините?

— Сигнал потеряли. Ну не надо так на меня смотреть — потеряли и потеряли. С кем не бывает.

— То есть если бы меня там порезали на куски и растворили в серной кислоте…

— Не драматизируй. Никакой серной кислоты там не было.

— Короче, я болтался по этим притонам совершенно один, безо всякого прикрытия!

— И как хорошо, что ты узнал об этом только сейчас.

— Я с этим сигналом… — Бондарев замолчал. Теперь ему не казалось особенно умным то, что он сделал.

— Что ты с сигналом? — не пропустил мимо ушей Директор.

— Я оставил у них маяк. У них, то есть на складе.

— Поподробнее.

— Я сказал, что мне нужно в туалет, и там вытащил маяк из ремня. Сунул его в комок жвачки и прилепил под смывной бачок.

— Это хорошо, — сказал Директор. — Даже, я бы сказал, неглупо.

— Просто все это под землёй, вряд ли сигнал удастся засечь, даже если стоять прямо над складом. Там несколько бетонных перекрытий, так что…

— Я расскажу техникам про твой подвиг. Может, и они чего придумают, — пообещал Директор.

— И я опоздал на свой поезд, — напомнил Бондарев.

— Тебя всё равно никто не собирался встречать на перроне, так что… Может, останешься, доработаешь этот оружейный супермаркет? Они же теперь ждут тебя уже с настоящими деньгами.

— Я не сказал, что приеду сам. Я им сказал, что приедет человек от меня.

— Хитрец.

— Потому что иначе я в этом завязну. Вы же понимаете — если там это гора оружия, то её нельзя брать вот так с наскоку, как вы хотели…

— Ничего я не хотел.

— Нужно очень плотно проработать склад, все каналы поставки, постараться всю их бухгалтерию захватить… Это же целая махина, настоящая фирма, там больше сотни людей работает. Если я буду этим заниматься, то кто займётся Черным Маликом?

— Ну да, всё правильно… Всё правильно, только и со складом тянуть нельзя. Найдётся какой-нибудь псих, вооружит до зубов два десятка придурков, да и попрёт на Кремль.

— Не дойдёт, в пробках застрянет.

— Так ведь шуму не оберёшься… Короче говоря, езжай сейчас к Дюку, помоги ему разобраться с делами — чего-то он там мудрит, — а когда вернёшься, мы ещё раз все обсудим.

С точки зрения Бондарева, обсуждать тут больше было совершенно нечего, но из вежливости он сказал:

— Ладно.

3

А потом Бондарев схитрил сам. Он не поехал на поезде, а полетел на самолёте, выиграв чистых пять часов. Добравшись до места, Бондарев не стал звонить Дюку, он отправился в гостиницу и залёг в долгий глубокий сон. На протяжении этих часов мир ничего не знал о местонахождении Бондарева, поэтому ни звонки, ни стуки в дверь не прерывали его важное занятие.

Сон оказался прерван абсолютно диким кошмаром, который приснился Бондареву; кошмаром коротким, но чрезвычайно эффективным — Бондарев вскочил в холодном поту. Захотелось немедленно напиться кофе до ускоренного сердцебиения, чтобы никогда больше не видеть такого ужаса. Бондарев тряхнул головой, прогоняя остатки сна, и пошёл в душ.

Полчаса спустя он вышел из гостиницы. На синем пластиковом стуле под тентом летнего кафе сидел мрачный, но традиционно элегантный Дюк.

— У меня две новости, — сказал Дюк Бондареву. — И обе плохие.

Глава 9

Алексей Белов: шанс

1

Так вот как выглядела смерть изнутри. Алексей внимательно осмотрелся и постарался запомнить. Хотя зачем запоминать? Если уж умер, так это надолго.

На первом году армейской службы колонна, в которой ехал Алексей, попала под обстрел чеченцев. В опасной близости от головы Алексея рванула граната, и он отключился, оглушённый и ослеплённый вспышкой. Алексей считал, что тогда он на несколько секунд умер — вместо зелёнки, БТР и грязных камуфляжей появился коридор белого света, и Алексей на несколько мгновений завис между своим уязвимым человеческим телом и этим коридором. Откуда-то появилось чувство, что определённо стоит проследовать до конца этого коридора, и Алексей уже согласился с этой идеей… Но тут что-то ухнуло — почти как вторая граната, — и Алексей закричал от боли. Он лежал в придорожной канаве, у него шла кровь из ушей и носа, и вокруг была та же самая грязь и та же самая боль, от которых он едва не ушёл по коридору белого света. Алексей поднял автомат и принялся палить в сторону зелёнки, доказывая факт своего существования на ЭТОМ свете, а не на каком-либо ещё.

А противоположный конец коридора, стало быть, выглядел вот так. Алексей почувствовал некоторое разочарование. Комната походила на операционную, только не в полевом госпитале, а в хорошей дорогой клинике, куда у Алексея при жизни шансов попасть практически не было. Здесь было очень тихо, очень чисто… Белые стены без окон. И ещё запах. Пахло чем-то таким медицинским.

У Алексея все ещё кружилась голова, руки и ноги были тяжёлыми, будто к каждой привязали по гире. Поэтому он сидел и не пытался шевелиться.

В комнате он был не один. Напротив сидел серьёзного вида мужик в очках и задумчиво разглядывал Алексея. Как бы плохо сейчас ни было Алексею, но он сообразил, что вряд ли это сам господь бог собственной персоной. Много чести. А вот как зовут таких специальных мужиков, которые встречают покойников и сортируют их между раем и адом, Алексей вспомнить не мог. Его никогда не интересовали эти религиозные штуки, даже на войне, когда обстановка сама собой подталкивает человека к мысли — нужно заранее позаботиться о загробной жизни, которая может начаться в следующую секунду. Иначе, того и гляди, останешься атеистически настроенным куском мяса с пулей в неверующей башке.

Теперь вот Алексей сидел и не знал, как обратиться к мужику в очках. Тот сам обратился к Алексею:

— Уже получше?

Алексей утвердительно качнул подбородком.

— Ты меня слышишь, понимаешь? Можешь разговаривать?

— Д-да, — со второй попытки выговорил Алексей, еле ворочая тушей языка.

— Я хочу с тобой просто поговорить. Задать кое-какие вопросы.

Алексей подумал, что это, должно быть, что-то вроде анкеты при приёме на работу. Что ж, порядок есть порядок.

Но вопросы оказались немного странными.

— Откуда ты узнал, что Олег Фоменко находится в доме на Лесном шоссе?

— Услышал по рации. По милицейской рации.

— И что ты собирался делать?

Врать после смерти — дело совсем уж последнее, так что Алексей не стал скрытничать:

— Думал, возьму его… Вроде как в заложники. Потребую, чтобы мать и сестру отпустили. Они-то в чём виноваты?

— Они ни в чём не виноваты, — согласился мужчина в очках. — И ты думаешь, твой план сработал бы? Полковник Фоменко согласился бы на твои требования?

— А что ему оставалось делать?

— Ну, брать заложников — это уже тяжкое преступление, терроризм. Фоменко мог подогнать спецназ, снайперов, и тебе бы влепили пулю.

— Вряд ли.

— У тебя есть какие-то идеи, мысли на этот счёт? Почему — «вряд ли»? Почему ты думаешь, что Фоменко не пошёл бы на шумное решение проблемы?

— Нет у меня мыслей… Просто думаю я так. Кажется мне, что не погнал бы он против меня спецназ, захотел бы по-тихому все решить.

— Интуиция. Понятно, — сказал мужчина в очках. — Ну а вообще — чего ты хочешь?

— Это как?

— Ты молодой умный парень, приходишь из армии и начинаешь как одержимый гоняться за каким-то подонком. Будто бы нет в мире дела важнее.

— А что, не надо было? Надо было простить? Типа, врезали по одной щеке, подставь другую?

— Я не об этом. Наверное, нужно было сквитаться с Олегом Фоменко. Но ты сделал это таким способом, что пустил под откос всю свою будущую жизнь. Ты уже не можешь вернуться домой, ты не можешь встретиться с матерью, тебя ищет милиция…

— Я всё сделал правильно.

— Наверное. Но разве обязательно было бить Олега Фоменко при людях? Люди в таких случаях перестают быть людьми и становятся свидетелями. Ты мог сделать все то же самое, но не засветиться.

— Подкараулить его в подворотне? И шарахнуть кирпичом по башке сзади?

— Ну хотя бы так. Это была бы месть, но тебе потом не пришлось бы бегать от милиции по всему городу.

— Я прав, — сказал Алексей. — И какого чёрта я должен скрывать, что я прав?!

— Все понятно, — сказал серьёзный мужчина в очках. Алексея перестало мутить, он мог концентрировать своё внимание, и теперь мужчина казался ему похожим на психоаналитика из американских фильмов — такой же вот рассудительный и всезнающий, единственный нормальный посреди окружающих его психов.

— Допустим, все у тебя получилось, — сказал мужчина. — Мать с сестрой выпустили, Олега Фоменко ты в очередной раз уделал. Что дальше? Что ты вообще собираешься делать?

Алексей не понял вопроса. Как это — дальше? Потом он вспомнил, что в заполнявшихся им раньше анкетах тоже попадались бессмысленные вопросы, и на них всё равно нужно было отвечать.

— Что я буду делать? — В голову ничего не лезло, и он выдал лживую отговорку, навязшую у него в ушах от многочисленных материнских советов: — Ну, работу искать, наверное.

«Только какая работа мне теперь светит?» — подумал он тут же. На круглом лице очкастого «психоаналитика» была написана примерно та же самая мысль. Алексей нахмурился — глупость ляпнул, не потрудился придумать что-нибудь поумнее. А что поумнее? А что вообще тут можно придумать, а?!

— Если ты действительно хотел найти работу, — мягко заметил очкастый, — то почему после возвращения из армии ты сразу занялся не поисками, а местью?

Дерьмо вопрос. Такой вопрос, что и отвечать-то на него глупо. Нечего отвечать, все и так понятно.

— Потому что месть была для тебя важнее.

Если сам все знаешь, чего спрашиваешь?! Да, так получилось. Да, значит, месть важнее. Важнее и проще. Потому что тут я знал, что мне надо делать. Знал и умел. Наверное, это всё, что я знаю и умею.

Алексей так и не сообразил, были ли это его мысли, или же он все проговорил вслух. Во всяком случае очкастый понимающе кивнул, будто бы прочитал мысли Алексея и больше ни в каких ответах не нуждался. Очкастый поднялся со своего крутящегося кресла и приблизился к Алексею вплотную.

Сейчас Алексею вдруг показалось, что «психиатр» очень похож на кого-то знакомого. Да, точно, если очки убрать…

Если убрать очки и чуть подправить причёску, то «психиатр» как две капли воды был похож на того мужика с мобильником, который убил Алексея на Лесном шоссе.

— Больше вопросов не имею, — сказал «психиатр», и Алексей вдруг со страшной скоростью полетел в темноту, будто бы его только что резким движением выключили из розетки.

2

— Черт с вами! — сказал полковник Фоменко. И назвал фамилию. А потом невыносимо долгие три секунды ждал, чем это для него аукнется. Если это всё-таки враги подсадили его на крючок, тогда скажут спасибо и, может быть, действительно не обманут, не тронут. А вот если это проверяли свои… Впрочем, в этом случае Фоменко тоже нашёл бы, как оправдаться.

Но вышло не так и не этак.

— Это неправильный ответ, — сказал голос в трубке. — Как-то несерьёзно вы к этому отнеслись, полковник.

— То есть как — неправильный?! — взревел Фоменко. — Это что ещё…

Трубку повесили. Фоменко замолчал. Самое интересное, что ответ действительно был неправильным. Это на случай, если проверяли свои, — потом можно ляпнуть: «Ну я же не сдал нашего человека. Я сдал не нашего человека. Считай, что никого не сдал».

Но Фоменко раскусили, и он был этим неприятно удивлён. Чтобы вот так сразу определить ложь — это надо быть очень умным и очень информированным. Полковник совсем запутался, потому что в области и среди своих, и среди фээсбэшников таких людей быть не могло. А тогда кто? А тогда откуда все эти напасти?

И как только он подумал про напасти, позвонила жена и стала навзрыд излагать свои мысли о тяжкой доле бедного мальчика Олежки, который вынужден прятаться от этого уголовника… Фоменко не стал её предупреждать о том, что в ближайшие минуты судьба Олежки может стать ещё более тяжёлой. Пусть узнает сама. Патрульные машины уже были отправлены на Лесное шоссе, но что-то подсказывало полковнику — все это напрасно. Уже слишком поздно. Тот тип из телефонной трубки все обстряпал по своему собственному сценарию, а полковника с этим сценарием не познакомили, поэтому он безнадёжно отстал от событий.

И ему оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что в конце концов он выпутается из этой странной истории не слишком дорогой ценой. К слову сказать, самого Олега под «дорогой» ценой полковник как раз не подразумевал.

Без пятнадцати десять позвонили патрульные, которые наконец проникли на его дачу. Обнаружено было до хрена спящих охранников и никаких следов Олега Фоменко. Полковник ещё больше зауважал своего телефонного собеседника: сказал — сделал.

В начале одиннадцатого позвонила жена, которая прорвала милицейский кордон на Лесном шоссе, с безумными воплями пронеслась по дому и теперь буквально выла в ухо полковнику насчёт его, Фоменко, полной беспомощности. Он особенно и не возражал, потому что его беспомощность была ему очевидна. Но только не бабье дело орать об этом! Сами разберёмся.

Но жена не унималась. Полковник трижды вешал трубку, но жена трижды перезванивала, каждый раз с новой порцией воплей о несчастном сыне, несчастной собственной доле… Фоменко позвонил на Лесное шоссе старшему из оперативников и от души посоветовал убрать с места преступления психованную бабу.

— А она говорит, будто она — ваша жена, — сообщил через минуту опер.

— Мне плевать, что она говорит. У неё нервный срыв, мне отсюда слышно. Вызывайте «Скорую», грузите её и отправляйте куда следует.

— Есть, — сказал опер. Оставалось надеяться, что жена будет сопротивляться врачам из «Скорой» и её придётся усмирить каким-нибудь сильнодействующим препаратом. Или просто дубинкой по голове — смотря что дольше будет действовать. В этот момент полковник предпочитал не вспоминать о том, что именно своему тестю он был обязан в своё время продвижением по службе и некоторыми очень полезными контактами. Прибудет из Питера тесть — появятся и оправдания. «Я сделал всё, что мог», — заранее сочинил первую фразу Фоменко.

Он сидел и ждал. И дождался. Вскоре после полуночи телефон зазвонил.

— Ну и вот ваш последний шанс, — услышал Фоменко знакомый голос.

3

Когда он очнулся, то понял: во-первых, у него зверски затекли ноги, во-вторых, он почему-то сидит за рулём какой-то машины. И в-третьих — он жив.

Это третье обстоятельство взбесило Алексея до невозможности — нельзя же так издеваться над человеком!

Но это ещё были цветочки, потому что затем Алексей решил вылезти из машины, а когда вылезал, то заметил, что в машине он не один. На заднем сиденье был ещё кто-то. Алексей вздрогнул. Все эти чудеса ему очень не нравились.

Он вылез-таки из машины, не без труда нагнулся и подобрал с земли ветку потолще. Потом выпрямился, посмотрел на ветку, посмотрел по сторонам. Кругом был лес. Алексей поёжился.

Он дёрнул заднюю дверцу и ткнул веткой человека, который кулём лежал на сиденье. Человек пискнул, дёрнулся, и Алексей сумел разглядеть его лицо. Это был Олег Фоменко, связанный по рукам и ногам, с заткнутым ртом. Судя по лицу, Олега то ли недавно слегка побили, то ли ещё не зажили старые синяки. И ещё одно очень хорошо было видно по его лицу — он очень боялся Алексея.

А у самого Алексея появилась одна очень ясная и чёткая мысль: «Подстава».

Он не помнил этой машины, он не помнил, как ехал сюда. Он не помнил, как вязал Олега и запихивал его на заднее сиденье. Короче говоря, он не знал, где он, почему и зачем. Он просто потерялся. Такого с ним ещё никогда не было. И Алексею было страшно.

Он посмотрел на часы — половина шестого. У дачи полковника Фоменко Алексей появился примерно в десятом часу. Солнца за деревьями сейчас не было видно, и это с одинаковым успехом могла быть половина шестого утра или вечера, но в любом случае из жизни Алексея какой-то козёл утащил несколько часов.

Он постоял, напряжённо прислушиваясь к звукам леса и ожидая какой-нибудь ещё коварной выходки. Но ничего не услышал.

Тогда Алексей забрался в машину, вытащил у Олега изо рта скомканный платок и спросил:

— Эй, ты… Ты как здесь оказался?

От такого вопроса Фоменко-младший напугался ещё больше.

— Говори давай! — Алексей нервничал и ткнул Фоменко веткой для разговорчивости.

— Я был дома, — промямлил Олег, с опаской поглядывая на ветку. — Спал. Потом проснулся. Уже здесь.

— Не свисти, — грозно сказал Алексей. — Не может быть, чтобы ты совсем ничего не помнил.

Он сказал это и понял, что ошибается, — такое может быть. Его собственная память за последние часы была абсолютно чиста. Был дом на Лесном шоссе, был дурацкий глюк про очкастого «психоаналитика»… Потом не было ничего.

— Ладно, — Алексей понял, что от Фоменко толку не больше. — Ну-ка заткни снова свою пасть… — И он засунул платок на прежнее место.

Он снова вылез из машины. На воздухе думалось получше, хотя главной была всё та же жуткая мысль об украденных у него нескольких часах. Эта мысль затмевала и стопорила все остальные.

Тем не менее Алексей напрягся и выстроил логическую цепь. Это не его машина. Это место ему незнакомо. Значит, попал он сюда не сам. Значит, привёз его сюда кто-то другой. Зачем?

Алексей принципиально не верил в Деда Мороза, Бэтмена и прочих типов, которые вдруг решают безвозмездно помочь тебе в твоих проблемах. Так что и этот «кто-то другой» вряд ли помогал Алексею. Впрочем, нашёлся способ проверить.

Алексей открыл переднюю дверцу и посмотрел на приборную панель. Так и есть — бензин на нуле.

Значит, «кто-то другой» хотел оставить Алексея посреди леса в неподвижной машине со связанным Олегом Фоменко на заднем сиденье. Зачем?

Связанный человек — это заложник. Человек, у которого в машине заложник, — это террорист. Террорист в лесу — это мишень. Здесь безлюдно, а стало быть, бороться с терроризмом можно без особых условностей. Здесь можно сразу лупить на поражение.

Слух Алексея обострился, и до него донеслось нечто похожее на осторожный шаг тяжёлого ботинка по траве.

Алексей понял, что сейчас его снова будут убивать.

4

Последний шанс. Ну-ну.

— И больше не пытайтесь вешать нам лапшу на уши, — предупредил голос.

— Хм, — полковник ухмыльнулся. — А вот если вы такие умные и отличаете, где лапша и где не лапша, на кой чёрт я вам сдался? Вы, наверное, и так все знаете, я вам и не нужен вовсе…

— Лично вы — не нужны. Мы же сначала просто попросили — назовите фамилию и живите себе в своё удовольствие. Но вы же встали в позу, и вот к чему все это привело…

— А к чему привело?

— Сына потерять не боитесь?

— Так я же ещё молодой, другого сделаю… Это я шучу так, шучу!

— Я же говорю — вы очень несерьёзно к этому относитесь. Если вы вдруг действительно решите пожертвовать сыном, а ваш тесть любит внука, очень любит…

«Откуда ж ты такой всезнающий вылез и как тебя опять туда загнать?!»

— …тогда нам придётся искать другие ваши болевые точки.

— Пока я не назову фамилию?

— Вот именно.

— Тогда лучше назвать.

— Ну наконец-то до вас дошло.

— Я называю фамилию, а вы?

— Я называю место, где сейчас находится ваш сын и где сейчас находится Алексей Белов.

— И я смогу…

— Забрать сына и избавиться от Белова.

— Избавиться… В каком смысле?

— В каком хотите.

— Так Белов — не ваш человек? Он разве не ваши приказы выполнял?

Секундная пауза на том конце провода.

— Делайте с Беловым всё, что хотите.

— Золотые слова, — сказал Фоменко и решил больше не ломать голову над вопросом, кому именно он сейчас сдаёт человека в Москве. Какая разница?

— Большое спасибо, — сказал голос в трубке, услышав фамилию. — Теперь слушайте вы…

Пять минут спустя полковник Фоменко спустился на два этажа ниже. Прошёл в конец коридора и постучал условным стуком в железную дверь. Ему открыли. В комнате сидели пятеро спецназовцев в спортивных костюмах, те самые, что недавно изображали отчаянный штурм базы наркоторговцев в разрушенной птицеферме. Перед шестым высилась двухметровая стойка радиоаппаратуры плюс два компьютерных монитора.

— Проследил звонок? — поинтересовался Фоменко.

— Не-а.

— Так я и думал. — Фоменко повернулся к остальным. — Как начнёт светать, поедем в одно место…

— Оружие с собой брать?

— Да. Что-нибудь такое… Поубойнее.

5

Алексей слышал, как они идут, — трое или четверо. Идут без спешки, выбирая место для каждого следующего шага, стараются подойти как можно ближе, чтобы бить наверняка. Кажется, теперь за него взялись всерьёз.

Алексей посмотрел на Фоменко-младшего. Что, взвалить его на спину и использовать как живой щит? Далеко не убежишь — тяжеловата ноша, да и враги подступают грамотно, со всех направлений, кому-нибудь да подставишься.

Сдаваться на милость полковника Фоменко и надеяться сделать ноги потом, при подходящей возможности — номер тоже дохлый, причём буквально. Его сейчас просто пристрелят. Пленных брать не будут.

Тогда что? А ничего. Сиди и слушай умиротворяющие звуки леса в оставшиеся тебе минуту-полторы. Ты же знал, на что шёл, когда первый раз заносил руку для удара. Ты знал, что этого не простят. Но ты всё же ударил, и неоднократно. Ты отомстил, а месть — это дорогое удовольствие, не все могут его позволить. Ты позволил. Ну так сиди и жди, когда принесут счёт.

6

Как было сказано, и полковничий сын, и похитивший его Алексей Белов будут находиться в грязно-белой «десятке». Чтобы разобрать, где именно Олег Фоменко, а где мишень для стрельбы, нужно было подойти вплотную. Поэтому спецназовцы осторожничали, тянули время. Полковник Фоменко шёл метров на пятнадцать позади них, нервно грыз спичку и периодически вытирал потную ладонь о штаны. Ладонь потела, потому что в неё просился «Макаров» с полной обоймой. Но пока даже намёка на цель не было, были только мошки да ветки деревьев, норовившие стегнуть побольнее.

Без двенадцати шесть спецназовец, двигавшийся впереди полковника, остановился. Это значило, что он вышел на рубеж стрельбы. Дальше начиналось открытое пространство — поляна, посреди которой застыла «десятка».

Фоменко не сдержался и выдернул из кобуры пистолет, хотя ещё не видел за деревьями поляны.

— Ну что? — шепнул полковник стрелку, который рассматривал машину в прицел снайперской винтовки.

— Фигня какая-то, — сказал спецназовец, не отрываясь от прицела.

— То есть?

— Нет там никого.

— Быть такого не может.

— Вот я и говорю — фигня какая-то!

Они простояли в напряжённом ожидании ещё пару минут, но на поляне ничто не шевельнулось. Никаких признаков жизни.

— Мля, — недовольно буркнул спецназовец. — А нас тут случайно не кинули?

— Выходи на поляну, — скомандовал полковник, который о «кидалове» даже и задумываться не хотел. А спецназовец не хотел получить пулю от своих же приятелей, расположившихся по другую сторону поляны. Поэтому он стал с ними перекрикиваться, не снимая при этом палец со спускового крючка. Спецназовцам было лет по двадцать пять от силы. Но называли они друг друга исключительно по отчеству — Петрович, Михалыч, Семеныч…

— Петрович, ты засёк кого-нибудь?

— Никого я не засёк.

— Михалыч?

— Аналогично. Никого.

— Петрович, я тогда сейчас выйду, не шмальни в меня случаем…

— Откуда ты выйдешь?

— На четыре часа от машины. Михалыч, понял?

— Понял-понял, не тупой.

Спецназовец всё же сначала выставил из листвы автоматный ствол, покачал им, а уж потом появился и сам. Как и обещал, на четыре часа от машины.

Быстрым шагом он направился к машине и почти дошёл до неё, почти дотянулся свободной рукой до дверцы. Если бы он эту дверцу открыл, то сообразил бы, в чём тут дело, но времени ему не хватило — секунд двух или трех. Он услышал только тихий звук — и звук этот не пугал, потому что был знаком. Но вот что конкретно он означал…

— Ах ты ж, мля, — удивлённо произнёс спецназовец, когда вспомнил. И отскочил назад, понимая, что опоздал.

Пять секунд спустя от идиллической лесной тишины не осталось и воспоминания. Шесть стволов исступлённо и безостановочно палили, причём полковник Фоменко так и не смог потом объяснить себе, куда же именно он целился.

Глава 10

Бондарев: плохие новости

1

Дюк сидел на синем пластиковом стуле под навесом летнего кафе и как бы читал газету. Когда Бондарев поравнялся с ним, Дюк сказал поверх газеты:

— У меня две новости, и обе плохие.

Бондарев сонно посмотрел на коллегу и прошёл мимо. Полминуты спустя Бондарев с чашкой кофе занял место за соседним столиком. Дюк заинтересованно следил за коллегой.

— Нельзя начинать день с плохих новостей, — сказал Бондарев, помешивая ложечкой кофе. — Так ведь и настроение недолго испортить. — Он отхлебнул из чашки.

— Вот-вот, — Дюк удовлетворённо захихикал, следя за меняющимся выражением лица Бондарева. — Кофе — это третья плохая новость, я уж не стал тебе говорить…

Бондарев ещё некоторое время приходил в себя после жуткого пойла в чашке с логотипом гостиницы, а Дюк охотно комментировал:

— Они тебе сказали, что сами варят кофе, но это не так, на самом деле тебе всучили растворимый американский кофе в пакетиках, который был доставлен в Европу для нужд американской армии во время войны в Персидском заливе. Но американская армия отказалась пить эту гадость, и тогда вся партия была переоформлена как гуманитарная помощь молодой российской демократии. На таможне груз по привычке своровали, но потом поняли, что дали маху, потому что продать товар оказалось практически невозможно. Владелец гостиницы — как раз тот бедняга, который в девяносто втором году украл два самолёта гуманитарной помощи. По моим подсчётам, этого кофе ему хватит ещё на восемь лет при умеренном потреблении.

— Напомни потом, чтобы я убил этого подонка, — пробормотал Бондарев. — Нельзя так издеваться над людьми. А как тут вообще? Оперативная обстановка?

— Лето, — жизнерадостно сообщил Дюк. — Днём плюс двадцать шесть. Вчера вышел на местный Бродвей, а там девочки, лет по шестнадцать-семнадцать, в джинсиках, шортиках, все в обтяжку… Ещё такие маечки коротенькие, просто праздник какой-то…

— Да ну, — буркнул Бондарев, косясь на Дюка. В девять утра тот был облачён в лёгкие бежевые брюки, явно недешёвые светло-серые туфли, белоснежную рубашку с расстёгнутым воротом и изящного покроя пиджак, цвет которого Бондарев определить затруднялся. Он мог лишь с уверенностью сказать, что пиджак дьявольски шёл Дюку и что точно такой же пиджак он видел месяц назад на ведущем итальянского телешоу.

— Но есть проблемы, — озабоченно сообщил Дюк. — Представь себе весь этот местный цветник — и тут появляюсь я. Не в этом барахле, конечно, в нормальном костюме… Не спеша прогуливаюсь, как всегда, смертельно обаятелен…

— Большая очередь к тебе выстроилась?

— Я же говорю — есть проблемы. Эти дуры смотрят на меня как на идиота и продолжают ходить под ручку со своими стрижеными дебилами в спортивных штанах. Купит ей такой дебил мороженое и бутылку пива — все, в глазах уже любовь до гроба.

— А ты тоже купи себе спортивные штаны от Армани, ящик пива под мышку и гуляй, гуляй…

— Пошёл ты. В конце концов знакомлюсь с двумя первокурсницами — такие девочки… У тебя таких никогда не будет. Это я к слову.

— Спасибо.

— Веду их в ресторан, очаровываю по полной программе…

— А они лесби.

— Придурок, здесь ещё и слов таких не знают. Они мне потом говорят: «Большое спасибо, всё было очень хорошо, но нам пора домой, а то мама будет ругаться». Я им — девочки, а как же наслаждения юности? Когда, если не сейчас? Тем более — зрелый привлекательный мужчина, который так многому вас может научить!

— Там ещё какой-то мужчина появился?

— Это я про себя.

— А-а-а…

— Короче, провинциальная дикость. Это тебе не Европа.

— Я заметил, — Бондарев посмотрел на чашку с кофе и поёжился.

— Тебя за что сюда сослали? — поинтересовался Дюк.

— Контролировать действия одного зрелого привлекательного мужчины. Есть подозрения, что он чересчур отвлекается на обучение первокурсниц наслаждениям юности.

— Ой-ой-ой. Ну, если так, — Дюк поскучнел. — Как я уже говорил, имеются две плохие новости. Первая новость — здесь вам, товарищ Бондарев, совсем не Париж. Вторая плохая новость — у меня из номера вчера спёрли любимый галстук.

Впрочем, — Дюк неприязненно покосился на мятую рубашку Бондарева. — Тебе не понять всю горечь моей потери…

— Вы трепло, товарищ Дюк, — сказал Бондарев. — Убери к чёртовой матери свою газету и расскажи, что ты тут вообще делаешь, кроме развращения несовершеннолетних и дегустации худших мировых сортов кофе…

2

Дюк смахнул тополиную пушинку с пиджака, блеснул неотразимой улыбкой проходящей официантке и сказал:

— Как обычно — шантаж, подкуп, провокация. Обычная работа на благо Родины.

— Родина тебя не забывает. Ты ей снишься каждую ночь в кошмарных снах…

— Ты мне просто завидуешь. Так ты действительно не в курсе? Не отвечай, все понятно по лицу. Значит, так. Меня прислали по душу полковника Фоменко, есть тут такая милицейская шишка. Фоменко прикрывает транзит наркотиков через область, имеет с этого хорошие деньги. Я уж не знаю, какие у Директора планы насчёт самого Фоменко, но мне велели полковником не увлекаться и до самоубийства его не доводить. Мне поставили цель — узнать, кто прикрывает Фоменко и всю его компанию в Москве.

— А его кто-то прикрывает?

— Определённо. Так вот, я набираю три чемодана всякого компромата и собираюсь предъявить полковнику стандартный выбор — прошепчи мне на ушко имя человека в Москве, или все три чемодана крепко попортят тебе жизнь и на работе, и дома. Но тут начинается местная специфика. У полковника есть сын, балбес семнадцати лет от роду. И он то ли изнасиловал, то ли пытался изнасиловать какую-то местную девчонку. Полковник его, само собой, отмазал, девчонке кинули пару копеек моральной компенсации. Вроде бы все нормально. Но тут приходит из армии брат этой девчонки. И ему хочется совсем другой компенсации.

— Денег, что ли?

— Каких ещё денег? Я же говорю — из армии пришёл, вроде бы даже из десанта. А какие они сейчас все оттуда приходят? Со сдвигом по фазе. Есть ещё фильм такой, там главный герой приходит из армии и начинает всех мочить почём зря. А когда не мочит, то стихи про родину читает. Очень жизненный фильм…

— Ближе к делу.

— И этот её брат начинает прилюдно бить морду полковничьему сыну.

— Что значит — «начинает»?

— Это значит — начинает, потом продолжает, потом ещё раз продолжает. И ведь упрямый такой парень попался — это что-то. Полковник каких-то бандюганов нанял, чтобы они парня кончили, а вместо этого парень самих бандюганов откоммуниздил. Неуёмный такой юноша, этот Лёша.

— Лёша?

— Алексей Белов.

— Ну а ты здесь при чём?

— А я эту ситуацию развернул в свою сторону. Я полковнику пригрозил не тремя чемоданами компромата, а вот этим самым Лёшей Беловым пригрозил. Говори фамилию, а не то шизанутый Белов твоего сына на куски порежет.

— То есть ты прикинулся, будто бы Белов под твою дудку пляшет.

— Он не пляшет. Он такой, понимаешь ли, неугомонный мститель.

— Полковник напугался?

— Ну не сразу… Пришлось Белову помочь немножко.

— Это как?

— По-разному, — уклончиво ответил Дюк, решив, что поджог пансионата «Родник», телефонные лжеприказы и прочие мелкие диверсии не заслуживают широкой огласки. — Я просто довёл атмосферу до нужной кондиции. Важно, что полковник испугался и назвал фамилию.

— Не соврал?

— Сначала соврал, назвал человека, который просто возможностей не имеет такое прикрытие обеспечивать… А потом полковник раскололся. Назвал фамилию, рассказал, как они контакт поддерживают.

— Но если он сдал человека в Москве, то ты должен был взамен…

— Угомонить Белова.

— Сдать Белова полковнику, — уточнил Бондарев. — И ты его сдал?

— Видишь ли… Я как раз хотел с тобой это обсудить.

— Обсуждай.

— Не здесь. Поехали, я тебе кое-что покажу, — Дюк поднялся из-за стола.

— Местные достопримечательности?

— Угадал. Леса здесь особенно красивы.

3

Полчаса спустя Дюк со зверским выражением лица насиловал педали древнего «жигуленка», пытаясь выжать из машины что-то ещё, кроме пугаюше неровного рёва двигателя. Стильный пиджак лежал в багажнике, аккуратно упакованный, равно как и брюки с рубашкой. Ради выезда за город Дюк экипировался в спортивный костюм, явно недешёвый, но всё же не так бросающийся в глаза, как предыдущий его гардероб. А главное — более подходящий к обстоятельствам.

— Мы грибники, — сообщил Дюк Бондареву. — У меня в багажнике корзинка. И ещё палка такая, с ними грибники ходят. Хрен знает, зачем они с ней ходят, но если нас с этой палкой кто заметит, сразу поймёт — грибники.

— Может, они этой палкой от комаров отбиваются? — предположил Бондарев.

— От комаров у меня спрей имеется, — не отреагировал на шутку Дюк.

— Вообще-то для грибов ещё не сезон, — сказал Бондарев.

— Да? А мы не знали. Мы тупые городские жители, думали, что уже пора. Поэтому полезли в лес. Такая будет легенда, понятно?

Бондарев пожал плечами — если Дюку вздумалось играть в командира, пусть играет. Бондарев так часто сам исполнял эту роль, что иногда не прочь был побыть просто болванчиком, который просто куда-то едет в машине, не забивая голову стратегией. Бондарева в данном случае интересовало только одно — долго ли ещё ехать, и Дюк сказал, что минут пятнадцать. Бондарев решил, что успеет вздремнуть, но тут «жигуленок» свернул на просёлочную дорогу, и сон улетучился, а езда превратилась в тестовые испытания бондаревского зада на прочность.

— Эй, Шумахер, давай потише, — не выдержал наконец Бондарев. — Мы же никуда не опаздываем?

— Нет, — сказал Дюк, снижая скорость. — Опоздать мы не можем в принципе.

Бондарев как-то не вслушался тогда в последнюю фразу Дюка, он просто кивнул, а секунду спустя в голове у него уже сверкала идея, заставившая забыть обо всём остальном.

У Дюка была удивительно безразмерная голова — в том смысле, что туда влезало умопомрачительное количество всякой информации, полезной и бесполезной, фактов и сплетен, имён и цифр. Поэтому Бондарев ничуть не удивился, получив к утреннему кофе ещё и лекцию насчёт его происхождения. Теперь в этот склад сведений нужно было направить запрос поважнее.

— Никогда не слышат про Химика? — как бы между прочим спросил Бондарев. Дюк хмыкнул, дёрнул рычаг переключения скоростей, будто хотел завязать его в узел, и промолчал. Приступы молчания с Дюком случались довольно редко, и Бондарев понял, что попал.

— То есть не слышал? — равнодушно сказал Бондарев, как бы совершенно не удивляясь этому факту. — Ладно.

— Ладно? Ладно?! У меня вдруг появилось такое странное ощущение, товарищ Бондарев, что вы пытаетесь на халяву разжиться ценной информацией. Химик. Ну ничего себе спросил…

— Не знаешь так не знаешь, — продолжал бесстрастное издевательство Бондарев. — Не можешь же ты знать все на свете.

— А все на свете знать и не надо. Надо знать основные вещи.

— Химик — это основная вещь?

— Ты пытаешься на халяву разжиться ценной информацией.

— Разве мы трудимся не в одной организации? Это перемещение информации внутри замкнутой системы, не больше.

— Хы, — злорадно сказал Дюк. — Если это правда, то почему же ты не спросишь про Химика у Директора? Почему? Вот именно — он тебе ничего не скажет.

— А почему он мне ничего не скажет?

— Потому что он сам ничего не знает.

Бондарев засмеялся.

— То есть ты знаешь больше Директора? Не вообще, а конкретно про Химика? Это ты хочешь сказать?

— И ты над этим ржёшь. Ну что ж, твоё право, — вздохнул Дюк. — Те, кто знают меньше, всегда смеются над теми, кто…

— Кто такой Химик?

— Видишь ли, я принципиально против халявного распространения информации. Таким меня сделала работа — сам-то я за информацию либо плачу, либо добываю её менее изящным способом. Почему тебе я должен все выдавать бесплатно?

— Я куплю тебе мороженое.

— Нет. Ты мне поможешь иначе. Полковник довольно тяжёлый.

За время, которое потребовалось Бондареву на осмысление этой фразы, Дюк успел лихо завернуть машину в кусты и заглушить мотор.

— А теперь о грибах, — мрачно сказал он.

4

Дюк бросил корзину на землю, поудобнее ухватил палку и раздвинул ветки.

— Знакомьтесь, — сказал он Бондареву. — Полковник Фоменко собственной персоной.

Бондарев внимательно посмотрел вниз — у полковника был какой-то нездоровый цвет лица, а вместо левого глаза вообще чернела дыра.

— Он всегда такой неразговорчивый?

— А что тут разговаривать? — философски заметил Дюк.

— Допустим, к нему я вопросов не имею. А вот к тебе…

— Если ты думаешь, что это я устроил ему вентиляцию в черепе, отвечаю: ни фига.

— Я думаю, что ты утратил контроль над ситуацией. Или вышибить мозги полковнику Фоменко входило в твой хитроумный план?

Дюк подумал и ответил так:

— Химик — это полковник КГБ, который в конце восьмидесятых курировал спецпроект «Апостол». Можно и подробнее.

Бондарев некоторое время молча смотрел на Дюка, а тот взгляда не отводил, просто ждал, когда Бондарев дозреет до очевидной и простой мысли.

— Ты мне поможешь распутаться с этим полковником, а я тебе расскажу про Химика. Взаимовыгодный обмен внутри замкнутой информационной системы — так, кажется, ты выразился?

— И ещё ты расскажешь, как дошёл до жизни такой, — согласно кивнул Бондарев. Дюк печально вздохнул:

— Само собой. Тебе будет интересно это послушать…

— Вот уж не сомневаюсь, — сказал Бондарев, разглядывая слегка раздувшееся и потемневшее лицо полковника. По сравнению с этим лицом местные леса были невыразимо прекрасны — тут Дюк не соврал.

5

Дюк проследил взгляд Бондарева и на всякий случай ещё раз открестился от пробитого черепа полковника Фоменко.

— Чистая случайность, — сказал Дюк. — Хотя при том образе жизни, который вёл данный гражданин, нечто подобное ожидало его чуть раньше или чуть позже. И нас с тобой могли бы в следующем году отправить сюда, чтобы окончательно угомонить гражданина Фоменко. Считай, сэкономили кучу времени и денег.

— Про экономию времени и денег ты будешь Директору в Москве заливать, — отозвался Бондарев. — Ближе к делу.

— Я тебе уже говорил про непредвиденный фактор.

— Не помню.

— Алексей Белов. Брат этой самой…

— Это я помню. Я не помню, чтобы ты называл его непредвиденным фактором.

— По сути дела, он и есть этот самый фактор. Я решил его использовать, чтобы накрутить напряжённость…

— Ты уже это говорил. Что дальше?

— Ну… Я накручивал по двум фронтам. И полковника, и Белова. Чтобы…

— Чтобы полковнику совсем небо с овчинку показалось. Это я помню. Теперь поконкретнее.

— Я её докрутил до того, что полковник Фоменко арестовал мать и сестру Белова. Ну, то есть не он их арестовал, он не знал, что их арестовали, а вот Белов узнал.

— Ты подсуетился.

— Я помог. А когда Белов узнал про это, он дошёл до точки и взял в заложники полковничьего сына. Ну, то есть не он сам взял…

— Ты подсуетился.

— Я помог. То есть полковник Фоменко был плавно подведён к мысли, что Белову теперь терять нечего. И никто полковнику в этой ситуации не поможет, кроме неизвестного доброжелателя.

— То есть тебя.

— Именно. А я опять-таки помог — в обмен на информацию.

— Я все понимаю, я не понимаю, почему у него дыра в башке.

— Белов, — сказал Дюк и кашлянул. Если это был намёк, то Бондарев его не понял.

— Что — Белов? Давай напрямую, безо всяких там…

— Напрямую будет так. Я пока отслеживал всю эту ситуацию… Короче говоря, я подумал — а он ведь ничего, этот парень. Белов, я имею в виду.

— В каком смысле?

— В смысле — упёртый такой, настырный. Правильный парень. Подходящий.

— Куда это он подходящий?

— К нам.

Бондарев вздохнул. Ему захотелось немедленно поделиться с кем-нибудь своими соображениями насчёт Дюка, но полковник Фоменко явно не был настроен на беседу, а говорить самому Дюку о его ошибках было примерно то же самое, что кидать в стену каучуковые мячики — мало того, что отскочат, ещё и по лбу треснуть могут.

— Ты… Ты давно в отдел кадров записался? — спросил Бондарев. — Тебя сюда за этим прислали?

— Я знаю, зачем меня прислали, — отмахнулся Дюк. — И я всё сделал правильно. Вот если бы ещё этот придурок свой лоб не подставил под пулю…

— А что ж ты с пулей-то не договорился? Что ж ты с ней не согласовал? Что вообще твой полковник в лесу делал?

— Белов взял полковничьего сына в заложники. Я полковнику сдал его местонахождение. Полковник взял своих ребят и почесал на место, чтобы все окончательно урегулировать. Я все организовал, выбрал полянку в лесу, поставил туда машину с Беловым и полковничьим сыном. Все как положено. А потом думаю — парень-то ведь неплохой. Глупый, правда, но это по молодости, это пройдёт. А хватка есть, а удар держит, один против системы пошёл и ведь продержался… Жалко терять такого парня. Полковник ведь его непременно замочил бы.

— И что же ты сделал после этих замечательных рассуждений?

— Я решил — дам парню шанс. Если он действительно толковый, то использует его, прорвётся.

— Ага… То есть ты ему в благотворительных целях положил в машину автомат.

— Не угадал.

— Оружие. Пистолет, нож…

— Не угадал. Я ему положил…

— Да хоть шоколадный торт. Тебя не за этим сюда посылали. Не ради экспериментов — прорвётся не прорвётся… — Бондарев замолчал.

— Ну, — сказал Дюк. — Ну-у-у…

— Что это ты нукаешь?

— Ну, теперь спроси меня. У тебя на физиономии написано, что ты хочешь меня спросить — прорвался он или не прорвался.

— Больше у меня ничего не написано на физиономии? Не написано, что я вообще обо всём этом думаю?! — Бондарев покачал головой, но Дюка эта демонстрация недовольства не обманула. После нескольких мгновений сурового молчания Бондарев нехотя спросил: — Ладно. Сколько там было людей с этим полковником?

— Пятеро, он шестой.

— Что за люди?

— Его личный отряд.

— А у твоего Белова? Что там за подарок?

— Чисто символическая вещь, — ухмыльнулся Дюк. — Чисто символическая.

Глава 11

Алексей Белов: замкнутый круг

1

В эти минуты, вполне возможно последние в жизни Алексея, время текло как-то слишком быстро, а мысли, напротив, — слишком медленно. Алексей для ускорения мыслительного процесса дважды треснул себя ладонью по лбу, но родилось лишь предложение развязать Олега Фоменко и дать ему хорошего пинка под зад — пусть бежит в лес, отвлекает на себя внимание. Предложение было бы неплохим, если бы у Алексея имелось время. А сейчас уже было не успеть распутать все эти мастерски завязанные узлы. Вот именно — мастерски. Какой-то недобрых дел мастер сварганил эту ситуацию, и смысл её только самому мастеру, должно быть, и понятен.

Секунды утекали, а руки Алексея лихорадочно шарили вокруг, рылись в «бардачке», забирались под сиденья… Он и сам не знал, что именно ищет; он искал что-то. Какую-то вещь, которая спасёт его. Что-то типа волшебной палочки. Что-то типа…

— Михалыч! — громко сказал мужской голос. Это было уже совсем рядом. Это уже… Это уже конец. Алексей мгновенно соскользнул с сиденья на пол, съёжился. Олег Фоменко на заднем сиденье, наоборот, оживился и заёрзал.

— Ты засёк кого-нибудь?

— Никого.

Это голоса с противоположных сторон поляны. Это кольцо. Кольцо — это замкнутая линия. Замкнутая. То есть не имеющая выхода. По-русски это ещё называется «кранты». И много ещё есть других хороших русских слов для обозначения такой ситуации.

— Я сейчас выйду, не шмальни в меня случаем…

— Ага.

Алексей машинально отметил, что эти говорят «шмальнуть», а у Алексея во взводе говорили про то же самое «засадить» или «херачить». Вот, оказывается, в чём разница. Когда ты стреляешь, то херачишь. Если в тебя, то шмаляют. Отлично.

Сейчас эти ребята вылезут из кустов, подойдут к машине и уж тогда так шмальнут, чтобы наверняка. Гады. Гады. Гады.

Он изо всех сил вжимался в пол, чувствуя рёбрами педали, рычаг… И ещё какую-то постороннюю вещь, которая не была предусмотрена конструкторами «ВАЗа».

Алексей быстро протиснул руку, схватил небольшой цилиндр, подтащил к себе. Это была та самая волшебная палочка, которую он так отчаянно искал. На этот раз она приняла форму и свойства дымовой шашки, но у Алексея не было претензий по этому поводу.

Кто-то из полковничьих людей, то ли Михалыч, то ли Петрович, выбрался в этот миг на поляну и направился к машине.

А потом пошёл дым, и стрелок пропал в дыму. Для Алексея это не было удивительным, для стрелка — было.

— Ах ты ж, мля! — прочувствованно сказал стрелок, прежде чем закашлялся и отступил назад. В следующую секунду что-то тяжёлое и тоже кашляющее ударило ему в грудь и повалило наземь. Палец стрелка на спусковом крючке судорожно дёрнулся, короткая очередь ушла в небо, но это было лишь начало.

Потому что затем все остальные стволы принялись палить наугад и без передышки, боясь упустить в дыму свою мишень. Полковник Фоменко яростно жал на спуск «Макарова», приняв участие в коллективном стрелковом безумии, и в какой-то момент ему вдруг показалось, что он различает в дыму человеческий силуэт. У Фоменко появилась твёрдая уверенность, что вот сейчас он влепит гадёнышу свинцовую оплеуху в башку, только надо чуть-чуть поближе подобраться… Фоменко, выставив пистолет перед собой и пристально вглядываясь в тёмную пелену возле машины, шагнул, потом ещё, а потом вдруг споткнулся, упал и больше не двигался. Никто этого и не заметил, потому что каждый был занят своим делом: стрелки лихорадочно расходовали боезапас, Олег Фоменко лежал на полу «десятки» и орал от ужаса, а Алексей спасал свою шкуру.

Алексей Белов пробежал в трех метрах от тела полковника Фоменко и не заметил его. Сейчас Алексея больше заботили две другие вещи — скорость и пули. Он бежал так быстро, как только мог, а пули… Пули ломали ветки и сбивали листья, с чавканьем входили в кору деревьев или просто проносились мимо с голодным свистом. Пуль было много, но они были глупы, и с каждым шагом Алексей все больше верил, что сумеет уйти. Вот ещё пять метров, вот ещё… И все эти пули, все эти крики — они постепенно оставались позади. Так ему казалось.

Пока вдруг голоса не раздались совсем близко. Слева, а потом оттуда прилетела и пуля, расцарапав Алексею плечо. Он стиснул зубы и резко свернул вправо, ещё больше согнувшись и ещё больше петляя, насколько позволяли ему деревья и кусты.

В какой-то момент он практически бежал на четвереньках, толкаясь руками от земли; а потом зацепился ногой за корень и покатился кубарем куда-то вниз, расцарапав лицо.

Алексей долго лежал абсолютно неподвижным и беззвучным предметом — не было ни чувств, ни мыслей, одна лишь усталость, камнем придавившая его к земле.

Где-то слышались голоса, но уже далеко, слов было не разобрать. Потом стало совсем тихо, но Алексей не торопился подавать признаки жизни.

Мошки липли к его кровоточащим царапинам — на лице, на ноге, на кулаках, разбитых об спецназовца в том отчаянном прыжке. Алексей нехотя их стряхивал с себя, но мошки не успокаивались, как не успокаивалась боль в его теле. Он стянул майку с плеча, осмотрел отметину от пули — ничего серьёзного. Можно было вставать и идти дальше. Только вот куда? И зачем? Если сутки назад у Алексея было довольно чёткое представление насчёт куда и зачем, то сейчас этого не было и в помине. Вся чёткость, вся уверенность испарилась, исчезла, как будто сон. И когда Алексей попытался вспомнить, когда же это исчезновение имело место, память со скрипом выдала ему лишь вечер возле дачи полковника Фоменко. Лесное шоссе. Свет фонарей. Необычная тишина. Глубокая, как колодец. Внезапный лязг открывшейся калитки.

И все, обрыв. Будто перегородка в памяти мешала заглянуть дальше.

Но что-то тогда случилось. Какое-то важное и странное событие, после которого всё было уже совсем по-другому.

Настолько по-другому, что Алексей уже не понимал — куда и зачем, кто и почему…

Он поднялся на ноги, все ещё не уверенный в своём избавлении от пуль, только что суматошно носившихся по лесу, словно рой обезумевших пчёл. Только что? Или час назад? Или два часа назад? Или день? Теперь уверенности не было ни в чём.

Стоя посреди леса и слыша лишь обычные его звуки, можно было подумать, что все недавние события были ночным кошмаром. А на самом деле он, Алексей Белов, вчера вернулся из армии, крепко отметил это событие, перебрал домашней настойки, забрёл в рощу, что неподалёку от дома, и уснул. Очень даже может быть.

А если это та самая ближняя роща, то нужно идти вон туда, и минут через пять выйдешь к огородам, а за огородами будет пруд, а там и улица, на которой вырос, там и дом. И когда увидишь улицу, увидишь дом, когда откроешь его дверь, увидишь мать и сестру, то поймёшь, что всё было лишь плохим сном.

И тогда надо будет улыбнуться. Сесть за стол, выпить чаю и непременно рассказать этот сон матери, потому что плохие сны обязательно нужно рассказывать. А если их не рассказывать, то…

Алексей все быстрее передвигал усталые ноги и с каждым движением все больше убеждал себя — да, так оно и будет. Сейчас, ещё немного, роща кончится, а оттуда уже видна и телевизионная антенна на крыше Виталикова дома. Ещё немного, и кончатся деревья. Ещё немного, и кончится кошмар.

А потом деревья действительно как-то быстро разбежались в стороны, расчистили путь.

Алексей оказался на поляне. Посреди поляны застыла продырявленная пулями «десятка». На капоте «десятки» сидел плотный круглолицый мужчина, при виде которого Алексей ощутил странный холодок в позвоночнике. Будто бы кто-то отвесил Алексею невидимый подзатыльник, леденящие волны от которого разошлись по всему телу. От этого подзатыльника ржавые шестерёнки в голове сдвинулись наконец с места, и звук открывшейся калитки в доме на Лесном шоссе получил смутное продолжение.

— Вы… — сказал Алексей, ища слова, адекватные вскипевшей в нём ярости, и понимая, что нет таких слов, есть только свирепый удар в солнечное сплетение и немедленный бонус коленом в пах. Вот кто все испортил. Вот кто украл смысл. — Вор, — сказал Алексей, все ещё не решаясь шагнугь к самой машине, потому что человек на капоте вполне мог оказаться персонажем сна, который по рассеянности забыл сгинуть с первыми лучами солнца. Или вместо солнечных лучей нужен был удар в солнечное сплетение?! Ну так за мной не заржавеет.

Алексей рванулся вперёд, походя смахнув с ноги шмеля. И понял, что это не шмель. Что-то очень маленькое торчало из ноги чуть выше колена, и Алексей вспомнил, что во сне с ним такое уже случалось.

«Он опять меня убил», — была последняя отчётливая мысль, прежде чем Алексей упал лицом вниз в паре шагов от «десятки».

Вот что бывает с нерассказанными плохими снами — они становятся реальностью.

2

На этот раз их было двое. Один — все тот же самый плотный мужик в очках, только теперь он вырядился в спортивный костюм «Найк». Вторым был странный тип, который вёл себя так, будто оказался здесь совершенно случайно. Он всё время смотрел в пол или же вдруг принимался тщательно разглядывать собственные ладони, будто бы впервые их видел. И он молчал. Говорил первый.

— Ты нормально себя чувствуешь? Слышишь меня? Понимаешь то, что я говорю?

Алексей с трудом сфокусировал взгляд на очкастом, потом налитые свинцом веки взяли своё, и Алексей перестал что-либо видеть.

Через минуту или через час он снова открыл глаза. Можно было и не открывать — перед ним сидели все те же две галлюцинации.

— Алексей, ты меня слышишь? Ответь мне, — требовательно сказал очкастый.

Кой хрен тебе отвечать, если ты глюк. Причём дурной глюк, ты меня уже два раза убил. Чего тебе ещё от меня надо?

Кажется. Алексей произнёс это вслух, потому что очкастый недовольно буркнул:

— Он что, меня за галлюцинацию принял? Вот ведь ещё…

Его напарник вдруг перестал изучать линии на своих ладонях, встал, подошёл к Алексею и протянул ему стакан воды.

Алексей увидел этот стакан и внезапно осознал свою ужасную, до спазмов, жажду. Гортань была словно выжженная пустыня, и Алексей инстинктивно протянул руку за стаканом, но потом вспомнил — это же сон, мираж. Этих людей нет, а значит, и стакана нет. Жаль.

И тогда напарник очкастого сделал страшную вещь. Он вложил этот стакан в чуть подрагивающие пальцы Алексея. Стекло было твёрдым, холодным и абсолютно реальным. Алексей осторожно заглянул внутрь — там плескалась вода. Алексей перевернул стакан. Вода вылилась ему на колено. Это была самая настоящая мокрая вода. Алексей разжал пальцы. Стакан упал на пол, но не разбился, потому что пол был застелен чем-то мягким. Напарник очкастого поднял стакан, взвесил его в руке и швырнул в стену. Осколки брызнули в стороны, и Алексей закричал, до смерти перепугав очкастого.

Это всё было по-настоящему. Это всё было на самом деле. Вода, стакан, очкастый, расстрелянная «десятка».

Алексей кричал, чувствуя, как страх перед этой реальностью держит его за сердце холодной пятернёй, то сжимая, то разжимая стальные пальцы, будто бы забавляясь.

Очкастый скривился, будто бы у него болел желудок, а напарник его вздохнул, развернулся и врезал Алексею по лицу, оборвав этот вопль животного страха. Наступила тишина, и в этой тишине Бондарев негромко и очень выразительно сказал, глядя на Дюка:

— Лучше бы ты действительно был галлюцинацией.

3

Некоторое время спустя, оставшись один в этой странной комнате с больничным запахом, Алексей встал с кресла, медленно прошёлся, на всякий случай тронул пальцами стену — твёрдая, настоящая.

Стена-то настоящая, а вот эти двое всё-таки глюки. Потому что говорили они вещи абсолютно безумные, особенно тот, очкастый.

А закончил он тем, чем и должен был закончить. Этим всегда заканчивалось, когда Алексей встречался с очкастым.

Очкастый сказал, что Алексей должен умереть.

Глава 12

Бондарев: легенда

1

В машине Дюк скомкал куртку от спортивного костюма, швырнул её на заднее сиденье и спросил, не глядя в сторону Бондарева:

— Ты сейчас чего больше хочешь — дать мне в морду или пообедать?

— Обедать, — честно признался Бондарев. Дюк, судя по всему, был приятно удивлён его выбором.

— Я тебя отвезу в лучший местный ресторан, — воодушевлённо пообещал он. — Я определил его методом изнуряющих проб и жестоких ошибок, я был как сапёр, с той разницей, что подрывался я неоднократно, и в такие часы туалет в моём гостиничном номере был мне как родной…

Они оставили полковника Фоменко лежать под грудой веток — там, где оставили его подчинённые. Спецназовцам не захотелось пускаться в рискованные объяснения насчёт этой загородной прогулки с оружием, после чего полковник получил от кого-то из своих пулю в глаз. Поэтому они тщательно собрали гильзы и уехали в город, чтобы потом так же тщательно вычистить стволы автоматов и скрыть расход патронов. Фоменко-младший в процессе извлечения из «десятки» совершенно случайно получил могучий удар в темя, а потому все его воспоминания носили смутный и противоречивый характер. Олега привезли домой и очень серьёзно посоветовали ему помалкивать. Фоменко-младший был к этому времени так запуган, что все команды выполнял с полуслова. А эту — в особенности.

У Дюка были разные идеи насчёт трупа — то ли просто закопать от греха подальше, то ли подбросить к зданию ГУВД якобы от местного криминала, и тем самым спровоцировать наезд милиции на этот самый криминал… Бондарев сказал: «Пусть лежит». Дюк подумал, что, должно быть, у напарника зреет какой-то многоходовой план насчёт покойника. А Бондареву просто показалось справедливым, чтобы человек, ворочавший килограммами наркотиков, десятками тысяч долларов и многими людскими судьбами, успокоился именно так — в безвестном месте под грудой веток.

— Но это всё же не настоящий ресторан, — ворчат Дюк уже за столиком. — Заведение, в котором сервируют одной вилкой и одним ножом, не имеет права называться рестораном, это просто…

— Расскажи про Химика, — перебил Бондарев.

— Подозреваю, что, пока нам принесут заказ, можно рассказать не только про Химика, но и про Физика, и про Биолога…

— Впервые слышу про таких.

— Да шутка, шутка, — поспешно пояснил Дюк. — Шутить не будешь, свихнёшься с этой работой… Значит, Химик. Странно, что ты про него спросил.

— Почему?

— Ну ты же серьёзный человек, у тебя чувство юмора вместе с аппендицитом вырезали, в сказки ты не веришь… А про Химика спрашиваешь.

Бондарев ничего не сказал на это, он терпеливо ждал объяснений, заранее смирившись с манерой Дюка ничего не рассказывать просто. Если шеф-повар обкладывал деликатес гарниром и всякими там декоративными листочками (проголодавшемуся Бондареву хотелось, чтобы повар делал это побыстрее), то Дюк украшал информационную суть всевозможными лирическими отступлениями.

— Понимаешь, некоторые люди ищут сокровища Атлантиды, другие — библиотеку Ивана Грозного, третьи — золото партии… Некоторые спрашивают, кто такой Химик. Но я никогда не подумал бы, что услышу такой вопрос от такого серьёзного, я бы даже сказал, основательного человека…

Бондарев зевнул.

— В те давние-давние годы, когда ещё имело место быть учреждение из трех букв: К, Г и соответственно Б…

— Ты сказал — спецпроект. Тема?

— Куда ты торопишься? Харчо всё равно не несут, я как раз успею развернуть свой эпос… Судя по твоему лицу, на эпос ты не настроен.

— Точно. Мне, пожалуйста, дайджест эпоса, и чтобы слова попроще. Чтобы я понял.

— Комитет был большим учреждением и занимался всем, что бог на душу положит. Деньги были, кадры были, чего же не заниматься? Политика, экономика, шпионаж, диссиденты — это само собой. Плюс к этому — психокодирование всякое, летающие тарелки, гипноз, телепатия. И в конце семидесятых Андропов санкционировал такой спецпроект, его потом «Апостолом» обозвали. Обобщающие исследования по паранормальным способностям человека. Телепатия, левитация, тот же гипноз, пирокинез, ускоренная регенерация. Изучить, обобщить, практически применить. Применить ясно где — в оперативной работе. Представляешь? Не надо по ночам сейфы взламывать или секретарш подкупать, сел рядом с человеком в кабаке и считал у него из башки всю информацию как с жёсткого диска. Загипнотизировал первого встречного, он пошёл и ткнул ножом того, кого тебе нужно.

— Почему — «Апостол»?

— Неофициальное название. Вроде бы в конце концов в проекте осталось двенадцать объектов. Двенадцать — как апостолов.

— Как это — объектов?

— То есть живых людей, обладающих паранормальными способностями. Они жили в специальной лаборатории Комитета, их изучали — что более важно — помогали им развить, усилить природные способности. Когда Боря Ельцин в девяносто первом залез на танк, то стало ясно — все, доигрались. Начальник этой лаборатории с расстройства пустил себе пулю в лоб.

— Химик?

— Нет, начальником там был какой-то профессор в генеральском звании, а Химик то ли замом у него был, то ли его приставили присматривать за этим профессором… Дело давнее, дело тёмное. Итог такой — не стало КГБ, не стало и проекта «Апостол».

— И что же тут такого в этой истории? Что ты мне начат параллели с Атлантидой проводить?

— Спасибо, что спросил, — ухмыльнулся Дюк, не забывая поглядывать в сторону кухни. — То, что я тебе рассказал, — это более или менее правда. Может, и бумажки какие по проекту сохранились, но не в этом дело. А дело в том, что, кроме этой правды, есть ещё и легенда. А легенда такая — все эти двенадцать паранормальных типов были психокодированы. То есть в башку им вбили абсолютное подчинение одному человеку.

— Кому?

— Тут легенда уходит от ответа — кто говорит, что Химику, кто говорит, что тому профессору. Но Химик знает, как их кодировать, и знает, как переключать психокодировку на другого человека. И в конце концов он просто знает, кто эти двенадцать человек и на что они способны.

— Интересно.

— Просто никто не знает, куда после девяносто первого года делся Химик и куда делись те двенадцать. Когда разные комитетские отставники занялись личной жизнью и стали делать частные охранные фирмы, они очень интересовались Химиком и его проектом. Коржаков этим проектом интересовался, Япончик интересовался, генерал Лебедь интересовался. Я не говорю про всяких там америкосов, фрицев, китайцев, арабов. И знаешь, какой результат? Абсолютный ноль. Ничего.

— Откуда ты знаешь, что американцы никого не нашли? Они тебе факс с отчётом прислали?

— Если я говорю не нашли, значит, так оно и есть. Без комментариев.

— То есть ты говоришь — легенда?

— Я говорю — бесперспективное дело. Больше десяти лет прошло, все настолько затёрлось и перепуталось, что даже америкосы с их спутниками, станциями радиоэлектронного слежения и Интернетом ничего не нарыли. Легенда.

— А мы? В смысле, наша Контора никогда этим не интересовалась?

— Как ты знаешь, — вкрадчиво произнёс Дюк, — наша Контора интересуется всем. Но к активным действиям мы переходим только там и тогда, когда есть…

— Прямая и очевидная угроза национальным интересам, — автоматически выдал формулу Бондарев.

— Это во-первых. И во-вторых, когда в результате акции просматривается конкретный позитивный результат. В случае с Химиком конкретный позитивный результат представляется крайне маловероятным. Угрозы национальным интересам здесь тоже нет, потому что нет самого Химика. Его никто не видел с девяносто первого года. Он никак себя не проявляет. Может, он уже умер. Может, он тихо-мирно огородничает в Подмосковье. Всё это было слишком давно, чтобы быть важным… Но ты, например, интересуешься Химиком.

— Случайно выскочило имя, — не моргнув глазом, сказал Бондарев. — Терпеть не могу, когда полгода готовишь операцию, и вдруг выскакивают незнакомые имена. Казалось бы, все про всех знаешь, никаких неожиданностей быть не должно…

— Это итальянская операция? — небрежно продемонстрировал осведомлённость Дюк. — Это же с Кавказом как-то связано? Так туда народ со всего Ближнего Востока сбегается, Химик, может быть, и другой, не наш. Палестинский какой-нибудь Химик.

— А у нашего Химика, у него это что — кличка, фамилия?

— Понятия не имею. Я же поисками Атлантиды не занимаюсь, клад Стеньки Разина на даче не ищу. За Химиком тоже никогда не бегал — несерьёзно все это…

Бондарев согласился и перевёл разговор на достоинства и недостатки только что принесённого харчо — Дюку явно было что сказать по этому вопросу.

А Директору надо будет при случае передать, что Химик — это несерьёзно, а его контакт с Черным Маликом — легенда Кавказских гор. Пусть так и передаст наверх, туда, где в игрушки не играют. Не просто так передаст, а как особое мнение Дюка. Ответные громы и молнии сверху станут достойной расплатой за этот обед, а особенно за корейское мясное блюдо, о котором Бондарев ещё долго не мог вспоминать без спазмов в желудке.

2

Директор подозрительно оглядел покрывало на гостиничной кровати, но потом всё же решил на него присесть, пробормотав про отсутствие правды в ногах.

— Значит, нет у нас больше полковника, — сказал он печально, будто потерял старого знакомого, который при всех своих недостатках всё же был ему дорог. — Нет полковника, нет тех фамилий, которые он знал.

— Ну как же, — Дюк выложил свой единственный козырь. — Человека в Москве он назвал.

— И это все? Одного человека назвал, и можно уже пулю в глаз? Да этому Фоменко ещё жить да жить, говорить да говорить… И ты, — разочарованный взгляд адресовался Бондареву. — Я же на тебя надеялся. Я думал, ты возьмёшь ситуацию под контроль, не дашь дров наломать этому деятелю.

— Когда я приехал, брать под контроль уже было нечего, — сказал Бондарев.

— Значит, долго ехал, — Директор явно был не в настроении. — Итак, что у нас в плюсе — фамилия человека в Москве и труп Фоменко. Труп в плюсе, потому что рано или поздно пришлось бы помочь этому товарищу угомониться. В минусе — тот же самый труп, потому что угомонили его не вовремя.

— Получается, что плюсов больше, чем минусов, — блеснул арифметическими способностями Дюк.

— В минусе также всё, что знал Фоменко, но не успел нам рассказать, — сказал Директор. — Так что минусов больше.

— Если Фоменко нет, то нет и прикрытия у тех бандитов, которым он раньше помогал, — напомнил Бондарев. — То есть они на какое-то время ослабли, и другие бандиты могут этим воспользоваться и попытаться отбить кусок рынка…

— Только ведь нужно этим другим бандитам намекнуть, — по-прежнему сухо сказал Директор, но Бондареву кивнул, одобряя его слова. — А то ведь там ребята простые, не сразу сообразят.

— Намекнём. Будет драка, в которой ослабнут и нынешние крутые, и те, кто на их место позарится. А когда они ослабнут, легче их будет поприжать.

— Обнадёжил, — хмыкнул Директор. — Человеком в Москве я сам займусь, а то вам поручишь и найдёшь на следующий день в Битцевском лесопарке холодный труп с пулей в башке. Но уж здесь-то вы сами доведёте до конца, можно надеяться?

— Можно, — сказал Дюк. Бондарев просто кивнул.

— Тогда подчищайте хвосты, и в Москву. Тебя, — Директор смотрел на Бондарева, — старые знакомые дожидаются. С их оптовыми складами и прочими чудесами света.

— Э-э…

— Что ещё?

— Один вопрос, — сказал Дюк и мило улыбнулся.

— Что там за вопрос?

— Да вы не пугайтесь…

— Он нашёл вам человека, — напрямую брякнул Бондарев.

— Кого?!

— Человека. Ну, это он так думает. Мы просто хотели ваше мнение узнать.

— Человека? В смысле — к нам в Контору? В смысле — на работу?

Бондарев трижды кивнул.

— Извините, а кто конкретно из вас двоих его нашёл?

Дюк гордо сказал:

— Это я.

— Вы меня просто пугаете, ребята, — сказал Директор.

3

Директор внимательно выслушал бондаревское предупреждение не пить местного кофе и кивнул.

— Я тебе тоже кое-что скажу, — негромко произнёс он, наблюдая за Дюком, суетящимся в другом конце гостиничного холла. — Весной этого года Дюк и Воробей вместе работали в Чехии.

— Не знал.

— Естественно.

— И что с того?

— Они не понравились друг другу. Причём сильно.

— Развейте, пожалуйста, вашу мысль, — вежливо попросил Бондарев, хмурясь. — А то я пока как-то не очень…

— Дюк — очень самолюбивый товарищ. Он очень болезненно переносит всякие приколы в свой адрес. Приколы — так ведь это теперь называется?

— И он от болезненного самолюбия сдал Воробья Акмалю? Подождал немного, подобран подходящий момент и сдал. Так, что ли?

— Сдать он его мог давно, просто Акмаль подбирал подходящий момент, чтобы без проблем взять Воробья.

— Акмаль никогда не ждёт подходящего момента, он всегда спешит. Это ему и подпортило карьеру.

— То есть ты считаешь…

— Дюк не подарок, но ваши эти предположения я считаю паранойей.

— Так я уже не мальчик, — ухмыльнулся Директор. — Доживи до моих лет, тут тебе и паранойя будет, и геморрой, и что там ещё с ними рифмуется… А моё дело — тебя предупредить. Пацана какого-то Дюк отыскал — тоже странно. Раньше за ним такого не водилось.

— Пацан как раз сгодится.

— Думаешь?

— Козлы отпущения всегда в цене, — сказал Бондарев. О том, что Дюк подозрительно много знает о проекте «Апостол» и о легендарном Химике, Бондарев Директору не сказал.

Зачем лишний раз нервировать начальство? Сами разберёмся.

Часть III

Глава 13

Алексей Белов: поиск

1

Очкастый сказал, что Алексей должен умереть. Вообще говорил преимущественно очкастый. Второй, тот, что разбил стакан и этим убедил Алексея в реальности происходящего, отмалчивался. Он лишь поглядывал исподлобья то на очкастого, то на Алексея. В обоих случаях взгляд его был насторожённым. Он словно ожидал подвоха то ли от своего напарника, то ли от Алексея.

— Ты должен умереть, — сказал очкастый. — Точнее, ты уже умер. Ничего страшного в этом нет. Ничего особенного в этом тоже нет. Конечно, большинство людей проживают одну жизнь, и смерть для них означает конец всего. Но это не твой случай. Твоя смерть — это начало другой жизни. Это твоя вторая попытка, если угодно. Первая была не очень. Месть, которой ты так увлёкся, — приятная штука, но она дорого стоит.

Он замолчал, всматриваясь в бледное и заострившееся лицо Алексея. Алексей насторожённо молчал. Тогда очкастый продолжил:

— Вторая попытка даётся не всем. И тебе она даётся не за здорово живёшь.

У Алексея возникло смутное подозрение, что сейчас его попросят где-нибудь расписаться собственной кровью.

— У тебя будет вторая попытка… Вторая жизнь. Мы можем тебе её дать.

— Кто это — мы?

— Хороший вопрос, — кивнул очкастый, довольный тем, что монолог превратился в диалог. — Но у меня нет для тебя хорошего полного ответа. Сейчас нет. Возможно, он появится чуть позже. Когда ты пройдёшь тест.

— Что ещё за тест?

— И это хороший вопрос. Тест на пригодность. Тест на выживание. Докажи, что мы не ошиблись в выборе. Докажи, что ты достоин второго шанса.

— Кто вы такие, чтобы я вам доказывал?

— Скажем так, — очкастый помедлил, выбирая слова. — Мы обеспечиваем национальную безопасность.

— Вы из… ФСБ?

— Я же говорю — у меня нет для тебя хорошего, полного ответа. Но если бы я даже произнёс название нашей организации, оно бы тебе ничего не сказало. Потому что ты никогда его не слышал. И девяносто девять процентов людей его никогда не слышали. И не услышат. Так было и так будет. Нас словно не существует. Но мы бьёмся, и мы делаем своё дело.

— Как призраки… — сказал Алексей.

— Ну да. И ты можешь стать одним из нас.

— Стать призраком…

— Или остаться трупом. Люди Фоменко будут гоняться за тобой до скончания века. И живой ты им не нужен.

— У меня вопрос.

— Слушаю, — сказал очкастый.

— Моя мать. Моя сестра. Что с ними будет?

— Мы обеспечиваем национальную безопасность. И безопасность двух женшин мы тоже в состоянии обеспечить. Я тебе это обещаю.

— Обещаете? Но я даже не знаю, кто вы такой…

— Кто я такой…

Очкастый переглянулся со своим напарником — тот решительно замотал головой, а потом добавил:

— Ты слишком много разговариваешь. Давай ближе к делу.

Очкастый подумал и кивнул. Это было последнее, что помнил Алексей. Потом снова был провал в тягучий сон, в котором всё происходило немыслимо тёмной ночью, а потому оставалось невидимым.

Затем невероятно быстро наступил рассвет и Алексей обнаружил себя на переднем сиденье легкового автомобиля. Если это и было остатком сна, то в нём присутствовали цвета и запахи. Предметы имели объём. Ощущения были как наяву, и Алексей уже не видел необходимости бить стаканы или просто щипать себя за уши. Всё было как бы настоящее, но мозг отказывался верить происходящему. Алексей знал, что реальная его жизнь закончилась где-то между Лесным шоссе и той злосчастной поляной, а вот что было потом…

Наверное, он всё-таки умер. Как ему и объяснил тогда очкастый. Потом он ещё что-то говорил про тест… Это что-то типа курса молодого бойца для вновь прибывших. Куда прибывших? Откуда? Белое пятно. Ну и хрен с вами и с вашими тестами. Вот перестанет у меня башка раскалываться, соберусь я с мыслями, вот тогда я уж точно разберусь, что к чему…

— Голова не болит? — спросил очкастый, не отрывая взгляда от дороги. — От перемены климата может болеть. Возьми там, в «бардачке», таблетки.

Что ещё за перемена климата?! О чём это он? Тем не менее Алексей достал таблетку, разжевал и запил минералкой.

— Прекрасно, — сказал Дюк, так и не назвавший Алексею даже своей клички. — Теперь возьми этот листок и прочитай его, пока время есть. Мы как раз подъезжаем.

Листок… Алексей взял из «бардачка» закрытый конверт, вытащил оттуда лист плотной бумаги. Читаем.

Первое же предложение шарахнуло его словно кувалдой по затылку. Нет, всё-таки будем считать, что это сон. Лучше, если это сон. Иначе…

«Добро пожаловать в столицу нашей родины Москву».

— Это что, Москва? — недоверчиво уставился Алексей в окно машины.

— Я же сказал, подъезжаем.

— Я в Москве не был ни разу, — растерянно произнёс Алексей.

— Да, я в курсе.

— Блин, — коротко выразил Алексей свои эмоции.

«В Москве имеет место в значительных объёмах незаконная торговля оружием, что не может нас не беспокоить. Тебе предстоит войти в доверие к преступной группе торговцев оружием, установить её состав, масштабы деятельности, каналы поставок, тайные склады и прочую важную информацию».

Алексей прочитал абзац и решил, что нужно съесть ещё одну таблетку от головной боли. Буквы складывались в слова, а слова в предложения, но вот смысл в конце концов почему-то ускользал…

"Вот вводная информация — человек, который подыскивает покупателей оружия для этой группы, периодически появляется в ночном клубе «Орхидея». Ему сорок три года, кличка Дон Педро.

И не забывай, что Алексей Белов мёртв и похоронен в своём родном городе".

— Извините… — Алексей непонимающе таращился в лист бумаги. — Это в каком смысле — мёртв и похоронен?

— В том смысле, что возврата назад уже быть не может. Ты можешь либо дойти до конца и победить, либо можешь так и остаться мёртвым. Ты не сможешь выйти из теста и сказать: «Всё, хватит с меня, отправьте меня домой». Сейчас ты мёртв, и у тебя есть один-единственный шанс начать вторую жизнь. Этот шанс — прохождение теста. Все, твоя остановка.

Машина остановилась.

— Мне выходить?

Дюк утвердительно кивнул.

— А эту бумажку… Вернуть вам?

— Возьми себе на память.

— Ну… Тогда — до свидания.

— На всякий случай — прощай, — сказал Дюк, и машина резко рванула вперёд. Через десять секунд она пропала из поля зрения, как будто бы её не было вообще. Как будто бы не было этого разговора, как будто не было…

Хотя — осталась бумажка с условием теста. Алексей развернул её и обомлел — перед ним был абсолютно чистый лист. Ни единой буквы. Ни одного слова. Он перевернул лист, потом снова перевернул — та же самая история.

Слова на бумаге пропали, но зато в голове стали всплывать другие слова, сказанные очкастым то ли во сне, то ли наяву: «Мы обеспечиваем национальную безопасность. И безопасность двух женщин мы тоже в состоянии обеспечить. Я тебе это обещаю».

И ещё. «Ты можешь стать одним из нас. Докажи, что мы не ошиблись в выборе».

Алексей прислушался к этим словам, звучавшим в голове, словно запоздалое эхо. Что-то было в этих словах, что-то твёрдое, настоящее. За них можно было ухватиться, на них можно было опереться. Именно опоры Алексею и не хватало в последние дни. Опоры, чтобы крепко встать обеими ногами, выпрямиться и посмотреть вперёд.

— Вот тебе и раз, — сказал Алексей и скомкал чистый лист бумаги. Потом он огляделся. Если это даже была и не Москва, это был явно не его родной город. Круглые часы на столбе показывали половину восьмого утра, и мимо Алексея торопливо шагали люди, преимущественно в одну сторону. Алексей повернулся туда и увидел круглое здание с большой буквой "М" наверху. Чуть в стороне подъезжали на посадочную площадку автобусы. В этот ранний час людей на этом пространстве было больше, чем Алексей когда-либо видел одновременно. Даже полковой строевой смотр не шёл в сравнение, тем более что здесь все ходили не строем, а абсолютно беспорядочно, каждый своим собственным маршрутом. И первое, что пришло в голову Алексею при виде этого хаотического движения, было — здесь легко затеряться. В смысле — спрятаться, укрыться.

А второе было — здесь легко потеряться. В смысле — пропасть навсегда.

Людей по направлению к метро шло все больше и больше, Алексей отступил в сторону, чтобы не стоять на пути, и оказался возле проволочной ограды. За ней на большой асфальтовой площадке вытянулись несколько рядов торговых павильонов, которые сейчас готовились к открытию. Здесь тоже хаотически сновали люди, таскали ящики и коробки, разгружали машины, наскоро убирали мусор.

Алексей почему-то вспомнил, как в первые месяцы армейской службы его вместе со всем взводом посылали то на колхозные поля, то на овощные базы разгружать фуры. Потом он понял, почему его посетило это воспоминание. Он мог сейчас пойти на рынок и поработать грузчиком — заработал бы хоть пару сотен, чтобы живот не сводило с голоду. То, что карманы его были пусты, Алексей обнаружил сразу, как только был высажен из машины.

Он пошёл в сторону ворот рынка, но тут через проволоку заметил двух милиционеров, неспешно прогуливавшихся по рынку. Они шли как раз в сторону ворот.

У Алексея не было не только денег, но и документов. У него был только чистый лист бумаги.

Когда-то на этом листе было обещание новой жизни. Но сейчас лист был пуст, и всё казалось таким неопределённым, призрачным…

Но потом кто-то тронул его за локоть, и это было совсем не призрачное прикосновение. Алексей обернулся. У этих двоих парней были весьма озабоченные лица.

— Командир, ты чего тут трёшься? — спросил один.

— Гуляю, — сказал Алексей, пытаясь понять, чем он привлёк их внимание. Привлёк внимание, то есть совершил ошибку.

— Ты, мля, — немедленно сказал второй. — Тут себе нагуляешь, мля, большие проблемы, мля. Так что, мля, вали гулять в другое место, пока…

— Я сейчас уйду, — сказал Алексей. — Ты меня только сначала ущипни, чтобы уж всё наверняка…

Парни переглянулись.

— Я те щас ущипну, мля, — с придыханием сказал второй. — Ох, как я те щас ущипну.

— Отойдём в сторону, — предложил Алексей. — А то менты вон там ходят…

Парни посмотрели на него как на придурка, но предложение приняли. У второго явно чесались руки.

2

Пять минут спустя, выйдя из-за гаражей, Алексей чувствовал себя гораздо лучше. Оказалось, что самый древний способ самоутвердиться — набить кому-нибудь морду — все так же эффективен.

Помимо самоутверждения, Алексей приобрёл за гаражами некоторое количество смятых сторублевок, карточку на метро и неновую кожаную куртку, которая при всех своих потёртостях выглядела получше, чем Линялая спортивная куртка Алексея. Та смотрелась как переходящая спецодежда трех поколений ремонтных рабочих. Алексей бросил её за гаражами, рядом с двумя еле ворочающимися телами.

Выйдя на улицу, он сразу принял соразмерный ритм ходьбы, чтобы не выделяться. Алексей уже понял, чем привлёк внимание тех двоих — странной одеждой и неподвижностью на фоне спешащих людей. Этих ошибок нельзя было повторять.

В ближайшем секонд-хенде он купил самые дешёвые джинсы и кроссовки, после чего окончательно избавился от той одежды, в которой его привезли в Москву. Расплачиваясь, Алексей внимательно разглядывал зевающего продавца секонд-хенда, парня примерно того же возраста, что и он, и соображал, что ещё нужно добавить к своему внешнему виду, чтобы выглядеть абсолютно обычным. В конце концов Алексей остановился на солнцезащитных очках и небольшой кожаной сумке через плечо. Он посмотрел на себя в зеркало и остался доволен. У метро он купил газету, не обратив внимания на название, и теперь нёс её в руке — завершающий штрих. Теперь Алексей был обычным местным жителем, который торопится куда-то по своим делам.

Причём дела у него действительно были, и дела очень серьёзные. Алексей прежней деловитой походкой спустился в метро и сел в поезд, не задумываясь о том, куда тот его привезёт. Не это сейчас было главным.

А главным было то, что, стоя на эскалаторе и держа перед собой газету (и не видя в ней ни одного слова), Алексей почувствовал возвращение знакомого, но чуть подзабытого ощущения. Это ощущение называлось ПОИСК.

Ещё совсем недавно Алексей находился в состоянии поиска целыми неделями — вышагивал километры лесных и горных троп, держа автомат наготове, внешне ничем не выдавая своего напряжения, но держа в голове цель поиска. Потом он возвращался на базу, отдыхал и снова уходил в поиск. Это продолжалось так долго, что Алексей привык к чередованию поисков и возвращений и воспринимал их как смену времён года, то есть как само собой разумеющуюся вещь.

Потом он вернулся домой и радовался этому — наверное, так и должно было быть. Все радуются, когда возвращаются домой. Но с возвращением возникла и зияющая пустота — теперь у Алексея не было поисков, не было целей, у него не было смысла в каждом очередном шаге, не было напряжения в мышцах. И когда он так решительно бросился стирать улыбку с липа Фоменко-младшего — это было не что иное, как попытка найти замену поиску.

И всё же это было не то. Китайская подделка. Олег Фоменко не заслуживал такого расхода сил и времени. Алексею нужно было нечто другое.

Теперь, окончательно осознав произошедшее с ним, Алексей был готов признать — ему нужно было именно это, поиск. Ему нужна была цель именно такого уровня. Ему было нужно именно такое напутствие, какое дал ему тот плотный тип в очках: «Ты можешь либо победить, либо умереть». Собственно, в поиске всегда так и бывает, Алексей просто запамятовал эту боевую истину.

Спасибо, что напомнили.

3

Алексей несколько раз пересаживался из одного поезда в другой, просто чтобы куда-то двигаться. Во время очередного перехода со станции на станцию он остановился у лотка с прессой и купил маленький толстый журнал «Досуг в Москве». Как подсказывало ему название, ночные клубы были как раз по части этого издания. Алексей ещё раз прокрутил в голове строчки: «…появляется в клубе „Орхидея“… сорок три года… кличка Дон Педро».

Странно — когда он впервые прочитал условие теста, у него было ощущение, будто бы в голове абсолютно ничего не задержалось, проскользнуло без следа. Теперь Алексей был уверен, что запомнил текст наизусть вплоть до последнего слова, вплоть до количества слов в каждой из строчек.

Справочник по досугу предлагал желающим посетить клуб «Орхидея»: ехать до станции метро «Таганская», а затем преодолеть ещё метров триста, не забыв вовремя свернуть к охраняемой стоянке. Алексею нечего было сдавать на охрану, поэтому он прошёл мимо стоянки, искоса поглядывая на двери клуба. Те были закрыты; как оказалось, заведение начинает функционировать после двух часов дня. Алексей сказал себе, что мог бы и догадаться — ночной клуб всё-таки, а не утренний.

Прежней деловитой походкой Алексей проследовал мимо клуба, свернул в переулок, немного поблуждал и вышел к большому универмагу. Потом ещё немного поплутал и вышел к Москве-реке. Постепенно он начинал ориентироваться на местности, а это важное условие успешного поиска.

Другое важное условие успеха — это неутомляемость, потому что поиск может длиться и день, и два, и неделю.

В сталинской высотке на берегу Москвы-реки располагался кинотеатр, Алексей купил билет на ближайший сеанс, сел позади и быстро уснул, тем более что фильм почему-то был чёрно-белый. Когда фильм кончился и зажёгся свет, Алексей мгновенно проснулся, вышел на улицу, снова купил билет и проспал ещё час сорок. Теперь у него был набран запас неутомляемости на целую ночь.

В начале пятого Алексей переступил порог клуба «Орхидея». Охранник посмотрел на него без восторга, но решил, что в это время суток можно пускать и не такое.

Внутри было прохладно, темно и тихо. Никакого «непрекращающегося праздника жизни», обещанного в «Досуге в Москве», не наблюдалось. Меланхоличный бармен неторопливо расставлял бутылки на полках в каком-то особом, одному ему понятном порядке.

— Пива налейте, — сказал Алексей.

— Конечно, — вздохнул бармен. — Конечно же, пива.

Этот ответ, вероятно, подразумевал, что человек с внешностью Алексея никогда не закажет ничего, кроме пива, — ни шампанское «Дом Периньон», ни ликёр «Бэйлис», ни даже коктейль «Маргарита». Только пиво.

— И конечно же, «Балтика», — обречённо добавил бармен.

— Тёмный «Гиннес».

Бармен достал из-под стойки блюдце с солёными орешками и поставил перед Алексеем.

— Все равно кухня ещё не работает, — добавил он.

— Я подожду, пока она заработает, — сказал Алексей. — Я тут долго буду сидеть.

— Деловая встреча? — предположил бармен, подвигая к Алексею бокал с пивом.

— Ага, — Алексей испытующе взглянул на бармена, будто оценивая степень его надёжности. — Человечка мне тут нужно одного найти.

— У нас тут много всяких человечков бегает.

— Этого зовут Дон Педро.

Бармен мог сказать в ответ «Не знаю такого», бармен мог сказать «Знаю такого», но бармен не сделал ни одного, ни другого. Он заржал.

Алексей терпеливо ждал, пока это кончится, но бармен никак не успокаивался. Под конец он просто лёг грудью на стойку бара и громко всхлипывал, отчего блюдце с орешками испуганно подрагивало.

Алексей отпил пива и подождал ещё. Бармен всё же взял себя в руки, перестал трястись и издавать неприличные звуки.

— Так вот, — продолжил Алексей, — меня интересует…

— Я уж не знаю, кто его называет Дон Педро, — перебил его бармен. — Сам себя он, наверное, так называет, когда в зеркало смотрится. Но вообще мы его зовём за глаза Данила-педрила. Вот так. Смешной такой хмырь. Много про себя воображает, а на самом деле…

— Я понял, — тихо сказал Алексей. — Мне плевать на его ориентацию. Просто, когда он придёт, покажи мне его. Незаметно.

В глазах бармена застыл немой вопрос, и Алексей на него ответил.

— Долг, — сказал он. — Просто долг.

Теперь бармен уже по-другому смотрел на Алексея, на его неказистую кожаную куртку, на его немодную короткую стрижку.

— Все понятно, — сказан бармен. — Я его покажу, просто…

— Здесь я ничего с ним не сделаю.

— Вот именно, — одобрительно кивнул бармен. — А вообще…

И он подробно объяснил Алексею, куда обычно выходят люди из клуба, чтобы обсудить финансовые противоречия. Алексей запомнил дорогу из чёрного хода на пустырь и поблагодарил бармена за ценную информацию.

— Сотка будет твоя, — пообещал Алексей. — Если этот тип появится.

— Да он здесь постоянно тусуется, — обнадёжил его бармен, но потом сделал значительное лицо. — Только ведь он не один тусуется.

— Так и я не один, — бесстрастно произнёс Алексей.

4

Скрашивая часы ожидания, Алексей ещё раз брал пиво и какие-то самые дешёвые бутерброды (здесь они гордо именовались сандвичами), в результате деньги у него кончились. Впрочем, это волновало Алексея в последнюю очередь. Когда находишься в поиске, деньги вообще не имеют значения.

Куда важнее было понять человека, с которым Алексею вот-вот предстояло столкнуться. Понять — то есть предугадать его реакцию на те или иные действия Алексея. Кличка уже давала кое-какие подсказки, но одной клички было мало. Нужно было ещё хотя бы лицо.

Примерно в начале десятого бармен показал Алексею лицо. Невысокий мужчина, к которому очень подходило определение «гладкий», вёл себя очень раскованно и, судя по всему, был доволен жизнью. Если ему действительно сорок три года, как значилось в записке, то выглядел Дон Педро моложе своих лет. Он был хорошо одет, держался самоуверенно, но что больше всего удивило Алексея — это волосы. У Дона Педро были крашеные волосы.

Алексей сначала не поверил, но потом Дон Педро оказался в поле свечения яркой лампы, и сомнения пропали — его шевелюра была выкрашена в густой чёрный цвет. Алексей раньше никогда не видел мужчин, которые красят волосы, и тем более делают это так откровенно.

Теперь о Доне Педро можно было сказать многое.

— Простите, — Алексей остановился у столика, который занял Дон Педро с двумя спутниками, молодыми людьми приятной наружности.

— Да? — у Дона Педро был бархатный голос. Вероятно, такой голос вызывал у людей доверие.

— Мне порекомендовали к вам обратиться, — сказал Алексей.

— Это хорошая рекомендация. — Дон Педро улыбнулся и предложил Алексею место рядом с собой, успев перед этим пристально рассмотреть молодого человека с головы до ног. — Как вас зовут?

Ещё пара слов, и он бы положил Алексею руку на колено. Дон Педро был до определённой степени проворен, и Алексею его прыть была даже забавна.

— Меня зовут Большие Неприятности, — сказал Алексей и сам положил руку на колено Дону Педро, но не для ласк, а чтобы как следует стиснуть колено всеми пятью пальцами и тем самым намекнуть Дону Педро, что не любовью единой жив человек. — И я не по этой части, — добавил Алексей, презрительно махнув головой в сторону двоих спутников Дона Педро. Те отметили изменившееся выражение лица Дона Педро и попытались сказать что-то грозное и возмущённое, но Алексей просто не обратил на них внимание. Действуя под столом правой рукой, он быстро проинспектировал торс Дона Педро и не нашёл ничего более опасного, чем мобильник и бумажник.

— Кто вы такой? — с достоинством потомственного аристократа произнёс Дон Педро. — Что вам нужно?

— Во-первых, мне нужно убедиться, что вы правильно оцениваете ситуацию.

— Это в каком же смысле?

— В том смысле, что пока у вас ещё есть шанс сохранить здоровье. Но если кто-то из вас троих попытается привлечь внимание посторонних или, не дай бог, станет звать на помощь…

— Ладно, мы сидим тихо. Что дальше?

— Во-вторых, посмотрите, пожалуйста, на меня.

Дон Педро оглядел Алексея уже без всякой заинтересованности, а с плохо скрываемым раздражением. И ещё в его взгляде был испуг. Чуть-чуть испуга. Это было неплохо для начала, но Алексею нужно было больше.

— Я приехал издалека, — сказал Алексей. — Я потратил кучу времени. Люди, которые меня отправили, тоже потратили много времени, денег и нервов.

— Что за люди? — нервно покосился Дон Педро. — О чём вы?

— Люди, которые очень долго ждали вашего звонка. Люди, которые с вами договорились о товаре. Люди, которые не привыкли терять деньги. Они ждали, что вы им перезвоните, но вы не перезвонили.

— Бред какой-то, — сказал Дон Педро. — Про кого вы говорите? Кому это я должен был перезвонить?

— Вам назвать имена? А наименование товара тоже назвать? Количество? Тактико-технические характеристики? — Алексей выразительно посмотрел на спутников Дона Педро, и мужчина с крашеными волосами понял.

— Так, — сказал Дон Педро и вытер пот с висков. — Знаете что… Давайте выйдем на свежий воздух. А вы, ребята, здесь подождите.

— Может, не стоит, Данил Лаврентьевич? — озабоченно спросил один из молодых людей. — Вы же этого человека впервые видите…

— Все когда-нибудь случается в первый раз, — философски заметил Дон Педро.

Алексей вывел его через чёрный ход именно на тот пустырь, который порекомендовал бармен. Первое, что сделал Дон Педро, оказавшись на пустыре, — сунул руку за пазуху. Алексей удивился и махнул ногой, одновременно уходя с линии огня.

Точнее, он сначала врезал Дону Педро ногой, а уже потом удивился.

5

От удара Дон Педро съёжился, издал жалобный всхлип и рухнул наземь. Алексей выждал немного, но Дон Педро все ещё валялся по соседству с горой пустых картонных коробок. Алексей снова удивился — человек с крашеными волосами то проявлял неожиданную прыть, то умирал после сравнительно слабого тычка. Впрочем, всё это могло быть игрой. Если у человека фальшивый цвет волос, то и весь он может быть фальшивым.

Алексей осторожно приблизился и удивился в третий раз. Судя по сдавленным звукам, Дон Педро плакал.

Схлопотать пулю от плачущего человека было бы тем более обидно — Алексей резко вывернул ему правую руку, но никакого пистолета там не было.

— Я его уронил, — всхлипнул Дон Педро. — Я… Я стал его вытаскивать, а тут вы меня ударили…

Алексей наклонился и поднял с земли кожаный бумажник. Вот он за чем полез. Первоначальная оценка Алексея оказалась правильной — оружием здесь не пахло. Пахло деньгами и испугом.

— Зачем же вы так сразу, — жалобно причитал Дон Педро. — Я же не убегаю, я же хочу договориться по-хорошему…

— Вообще-то, — сказал Алексей, — меня послали не для того, чтобы договариваться по-хорошему. Меня послали, просто чтобы вышибить тебе мозги. Я не переговорщик, я вышибала мозгов.

— Я все понимаю, — Дон Педро все ещё всхлипывал, но, похоже, постепенно приходил в себя. — У вас своя работа, у меня — своя. Вы вообще откуда?

Алексей укоризненно посмотрел на него.

— А, ну хорошо, хорошо… Откуда те люди, которые вас послали?

— Допустим… — Алексей сделан паузу и во время этой паузы не сводил глаз с Дона Педро. — Допустим, из Ростова.

Дон Педро нахмурился, потёр виски, а потом неуверенно произнёс:

— Да, припоминаю… Был такой господин из Ростова. Очень нервный господин. Так я и знал, что лучше с ним не связываться.

Алексей удовлетворённо кивнул. Сработало. Когда не хватает собственных мыслей, используй чужие — так Алексей и сделал. Как-то в армии Алексей сидел на солнышке, чистил автомат и слушал досужий разговор более умных и опытных людей, сидевших по соседству. Один из этих людей, как потом выяснилось, числился по ведомству ГРУ, двое других были контрактниками, но не простыми, а особыми, с какими-то своими спецзаданиями. Обсуждали эти опытные люди вопрос о том, могут ли быть на войне преступления или же само понятие «война» автоматически отменяет все моральные нормы, а стало быть, и преступать тогда нечего. Алексей не запомнил, чем закончился тот спор — скорее всего, как и все подобные споры, закончился он яростным матом и мыслью «правят нами какие-то дегенераты». Алексей запомнил другое. Кто-то из спорщиков сказал уже не про военных, а вообще про людей: «Если любого мужика после тридцати арестовать и посадить пожизненно без всяких объяснений, то в глубине души он будет знать, что посадили его за дело. Потому что невозможно жить и не преступать закон, не тот, так другой, не человеческий, так божеский». Другой добавил, что не только на войне невозможно остаться чистеньким. В бизнесе, например, нет ни одного человека, за которым не стояло бы такой сделки, при воспоминании о которой он не просыпался бы в холодном поту. Кого-то кинул, кого-то подставил, кому-то долг не вернул, кого-то разорил. Любого возьми за шкирку — и такого тебе порасскажут…

Алексей только что взял Дона Педро за шкирку, и теория получила практическое подтверждение.

— Но вы же разумный человек, — сказал Дон Педро. — Я же по глазам вижу…

— Вряд ли, — сказал Алексей. — Тут темно.

— Я имею в виду, что мы можем договориться. Вы отрапортуете, что выполнили работу, а я… Я в долгу не останусь.

— Не пойдёт, — сказал Алексей. — Может, это у вас в Москве принято всех кидать, а у нас — нет. Тем более что бумажник мертвецу всё равно не нужен, и в долгу вы уже не остались.

Он медленно засунул руку за пазуху.

— Что бумажник?! — всплеснул руками Дон Педро. — Там какая-то мелочь! Я больше в десять раз заплачу!

Вибрирующий голос не оставлял сомнений в том, что Дон Педро именно так и сделает. Ещё немного, и он встал бы на колени перед Алексеем. Ещё немного, и он будет готов на все.

Алексей решил, что Дон Педро доведён до кондиции. Он только собрался изложить ему свои предложения, как со стороны улицы на пустырь с топотом влетел один из двоих молодых спутников Дона Педро.

И у него в руке был пистолет — теперь уже без всяких сомнений.

Глава 14

Бондарев: изумрудный берег

1

На эту большегрудую блондинку невозможно было не обратить внимание. Она энергично отплясывала в самом центре выложенной мрамором площадки, и с лица её не сходила белозубая улыбка — даже в те моменты, когда она, не выходя из стихии танца, отрицательно мотала головой на предложения протиснувшихся к ней через толпу мужчин. Таких моментов было немало, но результат непременно оказывался тот же самый — мужчина, пряча или не пряча на лице неудовольствие, отходил в сторону, а девушка продолжала двигаться в ритме, как будто больше ничего в жизни не умела и не хотела. Играл небольшой оркестрик из местных жителей — сардов, одетых в национальные костюмы. Звучало между тем нечто вполне танцевальное, и на площадке вовсю резвились не менее семидесяти человек, в основном туристы из близлежащих отелей.

Чуть в стороне был накрыт длинный стол с напитками и фруктами, чтобы утомившиеся танцем туристы могли перевести дух и утолить жажду. Высокий черноусый мужчина в белых шортах и белой рубашке навыпуск предпочитал проводить время именно здесь, а не среди потных, толкающих друг друга локтями танцоров. Большегрудую блондинку он тоже приметил, но не сделал даже попытки к ней приблизиться — он насчитал уже восемь отвергнутых блондинкой мужчин, а его личное самолюбие не потерпело бы отказа. Поэтому он стоял у стола с бокалом местного белого вина (весьма среднего, на его вкус) и выбирал себе на ночь что-нибудь попроще. В конце концов на Сардинию он прилетел, чтобы отдохнуть, а не для нервотрёпки. Женщины стоят некоторого количества денег, но уж никак не унижения мужского самолюбия. Эту истину он хорошо помнил и ею всегда руководствовался в личной жизни.

Он принялся разглядывать троицу жизнерадостных шведских студенток, отплясывавших неподалёку. Все в обтягивающих шортиках, стройные… Хм. Пожалуй, это подходящий вариант на сегодня.

В этот момент его правого локтя кто-то коснулся. Он повернулся.

— О, извините, — сказала она по-английски с сильным средиземноморским акцентом. Потом взяла из вазы яблоко и аппетитно его надкусила. Это была та самая большегрудая блондинка, которая только что эффектно отплясывала посреди толпы. Теперь она стояла рядом, можно было разглядеть гладкую загорелую кожу рук, можно было почувствовать запах волос. Можно было протянуть руку и дотронуться до соблазнительного бедра.

— Вы замечательно танцуете, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она.

— Вы собираетесь танцевать здесь всю ночь?

Она пожала плечами, оставила недоеденное яблоко на столе и куда-то отошла. Но когда она отходила от стола, она случайно коснулась случайного собеседника бедром, и тот вздрогнул, автоматически подобрав и без того плоский живот. Оценив безупречную форму ягодиц светловолосой танцовщицы, мужчина потом был вынужден признать, что шведские студентки всё же слишком худощавы и незрелы. Блондинке с большой грудью было слегка за двадцать, и, на вкус усатого мужчины, это был золотой стандарт — опыт уже имеется, но молодость ещё не ушла.

Он допил вино и поставил бокал на стол. Из сумерек появился официант и предложил новый бокал. Мужчина отказался.

Со стороны моря раздался громкий хлопок, потом ещё один, и небо расцветилось разлетающимися искрами. Кто-то из обладателей роскошных яхт, курсировавших вдоль Изумрудного берега, запускал фейерверки, празднуя только одному ему известный праздник. Усатый мужчина вздохнул — яхты у него тоже не было, хотя он надеялся на неё накопить. Не то чтобы он любил сами яхты, но быть владельцем яхты означало быть официально респектабельным человеком. Ему нравилось думать о себе как о владельце яхты.

— Где моё яблоко?

О господи, она вернулась. И она улыбалась, очаровательно и порочно. И кажется, она улыбалась персонально ему. Теперь нельзя спугнуть её, а значит — нужно было тщательно подбирать слова.

— Вы вернулись только за яблоком? — сказал он.

— Не только.

— Что же ещё вас привлекает здесь?

— Вы.

Боже, как все просто! Что же тогда мололи те восемь болванов на танцевальной площадке, если не смогли произвести должного впечатления? Или все дело во внешности? Он, конечно, не красавец, но, как говорили многие, у него мужественный тип лица. Должно быть, это и сыграло свою роль.

— Вы же из отеля «Эксельсиор»?

— Да, — сказал он, слегка насторожившись, — откуда она знает?

— Администрация отеля очень дорожит вашим присутствием здесь, — она чуть подалась вперёд и коснулась его грудью.

Так это подарок! Подарок от администрации отеля! Вот оно что! Не иначе как Мехмед лично выбирал девушку, зная о предпочтениях гостя.

— А что ты тогда ходишь туда-сюда? — спросил он, уже по-хозяйски притянув к себе блондинку за талию. — Что сразу не подошла?

— Надо было сначала вас заинтересовать… — Она улыбалась по-прежнему, но теперь для усатого мужчины её ценность была девальвирована — оказывается, это не приличная женщина, это профессионалка. И мужественный тип лица здесь ни при чём. Это разочаровывало, но отказываться от подарка было тем более глупо.

Он обнял девушку за талию и направился в сторону гостиницы. На них обращали внимание, и это было приятно.

Когда мужчина извлёк из кармана магнитную карточку своего номера, блондинка мягко прошептала:

— Нет, мы пойдём не туда… Приготовлен специальный номер. Там есть разные интересные вещи. Чтобы вам лучше запомнилось посещение нашего отеля.

Он довольно улыбнулся, но сразу подумал о том, что теперь придётся делать ответный подарок Мехмеду, а это лишние траты, а лишние траты отдаляют приятный миг покупки яхты.

Но когда в лифте девушка прижалась к нему всем телом и принялась посасывать его губы, одновременно нежно массируя паховую область, он согласился на некоторое время забыть о яхте.

И девушка действительно сделала всё возможное, чтобы ночь эта была полна страсти и удовольствий. Когда под утро её усатый гость утомлённо задремал, девушка на цыпочках вышла в ванную. Там она оделась и легонько стукнула в дверь, располагавшуюся в другой части комнаты. Дверь вела в соседний номер, и эту пару номеров с общей ванной комнатой обычно сдавали супружеским парам. Но не в этот раз.

Дверь открылась, девушка легко проскользнула внутрь соседнего номера.

— Мне кажется, ему очень понравилось, — сказала она, принимая в руки пять стодолларовых купюр.

— Судя по звукам, да, — согласился Бондарев. Он выпроводил девушку в коридор, запер за ней дверь, а потом прошёл через ванную в тот номер, где спал высокий усатый мужчина. Теперь посещение отеля должно было произвести на него действительно неизгладимое впечатление.

2

На второй день Селим наконец перестал твердить: «Это ошибка, вы взяли не того человека». Он тяжело вздохнул и сказал:

— Хорошо, я скажу вам. Я действительно был сотрудником турецкой разведки. Но я никогда не был допущен к оперативной работе, просто обычная бюрократия в центральном офисе. К тому же я ушёл оттуда три года назад.

— Два года назад, — сказал Бондарев.

— Ну, вот видите, вы все помните лучше меня.

— Я вижу, Селим, что вам нравится на Сардинии, — сказал Бондарев, лениво отбирая в блюдце с вишней самые крупные плоды. — Мне тоже здесь нравится. И мы можем посидеть здесь ещё пару дней, греясь на солнце, слегка выпивая и безусловно веря словам друг друга. Но потом начальство потребует у меня результаты, а результатов у меня не будет, потому что вы играете в невинность. Тогда нам придётся перебраться в менее комфортное, но более подходящее для деловых переговоров место. Где-нибудь в Сибири. Вы хорошо переносите холод, Селим? Я не очень. Мне всё время хочется потеплее укутаться и уснуть. Вам-то будет не до сна…

— Какая ещё Сибирь? Вы что, вывезете меня в чемодане?

— На этот счёт не волнуйтесь, не вы первый, не вы последний. Технология отработана, вы даже ничего не почувствуете. Вы же уснули в отеле, а проснулись здесь. В следующий раз проснётесь где-нибудь под Иркутском.

— Я не хочу в Иркутск.

— Я тоже не хочу, — пожал плечами Бондарев. — Но вы же молчите.

— Нет, я говорю.

— Вы не сказали ничего стоящего.

— А что вы хотите услышать?

— Для начала… Скажите, каким направлением вы занимались в турецкой разведке? На самом деле.

— В какие годы?

— Непосредственно перед отставкой.

— Северный Кавказ.

— Это правильный ответ, — подтвердил Бондарев и лёг спиной на нагретые солнцем камни. Камням было много сотен лет, из них древние сарды настроили внушительных башен, нурагов. Та башня, внутри которой сейчас находились Бондарев и Селим, была ближе всего к горам. Туристы сюда не добирались, отчасти из-за того, что остальные нураги располагались ближе к цивилизации, отчасти из-за легенд о бандитах, прячущихся в горных пещерах неподалёку. Лапшин, ассистировавший Бондареву в этой поездке, честно пытался этих бандитов отыскать и познакомиться, но неизменно возвращался ни с чем. Пока Бондарев пытался разговорить пленника, Лапшин сидел на вершине башни и осматривал окрестности, досадливо морщась каждый раз, когда в окуляре бинокля появлялся очередной дикий осел.

— Раз это был Северный Кавказ, то вы, Селим, были знакомы с такими людьми, как Чёрный Малик… И тем более ваш коллега Акмаль.

— Я знал Акмаля, — осторожно проговорил Селим. — И я много слышал про Чёрного Малика. Только слышал.

— У меня дома, — сказал Бондарев, — на стене висит большая фотография — Чёрный Малик, Мовлади Удугов и некий представитель турецкой разведки. Очень похожий на вас. Фотография сделана за два дня до захвата какими-то террористами гостиницы в Стамбуле. В гостинице в основном были российские граждане. Кажется, именно после этого инцидента вас отправили на отдых?

— М-м-м… Это совпадение. Моя отставка случилась совсем по другим причинам. У меня в то время был нервный срыв, и я ушёл в отставку исключительно по личным мотивам. К тому же неужели вы думаете, что турецкая разведка будет организовывать теракты в собственной столице? Кому такое понравится? Правительству понравится? А та гостиница была как раз по соседству с правительственными учреждениями.

— Турецкая разведка не будет такими вещами заниматься, а вот люди Чёрного Малика — будут. Они же получили от вас столько денег, нужно было как-то проявить себя. Отправиться на джихад в Чечню — почётно, но уж слишком рискованно. А вот побегать перед телекамерами в Стамбуле, получить потом полгода тюрьмы и выйти досрочно за хорошее поведение — это совсем другое дело.

— Ну а при чём здесь моя отставка?

— Ваше начальство провело финансовую проверку, выяснило сумму расходов на Чёрного Малика, выяснило реальную отдачу от этих расходов и дало вам пинка под зад. И Акмалю тоже, само собой. Ведь это он рулил ситуацией?

— Трудно сказать.

— Что, неприятные воспоминания? Хотя, конечно, неприятные. Влипли вы оба, но Акмаля через три месяца взяли назад — с его родственными связями это было элементарно. А вас не взяли.

— Руководству виднее, — смиренно заметил Селим.

— Вы считаете, что это справедливо?

— А, вот оно что, — улыбнулся Селим. — Вы считаете, что я должен испытывать чувство мести, и это станет мотивом для моей вербовки? Ошибка — я не мстителен, что бы вы там ни думали.

— На самом деле ваши эмоции меня мало волнуют. Меня интересуют Акмаль и Чёрный Малик.

— То есть я могу рассказать про них и убираться восвояси?

— Пока вы ещё ничего не рассказали.

— Но я могу… В конце концов, я взрослый человек, я хочу жить долго и хорошо, я хочу купить яхту, и это для меня важнее, чем всякие слова о патриотизме. Я знаю, что вы можете сделать, чтобы развязать мне язык, но я не хочу до этого доводить. Давайте поведём себя разумно. Вы мне заплатите за информацию?

Бондарев зажмурил глаза и на ощупь отыскал последнюю вишню:

— Вечером информация, утром деньги. Утром информация, вечером — деньги.

— Хорошо, — сказал Селим. — А ещё такой вопрос — можно снять меня с этой цепи? Натирает кожу и вообще… Можно?

— Зачем? Пусть её звон напоминает вам о звоне монет.

— Это не смешно, уважаемый.

— Разве?

3

Утром Лапшин оседлал мотороллер и покатил на побережье оценить ситуацию после исчезновения Селима, да и просто хорошо провести время. Не всё же таращиться на диких ослов.

Для начала он позвонил на квартиру большегрудой блондинке, что так очаровала Селима. Трубку сняла компаньонка и сказала, что девушка неожиданно уехала на континент. Так и должно было быть — сделав своё дело, блондинка должна была исчезнуть, чтобы не попасть в руки тех, кто станет искать Селима.

Но самое интересное как раз и состояло в том, будут ли Селима искать, и если будут, то кто?

Лапшин зашёл в отель «Эксельсиор», где снимал номер под видом украинского бизнесмена с криминальными наклонностями, пошатался по холлу, вслух оценивая достоинства упитанных американок предпенсионного возраста, а потом поднялся наверх. Из лифта он вышел по чистой случайности не на своём этаже, а на том, где остановился Селим. Недовольный этой ошибкой, Лапшин беспорядочно петлял по коридорам, дважды миновав номер Селима. В коридоре было чисто, номер заперт на замок. Лапшин пожал плечами и сел в лифт, чтобы сходить пообедать, а потом продолжить исследование обстановки.

Лифт быстро шёл вниз, но на пятом этаже остановился, и в кабину вошёл широкоплечий сутулый мужчина с маленькими быстрыми глазками. Лапшин нетерпеливо протянул руку к кнопке, но мужчина знаком посоветовал не торопиться.

Лапшин только собрался громко исполнить что-нибудь из витиеватых хохляцких матюгов, как в кабину лифта вошёл ещё один человек, и сутулый сам немедленно нажал кнопку «ход».

Лифт шёл с пятого этажа на первый секунд пятнадцать, не больше, и все эти пятнадцать секунд Лапшин неотрывно смотрел в затылок второму мужчине, словно посылал ему телепатический сигнал или же хотел взглядом прожечь дырку. Но сигнал цели так и не достиг, а затылок не задымился; лифт остановился на первом этаже, и мужчины вышли.

Лапшин двинулся вслед за ними, постоял возле киоска с сувенирами, потом купил газету и вышел из гостиницы. Так совпало, что в этот момент двое мужчин из лифта тоже оказались на улице. Лапшин встал к ним спиной и наблюдал за отражениями в стеклянном квадрате с рекламными плакатами. Мужчины негромко разговаривали, а потом направились к небольшому ресторанчику неподалёку. Лапшин подождал, пока они займут места за столиком, развернулся и пошёл в сторону гостиницы.

По дороге он думал, что скажет Бондарев, когда узнает, что в городе Акмаль. И что он. Лапшин, ехал с ним в лифте. Ехал, а потом дал Акмалю уйти. Интересно, что скажет Бондарев.

Но что ещё более интересно — какого чёрта Акмаля принесло сюда?

4

Бондареву вспомнился Милан — отчаянная жара и казначей Чёрного Малика, которого удалось разговорить только после соответствующей инъекции. В Милане всё было очень напряжённо, не то что здесь. Бондарев не лукавил, когда говорил Селиму, что просидел бы с ним ещё пару дней в разговорах ни о чём. Но Бондареву вспомнился Милан, разворот самолёта, смуглый брюнет в начищенных ботинках у входа в зал ожидания. Фургон с красным крестом на боку, застывшее в неестественной позе тело Воробья, запах гари на шоссе…

— Вот интересно, — сказал Бондарев. — Сколько всего было выделено на Чёрного Малика денег, если только на свой персональный счёт он положил пятьсот тысяч долларов?

Селим задумчиво почесал переносицу.

— Правда? Полмиллиона — на личный счёт? Точная информация?

— Неужели вы поимели с этой операции меньше? — не упустил случая поддеть самолюбие турка Бондарев. — Меньше, чем Акмаль?

— Акмаль не показывал мне свою бухгалтерию.

— Ладно, чёрт с ними, с деньгами. Зачем после всего этого Акмаль вернулся в разведку? Он же хапнул достаточно денег, чтобы начать какой-то крупный бизнес… Или для него имеет значение слово «патриотизм»?

— Это вы сейчас смешно сказали. Акмаль — деловой человек, и если он вернулся в разведку, то значит, это было ему выгодно.

— Он вернулся в разведку и параллельно сколотил свой собственный отряд.

— Вы так много знаете… Больше, чем я.

Похоже, Селим был действительно удивлён.

— Зачем ему это? Если для него главное выгода, то получается, что этот отряд создавался для каких-то коммерческих целей?

— Все в этом мире так или иначе — коммерция. Банки он с этими людьми не грабит. Наверное, делает что-то другое. Какой-то другой бизнес.

— И вы имеете отношение к этому бизнесу.

— Я? Ну что вы…

— Селим, — вздохнул Бондарев. — Вы не хотите со мной сотрудничать.

— Разве мы не разговариваем об Акмале и Чёрном Малике?

— Это я разговариваю, а вы поддакиваете. Скажите мне что-нибудь ценное, скажите то, чего я не знаю.

— А сколько вы мне можете заплатить?

— Селим, это не стамбульский базар и я не за кожаными куртками приехал. Где сейчас Чёрный Малик? Зачем Чёрный Малик Акмалю, если тот не собирается возвращаться на Кавказ? Что у них за бизнес?

— Бизнес у нас у всех один и тот же: получить деньги и потратить деньги, но не все, а чтобы ещё и себе осталось. Те деньги, что мы тогда поделили с Акмалем и Черным Маликом, были последним крупным куском. Больше таких денег на кавказское направление уже не выделяли. У арабских шейхов золота тоже не на всех хватает, к тому же они сейчас любят финансировать палестинцев, а не Кавказ. Все поняли, что идея, которая раньше кормила Чёрного Малика, Акмаля и меня, перестала быть выгодной. Мы все взрослые люди, без иллюзий. Мы понимаем, что, если идея не кормит тебя, эту идею надо бросить. Я ушёл из разведки, Чёрный Малик ведёт какие-то дела в Европе, Акмалю разведка нужна лишь как вывеска для своего бизнеса… К вашему Кавказу мы больше не имеем отношения. Можете расслабиться. Россия может спать спокойно, ха-ха.

— Что у вас за бизнес? — повторил Бондарев. — Зачем Чёрный Малик нужен Акмалю?

— Затем, что это имя. Его имя, его репутация, его опыт могут быть использованы в подходящий момент. Не в Чечне, где-нибудь в другом месте.

— Два года назад вы сообразили, что чеченская идея больше невыгодна. Какую новую идею вы нашли за эти два года?

— Это не идея. Это человек. И не мы его нашли, это он нас нашёл.

— Что за человек?

— Послушайте, я же говорю — к вашему Кавказу это не имеет никакого отношения.

— Я хочу знать про этого человека, — медленно произнёс Бондарев. — Расскажите мне.

— Это не ваш регион, понимаете? Это не ваша сфера влияния. Это должно бы интересовать американцев. А вам это не нужно. Сейчас же не время КГБ, когда вы рыскали по всему свету, сейчас вам хотя бы своё удержать…

— Спасибо за совет, — сказал Бондарев. — Но мы сами решаем, где лежит сфера наших интересов. По этому вопросу консультации отставных турецких разведчиков нам не понадобятся.

— Ваша проблема в том, что вы не можете реально оценивать свои возможности, — не унимался Селим. — В девяносто первом году вы ушли с первых ролей, вы отозвали своих людей из Латинской Америки, из Азии. Вас не было все эти годы, понимаете? А сейчас вы спохватились и хотите играть в большие игры? Так не бывает, это невозможно!

— Для Турции невозможно, — сказал Бондарев. — А у нас в России ещё и не такие загогулины случаются. Захотели и вернулись. А если вы нас не ждали — вам же хуже. Так что там за благодетель объявился у Акмаля с Черным Маликом?

— Я не знаю. Благодетель контактирует с Акмалем, а тот уже связывается с остальными.

— И он хорошо платит?

— Прилично.

— За что же он вам платит?

— Понятия не имею. Честное слово. В этом, наверное, есть какой-то смысл, но о нём знает только тот самый человек. Я, например, не вижу никакого смысла в том, чтобы купить в магазине кухонный комбайн, перевезти его на другой конец города и оставить на тротуаре.

Бондарев подумал и согласился, что ничего особенного в этих действиях не было.

— И сколько вам за это задание заплатили? — поинтересовался он.

— Двадцать тысяч долларов.

— И вы ещё жалуетесь на жизнь? Это мне стоит задуматься о смене конторы. И часто вы так носите кухонные комбайны?

— Это был единственный раз. Но прочие дела такие же малопонятные.

— То есть вас используют втёмную?

— Пожалуй, что так.

— Допустим, вы — просто отставной разведчик, вам дают разовые поручения. Но у Чёрного Малика в подчинении несколько десятков боевиков. У Акмаля не меньше преданных ему людей. Они-то кухонные комбайны не таскают, они что-то другое делают. Что они делают?

— Я отставной разведчик, поэтому я хорошо знаю, как смертелен бывает избыток информации. Я не знаю, что они делают. Но делают они это с размахом…

Бондарев внимательно посмотрел в лицо турку:

— Мне кажется, Селим, что вы страдаете.

— С чего бы мне страдать?

— С того, что вас в эту большую игру не приняли.

Селим сделал вид, что не расслышал этих слов.

Глава 15

Алексей Белов: плохой бизнес

1

— Миша! — воскликнул Дон Педро, драматично вытягивая руки в сторону молодого человека с пистолетом. Миша быстро шагал вперёд, пистолет держал дулом вниз, и намерения его пока оставались непонятными. Впрочем, восклицания Дона Педро тоже могли быть истолкованы по-разному — то ли он призывал Мишу не осложнять ситуацию и убраться восвояси, то ли приветствовал в его лице избавителя.

Алексей взял Дона Педро под мышки и рывком поставил его на ноги, одновременно соорудив себе щит против возможных пуль.

Миша остановился в паре шагов от Дона Педро, подумал, а потом резко вскинул пистолет. Алексей дал Дону Педро хорошего пинка в поясницу, и тот полетел на неудавшегося стрелка, сбив его с ног и придавив к земле всей своей тяжестью. Оба они панически копошились, пытаясь встать, когда Алексей подобрал пистолет с земли и двинул Мишу рукоятью по черепу. Дону Педро он помог встать, и снова Дон Педро преподнёс Алексею сюрприз.

— Что? — забеспокоился Дон Педро, чувствуя на себе взгляд. — Что не так? На мне кровь?

— У вас парик сполз.

Дон Педро тяжело вздохнул и стащил с головы густую чёрную шевелюру. То ли луна, то ли фонари тускло отразились на его лысине.

— Это телохранитель? — Алексей слегка пнул Мишу.

— Нет. Это, так сказать…

— Понятно.

Миша действительно не походил на телохранителя, иначе Алексей уделил бы ему больше внимания.

— Ваш второй «так сказать» сейчас не прибежит?

— Вряд ли.

— Тогда вернёмся к делу.

— Ох…

— У меня есть предложение.

— Да, я слушаю, — заинтересовался Дон Педро, не переставая при этом заботливо поглаживать парик.

— Мне всё-таки нужно довести до конца ту сделку. Людям, которые меня послали, нужен товар, нужно оружие.

Дон Педро понимающе кивнул.

— Вам они больше не доверяют. Поэтому сведите меня напрямую с продавцами, и дальше я уже с ними буду выяснять, почему сорвалась сделка и кто виноват.

— Хм, — сказал Дон Педро. — Как это — сведите напрямую? А я на что жить буду? Я-то посредник, я только тем деньги и зарабатываю, что покупатель и продавец через меня связываются.

— На что жить, вы спрашиваете? А кто это тут собирается жить? — Алексей повернул пистолет стволом к Дону Педро. — Вы забыли, зачем я вообще здесь?

— Такое не забудешь.

— Тогда выбора у вас нет.

— Пожалуй, что так. Я только не понимаю — только что вы говорили, что обязательно должны меня ликвидировать, а теперь, оказывается, что и не обязательно.

— Знаете что, — Алексей снова развернул пистолет стволом к Дону Педро. — Если вы не будете рассуждать о том, что я должен и чего не должен, вы будете жить гораздо дольше.

Дон Педро вздохнул и вынужденно согласился. Он был совсем не прочь пожить подольше.

— Я дам вам телефон, — сказал он.

— Нет. Вы лично познакомите меня с этими людьми.

— Но… Как я им это объясню? С какой стати я притащу незнакомого человека? Вы поймите, это очень серьёзные люди! Я-то просто посредник, мне что консервы, что памперсы, что патроны, я все равно с товаром напрямую не работаю, а они…

— Я как раз ищу серьёзных людей, — сказал Алексей. — Их-то мне и надо.

— Ну ладно… И когда вы хотите встретиться с ними?

— Сейчас.

2

Когда Дон Педро неуверенной походкой двинулся в сторону клуба, чтобы привести себя в порядок (и в первую очередь восстановить волосяной покров), молодой человек Миша открыл глаза и разочарованно произнёс:

— Разве вы его не замочили?

Алексей, который уже устал удивляться за сегодняшний вечер, просто ответил:

— Нет.

— Напрасно, — сказал Миша и с кряхтением поднялся на четвереньки. — Башка трещит, хотя сегодня практически не пил…

— Это я шарахнул тебя пистолетом по башке.

— А-а-а… Спасибо.

— За то, что шарахнул?

— Нет, за то, что объяснил.

Он поднатужился и принял вертикальное положение.

— Значит, у Данила Лаврентьевича все в порядке… Жаль.

— Что значит — «жаль»? Какого чёрта ты тогда бежал сюда со стволом? Разве не защитить его?

— Его? Защитить?! — Миша издевательски засмеялся. — Если бы стадо орангутангов насиловало его в извращённой форме, я бы только аплодировал. Если бы он тонул в Москве-реке, я бы взял катер напрокат и постарался винтом…

— А с чего вдруг такая ненависть? Разве ты не его… этот самый… ну, типа, близкий друг?

— Если бы у меня не кружилась голова, я бы попытался дать тебе в морду, — ответил Миша. — Хотя, подозреваю, кончилось бы это для меня плохо. Никакой я ему не близкий друг. Вот Валера, тот, что с нами за столом сидел, это Данилин любовник. А я с этим Валерой в школе учился, только и всего.

— Так в чём тогда дело?

— Я этому Даниле денег должен. Валера меня с ним познакомил. Ну и как Валериному приятелю он мне одолжил.

— А ты вернуть не можешь.

— Молодец, сообразил. И я сегодня гляжу, как к Даниле подваливает какой-то чувак с бандитской рожей и уводит Данилу на задворки. Все, думаю, подфартило. Сейчас уроют Данилу, и все долги мои спишутся. А Валера запсиховал, милицию хотел звать, но я его успокоил. Говорю, тут же наверняка целая банда окопалась, куда ты лезешь, на кой тебе за Данилины дела отвечать? Подвожу его к бармену, спрашиваю — что тут был за чувак в кожанке с бандитской харей?

Алексей только со второго раза сообразил, что бандитская харя — это он сам и есть.

— Бармен говорит, что, мол, с Данилы какие-то долги будут взыскивать и что, мол, парень этот тут не один, так что сидите, ребята, и не чирикайте. Валера сразу скис, а я бармену так это шёпотом — что, замочат сейчас Данилу? Бармен говорит — хрен его знает. Раз это долг, то сначала надо бабки взять, а уже потом мочить. А я думаю — второго такого шанса уже не будет.

Надо помочь бандюгам с Данилой разобраться, а то ведь этот хитрожопый вывернется, наобещает с три короба и всех кинет. Сбегал к машине, взял ствол…

— Я думал, ты меня застрелить хочешь.

— А что ты мне плохого сделал? Денег я тебе не должен… Так ты точно не хочешь Данилу замочить? Подумай, а? Заплатить я тебе не могу, но у тебя же, наверное, есть какие-то свои причины не любить этого пидора?

— У нас с ним дела, — уклончиво сказал Алексей.

— Ну вот закончишь дела, и кончай его, ладно? И вообще, поосторожнее с ним, он болтает много, а…

Предупреждение насчёт Дона Педро пришлось в самый раз — Алексей заторопился в «Орхидею», пока посредник не отважился на бегство.

— Если помощь какая нужна… — крикнул в спину Миша. — Вот, возьми визитку…

Алексей остановился и взял визитку. Михаил Розанов. Художник.

— Художник?!

— А что, не похоже? Я просто сегодня мольберт и банку с краской дома оставил, а в следующий раз обязательно на шею себе повешу, чтобы сомнений не было.

— Просто я никогда не видел живого художника.

— Только дохлых? Тоже неслабое зрелище. Ну так ты звони, если что…

— Обязательно, — сказал Алексей, пряча визитку в карман. Ещё немного — и он окончательно утратит способность удивляться чему-либо.

3

У стойки бара Алексей остановился, достал бумажник Дона Педро, вытащил зелёную сотню и передал бармену. Тот принял купюру как должное и сообщил:

— Ваш Данила только что вышел из туалета и проследовал на улицу. Далеко убежать не мог. Вид у него бледноватый.

— Как положено.

— И ещё раз спасибо, что не убиваете наших постоянных посетителей, — бодро напутствовал Алексея бармен.

Дон Педро вроде бы никуда бежать не собирался. Он поджидал Алексея возле охраняемой стоянки и держал в руке мобильник.

— Вот, — сказал он, потрясая телефоном. — Дозвонился и даже договорился. Еле-еле убедил их, что надо встретиться. Серьёзные люди, я же говорю…

— Ну так вы же для себя стараетесь, — напомнил Алексей. — Продлеваете жизнь, — он сел на заднее сиденье «Сааба», вытащил из-за пазухи Мишин пистолет, выщелкнул обойму. Толстый блестящий патрон сверху гарантировал восемь возможностей прострелить Дону Педро голову. Алексей вставил обойму и убрал оружие.

— Они сами назначили место встречи, — говорил между тем Дон Педро. — Тут уж я ничего поделать не могу, как они сказали, так и будет…

Алексей тронул его за плечо, и Дон Педро осёкся на полуслове.

— Я очень надеюсь, — сказал Алексей, — что вы понимаете — если со мной что-то случится, к вам пошлют другого человека. И он не будет разговоры разговаривать, сразу засадит пол-обоймы в затылок. Или взорвёт этот «Сааб», когда вы с Валерой будете совершать романтическую поездку по московским улицам.

Дон Педро на пару секунд задумался, а потом сказал:

— Конечно. Конечно, я всё это понимаю. Мне дорог мой затылок, мой «Сааб» и особенно Валера. Кстати, что вы там сотворили с бедным Мишей?

— Он вам расскажет, когда выпишется из больницы.

— Бедняга, — вздохнул Дон Педро. — Неплохой художник, кстати. Талант. Я его спонсирую.

— Орангутангов рисует?

— Почему именно орангутангов? Хотя кто его знает…

«Сааб» мягко катил по асфальту, постепенно набирая скорость на пустых московских улицах. Дон Педро включил симфоническую музыку, Алексея с непривычки потянуло в сон, и он тронул кончиками пальцев «ТТ», чтобы напомнить себе — где он, что он и зачем.

Вскоре Дон Педро свернул с Кольца и заехал во двор какого-то уставленного строительными лесами дома.

— Вот здесь они назначили встречу, — сказал он. — Кстати, вот и они сами. Уже ждут.

Алексей никого не видел и потому не шевельнулся.

— Нужно выйти из машины и подойти к ним, — сказал Дон Педро.

— Подойди.

— Но это же вы…

— Иди к ним, я пойду за тобой.

— Так не пойдёт, — с неожиданным упрямством сказал Дон Педро.

— То есть вы договорились, что они стреляют в первого, кто выйдет из машины?

— Нет, — сказал Дон Педро, замявшись. — Ничего подобного. Никаких таких договоров.

— Ну так выходи.

Алексей вытащил пистолет и коснулся стволом шеи Дона Педро. Это подействовало, и Дон Педро выскочил из салона, будто за шиворот ему пустили змею.

При этом он пригибался и испуганно выкрикнул:

— Это я! Это я!

В ответ грохнули два выстрела, и Алексей понял, что не ошибся.

4

Дон Педро истошно завопил и повалился на бок. Алексей выскочил из машины одновременно с ним, но не шагнул вперёд, а пригнулся и скользнул назад, вскинув «ТТ». Ствол в его руке плавно пошёл вверх и остановился на палец выше мелькнувшей в темноте вспышки. Мягко — на спуск, потом ещё. В армии Алексей привык работать из «Калашникова», поэтому пистолет казался слишком лёгким и не совсем серьёзным оружием. Зато звук был оглушительным для ночной тишины, и к грому стрельбы присоединился крик Дона Педро, решившего, будто это его добивают.

За этими выстрелами продолжения не последовало. Дон Педро с окровавленной штаниной сидел возле машины и глубоко дышал, не представляя, чем все это для него закончится. Внутренний голос подсказывал, что закончится плохо.

Алексей выждал некоторое время, потом выбежал из-за машины и короткими рывками добрался до того места, откуда стреляли. Здесь он остановился и выпрямился.

— Серьёзные люди? — сказал он так, чтобы слышал Дон Педро. — Серьёзные люди если уж стреляют, так не промахиваются.

Алексей нагнулся к умирающему, подобрал пистолет и вернулся к машине. Дон Педро изобразил на лице невероятную боль и одновременно раскаяние.

— Ладно, ладно… — сказал он, закатывая зрачки. — Теперь я все расскажу… Только отвези меня в больницу.

— Надо было сразу рассказывать, — с сожалением заметил Алексей. — Кто мешал?

— Сглупил, — признался Дон Педро. — Ну и ты пойми — если первому встречному все контакты и связи выкладывать, это что же за бизнес у меня будет?

Алексей посмотрел на натёкшую под Доном Педро лужицу крови и согласился, что бизнеса тут не будет никакого.

— Значит, слушай, — торопливо сказал Дон Педро, и Алексей слушал. — Все запомнил? — спросил Дон Педро, когда выговорился. Алексей кивнул. — Тогда давай побыстрее в больницу. И давай ногу вот здесь ремнём перетянем, чтобы кровь… Что? Что-то не так?

Алексей отошёл на три шага назад и выстрелил Дону Педро в грудь, потом вытер рукоять пистолета и вложил оружие в руку безымянного неудачливого стрелка, лежавшего в тёмном углу двора. Мишин «ТТ» после такой же обработки оказался в вялой руке Дона Педро.

Забрав у Дона Педро пухлую записную книжку и мобильник, Алексей ещё раз окинул взглядом диспозицию, остался доволен и припустил лёгким бегом прочь.

Освещённых мест он избегал, придерживаясь золотого правила — отход с позиции важен не менее, чем выход на неё.

Удалившись от места перестрелки на порядочное расстояние, он позволил себе минутную передышку. Во время этой передышки Алексей подумал, что пока у него все получается неплохо.

Эту мысль он тут же с треском вышвырнул из головы. Вот когда поиск закончится и цель будет достигнута, тогда будет неплохо.

А сейчас… Он снова побежал, неслышно касаясь подошвами земли и минуя освещённые пространства.

Глава 16

Бондарев: старый знакомый

1

Переноска кухонного комбайна за двадцать тысяч долларов так впечатлила Бондарева, что он никак не отставал от Селима с расспросами о неизвестном благодетеле. Селим отвечал скупо, ссылаясь на то, что лично сам ни разу с этим человеком не общался.

— Ну а где он вообще обитает? Он араб?

— Ничего не могу сказать. Акмаль встречался с ним и в Нью-Йорке, и в Европе, и в Токио. У него везде бизнес. Везде связи. Он все хочет знать, у него много разных планов. Араб? Вряд ли.

— Почему же?

— Акмаль… Как бы это сказать? Акмаль побаивается его. То есть не так. Акмаль не понимает его. Он говорил мне — я не понимаю этого человека. Я не понимаю его логики, не понимаю, как он шутит. Он для Акмаля чужой и непонятный. Акмаль не стал бы так говорить про араба. Их он хорошо понимает.

— Тогда — европеец? Японец?

— Я не знаю.

— Для Акмаля этот человек чужой и непонятный, но он продолжает с ним работать. Так?

— Так. Для Акмаля это непонятный человек, но это человек, который даёт ему работу и даёт деньги. Большие деньги. Акмаль ещё долго будет держаться за этого человека обеими руками. Это очень богатый человек. Очень богатый. И у него много разных планов. Он даёт Акмалю перспективу.

Бондарев задумался. По словам Селима, была выстроена цепочка: Чёрный Малик — Акмаль — неизвестный бизнесмен, у которого много планов. Вот это замечание насчёт «много планов» Бондареву очень не понравилось. Если для реализации таких планов понадобились Чёрный Малик и Акмаль, то добра не жди.

Селим прервал затянувшееся молчание:

— Мне кажется, я рассказал достаточно, чтобы мне выплатили скромный гонорар и вернули в гостиницу. Необязательно, чтобы в ту же самую постель с той же самой девушкой, но обязательно с горячей ванной и полным баром. Это что, везут мой гонорар?

Бондарев прошёл к стене и посмотрел сверху вниз на дорогу. Приближающееся стрекотание исходило от мотороллера Лапшина.

Лапшин подъехал к башне, завёл мотороллер внутрь и поднялся наверх. Он был зол.

— Они меня достали, — сказал Лапшин, и Бондарев понял, что дело плохо, потому что обычно Лапшин злился молча.

2

Пока Акмаль и его коренастый приятель лакомились ризотто в маленьком семейном ресторане, Лапшин вернулся в отель и поднялся на пятый этаж. Уже через пару шагов стало понятно, где именно остановился Акмаль, — возле двери номера скучал загорелый верзила, а напротив другой охранник сидел в кресле и изображал чтение газеты.

Лапшин снова спустился в холл, вышел на улицу и быстрым шагом направился к своему мотороллеру. Поскольку в городе он был один, без Бондарева, то решения приходилось принимать самостоятельно. Лапшин действовал, исходя из железной логики: если убить Акмаля сейчас, а начальство окажется против, то чёртова турка уже не воскресишь. Если же не убить его сейчас, а начальство опять-таки будет против, эту ошибку можно будет исправить. При подходящем случае.

Забрав из тайника под сиденьем мотороллера небольшой чёрный предмет, похожий на радиоприёмник, Лапшин вернулся к ресторану и подождал, пока турки закончат обед. Потом Акмаль и его напарник медленно двинулись по улице, удаляясь от гостиницы в сторону торговой части города. Лапшин походкой разморённого жарой туриста следовал за ними.

Акмаль зашёл в магазин спортивной одежды, пробыл там минут десять и вышел, ничего не купив. Лапшин огорчился, но продолжил слежку.

Через квартал Акмаль снова зашёл в магазин и здесь основательно потратился на костюм для подводного плавания.

Как и предполагал Лапшин, Акмаль распорядился отнести покупку в отель, и один из продавцов тут же приступил к упаковке костюма. Делал он это неторопливо и основательно, уложив коробку в большой фирменный пакет. С этим пакетом он вышел из магазина и направился в сторону отеля. Лапшин теперь следовал за ним, а на подходе к отелю ускорил шаг и почти обогнал продавца, но споткнулся и едва не упал. Продавец с вежливой улыбкой поддержал Лапшина за локоть, тот в ответ тоже скорчил какую-то гримасу и зашагал дальше. Продавец пошёл своей дорогой, унося в сумке «микрожучок», которому теперь суждено было оказаться в номере Акмаля.

Теперь можно было на какое-то время расслабиться. Лапшин отправился в тот же самый ресторан, в котором менее часа назад обедал Акмаль, и заказал пасту. На столике под газетой лежал «радиоприёмник», который на самом деле принимал сигнал «микрожучка» из сумки с покупками Акмаля. Улавливаемые «жучком» шумы и разговоры записывались на диск, и всё, что нужно было делать теперь Лапшину — как можно дольше находиться в зоне приёма сигнала. Поэтому Лапшин был вынужден обедать очень обстоятельно, с вином и закусками. Акмаль вернулся в гостиницу только на завершающем этапе обеда, когда Лапшин допивал свой эспрессо и раздумывал, куда же ему теперь перенести свой наблюдательный пункт.

Думал он недолго — перед гостиницей проехал парень на мотороллере, и Лапшин вспомнил рассказ Бондарева, как такой же вот оболтус в Генуе пытался на ходу вырвать у него сумку. Это навело Лапшина на правильную мысль.

Мрачный как туча, он вошёл в отель и нашёл администратора. Взял его за пуговицу и принялся рассказывать на смеси русского, украинского и английского про только что случившуюся с ним немыслимую трагедию, про непостижимое несчастье, про ужасное преступление.

— Так что всё-таки случилось? — поинтересовался администратор. Лапшин тяжело вздохнул и поведал, как у него десять минут назад на улице украли сумку. Лапшин пустился в подробности происшествия, постепенно переходя к общей проблеме разгула преступности на Сардинии и завершая эту речь мыслью о том, что он сделает с этой вшивой гостиницей, если из его вещей ещё что-то пропадёт…

Рассказывал Лапшин убедительно.

— Ну и что вы хотите? — развёл руками администратор. — Вас же ограбили не в отеле, а на улице. Какие претензии?

— Эти бандиты взяли меня на крючок, — сказал Лапшин и показал жестами, как именно берут на крючок. — Они теперь от меня не отстанут, они меня найдут и в вашей гостинице.

Администратор начал было рассказывать про систему безопасности отеля, но Лапшин откровенно сказал, где он видел эту систему и в каких конкретно тапочках.

— Переселите меня в другой номер, — сказал он с параноидальным блеском в глазах администратору. — Бандиты не будут знать, где я.

— Хорошо. И в каком же номере вы будете чувствовать себя комфортно, спокойно и безопасно?

После пятиминутных переговоров выяснилось, что Лапшин будет чувствовать себя спокойно и комфортно в номере на шестом этаже, расположенном как раз над номером Акмаля.

О последнем обстоятельстве Лапшин администратору не сказал, он просто переехал в новый номер, а когда обслуга ушла и оставила его одного, вышел подышать свежим воздухом на балкон.

Здесь он вытащил из кармана пишущее устройство-рекордер, посмотрел на индикатор — приём сигнала продолжался. Лапшин оставил устройство на балконе, вышел из номера и повесил на дверь табличку «Не беспокоить».

После этого он быстро вышел из отеля, сел на мотороллер и поехал к горам, отчитаться перед Бондаревым. Настроение у него постепенно улучшалось, но километров за пять до нурага на дороге возник осел. У Лапшина и так развилась аллергия на ослов после многочасовых наблюдений в бинокль, а этот осел вдобавок оказался настоящей скотиной — когда Лапшин стал его объезжать, осел вдруг подался в сторону, и Лапшин едва не полетел в канаву от его манёвров.

Неудивительно, что после этого Лапшин был крайне недоволен людьми и животными Сардинии.

3

— Прятать нужно этого друга. Лучше всего — закопать, — деловито сказал Лапшин Бондареву, глядя на Селима. — Там Акмаль с группой товарищей прибыл.

— Ищет нашего красавца?

— Пока если и ищет, то как-то очень лениво. В основном по магазинам ходит. Плавать под водой собирается.

— То есть он тоже отдыхать приехал? Нет, так не бывает. Два сотрудника турецкой разведки, один бывший, другой действующий, работающие по одному направлению и на одного босса, приезжают отдыхать в одно и то же время в одно и то же место. Это не совпадение. Это у них здесь встреча какая-то планировалась.

— То есть я правильно сделал, что Акмалю шею не свернул? — уточнил Лапшин.

— А что, была такая возможность?

Лапшин вспомнил в деталях лифт, секунды между пятым и первым этажами, Акмаля и его коренастого приятеля.

— Я мог попытаться, — сказал он. — Трудно, что ли?

— Ничего, ещё успеешь помассировать ему шею, — утешил Бондарев.

И это было странное чувство — в двух десятках километров от него находился человек, ответственный за смерть Воробья, а у Бондарева даже не участился пульс. Тем более он не схватился за пистолет и не рванул на мотороллере в город, чтобы там разнести все и вся в порыве безудержной мести. Он просто почувствовал спокойное удовлетворение от того, что Акмаль попал в поле его досягаемости. Он с самого начала знал, что так случится. Знал это с того момента в миланском аэропорту, когда поджигал фургон с телом Воробья.

Бондарев смотрел на Лапшина и знал, что тот чувствует то же самое — спокойную готовность делать своё дело. Быть может, узнав о смерти Воробья, Лапшин бил кулаками об стену, быть может, напился до дурноты, быть может, плакал как мальчишка. Быть может — только никто этого не видел.

Никто из них не забыл о Воробье, просто оба они давно уже научились контролировать свои эмоции. Бондарев вспомнил про парня, которого нашёл Дюк, — вот этот как раз ничего такого не умел, ему месть била в мозг прямой наводкой, и он бежал ломать челюсти обидчикам. Простая и предсказуемая реакция. А когда твои действия предсказуемы — тобой можно управлять. Тогда ты уже не игрок, а всего лишь марионетка, подопытная собачка академика Павлова. Дюк видел в парне какие-то задатки, а Бондарев пока не видел ровным счётом ничего, кроме крепких кулаков и навыков обращения со стрелковым оружием. А такого добра — мешок на пятак на каждом углу. Дюк отправил парня «тестироваться» — так он это называл. Процедура походила на тот метод обучения плаванию, когда человека просто бросают в воду на глубину и смотрят, что из этого выйдет. Если он в эти секунды сконцентрирует всю свою волю, все свои силы — он выплывет. Если он растеряется и запаникует — он погиб. Так и здесь — если парень проявит одновременно ум и силу, если он будет жёстким и прозорливым, он уцелеет. Если он будет просто таким же, как раньше, — он не пройдёт «тест».

Эта процедура должна была закончиться к моменту возвращения Бондарева в Москву, потому что у Бондарева на парня были свои виды — в случае успешного «тестирования».

Потому что «бухгалтер» и его люди все ещё ожидали оптового покупателя на свой ценный товар. И Бондарев не собирался их разочаровывать.

Глава 17

Алексей Белов

1

Поиск — это продвижение от одной контрольной точки до другой. Дон Педро был первой контрольной точкой. Здесь Алексей добыл указания по дальнейшему маршруту.

— Я убрал Дона Педро, — сказал он по телефону.

— Мы в курсе, — ответили ему. — И что дальше?

— Мне нужно с вами встретиться.

— Зачем? Сам пусти себе пулю в висок, сэкономишь время.

— Дон Педро был мне должен. Я рассчитался с ним и теперь хочу работать с вами напрямую.

— Ты не спросил, хотим ли мы работать с тобой.

— Я спрошу при встрече.

— Попробуй.

Ему назвали место и время, велели явиться безоружным и одному. Последнее предупреждение польстило Алексею — кому-то казалось, что он действует не один.

В девять утра он выбрался из метро на проспекте Мира. Столики на террасе возле «Макдоналдса» были пусты, только за одним сидела женщина и сосредоточенно тянула колу через соломинку. Алексей прошёл мимо неё и услышал произнесённое в спину:

— Далеко собрался?

Он не мог поверить — на встречу с ним прислали женщину. Стало быть, пристрелить Дона Педро ещё не значило завоевать авторитет. Придётся сделать что-то ещё.

Алексей обернулся, подошёл к её столику и постарался выглядеть крутым:

— А поприличнее место для встречи не могли найти?

— В приличное место тебя просто не пустят, мальчик, — сказала женщина, чьи глаза были скрыты за солнцезащитными очками. — Давно на себя в зеркало смотрел?

— Я же не баба, чтобы в зеркало пялиться, — продолжил он гнуть линию крутого парня, но уже без особой надежды на успех.

— Спасибо, что разъяснил.

Женщина откинулась на спинку стула и внимательно рассмотрела Алексея. Он в свою очередь оглядел представительницу серьёзных людей и слегка растерялся. Алексей привык иметь дело с мужчинами, с ними было просто и понятно, особенно в армии. Здесь перед ним сидела, во-первых, женщина, во-вторых, — женщина старше его, в-третьих, — женщина, судя по первому впечатлению, обладавшая если не образованием и высоким постом, то опытом. А возможно, и тем, и другим, и третьим. Алексей совершенно не имел понятия, чего от неё ожидать. Особенно при этих солнцезащитных очках.

А женщину вид Алексея, похоже, забавлял. Она чуть скривила в усмешке уголок рта и сказала:

— Ну ладно. Значит, ты приехал в Москву, убил человека и хочешь, чтобы тебе за это аплодировали?

— Я убил двоих, — уточнил Алексей. — Дон Педро притащил с собой киллера, чтобы меня убрать. Я защищался.

— Ты говоришь — долг. Есть у тебя расписка или что-нибудь подобное? Есть у тебя доказательство?

— Я думал, что на такие вещи расписки не пишут.

— На какие вещи?

— Я передал Дону Педро деньги, чтобы он купил у вас кое-какой товар. Сами понимаете какой, да?

— Нет, не понимаю. Будь добр, расскажи, — она снова улыбалась. Холодно и снисходительно.

— Такие штуки, которые стреляют, — раздражённо бросил Алексей. — Что вы меня за дурака держите?

— Потому что пока ты не производишь впечатления умного человека.

— Это почему ещё?

— Если бы ты был умным мальчиком, ты бы знал, что эти штуки не покупаются просто так. Сначала покупатель составляет свой заказ, передаёт его нам, а мы сообщаем покупателю цену. И только потом передаются деньги. Если всё было действительно так, скажи мне, какую сумму ты передал Даниле Лаврентьевичу и когда?

— Десять тысяч долларов. Три месяца назад.

— Ровно десять тысяч?

— Ну… С копейками какими-то, я точно не помню.

— Если это действительно было так, то у тебя должна быть квитанция.

— Что?! Какая ещё квитанция?

— Маленький белый листочек бумаги, на котором напечатана сумма. Если ты действовал через Дона Педро, то в верхнем левом углу должны стоять его инициалы. Есть у тебя такая квитанция?

— Ну…

— Только не рассказывай мне, что она завалялась у тебя на рабочем столе среди кучи других деловых бумаг, среди биржевых сводок и чеков на миллион долларов каждый. У тебя нет такой квитанции.

Она была абсолютно уверена в себе и своих словах. «Сука», — подумал Алексей. И улыбнулся.

— Я же говорю — Дон Педро меня кинул. Он не дал мне такой квитанции и зажал мои деньги.

— Ладно, давай поиграем ещё. Кто тебя познакомил с Доном Педро?

— Я не буду этого говорить. Кто надо, тот и познакомил. Я про таких людей не треплю на каждом углу…

— Да-да, конечно. Ты не треплешься. Ты же не баба.

Яд в её голосе, наверное, назывался иронией. Алексей скрестил руки на груди, посмотрел на эту самоуверенную суку и с горя пошёл напролом:

— Я-то не баба, а ты-то мне чего тут мозги пудришь?! Боишься, что я теперь с вас свой товар потребую?! Не бойся, не потребую!

— Это было бы даже забавно, — сказала женщина. — Может, всё-таки потребуешь? Ты подумай.

Алексей встал из-за стола.

— Я так понял, что вам нормальные покупатели не нужны, — раздражённо сказал он. — Крутите, крутите чего-то… Задолбали меня понты ваши московские! Сначала этот пидор мне на мозги капал, пока я его не замочил, теперь ещё бабу прислали… Идите вы все на!..

Он так и не понял, действительно ли женщина хотела его оскорбить или же просто проверяла его уравновешенность, но одно Алексей знал точно — тот крутой парень, каким он хотел казаться, дальше терпеть бы не стал. Он послал бы эту вздорную бабу (причём послал бы очень конкретно) и свалил бы отсюда.

Алексей так и сделал.

— Ну-ка сядь на место! — тут же стальным голосом приказала она.

Алексей не обратил внимания. Пусть теперь бежит за ним и уговаривает вернуться. Перегнула палку, дура, теперь расплачивайся…

Он сделал ещё шагов пять, а потом его с двух сторон будто сдавили тисками. Сдавили, оторвали от земли и донесли точнёхонько до дверей большой чёрной машины.

Алексея втолкнули внутрь и для верности придавили каким-то здоровым парнем, который, вероятно, был правой половиной тех тисков.

Потом по асфальту простучали каблучки, открылась передняя дверца, и место рядом с водителем заняла она.

— По поводу московских понтов, — обернулась она к Алексею. — Мы люди немелочные. Мы готовы поверить, что Дон Педро тебя кинул на десять тысяч баксов. Мы даже готовы поверить, что у тебя когда-то было десять тысяч баксов, хотя поверить в это трудно. Проблема в другом. Тот киллер, которому позвонил Дон Педро, был нашим человеком. Ты застрелил нашего человека, мальчик. А это значит, что теперь ты сам стал нашим. С потрохами. И мы с тобой будем делать всё, что захотим. Ты рад? Не слышу?

— Вам понравятся мои потроха, — сказал Алексей, и тогда женщина впервые с начала беседы поглядела на него с неподдельным интересом.

2

Они выпотрошили его карманы, разложили содержимое на длинном металлическом столе, похожем на стол патологоанатома.

— Никаких документов, немного денег, гостиничная карточка, — подытожил один из парней, проводивших обыск.

— Прокатись до гостиницы, посмотри в номере. Там наверняка пистолет и прочие интересные штучки, — приказала женщина. — Пока не нашли твои документы, представься.

— Алексей.

— Теперь, Лёша, давай забудем всю ту ложь, которую ты мне уже пытался всучить. Расскажи мне что-нибудь более похожее на правду.

— Я уже сказал правду — меня зовут Алексей.

— Хорошо, но мало. Зачем ты убил Дона Педро? Что у вас с ним были за отношения? И зачем ты позвонил нам?

— Он мне был должен денег. Он не хотел мне их отдавать. Пытался меня убить. Я отстреливался. Вам позвонил, чтобы наладить бизнес. Чтобы напрямую покупать у вас оружие.

— Спасибо, я это уже слышала. Что хорошо в провинциальных мальчиках — так это их упертость. Я подозреваю, что ты так и будешь твердить про этот долг, пока язык не посинеет.

— Я буду говорить так, как было.

— Ну вот, об этой упертости я и говорю. Пожалуй, пора мне выпить кофе, — она посмотрела на часы и направилась к выходу. — Я зайду позже.

Алексей смотрел ей в спину, подозревая подвох, но подвох явился с другой стороны, ударив сзади в основание позвоночника. Алексей рухнул на колени. После второго удара он уже валялся на бетонном полу. Били его двое, но ощущение было такое, как будто молотили человек десять. Алексей не делал попыток отбиваться, он просто закрыл руками голову и подобрал колени к груди. Сделав это, он закрыл глаза и представил, что его здесь нет, что это не его пинают ногами два бугая. Когда он представил это, боль стала тупой и как бы посторонней. На неё можно было не обращать внимания. Алексей словно спал тревожным неглубоким сном, разве что место для сна было выбрано не слишком удачно.

Когда удары прекратились, он продолжал лежать с закрытыми глазами. Сквозь сон были слышны слова:

— Вы уже закончили? Или у меня хватит времени ещё и на пару телефонных звонков? — это женский голос, которому предшествовал стук каблучков по бетонному полу.

— Хрен его знает, — раздражённо ответил мужской голос. — Какой-то он… Какой-то он ненормальный. Просто лежит, и все. Не кричит, не сопротивляется. Я, конечно, могу ещё над ним поработать, только…

— Что — «только»?

— Мы его просто забьём до смерти. А если мы его забьём, то он вам уже ничего не расскажет.

— Какая логика! — восхитилась женщина. — И кто бы мог подумать, что после стольких лет занятий боксом головной мозг у тебя ещё не полностью уничтожен.

— Так мне продолжить?

— Да, конечно. А ты точно его уже не прибил? Какой-то он бледненький. Ну-ка пощупай пульс. Есть? Ну тогда все в порядке. Продолжайте. Пока в нём не проснётся страстное желание рассказать о своих истинных целях.

— А если не проснётся?

— Не будь пессимистом. Работай, и все у тебя получится.

— Ага, — сказал мужской голос, и Алексей на миг снова ощутил себя мячом, которым экскаваторы играют в футбол. Потом он вспомнил, что все это только сон.

3

Возможно, это было только продолжение прежнего сна, а возможно, что-то новое. Голоса слышались откуда-то сверху, нечёткие, смутные, будто бы накрытое одеялом радио передавало запись театрального спектакля. Сюжет казался Алексею странно знакомым.

— Так ты можешь объяснить, что это здесь за отбивная на полу валяется? — это сказал мужчина. Ответила женщина.

— У меня сегодня утром сломалась кофеварка. В результате — я всю дорогу полусонная, на автопилоте. Терпеть не могу, когда я полусонная.

— Теперь-то ты взбодрилась?

— Немного.

— Хочешь ещё кофе или хочешь ещё немного попинать бедного мальчика?

— Этот бедный мальчик пристрелил Дона Педро.

— Кого?

— Данилу, посредника. Ты должен его помнить — такой жизнерадостный тип в парике. От него всегда хорошо пахло.

— Господи, ещё не хватало запоминать людей по запаху. И что, тот Данила был ценным кадром?

— Не слишком. И ещё он любил болтать.

— Ну так и хрен с ним — убили и убили. Люди постоянно убивают друг друга. Особенно из-за денег.

— Мне кажется, этот парень — он все врёт. Он говорит, что Дон Педро был ему должен. Я не верю.

— Люди постоянно врут друг другу. А что касается Дона Педро, то потеря небольшая. Толку, сама говоришь, от него было немного. Так что не стоит переживать и устраивать разборки по полной программе.

— Но с Доном Педро я хотя бы знала, чего от него можно ожидать, а чего нет. А вот про этого мальчика я не знаю ровным счётом ничего. У него нет документов, про него никто ничего не знает. В гостинице сунул администратору сотню баксов вместо паспорта. Вещей в номере — ноль. Ни зубной щётки, ни даже пистолета.

— И ты из него так ничего и не выбила?

— Да, какой-то он неразговорчивый. Обиделся, наверное.

— Ну тогда это не мальчик, а просто клад. Умеет держать язык за зубами, умеет убивать, умеет врать. Странно, что такой клад валяется у тебя на полу.

— А если этот клад нам подбросили добрые люди?

— Кто? Менты? ФСБ? Что подсказывает твоя знаменитая интуиция?

— Она ничего не подсказывает, потому что я ничего не понимаю. Он врёт, но я не понимаю зачем. Вряд ли он заслан ментами, и он совершенно точно не из ФСБ.

— Если ты ничего не добилась от него силой, добейся лаской.

— Это как в кино — злой полицейский и добрый полицейский? Кнут и пряник? Пряником придётся быть тебе, потому что я им быть просто не способна.

— Из-за кофеварки?

— Из-за общего строения организма.

— Ты преувеличиваешь. В глубине души ты добрая и пушистая.

— В глубине чего? Души? Какой души? Ты издеваешься, Харкевич?

— Как я могу, Морозова.

4

У крекеров был пресный вкус, а точнее, не было вообще никакого вкуса. Интересно, кто вообще покупает такую гадость? Или их специально покупают для недорогих гостей? Чтобы пока гость давится, можно было обмозговать важный вопрос — закопать этого гостя живьём или просто пустить пулю в затылок.

Тем не менее Алексей заставил себя проглотить ещё один крекер. Чай был получше, и там сверху даже плавало что-то похожее на лимон.

— Вот и славно, — сказал человек по имени Аркадий Харкевич, доброжелательно улыбаясь. Похожую доброжелательную улыбку Алексей видел пару лет назад у майора на призывном пункте. Майор обещал службу в Подмосковье, но выгрузили их потом почему-то на Северном Кавказе.

— Теперь расскажи мне все ещё раз, — попросил Харкевич.

— А вы все такие тупые, что с первого раза не понимаете?

— Морозова тебя поняла, но, видимо, неправильно.

— Эту тётку зовут Морозова? Она в гестапо случайно не работала?

— Не обижайся на неё. Женщины, знаешь ли, они такие — нервы и всё прочее. Тем более у Морозовой утром случилось большое личное горе… Вот она и погорячилась.

— Раз у неё личное горе, так можно людям ребра ломать?

— Тебе ничего не сломали.

— Вы-то откуда знаете?

— Знаю, — сказал Харкевич и снова улыбнулся. — Ну так что, Лёша? Ты хотел работать с нами напрямую?

— Да, была такая идея. А что?

— Мы к твоим услугам.

— Разве вы меня не будете пытать? Или там в бетон закатывать?

— Если ты только сам этого захочешь. Но в наши планы это пока не входит.

— То есть меня два часа в том подвале метелили просто за знакомство? Из вежливости? Чтобы показать, какие вы крутые?

— Нет, Лёша, мы не крутые. У нас просто бизнес. Отлаженный прибыльный бизнес, с которого мы имеем свой кусок хлеба с маслом. Хочешь поучаствовать — пожалуйста. Хочешь нам испортить бизнес — мы с тобой такое сделаем, чего ты даже представить не можешь. У нас для таких случаев специалист из Китая выписан, он такие веши с человеком делает — просто супер. Потом даже и не скажешь, что это человек был. Так, набор сухожилий и мелко перемолотых костей. А про бетон ты даже не мечтай, это только как подарок для особо дорогих людей за отдельную плату.

Говоря всё это, Харкевич не переставал улыбаться.

— Так что все очень просто. Хочешь у нас что-то купить — принеси деньги и получи товар. Если все это были дешёвые понты — исчезни. Если у тебя какие-то скрытые мысли, если ты ведёшь какую-то игру — познакомишься с нашим китайским специалистом. Рано или поздно. Скорее рано, чем поздно. Вот такие у нас правила. Что скажешь, Лёша?

Алексей взял крекер, посмотрел на него и раздавил пальцами в крошку. Интересно было бы сейчас сказать этому улыбающемуся придурку — знаете, меня к вам заслала спецслужба. Хрен знает, как эта спецслужба называется, но заслала. У меня здесь типа практики, так что вы уж тут не очень со мной… Я же, типа, новенький. Я же первый раз такое делаю. Я один. Мне страшно. Но у меня нет выбора. Потому что сзади все сожжено как из огнемёта.

А потом он подумал — интересно, а чем же это всё должно закончиться? Допустим, я здесь стану своим человеком, все про всех узнаю… Что будет потом?

И он сам себе ответил — а что бывает с подразделением, в которое противник внедрил своего человека? И этот человек выяснил места дислокации, численность, вооружение, маршруты, базы? Это подразделение будет уничтожено.

То есть они все здесь умрут. И этот улыбающийся Харкевич, и стерва Морозова, и те козлы, что пинали его в подвале. И водитель машины, которая привезла Алексея, и тот парень, что принёс чай и крекеры… Они все умрут.

Они умрут, а я останусь. Я должен остаться. Я сильный, я смогу.

— Ну так что? — спросил Харкевич.

— Я смогу, — сказал Алексей.

— Приятно слышать, — кивнул Харкевич, не подозревая об истинном смысле ответа.

— И если уж вы когда-нибудь решите меня прикончить, пусть этим займётся кто угодно, пусть это будет ваш гребаный китаец, но только не та стерва.

— Я вижу, Морозова произвела на тебя сильное впечатление, — засмеялся Харкевич и подмигнул видеокамере, прятавшейся за цветочным кашпо. В соседней комнате наблюдавшая трансляцию женщина равнодушно пожала плечами.

— Стерва? Господи, ну и молодёжь пошла. И что я ему такого сделала?

Глава 18

Бондарев: наш сукин сын

1

Слова, поступки, эмоции, мысли — все это в конце концов становилось сжатой кодированной информацией, а потом запускалось по отлаженным каналам в нужном направлении. В данном случае информацией становились слова Селима. Было этих слов немного, и Лапшин уже косился в сторону заветной упаковки с «говоруном», химическим препаратом для развязывания языка. Бондарев, однако, не торопился применять химию, потому что не знал наверняка стратегических планов начальства. А начальство помалкивало, что было странно. Наконец пришло сообщение из Москвы, но совсем не то, чего ждал Бондарев. Взлом хилой защиты компьютерной сети отеля показал, что номера для Акмаля и Селима были заказаны в один день и оплачены по одной кредитной карточке — причём эта кредитка не принадлежала ни Акмалю, ни Селиму.

— Очень хорошо, — сказал Бондарев. — То есть у вас тут всё-таки намечалось деловое совещание. По какой проблеме?

— Оно только намечалось, — пожал плечами Селим. — Откуда я знаю, по какому поводу совещание, если совещания не было?

— Может, обсуждение нового задания?

— Может быть.

— И тебе даже не намекнули, когда приглашали сюда?

— Нет, не намекнули. Этот человек, на которого теперь работает Акмаль, он не намекает. Он сразу говорит — что, как и когда. Это не мне он так говорил, это мне Акмаль рассказывал так. Слушайте, что насчёт моих денег?

— Вопрос обсуждают на самом верху, — сказал Бондарев.

— Не могут договориться, сколько миллионов тебе выписать, — съязвил Лапшин.

— Ну, миллионов у вас нет, вы же бедные, это все знают. Хотя… — Селим задумался. — Акмаль мне рассказывал, что в прошлом году в Нью-Йорке застрелили одного русского. Он был раньше гангстер, потом стал бизнесмен, — ну как это у вас обычно бывает.

— А у вас наоборот? — подал голос Лапшин.

— Он имел много миллионов денег и решил стать политиком. Очень твёрдо решил. И все свои деньги, всех своих людей пустил в это дело. Ваши власти пытались его не допустить к политике, но как можно? У вас же конституция, у вас же свободная страна. Власти были очень печальны на этот счёт. Потом этот человек на один день приехал в Америку, чтобы показать американцам себя. И его в Америке тут же убили. И газеты писали, что если убили в Америке, то это какие-то денежные дела. Это какой-то старый криминал. Но Акмаль говорил с американцами, он держит с ними всё время контакт. Американцы сказали Акмалю — это не криминал, это русская спецслужба ликвидировала того человека.

— Ну и при чём тут твои миллионы, Селим?

— И ещё американцы сказали Селиму: это сделали русские, но это не ФСБ. Потому что мы знаем их стиль. Мы знаем их людей в Нью-Йорке, в Америке. Они так себя не ведут, они не будут убивать в Нью-Йорке посреди дня, потому что это не понравится ФБР и ЦРУ. А ещё убийца жил в отеле «Плаза». Это очень дорогой отель, и люди из ФСБ не могут себе это позволить. А тот человек там жил целый месяц, дожидался, пока приедет тот бизнесмен. И американские друзья Акмаля сказали ему — мы думаем, у русских есть новая спецслужба. Очень тайная, очень много денег. И она совсем без комплексов. То есть они делают что хотят, нравится это кому-то или нет. Американские друзья сказали Акмалю, что в самой России умерло несколько человек, которые были опасны для государства, для страны. Их долго все боялись, а потом они раз — и умерли. Это тоже сделала новая спецслужба. И если бы вы двое были из той спецслужбы, у вас было бы много денег. И вы бы могли мне заплатить. Но вы из ФСБ, поэтому денег у вас нет. И мы сидим в этой дыре, а не в отеле «Плаза». И еду приносит не официант, а небритый шпион, — Селим покосился на Лапшина. — Про еду я дальше говорить не буду, а то вы обидитесь.

— Новая спецслужба… Много денег… Мечтать не вредно, — сказал Лапшин. А потом добавил: — Так что, у американцев-то очко взыграло? Испугались?

— Они не испугались, им просто не нравится, когда у них под носом какие-то люди делают свои дела, не спрашивая разрешения. Они привыкли, что у них спрашивают разрешение. А тут просто взяли и убили человека, который приехал встречаться с конгрессменами. Ему воткнули в шею такую штуку, с ядом… Американцы сильно возмущались.

— А так им и надо. А пусть не расслабляются, — с довольной ухмылкой сказал Лапшин.

Позже он подошёл к Бондареву и тихо сказал, тоскливо морщась:

— Месяц в «Плазе»… Ну почему одним — все, а другим — ослы на дороге?

— Вернёшься, спросишь у Дюка, — ответил Бондарев.

2

В полдень пришёл паром с материка и выгрузил толпу легкомысленно одетых туристов, мгновенно рассосавшихся по побережью. Когда пристань опустела, Бондарев обнаружил, что рядом с ним стоит Директор — в шортах, пляжной шляпе с широкими полями и майке с неприличной английской надписью.

— У меня есть два часа, — сказал Директор.

— Успеете искупаться, — вежливо сказал Бондарев.

— Не успею.

Они ушли с пристани в сторону кипарисовой рощи. Бондарев по дороге показывал местные достопримечательности, Директор, как и положено, щёлкал «Поляроидом».

Отсняв плёнку, Директор покосился на Бондарева и спросил:

— Ну теперь-то я похож на нормального отдыхающего?

— Если вы ещё немного расслабитесь и проявите живой интерес вот к этой хреновине…

— А что это за хреновина?

— Развалины древнеримской крепости.

— Какие-то несолидные развалины. У меня неподалёку от дачи — развалины химического комбината, вот это развалины так развалины, впечатляют.

— Всё-таки на отдыхающего вы не похожи.

— А на кого я похож?

— На профессионала, который хочет прикинуться отдыхающим, но не может этого сделать, потому что не представляет, что такое быть отдыхающим.

— Это ты загнул… Будь попроще, Бондарев, особенно с начальством. А на самом деле я действительно не понимаю, как можно две недели кряду шататься по жаре и глазеть на эти руины. Какой в этом смысл? Какое мне до них дело?

— Согласен, — усмехнулся Бондарев. — Никакой оперативной ценности они не представляют.

Директор согласился и посмотрел на часы.

— Осталось час пятьдесят. Давай к делу…

Они расположились в тени несолидной римской развалины.

— Селим, — сказал Директор. — Он пока сам разговаривает? Или ты ему помогаешь?

— Пока — сам.

— И про кухонный комбайн — сам?

— Сам. А это самое важное из того, что он сказал?

— Ты просто не понимаешь. И Селим не понимает. Иначе не сболтнул бы об этом по своей воле. Дело не в самой коробке с кухонным комбайном, а в том, когда и где это было. Это было в Индонезии два года назад. Там как раз был экономический кризис, который вызвал цепную реакцию на всех азиатских рынках. Американский рынок в конце концов тоже пострадал. Потом выяснилось, что кризис первого дня был чисто спекулятивной акцией — кто-то взял и выбросил на рынок кучу акций, вот и пошла-поехала паника. Но на второй день это должно было прекратиться, все бы убедились, что реальных причин для волнения нет. А на второй день случилось вот что — утром, за полчаса до открытия биржи, неподалёку от здания этой самой биржи нашли коробку из-под кухонного комбайна.

— Хм. Это что, так страшно? Какая-то индонезийская примета — если встретил на дороге кухонный комбайн, не будет удачных сделок?

— За месяц до этого в супермаркете взорвалась такая же коробка. За две недели такая же коробка рванула возле офиса национальной телекомпании. Ещё через неделю обезвредили взрывное устройство возле школы — тоже в такой коробке. Короче говоря, никаких торгов на бирже в тот день быть не могло, потому что район оцепили, нагнали техников, минёров… Потом проверяли само здание. Бомбы в коробке не нашли, но торги были сорваны.

— То есть Селим сорвал торги на индонезийской бирже. Молодец.

— Слушай дальше. Раз торгов не было, то все цены на акции остались прежними, то есть низкими. Но официально никто ничего не покупал и не продавал, хотя были напуганные вчерашним кризисом люди, которые хотели бы продать свои ценные бумаги. Теперь у них окончательно не выдержали нервы. Они увидели, что кризис продолжился, и они уверились, что надо все продавать по любой цене. Они побежали к внебиржевым брокерам, и те скупали акции по копеечным ценам.

Ещё более низким, чем были на бирже. А на третий день биржа открылась, и цены начали понемногу стабилизироваться. Но за эти два дня произошло гигантское перераспределение акций. Причём за внебиржевыми брокерами явно стоял какой-то один крупный игрок, который все себе и заграбастал. Он сбил цены, он усугубил панику этой «бомбой» и все забрал себе. Примерно миллионов на триста-четыреста, и это только на индонезийском рынке. Зная, что будет в Индонезии, он мог предугадать ситуацию на всех азиатских рынках и тоже навариться. Тут уже счёт шёл бы на миллиарды.

— Такое бывает?

— Бывает. Ты оцени размах — во-первых, диверсионная группа организует все эти настоящие взрывы, во-вторых, работает куча легальных финансовых операторов, в-третьих, идёт нелегальная скупка акций за наличные. Все очень быстро и чётко. Селим тут даже не пешка, а так, щепка от шахматной доски.

— Ему всё равно будет обидно, если узнает — заварил кашу на миллиарды, а получил за это жалкие двадцать тысяч баксов.

— Ты не Селима жалей, ты подумай о том, кто за этим стоит!

— Да, Селим говорил — какой-то богатый дядя, который даёт Акмалю задания. Непонятной национальности, но не араб. Цели этого дяди тоже непонятны. Я так понял из ваших слов, что это финансовый авантюрист, игрок на большие деньги. Я знаю, что быть жадным нехорошо, но всё-таки — за каким чёртом он нам сдался? Это же была Индонезия, не Россия, даже не Европа…

Бондарев посмотрел на хмурящегося Директора и понял:

— Вы знаете.

— Ну как тебе сказать…

— Вы знаете, что это за деятель.

— Теперь знаем.

— Что значит — теперь?

— После обработки рассказов того бухгалтера, которого вы с Воробьём в Милане… После рассказов Селима. Ну и ещё кое-что у нас раньше было. Теперь всё сложилось кирпичик к кирпичику.

— Я буду очень рад, если меня поставят в известность.

— Ты не будешь рад.

— С чего это?

— Бондарев, ты патриот? Если патриот, то радуйся, — сказал Директор, но на его собственном лице радости не наблюдалось.

— Что мне радоваться-то?

— Этот сукин сын — наш сукин сын, — мрачно произнёс Директор.

— В смысле — из России?

— И ты его знаешь. Лично.

Вот тут Бондарев начал удивляться.

3

Это было как будто воспоминание о другой жизни — сидя на средиземноморском острове, Бондарев думал о давней зиме в России.

Тогда он был немного моложе, носил в кармане удостоверение сотрудника ФСБ, считался перспективным работником, а попутно встречался с девушкой, которая работала бухгалтером в торговой фирме. На третьем месяце их знакомства Бондарев вдруг понял, что его больше интересует не сама девушка, а её фирма — уж больно странно там были организованы дела, судя по рассказам бондаревской пассии. Как выяснилось, это была банальная контрабанда с участием местных таможенников. Бондарев пошёл по всей цепочке и нашёл связующее звено между коммерсантами, таможенниками и бандитами. Звено звалось Кузнечик, это был очень деятельный мужчина неопределённого возраста, который всегда хотел покупать и продавать, неважно что и кому. Несколько раз он наживал состояния и столько же раз спускал все в прах. Когда он в тёмном переулке встретился с Бондаревым, единственным его сокровищем на тот момент был бесценный опыт, накопленный за годы взлётов и падений. Кузнечик знал в регионе всех и вся. Бондарев знал гораздо меньше, но то, что он знал, грозило Кузнечику выходом из коммерческой деятельности на срок от пяти до семи лет.

— У меня деловое предложение, — тут же протараторил Кузнечик. — Ты мне, я тебе. Идёт?

— Кто куда идёт? Давай конкретнее, — сказал Бондарев.

— Я иду дальше по своим делам, ты идёшь на повышение.

Генерала не гарантирую, но полковником тебя точно сделают. Зуб даю! — сказал Кузнечик, открыл рот и показал, какой именно зуб даёт в обеспечение надёжности сделки. Бондарев обратил внимание, что зубов во рту Кузнечика осталось не так уж и много.

Тем не менее перспективный Бондарев кивнул, и Кузнечик прошептал место и время. Три фуры идут из Прибалтики с каким-то очень особенным грузом. На таможне у них все замазано, подвоха они не ждут, так что если товарищ капитан подсуетится, то его ждёт приятный сюрприз, любовь начальства и продвижение по службе до заоблачных высот…

— Хватит трепаться, — сказал Бондарев. — Что за груз?

Кузнечик пожал плечами и заговорщицким шёпотом признался, что все так засекречено…

— Если там пусто, — сказал Бондарев, — я тебя буду брать со спецназом. И команда будет — огонь на поражение.

— Я же зуб дал, — обиженно проговорил Кузнечик. — Че ты спецназом-то меня пугаешь? Не будет там пусто, не будет, не переживай.

По этой наводке Бондарев устроил засаду на шоссе и ровно в названный Кузнечиком срок накрыл три обещанные фуры.

Вытащенные из кабин водители были на удивление спокойны и уверены в себе. Бондарев глянул в бумаги:

— Гуманитарная помощь? Что ещё за гуманитарная помощь? Кому от кого?

— А там написано, — сказал водитель и зевнул.

— Ни хрена там не написано. Вскрывай, — скомандовал Бондарев, и тогда водители забеспокоились:

— Ты, командир, не торопись. Ты начальству позвони, посоветуйся… Начальству, ему же виднее…

Бондарев посмотрел на водителя как на идиота и скомандовал своим людям досмотреть машины.

И вот тут к ним подъехал «Мерседес». Точнее, сначала подъехал «Мерседес», а вслед за ним джип.

Бондарев подскочил к джипу и ткнул в лобовое стекло одновременно удостоверением в одной руке, пистолетом в другой.

— Федеральная служба безопасности! Всем сидеть в машине, никому не выходить!

Сидевшие в джипе на передних сиденьях двое мордоворотов ухмыльнулись. Бондарев в ответ взвёл курок. Приоткрывшаяся было дверца джипа захлопнулась.

— Так-то лучше, — грозно сказал Бондарев и повернулся к «Мерседесу». Оттуда вылезли двое — упитанный розовощёкий шатен в дублёнке и высокий худой брюнет в кожаной куртке. Брюнет улыбался. Шатен смотрел на Бондарева.

Это был необычный взгляд. Так не смотрят на незнакомого человека. Шатен смотрел на Бондарева так, будто они тысячу лет знают друг друга и будто эта тысяча лет до последней минуты была временем непримиримой вражды и ненависти. Короче говоря, шатен смотрел на Бондарева как на заклятого врага. Бондарев удивился и подумал: «Ну ладно. Тебе же хуже». Он ошибся.

— Ваши документы и что вы вообще здесь делаете?

— По какому праву вы остановили эти машины?!

Бондарев с шатеном заговорили одновременно, и шатен говорил так, будто словами расстреливал Бондарева.

— Меня интересует груз, — сказал Бондарев. — У меня есть информация…

— Забирай своих людей и вали отсюда.

— Что? — Бондарев даже улыбнулся.

— Уезжай отсюда. Это все тебя не касается.

— У меня другое мнение.

— Твоё мнение никого не интересует.

Бондарев вздохнул — ему хамили и не собирались прекращать это занятие.

— Я попросил предъявить ваши документы, — сказал он. — Где они?

Тут из «Мерседеса» вылез третий. То есть он, возможно, вылез и раньше, только его не было видно — росту в мужчине было метр шестьдесят, не больше. Вдобавок он сильно сутулился, отчего выглядел едва ли не горбуном. Одетый в длинное чёрное пальто, он выступил вперёд и неожиданно громким голосом рявкнул:

— Да вы тут все что, с ума посходили?! Вы не узнали, кто перед вами?!

— Вот я как раз и спрашиваю документы, — сказал Бондарев.

Горбун в ответ свирепо насупил густые чёрные брови — просто фильм ужасов какой-то.

— Вы, кстати, тоже покажите документы, — добавил Бондарев горбуну. — Тогда и узнаем, кто есть кто.

— Вы действительно не узнаете, кто… — это подал голос брюнет в кожаной куртке. Бондарев посмотрел на него. Действительно. Как же это он. Надо было сразу узнать.

— Руки на капот, — сказал Бондарев и вскинул пистолет.

— Что?! — ахнул горбун.

— Я не вам, я вон тому товарищу в кожаной куртке. Остальным отойти от машины.

Шатен со зверским выражением лица шагнул было в сторону Бондарева, но тот сказал:

— Я выстрелю.

Тогда все замерли. Бондарев и ещё двое его людей подошли к брюнету и защёлкнули на его запястьях наручники.

— Очень жаль, — сказал Бондарев шатену. — Но вам теперь придётся проехать с нами, чтобы объяснить, что в вашей машине делал человек, находящийся в федеральном розыске за терроризм, убийство и вооружённое нападение.

— Да? — сказал шатен, внимательно изучая Бондарева льдисто-голубыми глазами.

— Да.

— Ты действительно в это веришь?

— Скоро и вы в это поверите.

— Нет, — шатен покачал головой. — Потому что этого не будет. Потому что этого не может быть. Ты забыл, где ты и кто ты. Это твоя очень серьёзная ошибка.

— Мы все ошибаемся, — сказал Бондарев. — Если я сейчас прикажу положить вас всех мордой в снег и обыскать, это тоже может оказаться ошибкой. Но зато я получу большое моральное удовлетворение.

— Не успеешь, — сказал шатен.

На обочину сворачивала целая кавалькада машин, и Бондарев, к своему удивлению, увидел начальника управления и прочих больших начальников. Нужна была какая-то суперважная причина, чтобы они побросали тёплые кабинеты и примчались сюда.

Судя по всему, шатен из «Мерседеса» и был той причиной. Они бросились к нему как к дорогому гостю, жали руки, заискивающе улыбались. Бондареву кто-то бросил на ходу:

— Спрячь ствол, придурок!

Бондарев убрал пистолет, подошёл к ближней фуре и тихо сказал своим:

— Вскрывайте её, пока они там целуются…

Но вскрыть ему не дали. Двое полковников из управления наперебой объясняли ему, какую непростительную ошибку он совершил, задержав машину советника президента почему-то с чем-то. А советник президента сопровождал конвой машин с гуманитарной помощью для Чеченской Республики.

— Какая гуманитарная помощь?! — взревел Бондарев. — Что вы мне мозги пудрите? Давайте вскроем фуру и посмотрим на эту гуманитарную помощь!

— Таможня смотрела, таможня дала добро, все в норме.

— А террорист у него в машине что делает?!

— Какой террорист? — всполошились полковники.

— Ахмед Маскеров! Который вместе с Басаевым в Будённовске был! Или он уже не в федеральном розыске?!

Полковники переглянулись.

— Знаешь что… Если он у него в машине — значит, так надо.

— Кому надо?

Полковники снова переглянулись, а Бондарев рванулся между ними, потому что с высокого брюнета только что сняли наручники, и теперь он с прежней самоуверенностью садился в «Мерседес».

Бондарев со страшными матюгами прорвался к начальнику управления, но услышал от того:

— Уберите этого психа отсюда…

Бондарева убирали втроём, и Ахмед Маскеров с улыбкой наблюдал за этим. Потом тронулись фуры, за ними последовал «Мерседес», за ним джип. Тогда Бондарева отпустили. Он присел на корточки, взял в пригоршню грязного снега и растёр лицо, царапая кожу. Снег таял на щеках, и не видно было тех злых слез, что текли по его щекам.

4

А потом вдруг оказалось, что управлению нужно срочно сократить штаты, причём именно за счёт Бондарева. Он ушёл без скандала, потому что после того случая на шоссе уже ни в чём не видел смысла. Государство подрывало себя изнутри, и Бондарев не хотел принимать в этом участия.

Оказавшись предоставленным самому себе, Бондарев стал пить, и у него была для этого серьёзная причина — уже неделю как пропал Кузнечик, и Бондарев не верил, что кто-нибудь когда-нибудь увидит его живым. «Ты забыл, кто ты и где ты», — сказал тогда шатен. Теперь ему должны были напомнить, как напомнили Кузнечику.

А шатен действительно оказался каким-то там советником президента — Бондарев специально смотрел телевизионные программы новостей и досмотрелся до того, что увидел эту мразь во главе длинного стола. На стене висел портрет президента. Бондарев прищурился и метнул в экран бутылку из-под водки, но кинескоп выдержал. И розовощёкий шатен по-прежнему улыбался с экрана, вещая что-то бесконечно правильное.

— Живучий, гад, — сказал Бондарев и снова заплакал от бессильной злобы. Так он пил, воевал с кинескопом и прислушивался к шагам на лестничной клетке целых полторы недели. Потом водка кончилась, и Бондарев пошёл в магазин. Он стоял у прилавка и пытался подсчитать, на что у него хватит денег, когда услышал:

— Ваша фамилия Бондарев?

Он обречённо закивал.

— Не хотите коньяку?

— У меня денег не хватит, — просипел Бондарев. Ему протянули плоскую фляжку. Бондарев вцепился в неё и сделал два жадных глотка, потом расслабился и посмотрел на благодетеля. Тот в свою очередь сочувственно изучал Бондарева.

— Пьёте?

— А что, не видно?

— Видно. Кстати… Если вас всё ещё интересует…

— Вы о чём?

— Там было оружие. Оружие и радикально-исламистская пропагандистская литература.

— Где — там? — тупо переспросил Бондарев.

— Там. Хотите обсудить подробнее?

— Ну… Давайте… — сказал Бондарев и вышел из магазина вслед за новым знакомым. Домой он в тот день не вернулся. Он исчез окончательно и бесповоротно.

И только тогда он по-настоящему узнал — кто он и где он.

Безошибочно.

5

Какое-то время спустя Бондареву попала в руки оперативная справка про того розовощёкого шатена, так много знавшего про «кто ты» и «где ты». Чуть позже Бондарев случайно пересёкся на одном из заданий с человеком, который эту справку написал. В порядке обмена информацией Бондарев рассказал про историю с тремя фурами и про поразивший его тогда ненавидящий взгляд, прожигавший не хуже лазерного луча.

— А что ты хочешь? — сказал собеседник Бондарева. — Ты же встал у него на дороге, ты ему помешал, а значит, ты для него стал смертельным врагом. Это такая черта характера — он не переносит, когда что-нибудь выходит за рамки им придуманного плана. Он просто бесится от злости. Если он решил пойти на пляж, а тут начался дождь, то дождь становится его личным врагом. Такой уж это человек — он хочет, чтобы всё было по его. Он прёт как бульдозер и пленных не берет.

Розовощёкого шатена звали Антон Крестинский, и о его фантастической карьере были написаны не только оперативные справки, но и сотни газетных статей, а также несколько книг и даже два киносценария. В двадцать девять лет он стал советником президента с такими туманно-неопределёнными, а стало быть, неограниченными полномочиями, что это давало ему возможность заниматься практически всем на свете — от нефти и газа до региональных выборов и внешней политики; всем, что приносило прибыль, и всем, что могло расширить сферы его влияния, и без того немаленькие.

В тридцать один Крестинский был у вершины политической власти, но останавливаться на этом явно не собирался. Его остановили другие очень энергичные и влиятельные люди, которых вокруг президента традиционно было немало. Они уже привыкли к некоторым правилам мирного сосуществования, привыкли договариваться и идти на компромиссы, а тут им на голову свалилось несчастье в виде Крестинского, который ни с кем не хотел договариваться, а на слово «компромисс» у него была устойчивая аллергия. Это было похоже на аквариум с ленивыми жирными карпами, в который вдруг бросили молодую голодную акулу.

Олигархи терпели Крестинского год, потом объединились и организовали ему такую компрометацию в глазах президента, какой российская политическая жизнь ещё не знала. Прокуратура завела одновременно семь уголовных дел, Крестинский моментально получил отставку, а его активы в российских банках были арестованы.

Находившийся в это время в Южной Америке Крестинский собрал пресс-конференцию, на которой, дрожа от ярости, обзывал олигархов-заговорщиков самыми последними словами, а напоследок, глядя прямо в камеру, отчётливо произнёс три слова, от которых в Москве некоторым людям стало нехорошо.

— Я ещё вернусь, — сказал Крестинский и улыбнулся. Сказано это было настолько самоуверенно и убедительно, что некоторым олигархам пришлось напомнить, что это всего лишь телевизор, что Крестинский находится на другом конце земного шара и что его возвращение означает немедленный арест по всем семи открытым делам.

Сказав свои веские три слова, Крестинский тем не менее не побежал в аэропорт на первый самолёт до Москвы. Он проживал то в Аргентине, то в Южной Калифорнии, восстанавливал попорченную в былых сражениях нервную систему, заводил новые связи, поддерживал старые. Никто толком не знал, что у него на уме, но официальная Москва надеялась, что Крестинский успокоился или, по крайней мере, нашёл применение своей энергии в другом полушарии.

Специалист по Крестинскому, с которым беседовал Бондарев, на этот счёт коротко сказал:

— Чёрта с два.

Часть IV

Глава 19

Алексей Белов: азартные игры

1

На третий день своего пребывания в Москве Алексей твёрдо усвоил, по крайней мере, одно правило — ничему не удивляйся. Мужчины в париках, сумасшедшие художники с пистолетами, зверского нрава женщины плюс гостеприимный обычай избить до полусмерти, а потом напоить чаем с крекерами — все нормально, все так и должно быть. Самое подходящее место, чтобы протестировать человека — годится он для второй жизни или хватит с него и той, одной, уже прожитой довольно быстро и довольно бездарно.

— Давай посмотрим, — сказал ему Харкевич на прощание. — Посмотрим, что у нас с тобой получится. Проблема в том, что насчёт тебя нет единого мнения. Морозова тебе не верит, Мамонт тебе верит, а я пока не знаю, верить тебе или не верить. Решить это можно только одним способом — делом. Если ты действительно хочешь вести с нами дела, принеси деньги. Принесёшь деньги, получишь товар. Вот так-то, Лёша.

— Ясно, — сказал Алексей. — А кто этот Мамонт, который так в меня верит? Я что-то не помню такого…

— Помнишь. Это он тебя так уделал в подвале. Мамонт — простой парень, он думает, что раз ты выдержал его обработку, то скрывать тебе нечего. У Морозовой другое мнение. Вообще-то я думал, что ты сначала спросишь про деньги.

— А я должен?

— Наверное.

— И что я должен спросить про деньги?

— Сколько ты должен принести.

— Хорошо. Сколько я должен принести?

— Пятьдесят тысяч долларов.

— Ага, — автоматически сказал Алексей. Харкевич внимательно посмотрел ему в глаза и повторил:

— Пятьдесят тысяч долларов.

— Ага, — снова сказал Алексей. Он ответил бы точно так же, если бы ему назвали сумму в миллион или в десять миллионов. И то и другое были абсолютно нереальными и запредельными вещами, которые встречаются разве что в фильмах про американских бандитов.

— Мы не мелкая лавочка, мы работаем по-крупному. Дон Педро должен был тебе об этом сказать. Ну и ты всё-таки новый человек, с которым мы ещё не до конца разобрались, поэтому сумма будет такой. Мы ждём тебя с деньгами через два дня. Тебя устраивают условия?

— Да, — сказал Алексей. — Абсолютно. Ну, так я это…

— Что?

— Пойду схожу за деньгами.

— Да-да, конечно. Тебя проводят, — вежливо сказал Харкевич.

2

Художник Миша Розанов вспоминал Алексея минут пять, не меньше. Несколько раз он хватался за виски, тёр глаза и приговаривал: «Сейчас, сейчас». Потом всё-таки контакты внутри его взъерошенной головы воссоединились, он облегчённо вздохнул и сказал:

— А-а-а… Ты же с этим… С Данилой чего-то не поделил… И ты ещё пистолет у меня забрал… Ты мне пистолет принёс?

— Нет, — сказал Алексей. — И вообще, зачем тебе пистолет, если ты художник?

— Ну, ты и спросил, — неуверенно засмеялся Миша. — Как же без пистолета… Он мне нужен. Я, правда, не помню для чего… Но ведь для чего-то я его купил? Погоди, я сейчас схожу поблюю, а потом сразу все вспомню. Ты пока проходи, чувствуй себя как…

Тут неотложные дела позвали Мишу в глубь мастерской. Пока он отсутствовал, Алексей разглядывал длинную полупустую комнату с одним большим окном. Напротив окна стояла какая-то деревянная конструкция, а рядом на полу — множество баночек с краской. Теперь Алексей готов был поверить, что хозяин комнаты — художник. Шеренга пустых бутылок возле потрёпанного дивана также подтверждала этот факт.

В армии сведущие люди рассказали Алексею, что все художники и писатели — алкоголики или наркоманы, а все певцы — пидарасы. До сих пор Алексею не представлялось возможности проверить это на собственном опыте, поскольку ни в армии, ни в родном городе певцов и писателей как-то не водилось. А Москва оказалась воистину культурным центром, поскольку уже третий человек из встретившихся Алексею (после бармена и Дона Педро) оказался творческой натурой. Правда, эта творческая натура почему-то искала вдохновения на полуночных пустырях с пистолетом в руке, но, в конце концов, на то она и творческая.

Выбравшийся из ванной Миша выглядел уже не так благообразно, как памятным вечером в клубе, — все выпитое тогда и позже теперь отражалось на его помятом, утомлённом лице. Он печально посмотрел на Алексея и выразил своё состояние одним веским словом:

— Тяжело.

Алексею было тяжело совсем по другим причинам — после общения с ботинками Мамонта он всё ещё чувствовал себя ватной куклой, которую оживили и заставили двигаться.

Миша слил в один стакан остатки из нескольких бутылок, скептически поморщившись, оценил результат, но тем не менее выпил.

— Тебе не предлагаю, потому что… Потому что самому мало.

Алексей не обиделся, он осторожно присел на диван и едва не вскрикнул — тело вопило от боли. Цена доверия Мамонта оказалась неслабой.

Трезвеющий Миша подозрительно наблюдал за гримасами Алексея и блеснул профессиональной наблюдательностью:

— У тебя лицо какое-то… Тогда у тебя было другое лицо.

— Точно, — согласился Алексей. — Оно было меньше по размеру… И не так болело.

— Данила подставил! — догадался Миша. — Я же тебе говорил, не верь этому козлу! Заболтает до геморроя и подставит… То есть ничего у тебя с ним не вышло, — сообразил некоторое время спустя. — А я-то надеялся…

— Ну вообще-то, — начал Алексей, но тут же сообразил, что признаваться в убийстве направо и налево — не самая лучшая идея. — Вообще-то мы с ним поговорили… Поговорили…

И решили, что ещё раз поговорим. Но насчёт долга не беспокойся — кажется, я его убедил простить тебе эти бабки. Он упирался… Но я его уговорил, — закончил Алексей и понял, что нагородил какую-то чушь.

Миша вытащил голову из раскрытого холодильника и криво усмехнулся:

— То есть ты его всё-таки замочил.

— Нет, мы поговорили, а потом…

— Ты его всё-таки мочканул!

— Просто поговорили…

— Большое тебе пионерское спасибо! — Миша подскочил к дивану, схватил Алексея за руку и затряс так, будто был под напряжением. — Вот это я понимаю! Вот это настоящий мужик! Сказал — сделал! Ты насчёт меня не волнуйся — я могила! — Миша для большей наглядности зажал себе рот ладонью. — Я никому! Ничего! Никогда! Вот это да! Вот это праздник! Это отметить надо. — Он ринулся было к бутылкам, но по дороге вспомнил, что ничего ценного там не найдёт. — Да… — Он остановился и почесал в затылке. — А свои бабки ты с него срубил?

— Нет.

— Обидно, — вздохнул Миша, но первоначальная радость всё же взяла верх, он сжал кулаки и вспорол ими воздух, имитируя атаку на невидимого врага. — Но всё равно — класс! Я вообще-то догадывался, что ты попортил Даниле шкуру…

— С чего это?

— Так он же домой не вернулся в ту ночь. Валера его обыскался, обзвонился, а Данила как провалился… Валера издёргался, а я его ещё подкалываю — небось снял Данила нового мальчика, да и поехал к нему на квартиру. Валера в слезы, а я ему — ну ладно, ладно, может быть, его просто убили. Валере, конечно, теперь горе… Ну а настоящим мужикам, — он торжествующе постучал кулаком по груди. — Настоящим мужикам праздник!

Алексей никакого праздника не чувствовал. Он просто устал и хотел спать. И ещё он думал о следующей стадии своего задания. О цифре с четырьмя нулями.

3

Он и не заметил, как отрубился на этом видавшем виды диване. Миша куда-то уходил, вернулся с двумя звенящими пакетами и пытался растолкать Алексея, чтобы тот принял участие в празднике настоящих мужиков. Но это было Алексею не по силам, он спал, в его снах мелькали лица, знакомые, но уже размытые, будто ненастоящие. Обрывки слов, какая-то непонятная беготня, выстрелы, грохот… Пару раз Алексей вдруг начинал стремительно падать в тёмную бездну, вздрагивал, на миг просыпался, а потом засыпал снова. Под конец в его сон бесцеремонно вторглась жестокая женщина Морозова, она схватила Алексея за горло холодной рукой с идеальным маникюром и сказала: «Бедный мальчик убил Дона Педро». Это уже было слишком, Алексей выпрямился и открыл глаза.

— Спящий красавец проснулся, — иронично сказала светловолосая девушка с банкой пива в руке.

Алексей огляделся и понял, что за время сна тут произошли кое-какие перемены. Миша уже не выглядел жертвой похмельного синдрома, он был вполне прилично одет, выбрит и доволен собой. На небольшом столике были расставлены пивные банки и какая-то еда. Заляпанная краской магнитола тем не менее издавала какие-то ритмичные звуки. Но главным новшеством были девушки.

Девушек было две — блондинку звали Лена, брюнетку — Карина. Мало обращая внимание на Алексея, они болтали друг с другом и с Мишей, причём Алексей вскоре догадался, что это не просто девушки, что у них с Мишей есть какие-то деловые отношения. Непонятно какие, но есть.

Карина все напоминала Мише о сроках, тот отшучивался, Карина картинно хмурилась и стучала каблуком по полу, а Лена двусмысленно изрекала, что на Мишу где сядешь, там и слезешь, после чего сама смеялась над своими словами.

— Вы меня, девки, уже затрахали, — сказал наконец Миша и немедленно получил оптимистический ответ Лены, что они даже ещё и не начинали.

Алексей как тень прошёл мимо них в ванную, потом обратно, взял со стола пару бутербродов, пиво и вернулся на диван. Лена покосилась на него и сказала голосом, в котором смешались ирония и разочарование:

— А мы вам случайно не мешаем?

— Нет, — сказал Алексей, вгрызаясь в бутерброд. Миша посмотрел на него, посмотрел на Лену и заржал:

— А ты надеялась, что он проснётся и сразу уставится на тебя, раскрыв рот от счастья? «О, какой дивный сон! Неужели такая красота существует?» Облом тебе, Ленка, — настоящий мужик между бабой и пожрать всегда выберет пожрать, потому что…

— Розанов, я тебя когда-нибудь убью, — пообещала Лена. — Если только раньше кто-нибудь тебя не убьёт за твои дурацкие разговоры, за твои дурацкие картины…

— Мы его не убьём, мы просто скажем боссу, что он не выполнил заказ, — съехидничала Карина.

— Я тебе сто раз говорил, что укладываюсь в сроки, — простонал Миша. — Я тебе уже сто раз показывал этот гребаный портрет, и ты сама видела, что там почти всё готово…

— Там нет главного, — настаивала Карина.

— Много ты понимаешь в главном! Леха, посмотри свежим глазом. — Миша вытащил из угла большой прямоугольный предмет, завешанный простыней. Когда простыню сняли, оказалось, что это неоконченная картина. Большую часть полотна занимала плотная мужская фигура в чёрном костюме. За мужчиной красовался «Мерседес-600», а на заднем плане высилось какое-то громадное здание. С «Мерседесом» и со зданием всё было более-менее в порядке, а вот у мужчины не хватало существенной детали — головы.

— Есть тут главное?

Алексей ещё раз окинул картину взглядом и подумал об изображённом так, как ему было привычнее. А ему привычнее было думать не как ценителю искусства, а как стрелку; привычнее было видеть перед собой не картину, а мишень. Алексей увидел перед собой корпус человеческого тела — что ж, этого вполне достаточно.

— Конечно, есть, — сказал он, не раздумывая.

— Сразу видно, человек разбирается. Главное — это композиция, а не детали…

— Я не знаю, в чём этот человек разбирается, — не унималась Карина. — Но боссу главное, чтобы вот эта морда, — она ткнула пальцем в сторону картины, — была на его собственную морду похожа!

— Она будет похожа, — пообещал Миша и ухмыльнулся. Карина жестами показала, где у неё сидят все эти художники и их бессмертные произведения. Алексей как раз допивал пиво, когда брюнетка в расстроенных чувствах присела на диван.

— Ты тоже художник? — с подозрением спросила она.

Алексей отрицательно помотал головой.

— Слава богу, — сказала Карина. — Тут и от одного художника с ума сойдёшь…

— А что вы к нему пристали?

— Мы пристали? Ха! Мы его благодетели! Мы ему дали работу, мы ему дали аванс, чтобы он изобразил нашего дорогого босса на фоне главного офиса. Знаешь, сколько было желающих писать этот портрет?

— Сколько?

— Нисколько! — влез в разговор Миша. — За такие деньги ни один приличный художник не согласится…

— Вот именно, только неприличные, такие, как ты!

— У меня была сложная финансовая ситуация.

— Она у тебя была, есть и будет.

— А мне нравится картина, — перебил спорящих Алексей. — Особенно «Мерседес» хорошо нарисован.

Карина прыснула.

— Я же говорю, человек разбирается, — одобрительно кивнул Миша.

4

Девушки ушли в десятом часу. Миша попытался перевести обсуждение работы над картиной в нечто более лирическое и даже признался в своей мечте написать портрет обнажённой Карины, но был жестоко высмеян.

— Да, конечно, — вздыхал он, закрывая дверь. — Они там в своём отделе по связям с общественностью такие бабки получают, что за букетик роз и мороженое тебе ни фига не обломится. Им подавай горнолыжные курорты, «мерсы» и яхты. Всё-таки самостоятельные девки с деньгами — это страшное дело. Я лучше тебя завтра познакомлю с продавщицами из соседнего магазина — вот там телки что надо, без запросов и без комплексов…

— Без комплексов — это хорошо, — согласился Алексей. — Только почему же у тебя их начальник без башки?

— Значит, так надо, — загадочно ответил Миша. — Пока без башки, будет с башкой. Все будут с башками.

— Кто — все?

— Это только Карина думает, что её босс такой оригинальный — захотел свой портрет на фоне офиса… У меня ещё четыре таких же заказа, все с «Мерседесами», все в чёрных костюмах. Так что я как на конвейере — сначала одна операция, потом другая. Сначала всем тачку, офис, костюм — все одинаковое. А уж морды — в последнюю очередь. Морды, кстати, тоже почти одинаковые. Щеки на плечах и так далее…

— Много заплатили, наверное?

— Смеёшься? Сами с жиру бесятся, деньги им девать некуда. А мне — так, копейки швыряют…

— Деньги девать некуда?

— У Карины босс каждый день просаживает в казино тысяч по двадцать баксов. Мне бы он хоть половину от этого заплатил!

— Двадцать тысяч?

— Когда больше, когда меньше. Он остановиться вовремя не может, и сам знает, что не может, поэтому, когда идёт в казино, все бабки с собой не берет, оставляет их в машине со специальным человеком. И как проиграется, звонит тому человеку на мобильный, чтобы нёс новую порцию. Но только чтобы не больше двадцати тысяч зараз, это он сам так установил, чтобы время потянуть. И вот ходит этот мужик с чемоданом туда-сюда всю ночь. Потому что босс все равно остановиться не может, все проигрывает и проигрывает… Ну и выигрывает, наверное. Иногда. Когда Карина с ним была в казино, он ни разу не выиграл.

— А сейчас она с ним уже не ходит?

— Он всех девок из офиса уже перепробовал. Не в смысле перетрахал — ему это уже неинтересно, а перепробовал, в том смысле, что он талисман себе подбирает, такую девку, с которой ему бы везло в рулетку. С Кариной — не везло. С Ленкой — тоже. И с остальными, по-моему, та же история.

— Бедняга.

— Да уж… Ты как-то слишком внимательно меня слушаешь. Ты о чём там себе думаешь, а? Ты с чего вдруг заинтересовался азартными играми?

— Да так…

— Леха, ты пришил Дона Педро. Ты мне, можно сказать, десять штук баксов подарил. Я, блин, теперь твой должник по уши. Если что надо — говори. Не сомневайся…

Алексей посмотрел на художника. Кажется, тот был серьёзен. Хотя — кто его знает…

— Мне нужны пятьдесят тысяч долларов. Через два дня.

Миша задумался, а потом кивнул:

— Да.

— Что — да?

— Ты прав. Казино — это хорошая идея. Это может сработать.

5

Всего три секунды. Днём Алексей засекал время, потом ещё раз проверял — всего-навсего три секунды.

Водитель сидит в запертом «БМВ» на охраняемой стоянке, расположенной позади казино. Ему звонят на мобильный, просят поднести денег. Водитель берет пакет с деньгами — только один пакет, — выходит из машины и идёт в сторону казино. В это время он находится в поле зрения охранников стоянки. Потом он подходит к зданию и попадает в поле зрения охраны казино. Где-то на полпути водитель оказывается в такой точке, которая уже не видна со стороны автостоянки, но ещё не видна от парадного входа в казино. Если водитель будет идти ровным обычным шагом, то этот участок он минует за три секунды.

В этот краткий промежуток времени и в это узкое пространство Алексей должен был вклиниться, незаметно вырубить водителя, забрать у него сумку и ключи от машины.

Алексей смотрит на здание казино и думает о трех секундах.

— Ты сможешь?

Это художник Миша, глотнувший для храбрости коньяку, дышит Алексею в затылок, старается выглядеть круто, но на самом деле боится. Это слышно в его дыхании. Это чувствуется в его резких неуверенных движениях.

Алексей думает о трех секундах и о том, будет ли вечер достаточно тёмным. И ещё о том, сколько времени понадобится боссу Карины, чтобы проиграть всю свою наличность.

— Ты сможешь?

Алексей не оборачивается и цедит сквозь зубы:

— Я постараюсь. Но для этого мне нужно, чтобы водитель вышел со стоянки.

— Он выйдет, выйдет, — с энтузиазмом заверяет Миша. — Обязательно выйдет!

— Ты уверен?

— Уверен, уверен! — Миша так поспешно выпаливает эти слова, что становится понятно — ни в чём он не уверен.

— Босс Карины зашёл туда полтора часа назад.

— Всего полтора часа! Нужно ещё подождать…

Алексей вынужденно соглашается — он понятия не имеет, сколько длятся все эти игры и какой толщины был бумажник у начальника Карины, когда он поднимался по ковровой дорожке в игровой зал. Про ковровую дорожку и прочие внутренние подробности казино Мише рассказала Карина, которую уже разжаловали с поста игрового талисмана. Так она говорила, и в голосе были одновременно ирония и обида. Алексей не понимал, зачем умной девчонке, которая и так неплохо зарабатывает, роль игрушки при старом и толстом начальнике, но Алексей промолчал. Люди здесь строили свою жизнь по своим особым правилам, не им, Алексеем, установленным. А стало быть, не ему их и менять. Что называется, в чужой монастырь… Характерно, что на монастырь это было похоже меньше всего.

Ещё час — Миша сбегал в ближайшее кафе, притащил какую-то еду в бумажном пакете и стакан кофе.

Ещё час. В темнеющем небе нарисовались звезды. Световые круги фонарей зависли вокруг здания казино.

— Он выйдет?

— Обязательно!

— Ты уверен?

— Уверен!

Ещё час. Алексей закрывает глаза. Открывает глаза. Ничего не изменилось.

— Он выйдет?

— Конечно!

— Почему он не выходит? Почему ему не звонят?

— Да откуда я знаю?! — взрывается Миша, и в ночной тишине его голос разносится далеко вокруг, ударяется в стены зданий, в тёмные окна закрывшихся офисов, в запертые бронированные двери.

— Не ори, — тихо говорит Алексей. — Подумай, что там могло произойти. Почему водителя не вызывают.

— Да откуда я знаю?! — чуть тише произносит Миша и хватается за голову, приседает на корточки, морщится, всячески изображая активную умственную деятельность. Минут через десять он подходит к Алексею и неуверенно говорит:

— Ну, это…

— Что?

— Может, он…

— Может, он выигрывает?

6

Со стороны судьбы, фортуны, удачи и всей прочей компании это было, конечно же, сущей подлянкой — именно в эту ночь повернуться к боссу Карины лицом, а к Алексею совершенно противоположной стороной.

— Выигрывает…

На четвёртом часу бесполезного ожидания это звучало вполне разумно.

— Это, наверное, даже лучше, — сказал Алексей. — Мы тогда прижмём не водителя с двадцатью тысячами, а босса со всем его выигрышем.

— Он будет с охранником, — напомнил Миша.

Алексей сопоставил габариты охранника с размером суммы и сказал:

— Наверное, я справлюсь.

— Если человек крупно выигрывает в казино, то ему дают дополнительную охрану.

— Много?

— Человека два-три.

— С оружием?

— Наверное…

— Понятно, — сказал Алексей. Миша пристально смотрел на него, ожидая разъяснений. Но не дождался.

— Что понятно? — нервно спросил он. — Что делать-то будем?

— Минуту, — сказал Алексей. — Я сейчас вернусь.

— А?! Чего?! — это Миша недоуменно проговорил уже в спину Алексею.

Охранник у дверей казино посмотрел на Алексея сверху вниз — помимо разницы в росте, он ещё и стоял на ступеньку выше. Алексею он напомнил манекен из отдела мужской одежды — такой же здоровый, правильный и неживой.

— Мне надо войти, — сказал Алексей, остановившись. Следующим шагом он упёрся бы в охранника.

— Не надо, — безразлично сказал охранник, глядя куда-то поверх Алексея.

Алексей представил, как он хватает охранника за промежность и за галстук, а потом бросает вниз по лестнице, считать рёбрами прохладные ступени. Что-то в этом было неправильное. И веса в охраннике было килограммов на тридцать больше, чем в Алексее. И работал он здесь не один — тут же набегут коллеги, придётся с ними объясняться.

— Посмотри на меня, — сказал Алексей. Охранник скривил губы, и Алексей повторил чуть громче: — Посмотри на меня.

На высоте своего положения охранник был уверен в себе, не боялся никого, а особенно таких вот типов, которых в казино называли общим словом «неконтингент». Почему не посмотреть? Особенно сверху вниз.

И его ленивый самоуверенный взгляд столкнулся с взглядом, похожим на резкий удар ножом снизу вверх, вспарывающий подбрюшину и делающий из человека прохудившийся мешок с кишками. Это был очень убедительный взгляд. Он заставлял задуматься о том, что жизнь человеческая хрупка и уязвима. О том, что надо хранить то, что имеешь. О том, что неразумно становиться на пути разогнавшегося электровоза. И тогда охранник, только что ощущавший себя титаном, столпом если не мироздания, то данного конкретного казино, почувствовал, как словно порыв холодного ветра забрался в рукава дорогого пиджака, потом скользнул за шиворот, пронёсся вдоль спины и вылетел из-под брючин — все в течение секунды. Возможно, это действительно был ветер. А возможно, это был страх. А страх, в свою очередь, был вызван чётким пониманием факта, что у парня, стоящего на ступень ниже, есть очень серьёзная причина войти внутрь. Эта причина толкает его вперёд так же, как электричество заставляет двигаться поезд. А он, охранник, стоит на пути. И парень может просто найти другой вход в здание, а может молча прыгнуть вперёд и перегрызть охраннику горло. Оба варианта были одинаково возможны. Выбор был за охранником.

— Тебе надо войти? — разжал он губы.

— Надо, — сказал Алексей, не отрывая взгляда.

— Давай по-быстрому, — сказал охранник и шагнул в сторону. Когда за Алексеем захлопнулась тяжёлая дверь, охраннику снова стало хорошо, уверенно и безопасно. Он снова был титаном, титаном в костюме за триста долларов, купленном за счёт казино.

7

Но это ещё ничего не решало. Алексей мягко закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной, замер, оглядываясь по сторонам. В холле стоял обволакивающий полумрак, слегка разбавленный мягкой, еле слышной музыкой. Чуть дальше от входа освещение становилось сильнее, был виден гардероб. И была видна широкая спина ещё одного охранника — вероятно, не последняя спина на пути из холла в игровой зал. И Алексей серьёзно засомневался в своей способности заворожить всех этих людей силой своего взгляда. И поэтому он не торопился двигаться дальше.

Он почему-то вспомнил сказанные невероятно давно слова — слова из странного сна, который потом оказался явью. Мужик в очках, который потом привёз Алексея в Москву, расспрашивал его о том и об этом, а потом сказал что-то типа: "Неужели это нельзя было сделать по-другому? Неужели это нельзя было сделать потише?" Тогда, помнится, Алексей едва не обиделся — насколько можно обидеться в полуобморочном состоянии. Теперь он и сам задал себе этот вопрос — неужели это нельзя сделать по-другому?

И увидев, как некий изысканно одетый мужчина с озабоченным видом направляется к двери туалета, Алексей понял, что по-другому это сделать можно.

Подобно тени, он отделился от двери, скользнул вслед за озабоченным мужчиной в царство чёрного испанского кафеля и итальянской сантехники. Из расположенных где-то под потолком микродинамиков лилась успокаивающая музыка. Алексей двигался ей в такт — неспешно и плавно. Мужчина так и не успел сообразить, что с ним случилось и куда вдруг делись все заботы.

Пять минут спустя Алексей посмотрел на себя в зеркало и обнаружил, что даже в чёрном костюме и при галстуке выглядит он как натуральная бандитская морда. Никакой солидности.

Вероятно, для солидности следовало подпустить во взгляд лени и расслабленности, но, как Алексей ни старался, зеркало отражало лишь напряжённость и готовность к чему-то гораздо более рискованному и значимому, нежели бросок фишек на поле или игра в «блэк джек». Два зрачка смотрели как два тёмных ствола револьверов, курки которых, несомненно, уже были взведены.

Он вытащил из кармана пригоршню фишек, повертел в руках, по-прежнему глядя в зеркало. Нет, солидности как не было, так и нет. Натуральная бандитская морда, только при параде и с фишками.

А это значило лишь одно — времени у него очень мало. Времени у него практически нет.

8

В коридоре были не только охранники, там ещё были видеокамеры. В игровом зале тоже было полно видеокамер, и это уже совершенно не оставляло Алексею времени на всякие там подготовительные манёвры. Если в службе безопасности казино есть хоть один трезвый и внимательный человек, если сейчас он хоть вполглаза следит за мониторами, то уже очень скоро обратит внимание на новое лицо в зале. Точнее, на бандитскую морду, вырядившуюся в костюм, который чуть маловат. Или спохватится кто-нибудь из рядовых охранников, которые до сей поры лишь скользили взглядом по костюму Алексея, словно это был пароль.

Он вошёл в игровой зал походкой человека, уверенного в себе, но в данный момент весьма озабоченного — озабоченного именно игрой, и ничем другим. Поэтому он хмуро смотрел себе под ноги, не поднимая глаз, будто проводил на ходу какие-то экстренные математические подсчёты, оценивал свои шансы, расписывая по пунктам всю предстоящую длинную ночь завзятого игрока. При этом Алексей должен был ещё высмотреть среди прочих игроков босса Карины и подрулить к нему. Пять минут назад Алексею казалось, что это будет просто — там же рядом должна торчать длинноногая блондинка в чёрном вечернем платье, «талисман». Теперь же, бросая исподлобья скорострельные взгляды, Алексей с удивлением наблюдал таких длинноногих девиц повсюду. Они, как правило, не играли, а скучающе ожидали своих азартных спутников, надеясь, что те рано или поздно угомонятся и предложат девушкам более интересную программу на ночь. Пока же им оставалось медленно накачивать себя спиртным, посматривать на часы и вздыхать. Где-то среди этих девушек находилась новая талисманная пассия Карининого босса, а рядом с ней находился и сам Директор. Алексей знал, как он выглядит (Миша продемонстрировал парадные фотографии, выданные ему для работы над портретом), но понятия не имел, как выглядит его спутница. Проблема состояла в том, что лица скучающих девушек можно было рассмотреть без труда, а вот мужчины были поглощены в игровые дела и обращены лицами к столам. Алексей понял, что за пять минут он не успеет найти свою мишень. А потом его вполне могут раскрыть. Нет, причин для ленивой и расслабленной походки явно не было.

Медленным зигзагом он продвигался по залу, всматриваясь в лица и чувствуя кожей, позвоночником, корнями волос, как стремительно утекает время, как безвозвратно уходят так бездарно потраченные им секунды и минуты. Как неотвратимо приближается момент, когда с разных концов зала слаженно двинутся к нему несколько охранников, окликнут негромко, чтобы не смущать прочих игроков…

Но он не ожидал, что все случится так быстро.

И он не ожидал, что все случится ТАК.

9

Движение справа по ходу — достаточно медленное, чтобы Алексей сманеврировал и избежал контакта.

— А-а-а…

Другие направления пока свободны. Или это такая ловушка?

— А-алексей? — не совсем уверенно названное имя. Его имя. Что за чёрт? Он и не подумал остановиться, прикидывая только, когда ему стоит откинуть маскировку и перейти на спасительный бег.

— Алексей?

И тут он сообразил, что его имя повторяет женский голос. Ловушка? Откуда они знают?

Не замедляя хода, он бросил взгляд через плечо. Темноволосая молодая женщина, держа в тонких пальцах фужер с шампанским, смотрела на него одновременно удивлённо и раздражённо. Секунду спустя Алексей идентифицировал в этой женщине Карину.

— Я уже начала думать, что обозналась… Практически ору на все казино — Алексей, Алексей… И ноль внимания в ответ.

— Извини, задумался…

Карина сдержанно улыбнулась.

— Мысли о деньгах? Да, обычно это очень глубокие мысли. Ты здесь один? Или?..

— С другом, — автоматически соврал Алексей.

— Неужели с Мишей?

— Нет. С другим другом. А ты? Тебя же не должно здесь быть…

— Почему это? — удивилась Карина. Алексей тоже удивился — как это он мог настолько потерять контроль над собственной речью? Мало ли что красивая девушка. Много их тут, красивых. Красивых и дорогих. Слово «дорогое» пришло ему на ум при быстром взгляде на тонкую золотую цепочку и кольца, украшавшие Карину.

— Почему это меня тут не должно быть?

— В смысле… Я не ожидал. Не думал, что ты здесь окажешься.

— Работа, — вздохнула Карина. — Будь моя воля, я бы уже давно была дома, посмотрела бы какой-нибудь фильм и завалилась спать.

— Что же тогда тебя здесь держит? Сопровождаешь босса? — Алексей смотрел как бы на Карину, даже встречался с ней взглядом, но лишь на долю секунды. А потом вновь принимался сканировать окружающее пространство — неужели Мишу надули? Неужели Карина по-прежнему «талисманит»?

— Босс тоже здесь, — сказав это, Карина бессознательно качнула подбородком, и Алексей немедленно зафиксировал направление этого кивка. Теперь он знал, где искать. — Но я не с ним. Мы тут обрабатываем заказчика из Баку… Делаем ему, так сказать, культурную программу по ночной Москве. Вот и таскаемся за ним по кабакам, по казино… Может, и до сауны с массажными кабинетами дело дойдёт, но это уже без меня — не по причине моей исключительной нравственности, а просто я к этому времени не удержусь и засну…

— Из Баку? — Алексей понимающе кивнул. — Вот этот, что ли? — он ткнул пальцем в первого попавшегося мужчину.

— Нет, он сейчас играет в рулетку, за одним столом с боссом, вон там…

— Ага, — Алексей бросил равнодушный взгляд в сторону, узнал склонившегося над столом Директора. Судя по стопкам фишек, ему сегодня действительно везло. Чуть позади поглощённого игрой Директора маялась бездельем высокая загорелая блондинка. — А это новый «талисман» вашего начальника?

— Да, а откуда ты…

— И как её зовут?

— М-м-м… Алиса. А что?

— Спасибо.

Алексей развернулся, оставив Карину замершей с тем же самым выражением смешанного изумления и раздражения в больших тёмных глазах, что и пару минут назад.

10

Охранники действительно кинулись к нему синхронно с разных сторон, словно приведённые в действие отлаженные детали единого механизма под названием «капкан».

Алексей видел их, но всё еще продолжал говорить и действовать, используя остаток секунд по полной программе.

— Это ты мне?! — опомнилась наконец длинноногая блондинка Алиса, загар на лице которой сейчас не был так очевиден.

— Кому же ещё! — громко сказал Алексей и добавил ещё пару слов, которыми Алису если кто-то когда-то и называл, то не на людях. Слова были звучными и западающими в душу.

— Шляешься, Алька, со всякими козлами, — добавил Алексей, снисходительно подмигнув побагровевшему от ярости плотному мужчине лет пятидесяти, который, собственно, и являлся начальником Карины, Алисы и ещё невесть какого количества мужчин и женщин. — Где ты их только находишь?! Че, с простыми пацанами трахаться уже не в кайф? Че, уже сильно поднялась, да? Уже забыла, как на «субботниках» пахала? А ты не забывай, сука, ты помни. — Он назидательно ткнул пальцем ей в лицо, едва не угодив в накрашенный глаз. — Помни, из какой жопы тебя вытащили…

К этому моменту на нём уже висели двое, медленно оттаскивая назад. Но рот заткнуть они как-то не додумались, так что Алексей успел выдать ещё пару фраз, которые окончательно вывели из душевного равновесия и саму Алису, и, что самое главное, — её покровителя.

Алиса завизжала и попыталась запустить в Алексея фужером из-под шампанского, однако промахнулась, после чего, не переставая верещать, ринулась в сторону женского туалета.

Босс озабоченно посмотрел ей вслед, оторвался наконец от стола, приблизился к Алексею на безопасное — как ему казалось — расстояние и властно произнёс, адресуясь охране:

— Заткните этого урода, в конце концов… И выкиньте его к чёртовой матери!

Платок, которым босс намеревался вытереть выступивший пот, выпал из руки, потому что неожиданно и для босса, и для охраны Алексей выскользнул из захвата, шагнул вперёд, слегка толкнул босса в грудь и заинтересованно проговорил:

— Это ты кого уродом назвал?

Босс отступил назад, Алексей шагнул следом, снова тронул пальцем дорогой галстук с массивной запонкой:

— Это кто тут урод? Ты в зеркало давно сам-то гляделся, дед?!

Теперь его скрутили уже не двое, а четверо, скрутили на совесть, поволокли к выходу, но Алексей махал ногами лишь для виду — дело было сделано.

Поэтому даже пара пинков и малоприятный спуск по лестнице с пересчётом ступеней рёбрами не могли испортить настроения.

Охранник, который впустил его внутрь двадцать минут назад, свысока оглядел помятого Алексея и нравоучительно сказал:

— Значит, не надо было соваться.

Алексей в ответ нарочито громко простонал, медленно поднялся на ноги, отряхнулся и нетвёрдой походкой двинулся в сторону парковки, что после всего произошедшего было вполне логично.

11

Нехитрая логика Алексея заключалась в том, что выведенный из равновесия дурацким инцидентом босс сейчас неизбежно начнёт проигрывать, а стало быть, потребует у водителя дополнительную наличность. Возможен был вариант, что босс и его прекрасная Алиса после случившегося просто бросят играть и поедут домой, но Алексей, поразмыслив, счёл его маловероятным. Судя по рассказам Миши, босс слишком азартен, слишком прикипает к игре, чтоб так просто от неё оторваться. К тому же и бакинский гость рядом, нужно сохранить лицо, нужно показать, что ничего не случилось.

Поэтому, как предполагал Алексей, босс продолжит игру. И Алексей не ошибся. Он не ошибся в главном, но дьявол, как известно, сидит в мелочах.

Вот эти мелочи: прежде чем выволочь злющую, как электропила, Алису снова к столу и вернуться к фишкам, босс вышел в вестибюль и позвонил своему водителю. Но разговор шёл не о деньгах.

Потом босс подозвал к себе старшего среди охраны и переговорил с ним. И опять-таки речь шла не о деньгах. То есть о деньгах говорилось, но уже во вторую очередь.

— Сколько? — спросил старший. Босс молча полез за бумажником, отсчитал несколько купюр и вложил в карман собеседнику. Тот кивнул.

— И чтобы я больше не видел и не слышал, — уточнил свою просьбу босс.

— Ясно.

— И в темпе. Пока он ещё никуда не делся.

— Ясно.

Когда старшему охраны платили наличными, он становился на редкость понятливым и исполнительным.

Между тем Алексей со всеми своими логическими построениями, планами и надеждами стоял в том самом трехсекундном отрезке на полпути между парковкой и входом в казино. Вскоре в отдалении лязгнула дверь, и со стороны парковки показался силуэт мужчины.

«Вот это скорость», — подумал Алексей. Потом он заметил, что приближающийся мужчина что-то держит в руке. Ещё чуть позже он сообразил, что этот предмет мало напоминает сумку или иную вещь, пригодную для транспортировки денег. Пожалуй, это больше напоминало короткую дубинку.

Сосредоточившись на приближающемся со стороны парковки мужчине, Алексей не услышал, как хлопнула дверь казино и две пары ног резво сбежали по ступеням вниз. Их услуги только что были оплачены наличными.

Глава 20

Бондарев: ничего хорошего

1

Директор посмотрел на часы и сообщил, что у него осталось сорок пять минут до парома.

— Да бросьте вы, — сказал Бондарев. — Мы же серьёзные вопросы обсуждаем, а вы все на часы наглядеться не можете. С такими вещами не спешат.

— Да-а? — протянул Директор. — То есть тебя за живое задело? Может, желаешь личные счёты свести с господином Крестинским? Обиженное самолюбие, может быть, все ещё играет?

— В моём возрасте уже мало что играет, — усмехнулся Бондарев. — А особенно самолюбие. Всех подонков в личные враги записывать — никакой записной книжки не хватит. И что, кстати, Крестинский? Ну надругался над индонезийской экономикой, пусть его индонезийцы и ловят, скармливают крокодилам, или что они там делают в подобных случаях…

— У тебя от жары и беззаботного времяпрепровождения мозги совсем атрофировались, — недовольно буркнул Директор. — Ничего не соображаешь.

— Ну так поясните бестолковому.

— А что тут объяснять? Это только у тебя в тридцать пять самолюбие повисло перпендикулярно полу, а у Крестинского оно играет вовсю. Какая у него главная проблема? Что его из России выперли. Он хочет как максимум вернуться и снова быть на коне, а как минимум заочно поотрывать головы тем, кто его выжил отсюда. Вообще, — Директор нахмурился, — по некоторым сведениям, он совсем рехнулся. У него мания величия. Он хочет управлять всем. Вообще — всем. То есть он не хочет быть президентом России, или султаном Брунея, он хочет и президента России, и султана Брунея иметь у себя в кармане.

— Мечтать не вредно.

— Ну да… Понимаешь, главная проблема с психами состоит в том, что они не знают, что они психи. Я-то понимаю, что не может один человек управлять миром, а Крестинский не понимает. Он целенаправленно будет этого добиваться, а деньги, люди, связи — все это у него есть. Я тут почитал справку о его финансовой деятельности в Южной Америке и Азии — знаешь, это уже не психоз, это очень агрессивная стратегия. Он всюду лезет и все прибирает к рукам. И что для нас особенно плохо — он тратит деньги на Акмаля и Чёрного Малика, причём для Малика ему не жалко создать пару-тройку двойников. Он ему нужен явно для какого-то важного дела. Этот Селим — он подойдёт для вербовки?

— Нет, — сказал Бондарев. — Он работает уже только на самого себя — нам расскажет немножко их секретов, а вернётся к ним, расскажет про нас всё, что знает. Да там его особенно и не подпускают к делам, вот он и перетаскивает коробки с кухонными комбайнами. Я думаю, нам нужно просто заставить Акмаля раскрыться и начать действовать.

— Ты очень хочешь, чтобы он начал действовать?

— Пока он бездействует, он не ошибается. Начнёт действовать — начнёт ошибаться. Тогда мы все поймём про него, про его хозяина, про их цели, про Чёрного Малика… Про Химика, кстати, тоже поймём. — Бондарев покосился на Директора. — Про эту их историческую встречу в девяносто втором году… Дюк говорит, что Химик — это миф.

Директор промолчал.

— Дюк говорит, — повторил Бондарев чуть громче, — что Химик…

— Я не глухой, — сказал Директор, и взгляд его в этот момент стал каким-то задумчивым.

— Ну так скажите тогда…

— Что тебе сказать?

— Химик — это миф?

— Я тебе на этот счёт ничего сказать не могу. Вот Чёрный Малик — он скажет. Найди его. Поговори с ним.

— Неужели Химик важнее всего остального? Всех других вещей, с которыми связан Чёрный Малик? Важнее Крестинского?

— А кто тебе сказал, что Химик и Крестинский — это совсем разные вещи?

2

Лапшин шёл по коридору и пытался сообразить — что не так? Это не было ощущением опасности, это было какое-то неуловимое, словно разбрызганное в воздухе чувство, которое никак не получалось ухватить в кулак, поднести к глазам и посмотреть — что же это за штука. Гостиничный холл, лифт, коридоры — все как в прошлый раз, никаких изменений. Люди — те же, деловитый персонал и шумные туристы. Лапшин решил, что всё дело в погоде, вставил магнитную карточку в замок и открыл дверь номера.

Холодная сталь пистолетного дула упёрлась ему в висок, и Лапшин вспомнил: ему улыбнулся администратор гостиницы. Вот это и было тем неестественным явлением, которое вызвало у него лёгкое покалывание кожи на затылке. Администратор знал, что его здесь ждут. Теперь и сам Лапшин это знал.

Он спокойно обвёл взглядом номер, не останавливаясь на лицах находившихся здесь людей (просто посчитал — четверо). В первые секунды его интересовали не люди и даже не пистолет, охлаждавший висок. То, что интересовало Лапшина, лежало на низком стеклянном столике. Пишущее устройство, которое он оставил на балконе своего номера, теперь находилось здесь, и толстые пальцы стриженного бобриком круглолицего турка слегка постукивали по круглому корпусу рекордера.

— Это моё, — сказал Лапшин турку.

— А я не спорю, — ответил тот.

— Тогда я заберу? — спросил Лапшин, по-прежнему игнорируя пистолет. Парень, который держал оружие и поэтому думал, что контролирует Лапшина, слегка расстроился. Он был самым молодым из четверых, щурил красивые карие глаза и старался выглядеть грозным.

— Одну минутку, — вежливо сказал развалившийся в кресле турок постарше и поупитаннее. Английский у него был лучше, чем у Лапшина. — Есть пара формальных вопросов, которые надо уладить…

— К вашим услугам, — сказал Лапшин, думая о том, что пляжные шлёпанцы — это всё же не самая подходящая обувь для этой ситуации. Тяжёлые десантные ботинки — это да, но никто не ходит в десантных ботинках по пляжу в разгар курортного сезона. — Что за вопросы?

— Вы — профессионал, — сказал турок, не спрашивая, а констатируя факт. — Мы тоже профессионалы. При всём уважении вы — на нашей территории. Поэтому мне нужна кое-какая информация, чтобы я мог порадовать своё начальство.

Лапшин рассмеялся — пару дней назад то же самое Бондарев говорил Селиму. Кажется, это называется иронией судьбы?

— Никаких особенных секретов от вас не требуется, — заверил Лапшина турок. — Самые общие сведения — кто вы, на кого вы работаете, зачем вы здесь.

— Я здесь, чтобы прослушивать разговоры в номере этажом ниже, — отрицать это было глупо, учитывая предмет, лежавший на столике перед турком.

— Хорошо, — закивал турок. — Для кого вы это делаете? Кто ваши хозяева?

— Видите ли, — Лапшин шагнул вперёд, не обратив внимания на дёрнувшийся от неожиданности ствол и слегка растерянное лицо парня с пистолетом. — У нас не принято об этом говорить… Но ради вас…

Турок одобрительно кивнул.

— Меня наняли за полторы тысячи долларов, чтобы я записал разговоры в этом номере. Нанял меня высокий мужчина лет сорока, тёмные волосы, усы… — Лапшин вдруг поймал себя на мысли, что описывает не кого-нибудь, а Селима. Это была интересная идея — заставить Акмаля подозревать, что Селим продаёт информацию кому-то на сторону. Бросить бы вот такую наживку и посмотреть, что получится… Лапшину даже стало жалко — такая хорошая идея пропадает, и ведь экспромт, само собой вдруг родилось! Он немного — всего пару секунд — погордился собой.

Лапшин присел в соседнее с турком кресло и с нежностью посмотрел на записывающий прибор.

— Э-э… — турок нахмурился. — То есть вы хотите сказать, что вы — частный детектив?

— Конечно, — сказал Лапшин. — А вы думали — кто? Думали, я шпион какой-нибудь? Нет, — он широко и располагающе улыбнулся. — У меня мелкий частный бизнес. В таком жарком месте мужья и жены часто теряют головы, совершают легкомысленные поступки… Я всегда готов это зафиксировать и собрать основания для развода или… Бывают разные варианты.

— Почему-то я вам не верю, — сказал турок, и голос его прозвучал обиженно. Кажется, Лапшин понял, в чём тут было дело. Турок был кадровым разведчиком и надеялся на соблюдение правил игры, принятых между спецслужбами, — если нелегала поймали на чужой территории, то совершенно необязательно доводить дело до тюрьмы, суда или — упаси боже — пыток. Поделись информацией — и можешь быть свободен. Это же просто бизнес, информация — товар, а герои в разведке давно перевелись, поэтому никто не станет молча умирать на допросе с электрическим проводом в заднице и иголками под ногтями. Все всегда договариваются, потому что сегодня попался ты, а завтра попадусь я — к чему драматизировать ситуацию?

Лапшину сегодня повезло — турок, судя по всему, был таким вот джентльменом от разведки, а не головорезом из личного отряда Акмаля, с которым имел дело Бондарев в Милане. И турку было совершенно непонятно, почему Лапшин валяет дурака и не делится информацией.

— Мне очень жаль, что вы мне не верите, — вздохнул Лапшин. — Обычно люди мне верят.

— Неужели вы хотите, чтобы с вами поговорили подробно? — сочувственно посмотрел на него турок. — Будьте разумным человеком.

— Разумным? Ха… Мама говорила мне то же самое, — сказал Лапшин. — Жена говорила мне то же самое. И что в результате?

— Что?

— Ничего хорошего, — сказал Лапшин и скомандовал себе «пуск».

3

Директор посмотрел на озадаченную физиономию Бондарева и добавил:

— Нет, я не имею в виду, что Химик и Крестинский — это один и тот же человек. Просто сейчас они вполне могут оказаться рядом друг с другом.

— С какой стати?

— У Крестинского очень необычные планы, а у Химика — очень необычные возможности. Крестинского это должно было заинтересовать. Заинтересовал ли Химика Крестинский — это уже другой вопрос…

— Подождите… Давайте сначала определимся, Химик — это миф или не миф? Крестинский — этот человек, я знаю, подонок, но всё же человек, сам видел.

— А я видел Химика, — спокойно произнёс Директор, словно речь шла о старом знакомом, который только и делает, что надоедливо мельтешит перед глазами. Бондарев некоторое время сидел молча, а потом сказан:

— У меня такое ощущение, что меня здесь держат за идиота. То вы не знаете, кто такой Химик, то вы, оказывается, с ним встречались. Потом выяснится, что вы его ближайший друг или ещё что… Давайте определимся.

— Я его видел один раз, — прищурил глаза Директор, наблюдая за белыми парусами яхт. — После тех его знаменитых демонстраций. Когда он демонстрировал Андропову достижения проекта «Апостол». На самой демонстрации меня, понятное дело, не было. Говорят, там было на что посмотреть. Но лично я ничего этого не видел. Поэтому когда я говорю: «Возможно, Химик — это миф» — я имею в виду, что не сохранилось доказательств его достижений. Только слухи — вроде бы там его подопечные и предметы передвигали без помощи рук, и в воздухе над полом висели безо всякой опоры, и мысли читали…

— Почему мы только сейчас спохватились?

— Этого я тебе сказать не могу, скажу только, что найти Химика надо. Потому что если слухи не врут, то где-то по миру шатается человек, у которого всё равно что рецепты двенадцати атомных бомб в кармане. Попадёт это к Крестинскому или ещё к какому-нибудь идиоту с претензиями — будет уже поздно. А Крестинский про Химика слышал — это совершенно точно. Ещё когда он был помощником президента, то пытался его отыскать, но тогда не получилось. — Директор посмотрел на часы. — А времени, между прочим, у меня совсем уже не осталось. Давай-ка двинем обратно к парому…

Они зашагали в обратном направлении. Директор регулярно щёлкал фотоаппаратом и бормотал себе под нос глубокомысленные замечания типа:

— Да-а… Природа… Да-а… Культура… Да-а… Красота…

Директор выглядел полностью погруженным в созерцание средиземноморских красот, но на подходе к парому именно он внезапно ухватил Бондарева за рукав и с силой отдёрнул назад, в толпу готовящихся к посадке на паром туристов.

— Что?! — не понял Бондарев.

— Там, — сказал Директор, лишь малозаметным движением подбородка указывая направление. Бондарев осторожно посмотрел туда и обмер.

По набережной в сторону парома быстрыми шагами направлялся Селим.

4

Лапшин поднялся из кресла, дружелюбно улыбнулся в ответ на насторожённые взгляды четверых мужчин, двое из которых были при оружии.

— Я только что придумал для вас хорошую версию, которую вполне можно скормить начальству, — сказал он упитанному турку. — Считаю, что формальности исчерпаны, и можно вернуть мне мой аппарат.

— Вы не хотите делиться информацией, — уныло признал турок. — А поэтому нам придётся…

— Вам придётся? — Лапшин удивлённо развёл руками, шагнул назад и как-то невзначай угодил локтем в солнечное сплетение стоящему позади него человеку. Пистолет таким же мгновенным и изящным образом переместился от охнувшего и пошатнувшегося турка к Лапшину. — Это мне придётся, — он вскинул руку с пистолетом, другой рукой не глядя ухватил сморщившегося от боли турка за шею и рывком поставил его перед собой как прикрытие. — Вот так лучше? Вот этого вы хотели? Поиграть мускулами? Поиграть в мужские игры? Вспомнить «холодную войну»? Чуть-чуть адреналина добавить в кровь? Да ради бога…

Сидящий в кресле турок растерянно посмотрел на стоявшего у двери номера кареглазого парня с пистолетом. Лапшин тоже на него посмотрел и для пущей убедительности сдавил горло своему живому щиту — слегка, просто чтобы раздался хрип, свидетельствующий о серьёзности намерений Лапшина. Видимо, взгляд Лапшина произвёл на парня с пистолетом большее впечатление — он не стал дёргаться.

Пистолет в руке Лапшина описал полукруг, на секунду останавливаясь напротив каждого из троих противников.

— Можно и так, — вкрадчиво сказал Лапшин. — Если вы все ещё настаиваете.

— За номером наблюдают, — сказал турок в кресле. — Наши люди встретят вас потом внизу.

— Может быть, — ответил Лапшин. — Но, поверьте, для вас это уже не будет иметь никакого значения.

Турок посмотрел Лапшину в глаза, и если какие-то сомнения в искренности Лапшина у него до этого и были, то теперь они окончательно исчезли.

— Значит, вы не из русской разведки, — задумчиво сказал он. — Русская разведка так себя не ведёт. Вы, наверное, вообще не из разведки. Наёмник?

— Вот-вот, — согласился Лапшин. — Вам как раз будет над чем подумать, а мне уже пора… Только заберу свою вещь…

Лапшин, не сводя глаз с парня у дверей, левой рукой схватил рекордер со столика. Но в ту же самую секунду упитанный турок, так и не сумев укротить свою гордость, вцепился Лапшину в запястье и рванул на себя. Лапшин потерял равновесие, и все в гостиничном номере сразу же пришло в движение. Точнее, случилось много разных суматошных движений, в центре которых находились Лапшин, упитанный турок, рекордер и хрупкий стеклянный столик, который разлетелся под тяжестью рухнувших на него тел.

Секундой раньше Лапшин произвёл движение, которое было ему просто необходимо сделать — он с размаху врезал упитанному турку рукоятью пистолета в лоб, стряхнул его потные от волнения пальцы со своей руки и, уже падая, сунул рекордер в карман шорт.

Со всех сторон на него летели турки, и Лапшин знал только одно средство привести их в чувство — он заорал страшным голосом и трижды нажал на курок. Он стрелял уже практически лёжа на полу, а турки зависли в воздухе над ним, как будто бы умели летать. Поэтому промахнуться ему не удалось.

Потом Лапшин выругался, вытащил из-под тела красивого молодого турка ногу, в кровь расцарапанную разбившимся столиком, и ещё раз выругался. Молодой и красивый был мёртв, другой турок — ранен. Третий, которого Лапшин использовал поначалу как прикрытие, неподвижно сидел на полу и следил за Лапшиным. Упитанный турок в кресле был без сознания.

Лапшин поднялся на ноги, стряхнул с себя стеклянную крошку и посмотрел на сидящего турка. Вероятно, его стоило пристрелить, но вместо этого Лапшин сказал ему:

— Я этого не хотел. Ни хрена я не хотел. Это вам адреналина в кровь захотелось. Вот ему захотелось, — он ткнул пальцем в сторону упитанного турка. — Мне это совсем не нужно было. Я просто зашёл за своей вещью.

«Что это, оправдываюсь?» — подумал он уже в коридоре. Ещё чуть позже он сообразил, что весь этот последний монолог произнёс по-русски. Да и хрен с ним. Все это были мелочи по сравнению с тем, что, выйдя из номера и быстрым шагом добравшись до лифта, он вытащил из кармана рекордер, открыл его и не увидел ничего.

То есть не увидел там диска. Рекордер был пуст.

5

Бондарев отстраненно наблюдал за торопливо вышагивающим по набережной Селимом. Отставной разведчик был слегка помят, но в принципе ничем не отличался от туристской массы. Разве что во взгляде у него проскальзывало какое-то возбуждение. Если не сказать больше.

— Поправьте меня, если где-то ошибаюсь, — попросил Бондарев Директора. — Пока мы тут с вами общаемся, ваши люди должны были забрать Селима. Упаковать его и приготовить к переправке на материк. Предполагалось, что сам он будет не в состоянии передвигаться. Его вообще должны были сдать в багаж. Насколько я помню.

— Да, для багажа он слишком подвижен, — согласился Директор.

— Так в чём же дело?

— Хм-м…

— Это не ответ.

— Вероятно, Селиму удалось бежать.

— Ну ничего страшного. Я сейчас исправлю эту ошибку…

Директор снова дёрнул Бондарева за локоть.

— Не надо.

— Тогда в чём дело? Какого чёрта он тут разгуливает?

— Ты же сам говорил, что толку от него мало.

— Говорил.

— Ты же сам говорил, что вербовать его нет смысла. Он нам расскажет секреты Акмаля, а Акмалю расскажет наши секреты…

— Говорил.

— Судя по блеску в его глазах, он как раз спешит поделиться с Акмалем каким-то нашим секретом.

— Откуда он его узнал?

— Случайно, — сказал Директор. — Абсолютно случайно.

Глава 21

Алексей Белов: затмение

1

Всё получилось как-то бестолково. Был бы здесь тот умник в очках, что привёз Алексея в Москву, не преминул бы изречь что-нибудь типа: «А по-другому нельзя было? Никак нельзя?»

Нельзя. Может, и хотел бы по-другому, по-умному, да не получается пока. Ума не хватает. Прижавшись к стене, Алексей наблюдал за приближающимся водителем и до последней минуты надеялся, что дубинка в руке нужна тому исключительно для охраны денег. Даже когда стало понятно, что нет у водителя во второй руке ни сумки, ни пакета, — Алексей попытался убедить себя, что двадцать тысяч долларов — если сотенными купюрами — вполне можно рассовать по карманам. Времени оставалось маловато на убеждения, а то ведь убедил бы — так хотелось верить, что всё пошло именно так, как Алексей просчитал. Но только ведь пошло все совершенно по иной колее.

Водитель двигался быстро и вместе с тем насторожённо, будто бы ожидал скорой встречи с кем-нибудь типа Алексея, будто бы предупредил его кто. А может быть, водитель только так всегда и передвигался — работа наложила свой отпечаток. И дубинку свою водитель держал наготове, в полузамахе. Потому и вышло все не очень хорошо — Алексей в нужный момент прыгнул и ударил, да ведь только и водитель был настороже, успел двинуть дубиной. Потом-то он упал, как и положено ему было по замыслу, но Алексею это было не в радость, потому что его левая рука одеревенела после удара дубиной, уныло повисла, как самоубийца в петле, завещав руке правой со всем разбираться самой.

Уже одно это было неприятно. А тут ещё над ухом какой-то кретин гаркнул с дебильной радостью:

— Да вот же он!

Алексей даже не успел удивиться тому факту, что некто в чужом городе вдруг узнает его со спины, как тот же дебильный голос издал жизнерадостный призыв:

— Мочи гада!

Вслед за этим призывом Алексея ухватили за шиворот и с силой метнули в стену. Так Алексей понял, кого здесь подразумевали под гадом и кого собирались мочить. Все не слава богу.

Били его с явным удовольствием, не спеша, покряхтывая от положительных эмоций. Алексею было с чем сравнивать, и старания этих бойцов он бы оценил на троечку — энтузиазм имеется, но умения маловато, да и медлят ребята — в промежутке между ударами можно было сходить попить пива и вернуться к следующему прилёту мощного кулака в район позвоночника. Именно благодаря этой медлительности Алексей смог кое-как извернуться и увидеть, что молотят его два шкафа в чёрных костюмах с логотипом казино. Вот оно как, значит. Ребята, тяжёлые на руку, но и на подъем нескорые. Только уж большие они слишком, зажали Алексея так, что не продохнёшь, не протиснешься. Алексей дождался очередного смачного входа кулака в свой корпус и стал медленно падать, трагически сползая по стене. Его попытались придержать, но он всё равно падал, теперь уже в сторону своих мучителей.

И он даже почти упал, только в последний момент вдруг чуть приподнял голову и въехал этой — может быть, не слишком сообразительной, но зато вполне твёрдой частью тела в пах одному из охранников.

Второму охраннику даже показалось на миг, что его напарник слегка подлетел вверх, беззвучно оторвавшись от земли и приземлившись секунду спустя уже с оглушительным матерным воплем. Инстинктивно зажав промежность пятернёй, охранник причитал с интонациями, совершенно не подходящими его могучей фигуре.

Его напарник яростно заревел, словно разогретый двигатель гоночного болида, и рванулся вслед за Алексеем.

Пару секунд спустя к погоне присоединился — не отнимая пятерни от повреждённой части тела — и первый охранник. На бегу он всё ещё постанывал и матерился.

Алексей бежал молча.

2

Что касается бега, то Алексей сообразил лишь одно — нельзя бежать в ту сторону, где сидит Миша. Оставалось только сориентироваться и определить это самое запретное направление. Вот с этим возникли проблемы. Сзади тем временем уверенно топали охранники казино, и Алексей свернул наугад в какой-то переулок, надеясь, что если Миша там и был, то вовремя принял верное решение и слинял.

И вообще — не подходящее это было время для беготни. Долгожданный водитель валялся на асфальте в виде, готовом к употреблению. И его нужно было употребить по назначению, оправдав несколько часов тягостного ожидания. Надеяться на то, что Миша вдруг проявит необходимую смекалку и прыть, было довольно наивно, так что пришло самое время прекратить этот бестолковый забег по переулкам и вернуться к водителю и охраняемым им деньгам.

Алексей на бегу обернулся и убедился, что между двумя его преследователями есть некоторое — метров пять-шесть — расстояние. Убедившись, он тут же резко сбросил скорость, а потом сложился вниз как падающий карточный домик, сгруппировался и влетел под ноги ближнему из охранников. Тот совершил классический переворот с не менее классическим падением башкой об землю. Алексей немедленно распрямился и прыгнул навстречу второму охраннику, занося кулак и колено для одновременного удара. И уже в воздухе он почувствовал, что прыжка не получится. Что-то тянуло его назад, как будто он был прыгуном на «тарзанке».

Первый охранник оказался крепким орешком — разбив себе голову, он тем не менее ухватил Алексея рукой за щиколотку и продолжат держать мёртвой хваткой, хотя вид при этом имел весьма бледный.

Алексей лишь рассёк воздух перед носом у отчаянно затормозившего преследователя, а затем, потеряв равновесие, рухнул вниз.

А потом голову Алексея вбили между плеч, как будто гвоздь в доску. В зрачки вплыла густая темнота, а к горлу подступила острая и холодная тошнота.

Оставшиеся секунды он действовал наугад, как слепой. Одной рукой пытался закрыть голову, другой разгибал пальцы охранника, сомкнувшиеся на ноге. И то, и другое получалось весьма хреново. По лицу текло что-то тёплое — то ли непроизвольные слезы боли, то ли кровь. А скорее всего, все вместе.

Потом что-то хрустнуло, и Алексей смог высвободить ногу. Но, собственно, на этом все и закончилось.

Он почувствовал, как поднимается вверх — причём не по своей воле. Почувствовал прохладную ровную поверхность за спиной — вероятно, стену. Об эту прохладную поверхность бился его затылок, а потом внутри головы включился голос — это говорил Миша, но Алексею было слишком плохо, чтобы помнить такие детали. Он просто слышал слова:

— Хорошая идея. Может сработать. Хорошая идея. Может сработать. Хорошая идея…

Не сработало. Что-то чертовски большое и смертельно тяжёлое ударило Алексея в каждую клетку его уставшего тела.

Сопротивляться этой силе не было никакой возможности, можно было только закрыть глаза и принять удар.

И после этого удара не было уже ничего — ни стены, ни голоса Миши, ни охранников казино, ни денег. И самого Алексея тоже больше не было.

3

Его не было, но остальной мир продолжал существовать. Его не было, но остальные люди продолжали жить. Пить, есть, говорить, любить, ненавидеть, играть и работать. И эти люди поступали так, как считали нужным.

Оглушённый водитель пришёл в себя, огляделся и не увидел рядом своей дубинки. Держась за разбитую голову, он проковылял обратно на стоянку. По дороге он попытался нашарить в карманах ключи от машины, но их найти ему тоже не удалось. Водитель заволновался. А когда добрался до машины и увидел оставленную незахлопнутой дверцу, то понял, что для волнений имелось более чем достаточно оснований.

В игровом зале казино Карина наблюдала, как её босс быстро и неотвратимо теряет облик респектабельного столичного бизнесмена, который безуспешно заливает раздражение алкоголем и в свою очередь превращается в угрюмо-агрессивного пожилого мужчину. Ему хотелось громко разговаривать, размахивать руками, вызывающе смотреть на других посетителей и посылать на три буквы персонал казино. И ему было уже наплевать на присутствие рядом делового партнёра из Азербайджана и тем более — на эффектную девушку Алису… Карина видела такое не впервые, поэтому зрелище интереса для неё не представляло. Она лишь задавалась вопросом, какое отношение к случившемуся скандалу имеет этот странный Мишин знакомый. Кажется, Лёша. Его появление в казино изумило Карину, потому что с момента знакомства с ним у Карины возникло чёткое убеждение — этот Лёша из какого-то другого мира. Карина не знала, плохо это или хорошо, но она знала о существующей между ними границе. И когда Лёша так внезапно эту границу пересёк и оказался в её, Карины, мире, то она удивилась и испугалась. Потому что когда два мира сталкиваются, то это грозит катастрофой. Он сказал ей: «Тебя не должно здесь быть». Непонятно, что Лёша имел в виду, только тогда она едва не ответила: «Это тебя не должно здесь быть! Исчезай немедленно, иначе что-то случится…» Карина не сказала этого, но. «что-то» действительно случилось. Теперь босс накачивался коньяком, постепенно темнея лицом. Карина попыталась свести концы с концами и понять — как могут быть связаны Лёша, казино, её Директор, Алиса… Возможно, она бы до чего-то и додумалась, но только не сейчас — только не в конце очень длинного дня, когда над всем доминировала мысль — скорее бы домой и спать. Босс расходился все больше и больше, а Карина улыбалась: скоро их отсюда погонят в шею. И тогда — домой.

В это же время художник Миша, влетев в свою мастерскую, тщательно запер за собой дверь. Свет он включать не стал, нащупал пустую коньячную бутылку с воткнутым в горлышко огарком свечи и чиркнул спичкой. Потом отыскал на столе нож и стал работать им — поначалу осторожно и медленно, а потом, потеряв терпение, суетливо и размашисто. Замки небольшого чемоданчика всё же не выдержали. Миша отбросил нож в сторону, сглотнул слюну и приподнял крышку. Даже при тусклом свете свечи увидел он достаточно, чтобы прошептать севшим от огромного счастья голосом: «Вот… Вот оно…» Потом он резко закрыл чемодан и некоторое время сидел молча, держа руки на истерзанных замках. Миша думал.

Если раздумья для Миши были довольно экзотическим времяпрепровождением, то для женщины средних лет по имени Морозова — той, что произвела столь сильное впечатление на Алексея Белова, — полуночные раздумья были делом вполне обычным. Она считала это неприятным симптомом старения, поскольку по молодости всегда предпочитала действовать, а не рефлексировать. Сегодня всё было ещё хуже, чем обычно, но Алексей Белов тут был ни при чём; брошенная им мимоходом «стерва» совершенно не расстроила Морозову, ещё чего не хватало — обижаться на слова каких-то сопляков. Просто по дороге с работы черт дёрнул Морозову заехать на почту, где когда-то давно завела она абонентский ящик для корреспонденции особого рода. Нужда в ящике давно отпала, но Морозова сохранила его — на всякий случай. И вот сегодня она ради интереса заехала на почту и обнаружила в ящике письмо, провалявшееся там, судя по штемпелю, пару недель. Письмо было от старого знакомого. Морозова прочитала его в машине, потом аккуратно порвала и развеяла по ветру. Однако порванный лист бумаги с немногочисленными словами подействовал как медленный яд — в половине третьего Морозова, в халате и тапочках, сидела на кухне и вспоминала то время, когда всё было совсем иначе. Письмо достало её именно из того времени. На экране маленького телевизора беззвучно дёргались какие-то фигурки, Морозова смотрела на них, но видела совершенно другое. И от того, что она видела, ей было и хорошо, и тоскливо одновременно. Порядком измучив себя этими картинками давно ушедших дней, она решительно выключила телевизор и взялась за успокоительное чтение — объёмную инструкцию к новой кофеварке.

Харкевич, который поспешно подарил ей кофеварку и просил считать это заботой о процветании бизнеса, зависящего в том числе и от утреннего настроения Морозовой, на самом деле имел в виду не только бизнес. Он ставил своего рода эксперимент — сможет ли он раскрутить эту женщину, используя такие традиционные методы, как знаки внимания, подарки и т. д. Прочие обычные подходы уже были использованы — с нулевой результативностью. К финансовому благополучию, личному обаянию или служебному статусу Харкевича Морозова оставалась абсолютно равнодушной. Алкоголь на неё не действовал, точнее, действовал, но очень медленно, и Харкевич отрубался гораздо раньше, чем тактика спаивания начинала приносить результаты. Эта осторожная осада длилась довольно давно, и неиспользованных способов в арсенале Харкевича оставалось все меньше и меньше. Форсировать события было абсолютно невозможно, потому что Харкевич дорожил целостностью своих костей и несотрясенностью мозгов. Поэтому он продолжал действовать в неспешном стиле и — как он прекрасно понимал — без особых шансов на успех. Почему же он это делал? Сам себе Харкевич объяснял это так: не могу видеть с собой рядом красивую бабу и не трахнуть её. Однако это была ложь, тем более опасная, что лгал он самому себе.

На самом деле Харкевич боялся Морозову. Он не мог видеть рядом с собой сильную, самостоятельную, умную женщину. Он знал, что не может её контролировать, и это его пугало до безумия. Объединявший их бизнес был штукой довольно опасной, хотя в той же степени и прибыльной. Харкевичу было бы куда спокойнее, понимай и контролируй он Морозову так же хорошо, как, скажем, Мамонта. Вот и вёл он эту изматывающую осаду, вот и расставлял ловушки, исходя из того основополагающего принципа, что когда женщина ложится с тобой в постель, то перестаёт быть загадкой и попадает под полный твой контроль.

Между тем Мамонт, в контроле над которым Харкевич ничуть не сомневался, вошёл в ночной бар и быстро прошагал к туалету. Здесь, встав под яркой люминесцентной лампой, он снял куртку и тщательно её осмотрел. Одно пятнышко на рукаве показалось ему подозрительным, и Мамонт тщательно протёр его намоченным в горячей воде платком. Только после этого Мамонт с чувством исполненного долга пошёл пить пиво. Никакие комплексы, воспоминания и опасения не отягощали его мозг. У Мамонта всё было просто и ясно. Велели — сделал. Сделал — отчитался. Отчитался — получил бабло. Получил бабло — дрожите, бабы и бутылки.

Это была ночь, и, как водится ночью, всё было слегка неясно, недоговорено и неопределённо.

Глава 22

Бондарев: тотальный отход

1

Бондарев хорошо запомнил этот день — яркие средиземноморские краски, колоритная местная музыка, отходящий паром, на нём — растрёпанный и все ещё не верящий до конца своему везению Селим. Рядом с ним — совершенно случайный турист в смешной панамке вертит видеокамерой направо и налево, снимая все подряд и время от времени помахивая в сторону берега незагорелой рукой. Бондарев не знал, то ли ему смеяться над нелепым облачением Директора, то ли злиться, что Директор спланировал и расписал по пунктам всю операцию, его, Бондарева, не спросив.

А может быть, это был и не Директор. Может быть, всё было спланировано и расписано на самом верху, на Чердаке. А обижаться на Чердак было глупо и бессмысленно. Чердак играл по правилам, которые Бондареву были неизвестны, а стало быть, оценивать действия Чердака он не мог по определению. Бондарев никогда напрямую не общался с Чердаком и не знал, кровожадные монстры там заправляют или высоколобые интеллектуалы, ветераны Лубянки или свежие выпускники Гарварда. Одно мог сказать Бондарев по этому поводу — на его памяти Чердак ещё ни разу не сглупил, ни разу не бросил своих людей в угрожающей ситуации, ни разу не вытер об него, Бондарева, ноги. Этого было достаточно. Для чего достаточно? Чёрт его знает. Бондареву было слишком много лет для пафосных клятв насчёт «отдать жизнь ради дела», пожертвовать здоровьем и чем там ещё можно пожертвовать. Он не собирался погибать или становиться калекой, но… Но если бы что-то такое случилось, то Бондарев не стал бы об этом сожалеть. Он знал, что делает правильное дело, и он знал, что за ним стоят правильные люди. Этим его жизненная философия начиналась и заканчивалась. Нельзя сказать, что данная философия отличалась глубиной, но Бондареву приходилось встречать сотни людей, у которых под ногами не было даже и такой основы.

Он в последний раз посмотрел на паром и медленно пошёл к центру города, пренебрегая такси, — Бондарев знал, что все лучшие мысли приходят к нему во время пеших прогулок. Директор не спешил раскрывать Бондареву все карты, а может, и не мог их раскрыть, потому что сам был не до конца посвящён — значит, придётся самому напрячь мозги и что-нибудь придумать. Какого-то точного направления мыслей у Бондарева не было, и он поначалу просто перечислил в уме все узлы, из которых состояла нынешняя ситуация. Чёрный Малик, турецкий разведчик Акмаль, олигарх Крестинский. Теперь понятно, что все они взаимосвязаны и что босс в этой компании — Крестинский, который кормит эту свору, подготавливая непонятно для какой цели. Ещё у нас есть легендарный Химик, который, с одной стороны, связан с Маликом (встреча в девяносто втором году), а с другой стороны — с Крестинским (неудачные поиски). Ещё у нас есть Селим, который не играет никакой существенной роли… Не играет? Нет, теперь у него есть довольно важная роль. Сначала он должен был своим исчезновением встревожить Акмаля и заставить того действовать, а значит, раскрываться, ошибаться и так далее. Но потом на Чердаке решили, что этого мало, и Селиму мгновенно придумали иную судьбу — он был как шарик на бильярдном столе, катившийся после удара кия, а затем против всяких правил остановленный рукой и запущенный в другую сторону. Шарик, то бишь Селим, вряд ли вообще понял, что с ним случилось.

Продолжив бильярдные ассоциации, Бондарев представил, как шарик-Селим, изменив направление, теперь катится в сторону шарика-Акмаля. Селим стукнет его, чуть-чуть, сильно не получится, но этого чуть-чуть должно хватить, чтобы шарик-Акмаль свалился в лузу. В лузу? Нет, это слишком простая комбинация. Акмаль — часть сложной системы, поэтому удар по нему внесёт колебания в работу всей системы. Селим заставит сместиться Акмаля, Акмаль в свою очередь заставит сместиться соседние с ним элементы системы — например Чёрного Малика.

Бондарев довольно кивнул — что ж, это похоже на истину. Но что же важного несёт в себе Селим, чтобы вызвать такую реакцию в системе? Бондарев перебрал несколько вариантов, но ничего подходящего в голову не пришло. Тогда он заново выстроил в голове узлы текущей ситуации. Потом ещё раз. Когда ничего путного в голове так и не родилось, он подумал — может быть, о каких-то узлах он подзабыл? Или, может быть, какие-то события, о которых Бондарев думает как об абсолютно посторонних, являются узлами именно этой системы?

Бондарев стал вспоминать посторонние вещи, в числе которых были убитый в Милане казначей Чёрного Малика, убитый и заброшенный в лесу полковник Фоменко, несколько убитых возле миланского аэропорта боевиков Акмаля… Бондарев нахмурился — что-то уж слишком много убитых. Потом он вспомнил мальчика Лёшу, которого сердобольный Дюк прочил в Контору — это было уж совсем далеко от дел Крестинского и компании… Стоп. Перемотайте назад.

Дюк прочил его в Контору. Потом было принято решение забросить мальчика в Москву для проникновения в хорошо организованную группу торговцев оружием. Кто принял решение? Дюк? Нет — решение принял Директор, который хотел сначала внедрить своего человека внутрь системы, а потом уже раздолбать её снаружи. В той же самой хорошо организованной группе торговцев оружием с нетерпением ожидают возвращения ценного клиента, то есть Бондарева. Таким образом, мы получаем узел Бондарев — торговцы оружием — мальчик Лёша. Через Бондарева — он подумал о себе в третьем лице и не заметил этого — данный узел связан с Маликом, Акмалем и всей прочей братией. Очень интересно. То есть Селим-шарик сейчас катится от Бондарева (который связан с торговцами оружием в Москве) к Акмалю (который связан с Черным Маликом и Крестинским).

В течение пары секунд Бондареву казалось, что сейчас он вот-вот нащупает смысл этой заботливо выстроенной цепочки, поймёт собственное место в этом ряду и поймёт содержание искусственно запущенного импульса, который в данный момент несёт в себе обрадованный нежданной свободой Селим.

Но это длилось именно пару секунд. Потом Бондарев понял, что на самом деле голова его все так же пуста, как и раньше, и решил — на ближайшие пару часов, — что быть умнее начальника нехорошо.

Пора было заняться более простыми и насущными делами — брать Лапшина и линять с острова, предварительно уничтожив все следы своего пребывания здесь.

Бондарев думал, что это будет просто. Он ошибался.

2

Лапшин вытащил из кармана рекордер, открыл его и не увидел там диска. Рекордер был пуст.

Несколько невыносимо долгих секунд Лапшин смотрел на пустой прибор. Со стороны могло показаться, что он впал в ступор, но на самом деле он со всей возможной скоростью подсчитывал свои шансы. Результат оказался не в его пользу, и рациональная составляющая Лапшина велела ему немедленно убираться отсюда.

Однако другой, нерациональный Лапшин, которого в процентном соотношении было гораздо больше, послал рационального Лапшина к чёртовой матери. И метнулся назад, к номеру, откуда только что выскочил. Когда он тронул ручку двери, то услышал, как в шахте тронулся лифт. «А я предупреждал!» — позлорадствовал рациональный Лапшин и был немедленно послан ещё дальше.

Лапшин отдёрнул руку от двери. И резко пнул её ногой.

Стоявший у порога турок вскрикнул, схватился за разбитый лоб и поспешно отшатнулся в глубь комнаты.

Лапшин вошёл и тщательно закрыл за собой дверь. Возвращение в номер за диском означало три веши.

Во-первых, у него остаётся очень мало времени.

Во-вторых, у него не было времени на разговоры с турками. Вы случайно не видели здесь мою вещь? Я забыл её в номере. Она дорога мне как сувенир. Точно не видели? И здесь её нет? А тут? А у вас в кармане? А вы уверены? А если пулю в колено? А в другое? Нет, на всю эту лирику абсолютно не было времени. Это во-вторых.

И в-третьих, у него настолько не было времени на разговоры с турками, что Лапшин просто поднял пистолет и трижды нажал на курок. Он не старался обязательно убить турок, он просто не хотел, чтобы они ему мешали.

И теперь они ему не мешали. Он обшарил два тела и приступил к третьему, когда в дверь ударили. Ну ещё бы. Внизу номер Акмаля. Все эти выстрелы, падающие тела, разбивающиеся стеклянные столики… Можно даже сказать, что они слегка запоздали. Можно попенять им на неповоротливость. Можно написать жалобу их начальству. Какой-нибудь гребаный Джеймс — мать его — Бонд давно бы уже выпрыгнул в окно, зацепился за пролетающий вертолёт и слинял к себе в Лондон. Нет, ребята, несерьёзно вы относитесь к своей работе. Лапшин перевернул четвёртое тело — так-так, чисто. В смысле, пусто. Хреново. Съели вы мой диск, что ли?

Дверь издала пугающий звук — то ли она треснула, то ли косяк. А может, и оба сразу.

В этот момент Лапшин вытащил из-под тяжёлого кресла с резными подлокотниками маленький кейс из чёрной кожи. Но это ещё ни о чём не говорило.

Лапшин поднатужился и перетащил кресло к двери. Потом туда же пододвинул второе кресло. Потом усадил в кресло мёртвого и тяжёлого турка — как дополнительную массу.

Теперь у него были секунды на потрошение чемоданчика. Замки открылись — и одновременно открылась дверь. Но двери мешало кресло с мёртвым турком, а Лапшину никто не помешал проинспектировать содержимое чемоданчика.

— Слава богу, — сказал Лапшин и закрыл кейс. В этот миг в него выстрелили через приоткрытую дверь. Кресло медленно, но верно смещалось под давлением извне.

Лапшин оценил траекторию пролетевшей пули и отправил адекватный ответ в коридор. Там что-то упало. На мгновение наступила тишина, а потом бушевавший в коридоре зверь очнулся и ударился в дверь с новой силой — могучей, но расчётливой. Пистолет Лапшина в этих расчётах был учтён.

Лапшин тем временем посмотрел в окно и вздохнул — за ним вертолёта так никто и не прислал. Поэтому пришлось, согнувшись в три погибели, добираться до балконной двери, срывать штору — не забыв о паре отпугивающих выстрелов в дверь, — вязать их узлом, цеплять за балконную решётку… Цирк, да и только. Рациональный Лапшин ненавидел цирк. Остальная часть Лапшина в это время захлёбывалась от восторга и адреналина. Остальная часть Лапшина даже согласна была приземлиться аккурат на голову Акмаля, вышедшего покурить на балкон своего номера. Рациональный Лапшин брюзжал, что идея снять номер над Акмалем не нравилась ему с самого начала.

А потом Лапшин напоследок пальнул в коридор и скользнул по связке из штор вниз, зажав в зубах ручку кейса. Если бы не этот кейс, Лапшин мог бы даже издать нечто вроде торжествующего вопля в духе Тарзана — как бы несолидно для профессионала это ни было.

Лапшину нравилась его работа.

3

Горничной, которая убирала в номере этажом ниже, её работа не то чтобы нравилась, но вполне устраивала. Одно «но» — никто не предупредил её, что эта работа будет сопровождаться перестрелкой на верхних этажах. Она успокаивала себя мыслью о том, что это не её этаж, а значит, не придётся отмывать кровь — а кровь неминуемо там будет, нельзя же стрелять, и чтобы потом не было крови на полу, на мебели, на стенах. Если кто-то развлекается стрельбой, то кому-то неизбежно потом придётся ползать на коленях и оттирать кровь раствором крахмала. Горничная была немолода и повидала на своём веку разных подонков, которым ничего не стоит забрызгать весь номер кровью из-за своих дурацких капризов. Правда, обычно такие вещи случались поздно вечером или ночью, люди эти предварительно напивались или обкуривались травой, а ещё рядом обязательно находились женщины, бесстыдные молодые девки, из-за которых частенько и затевалась стрельба. Но сегодня всё было иначе — стреляли днём, а бегавшие по коридору люди с пистолетами были на удивление трезвы — насколько заметила горничная.

Тем не менее выстрелы и шум действовали на нервы. Но худшее, как оказалось, было впереди.

Худшее имело вид большого незнакомого мужчины с черным чемоданом в одной руке и с пистолетом в другой. Он ввалился в номер с балкона, причём до этой секунды горничная была абсолютно уверена, что там никого нет.

Горничная на всякий случай попятилась, растерянно наблюдая, как босые ступни мужчины шагают по ковру. Лапшин быстро огляделся, заглянул в соседнюю комнату, потом в ванную, никого не нашёл и остался этим доволен.

У входной двери Лапшин остановился, вопросительно посмотрел на горничную и ткнул стволом перед собой.

— Там кто-то меня ждёт? — тихо спросил он по-английски.

Горничная разобрала знакомое «кто-то» и на всякий случай отрицательно замотала головой.

— Неправда, — весело сказал Лапшин. — Меня там ждут. Мне обещали. Тот толстый турок сказал, что меня будут ждать внизу.

И он вышел в коридор. Горничная прислушалась — сначала было тихо. Потом раздался громкий звук, но на выстрел это было не похоже. Горничная решила, что это хлопнула дверь на лестницу. Это порадовало горничную — босоногий источник неприятностей вышел за пределы её компетенции. Она перекрестилась и снова принялась за работу.

4

Лапшин спускался по лестнице, и рациональная его часть без умолку трещала о том, что вся гостиница теперь превратилась в ловушку — администратор работает на Акмаля, все выходы перекрыты, а теперь ещё и полицию наверняка вызвали. «Может быть, может быть», — Лапшин не спорил, он просто хотел лично во всём убедиться. Каким бы грозным и безвыходным все ни казалось, у Лапшина имелся один контраргумент — против него действовали всего лишь люди. А люди имеют свойство ошибаться, как ошибся сегодня сам Лапшин. Даже Джеймс — мать его — Бонд иногда ошибается. А уж акмалевским ребятам сам Аллах сегодня велел не надрываться на работе. Во всяком случае Лапшин надеялся на такую директиву от Аллаха. Она бы ему не помешала.

С кейсом под мышкой и пистолетом в правой руке Лапшин прыгал по ступеням лестницы вниз. На верхних этажах пока было тихо, и это наделило Лапшина дурацкой радостью и дурацким оптимизмом в стиле а-ля колобок — я от этих ушёл и от тех ушёл, короче, тотально слинял. В этом порыве Лапшин пролетел последнюю пару пролётов и оказался перед закрытой дверью. Тут его рациональная часть проснулась и ухватила Лапшина за шиворот, удержав от беззаботного прорыва в неизвестно куда ведущую дверь.

— Ладно, — сказал Лапшин сам себе, положил кейс на пол и очень медленно потянул дверь на себя, пока в образовавшуюся щель не стали видны: противоположная стена, пол бледно-мраморного цвета и нечто похожее на тень, отбрасываемую человеком, находящимся чуть правее, вне поля зрения Лапшина. Исходивший с той же стороны смешанный запах табака и пота заставил Лапшина с максимальной осторожностью раскрыть дверь чуть пошире, чтобы пролезла рука и плечо… Удар, сдавленный хрип и втащенное в дверь головой вперёд тело. Ещё один контрольный удар, и беглый осмотр тела. Оружия не было, был мобильный телефон, пачка сигарет и — какая радость — белые спортивные туфли, подходящая замена где-то потерянным шлёпанцам Лапшина.

Он вышел наружу и огляделся — длинный коридор направо вёл в вестибюль гостиницы, слева, судя по звукам и запахам, находились служебные помещения. Лапшин повернул налево, прижав кейс к груди, а пистолет спрятав под кейсом. Какие-то люди громко разговаривали впереди и гремели посудой, Лапшин остановился, свернул в сторону — там стояло несколько тележек с отглаженным бельём, а в самом конце коридора опять-таки переговаривались люди. Оставалось надеяться, что это просто гостиничный персонал, а не люди Акмаля. Лапшин выдернул из стопки белья свежевыстиранный белый халат с логотипом гостиницы, набросил на плечи, чтобы кейс был более-менее прикрыт, и решительно зашагал на звуки кухни. Здесь нужно было не останавливаться и ни на что не обращать внимания — ни на что, кроме двери во внутренний двор гостиницы. Лапшин нашёл её и толкнул плечом, выпрыгивая наружу. Сзади что-то говорили, возможно, даже обращаясь к нему, но Лапшину это было по барабану. Он видел ворота, выводящие на улицу, и до этих ворот было метров сто-двести от силы. Это равнялось двадцати пяти секундам бега, но Лапшин не бежал, потому что во дворе возились какие-то люди — что-то неторопливо разгружали, что-то перекладывали с места на место… Ближе к воротам сидел толстый усатый мужик с кобурой, лениво листавший журнал с картинками. Все в этом дворике происходило медленно и спокойно, как и положено в летний, жаркий день, когда работа кажется совершенно нелогичным и неизбежным злом, которое в любом случае не заслуживает спешки и особых усилий. Лапшин не стал нарушать эту полусонную атмосферу, он шёл к воротам в том же ритме, в каком грузчики перемещали коробки, а охранник листал страницы журнала. И никто не обращал на Лапшина внимания, потому что обращать на что-то внимание было так же нелогично и не нужно в жаркий, летний полдень, когда единственным врагом во всём мире является стрелка часов, издевательски медленно отсчитывающая время до окончания рабочего дня.

И всё было так замечательно, все становилось ещё лучше с каждым шагом. А потом вдруг стало гораздо хуже. Потому что хлопнула дверь, а затем сзади кто-то закричал. И грузчики остановились. И уставились на Лапшина — он почувствовал это и положил палец на спусковой крючок. И грузный охранник перестал листать журнал. И поднял глаза на приближающегося Лапшина. И стал сердито сдвигать брови на переносице — медленно и неохотно. Лапшин понял, что свой пистолет из кобуры этот человек вытащит только к завтрашнему утру, так что, пожалуй, и не стоит стрелять ему в грудь. Лапшин ускорил шаг.

Сзади кричали, и, насколько Лапшин разобрал слова, кричал ему вслед какой-то гостиничный менеджер — что-то типа «Куда, скотина, пошёл?!» и «Немедленно вернись, скотина!». Лапшин был готов понять заботу менеджера о трудовой дисциплине, но возвращаться и объяснять, что менеджер его с кем-то перепутал, он не собирался.

Охранник собрался с силами и приподнялся на табурете, что-то грозно бормоча и угрожающе помахивая сложенным журналом. Лапшин нехотя посмотрел ему в глаза, и охранник неожиданно быстро понял сразу несколько вещей. Он не знает этого человека, он не хочет его знать, он не хочет вставать у него на пути, он хочет просто спокойно дожить до пенсии. И вот именно в тот миг, когда отношения Лапшина с охранником приняли столь гармоничный и взаимовыгодный характер, какой-то идиот сзади начал стрелять. Это было так не вовремя.

Расстроенный Лапшин отпрыгнул в сторону, вытащил пистолет из-под кейса и повёл стволом, нащупывая цель — то есть того идиота, который испортил мирную и в целом беззаботную средиземноморскую атмосферу гостиничного дворика. Грузчики стояли справа отдельной группой, к стене прижался слегка испуганный мужчина в гостиничной униформе, вероятно, тот самый громкоголосый менеджер, накликавший на голову Лапшина…

Накликавший вот этих энергичных молодых людей, которые выпрыгивали из двери, как чёртики из коробки. Эти ребята уже повытаскивали свои стволы, чем намекали на серьёзные намерения.

У Лапшина тоже были серьёзные намерения, и он продемонстрировал их, засадив пулю в бедро самого шустрого из турок. А потом пистолет клацнул впустую. Сюрприз.

5

Грузный охранник, проявляя недюжинную сообразительность, поспешно рухнул наземь, чтобы не стать случайной жертвой перестрелки.

Лапшин, чтобы не стать неслучайной жертвой, побежал. Он выскочил за ворота, на ходу сдирая с себя гостиничный халат и прикидывая, куда ему можно сейчас рвануть и не нарваться на полицию, которая неизбежно обратит внимание на бегущего человека с чемоданом под мышкой, и на людей Акмаля… Вариантов как-то не придумывалось. Зато боковым зрением Лапшин уловил полицейских возле центрального входа в гостиницу. Они там кого-то поджидали. Лапшин догадывался — кого.

Он перебежал дорогу, и в этот момент из ворот гостиницы выскочили двое преследователей. Они орали и размахивали оружием. Полицейские немедленно среагировали и развернулись в сторону Лапшина.

Лапшин вздохнул и побежал, лавируя между разморёнными жарой прохожими, которые совершенно не понимали, какой смысл может быть в занятиях бегом в такую погоду и в таком месте. Но пробежал он недолго, потому что все вдруг изменилось. Лапшин услышал это и почувствовал это спиной.

Он не видел того, что случилось, но по звукам это напоминало дорожное происшествие. Какая-то женщина завизжала, перекрывая звук трущихся о горячий асфальт покрышек, перекрывая звук падающих тел и ломающихся костей. Потом снова заревел мотор, машина с беспощадным рёвом развернулась, и Лапшин услышал:

— Не тормози!

Задняя дверца «Тойоты» была открыта, и Лапшин нырнул туда, словно в бассейн с благословенной прохладой. Бондарев ударил по газам, и машина рванула прочь, оставив на асфальте два человеческих тела с неестественно изогнутыми конечностями — словно сломанные игрушки, выброшенные на помойку.

Лапшин перевёл дух, раскрыл кейс, вытащил диск и показал Бондареву. Тот пожал плечами:

— Надеюсь, он того стоил.

— Стоил, — уверенно сказал Лапшин, хотя рациональная его часть в этом и сомневалась.

— Селим сбежал, — сообщил Бондарев и не услышал ответа Лапшина. Он повторил: — Слышишь? Селим сбежал…

Лапшин явно пропустил слова Бондарева мимо ушей. Он рылся в кейсе, потом вдруг замер и негромко произнёс:

— Так. Это что ещё за херня? Это что ещё за…

В этот момент машину сильно тряхнуло.

Часть V

Глава 23

Алексей Белов: ещё не все

1

Даже при дрожащем свете огарка Миша разглядел главное. И сразу же захлопнул чемодан, чтобы этого главного не увидел никто другой. И сразу же стал думать, куда бы понадёжнее запрятать этот чемодан. И сразу же стал репетировать свои ответы на тот случай, если кто-нибудь станет докапываться: «Видел чемодан? Брал чемодан? Куда дел чемодан?» Нет, нет и ещё раз нет. Никаких чемоданов, никогда и нигде. Ни за что.

Потом он немного успокоился и сообразил, что вряд ли кто-то будет докапываться до него. Чтобы докапываться, нужно знать, что это Миша крутился возле казино. А ночь была тёмная, действовал он быстро, даже очень быстро, поскольку был жутко напуган дракой между Алексеем и охраной. На миг ему показалось тогда, что все с треском провалилось и нужно поскорее делать ноги и больше никогда-никогда не влезать в такие авантюры… Но поскольку жадности в нём было столько же, сколько и страха, то жадность словно приварила его ступни к асфальту и толкнула судорожно мечущиеся мысли в совершенно ином направлении. «Все уже сделано, — подумал Миша. — Вот валяется водитель. Деньги у него. Их должен был взять Леха, но это так же могу сделать и я. Забрать двадцать штук баксов у вырубленного водилы — это гораздо легче, чем вырубать охрану. Я смогу. Я смогу. Если очень быстро…»

И тогда он вылетел из своего укрытия, почему-то пригнувшись, словно дело было под огнём на линии фронта. Миша грохнулся на колени возле стонущего водителя и стал лихорадочно обшаривать его карманы. Ничего похожего на пачку денег там не было. Миша скривился от досады, усиленной страхом, и попятился было назад, но тут водитель застонал чуть громче и пошевелил головой. Миша злобно ткнул ему кулаком в висок, и водитель замолчал. Страх гнал Мишу прочь, но жадность подсказывала — стоп, стоп, не может быть, чтобы водила был совсем пустой. Что-то должно у него быть. Что-то ценное. Например… Например… Ключи.

Потом всё было уже как во сне, и Миша помнил только, как бежит по тёмной улице, сжимая в руке выдернутый с переднего сиденья «БМВ» чемодан.

Уже дома, наглядевшись на содержимое чемодана и сообразив, что сорвал, вероятно, самый большой куш в своей жизни, Миша вспомнил про охрану стоянки, вспомнил про мордоворотов из казино, которые были где-то рядом. Он снова испугался и удивился своей наглости и своей удаче. Чемодан был при нём, и главным сейчас было сделать так, чтобы не пришлось отдавать его обратно.

Откуда же могла исходить опасность? Его не видели, его не преследовали, значит… Значит — все хорошо. Миша нежно погладил крышку чемодана. Все хорошо, и мы не расстанемся. Он с ухмылкой оглядел свою подвальную мастерскую — всё, хватит, сваливаю отсюда. Новая жизнь начинается. Давно пора. Только вот…

И Миша вспомнил про Алексея. И снова задумался.

2

Если бы он умер той ночью, то совершенно не удивился бы. Смерть давно перестала быть для Алексея чем-то особенным. Она всегда была где-то неподалёку, этакий невидимый попутчик, который иногда чуть отстаёт, иногда просто пропадает из виду, но однажды, руководствуясь одному ему известными соображениями, вдруг поднажмёт, ускорит шаг и коснётся твоего плеча, чтобы прошептать на ухо — все, приехали.

Уже несколько раз бывало с Алексеем такое, но потом вдруг выяснялось — послышалось. Отпустили прохладные пальцы плечо. Иди, мальчик, погуляй ещё немножко. А я буду тут, рядышком.

Но он не умер. Внезапно до него дошло, что тьма перед глазами не абсолютна. Он разглядел тусклые светящиеся крошки и понял, что смотрит в ночное небо. А затылок его упирается в негостеприимный московский асфальт. И что-то липкое неприятно склеило волосы и кожу на голове.

Потом Алексей вспомнил все. Он вздохнул, перевернулся на бок и попытался встать. Это ему удалось, и Алексей немедленно зашагал — точнее, стал как можно быстрее переставлять ноги в сторону, противоположную казино. Инстинкт самосохранения гнал его прочь, и мысль об оставшихся в «БМВ» деньгах ушла куда-то на десятый план. А на первом плане невозмутимый внутренний координатор повторял команду. «Отходим. Отходим…» И Алексей отходил.

По пути он чисто автоматически миновал какие-то неровности рельефа и уже потом спохватился — откуда на асфальте пригорки? Он остановился, обернулся, присмотрелся — и вздрогнул. В паре метров друг от друга лежали те двое здоровых охранников, которые только что гнали его как зайца и практически загнали, только… Только почему-то теперь они лежат, а он, Алексей, хоть и помятый, но стоит. Причём лежали парни как-то нехорошо. Слишком уж основательно они лежали.

Алексей переводил взгляд с одного бездыханного тела на другое и не мог вспомнить, когда же это он успел приложить своих преследователей. Тем более что последним отчётливым воспоминанием было ощущение отрыва от земли в сильных и совсем недружелюбных руках одного из мордоворотов. Падать наземь и отдавать концы охранники тогда явно не собирались.

Алексей недолго ломал голову над этой проблемой. Он решил её легко и надёжно. «Ну и черт с вами!» — решил Алексей, потому что проблем у него на данный момент и так было вагон и маленькая тележка. Цеплять сюда ещё одну тележку, нагруженную внезапно рухнувшими охранниками, было совершенно необязательно. Обязательно было другое.

— Сейчас, сейчас, — приговаривал Алексей, отвечая своему внутреннему диспетчеру, который все подгонял: «Отходим, отходим!» Он как мог обшарил тела, распихал по своим карманам деньги, мобильник, кастет… И только потом уже рванул прочь. В голове надрывался диспетчер: «Быстрее, придурок, быстрее, сейчас же накроют тебя, возьмут за задницу как ленивого духа!» Мышцы постепенно оживали, и Алексей развил вполне приличную скорость, петляя по тёмным пустым улицам и прислушиваясь к редким шумам, которые могли бы оказаться звуками погони.

Но погони не было, или же она двигалась в ином направлении. Алексей устало прислонился к стене дома и перевёл дух.

«Десять сёк на перекур, — разрешил диспетчер. — А потом дальше. Некогда рассиживаться. Операцию-то провалил, Леха. Дёргался-дёргался, а в итоге — ноль». — «Да, да, — согласился Алексей. — Провалил. Бывает». — «Потому что без разведки полез и без прикрытия. Такие вещи называются операция „Халява“, понял?» Алексей все понял, тем более что внутренний голос вдруг стал выражаться фразами капитана Терещенко из разведроты. А тот умел быть убедительным. «Но хотя бы без потерь, — пробурчал Алексей. — Разбитая башка не в счёт». — «Без потерь? А как же этот, как его? Типа напарника был… Миша. Да, точно, Миша. Он куда делся? Ты уверен, что его не взяли за задницу? Ты уверен, что он сейчас не сдаёт тебя с потрохами — кто, откуда, зачем? Сунешься сейчас к нему в мастерскую, а там уже ребята из казино тебя поджидают. Не с цветами, совсем не с цветами. Этот Миша, он же штатский фраер, на него цыкнут, он и расколется. Как ты вообще мог с ним связаться? Как ты мог с ним — на такое серьёзное дело?»

«А больше не с кем было, — сказал себе Алексей. — И если правильно я этого Мишу просчитал, то как только началась заваруха, он сразу же сделал ноги. И не оборачивался. По-моему — так».

Примерно в это же время «просчитанный» Алексеем неудачливый художник Миша Розанов пришёл к выводу, что для полного счастья ему нужно сделать три вещи. Сменить пропитанную липким потом рубашку, выпить чего-нибудь бодрящего и убить Алексея.

Если тот ещё жив.

3

Всё было логично — так, по крайней мере, казалось Мише. Обнаружить причастность Миши к пропаже чемодана можно было только через Алексея. Поэтому лучше было бы Алексею заткнуться, чтобы не проговориться ни сейчас, ни потом. Это во-первых. Во-вторых, если Алексея оставить в живых, то с ним придётся делиться, что само по себе неприятно. Тем более что деньги-то в конце концов добыл не он, а Миша. И был этим страшно горд. А в-третьих, Алексей сам по себе парень опасный. Дона Педро из-за денег замочил. Кто знает, что у него на уме? Может, он тоже делиться не собирается? Тем более что у него и ствол имеется… Минуточку.

Миша вспомнил, что прошлым вечером Алексей пистолет с собой не брал. Он не собирался шуметь и не собирался никого убивать. И пистолет остался в мастерской. Миша достал его из-под дивана и положил на стол рядом с чемоданом. Вот так всё замечательно сложилось. У него оказались и деньги, и оружие. У Алексея не было ничего. Миша усмехнулся. Тоже мне, крутой парень. Лопух, да и только. Миша вспомнил задворки клуба «Орхидея» — ему тогда стоило больших трудов выползти из-за стола и направиться в темноту вслед за Доном Педро и Алексеем. Ему очень не хотелось этого делать, но Валера разнылся как баба, что Данилу Лаврентьевича надо спасать, и Миша должен… Миша считал, что никому он ничего не должен, однако, выждав некоторую паузу, потащился выяснять судьбу своего Данилы. На пустыре в глаза ему посмотрел ствол пистолета, и взгляд Алексея, державшего этот пистолет, не оставлял сомнений — этому парню стрелять не впервой. Миша помнил холод внизу живота, помнил, как ноги стали ватными, а пальцы — деревянными. Потом Мишу свалили с ног, а потом… А потом он надул этого крутого стрелка из провинции как последнего лоха. Он сказал, что должен Даниле денег, а потому прибежал помочь в ликвидации прижимистого козла с крашеными волосами. И крутой парень Леха поверил. На самом деле Данила отстёгивал Мише двести баксов в месяц, чтобы тот иногда ходил за ним следом, имея при этом суровый вид и пистолет в кармане пиджака. Дон Педро был слишком жаден, чтобы нанять настоящих телохранителей, однако дела его были то ли слишком мелкие, то ли вёл он их достаточно аккуратно, только до поры до времени хватало и той пародии на охрану, которой являлся Миша.

Затем явился Леха и все порушил.

— Иди, спасай его! — стонал Валера, дёргая Мишу за рукав.

— С какой стати?

— Он тебе деньги платит за это!

— Двести баксов! — фыркнул Миша. — Под пули за двести баксов я не полезу…

Но тут он сообразил, что за спасение может случиться премия. А может, пока тут Валера исходит соплями, Данилу уже кончили, а стало быть, и дёргаться поздно. В результате Миша отправился на пустырь и познакомился с Лехой Беловым. Наплёл ему с три короба, с перепугу дал свою визитку… Но в дамках-то оказался Миша. Загляните в чемодан и убедитесь.

Теперь можно будет завязать с мазнёй по холсту и открыть какой-нибудь нормальный бизнес. Миша уже давно перестал воспринимать живопись как искусство, и для него это стало лишь одним из способов зарабатывания денег. Одним из многих способов. Далеко не самым выгодным. Разве что девки на это клевали. «Вы кто?» — «Художник». — «Да неужели?» — «А как же! Хотите посмотреть мои работы? У меня в мастерской. Вечерком…» Вообще-то смотреть там было нечего — со студенческих времён сохранился лишь пяток пейзажей, а потом были портреты банкиров, президентов фирм, холдингов, хренолдингов… Поскольку Миша имел привычку авансы тратить быстро, а работать долго, отвлекаясь все на тех же девок, коньяк и чуть-чуть травы (только если очень хорошая), то постепенно заказы от банкиров иссякли, и Миша переключился на клиентов уровнем ниже. Вполне возможно, продолжайся все и дальше в таком духе, вскоре он рисовал бы портреты бухгалтеров овощных магазинов и воротил вьетнамских мелкооптовых рынков.

Но вот теперь перед ним на столе лежал ВЫХОД. Он состоял из двух элементов — деньги слева и пистолет справа. И он казался Мише очень лёгким. И единственно правильным.

4

Алексей выбрался из такси, не доезжая метров трехсот до мастерской. Машина уехала, и это был единственный звук, нарушивший ночную тишину. Все чисто. Никаких «хвостов».

Он постоял ещё немного, чтобы удостовериться окончательно в своём одиночестве в этом месте. Боковым зрением Алексей заметил какую-то странную фигуру, обернулся и уставился на отражение своего силуэта в витрине магазина. Это было странное зрелище. Он никогда прежде не носил таких костюмов, пусть даже слегка помятых и испачканных на коленях. Смотрелось это все забавно — будто бы это и не Алексей был. Он поправил галстук и криво улыбнулся своему отражению, почему-то подумав: «Жаль, мать не видит. Обрадовалась бы, наверное». Мать, по его мнению, должна была обрадоваться, но не неудачной попытке ограбить богатенького завсегдатая казино, а виду сына в дорогом чёрном костюме. Матери казалось, что наличие в гардеробе такой вещи — это очень полезный фактор для жизненного успеха. Как только Алексей пришёл из армии, она сразу же стала говорить о том, что нужно сходить в универмаг и купить хороший костюм, потому что это надо и для устройства на работу, и на свадьбу сгодится…

— И на похороны! — заржал вездесущий Виталик, за что получил кухонным полотенцем по шее.

Н-да. Свадьбой с тех пор как-то не пахло, зато похоронами — сколько угодно. Так что Виталик оказался ближе к истине.

От этих мыслей Алексею стало как-то тоскливо. Не этого он ожидал, когда ехал из армии домой, совсем не этого. Только ведь нельзя вернуться назад, нельзя повернуть события вспять. И спроси кто Алексея — жалеешь, что разбил в кровь морду ментовскому сынку? — ответил бы: нет. Повторись все снова, опять выплеснул бы ненависть прямо в смазливую харю, чтобы до кости пробрало. Потому что правильной была та ненависть. И ни один удар не был напрасным. И раз так, то было неизбежным, а значит правильным, все последующее. Как сказал тот очкастый тип, что привёз Алексея в Москву, возврата назад уже быть не может. Ты можешь либо дойти до конца и победить, либо можешь остаться мёртвым.

И поскольку Алексей не собирался оставаться мёртвым, то он неизбежно должен был дойти до конца и победить.

В данный момент для победы ему требовалось пятьдесят тысяч долларов.

Ещё раз осмотрев в витрине малознакомую фигуру в чёрном костюме, Алексей быстро зашагал к мастерской Миши Розанова.

5

Алексей прождал минут пять, периодически постукивая в железную дверь, прежде чем Миша соблаговолил открыть. Даже в полумраке было видно, что он, мягко говоря, взволнован.

— Т-ты?

— Я, — подтвердил Алексей, вежливо отодвинул хозяина в сторону и прошёл в мастерскую.

— Сбежал? В смысле, выкрутился?

— Типа того.

— Это хорошо, — сказал Миша и энергично затряс головой. Алексей посчитал это результатом излишних волнений. Всё-таки человек — просто художник, а не профессиональный грабитель. Для него это должно быть сильным потрясением.

— А ты как? — поинтересовался Алексей.

— Я? А что я? — Миша нервно пожал плечами. — Я, как только увидел, что ты влип… Я сразу — ноги в руки. Извини, конечно…

— Все правильно, — успокоил его Алексей. — Я и не ждал, что ты бросишься ко мне на помощь и отметелишь тех типов. Все нормально. Только почему бы тебе не включить свет?

— Свет? Ах да, действительно…

«Парень от страха совсем обалдел», — подумал Алексей, наблюдая, как Миша нашаривает на стене выключатель. Свет зажёгся, Миша обернулся к Алексею, неуверенно улыбнулся:

— Неслабый костюмчик.

— Да, — согласился Алексей. — Хоть что-то удалось добыть. Деньги я не успел забрать, помешали…

— А-а-а… — протянул Миша. — Понятно. И что будешь делать?

— Пока не знаю. У тебя есть какие-нибудь мысли?

— Нет, — Миша решительно замотал головой. — Никаких мыслей. Никаких. Совершенно.

— Ладно, ладно. — Алексей снял пиджак и бросил его на диван. — Успокойся.

— А я что, нервничаю? Разве я нервничаю?

— Да, ты нервничаешь и всё время держишь руку возле пистолета, который у тебя за поясом. Сзади. Ненароком нажмёшь на спуск и отстрелишь себе ползадницы. Расслабься.

— Пистолет? А-а… — Миша вытащил его из-за спины и даже состроил некоторое удивление на лице, будто бы и сам не заметил, как оружие очутилось у него в штанах. — Это я так, на всякий случай.

— На какой такой случай?

— Ну, за тобой гнались…

— Было дело. Но я оторвался от них. Сюда я приехал один.

— А-а, — снова сказал Миша и опустил было пистолет, но потом спохватился: — И ещё одно…

— Я слушаю, — спокойно сказал Алексей.

— Нельзя, чтобы про нас догадались. Догадались, что это мы там пытались…

— А кто про нас догадается? Меня они впервые видели, а ты не светился. Кто может догадаться?

— Карина. Помнишь, которая здесь у меня сидела? Это же её начальника мы хотели ограбить. Это же она мне рассказала про казино и про деньги. Она догадается, что мы с этим как-то связаны.

«Тут и догадываться-то нечего, — подумал Алексей. — Девчонка она вроде умная, и, как только сообразит, что именно случилось возле казино… Но, с другой стороны…»

— Так мы же ничего не взяли, — сказал Алексей. — Её начальник не пострадал. С чего вдруг она будет нас закладывать?

— Ты её не знаешь. Она — такая… Она все сделает, чтобы наверх пролезть в своей фирме. Она нас сдаст и не поморщится.

— И ты предлагаешь…

— Да, — решительно кивнул Миша. — Ничего другого не остаётся. Тебе не привыкать, так что…

— Но тогда надо и её подругу убрать. Её Лена зовут, да? Она бывала здесь вместе с Кариной, она знает, что Карина тебе рассказывала про казино… Её тоже нужно убрать.

— Точно, — согласился Миша. — И её тоже.

— Ясно, — сказал Алексей. У парня окончательно поехала крыша. Вцепился в рукоятку пистолета как в последнюю соломинку, от которой зависит его жизнь. С чего бы это?

— Слушай, — Алексей пытался поймать взгляд Миши, но тот будто намеренно избегал этого. — Тебя там никто не видел. Видели меня. Если даже Карина настучит и к тебе придут, меня здесь не будет. Я уйду сегодня. А ты всегда сможешь сказать, что просто пустил переночевать случайного знакомого, то есть меня. И ты не отвечаешь за мои поступки. Так что для тебя нет никакой опасности. И нет смысла убивать этих девчонок.

— Как это нет смысла? — пробурчал Миша, не поднимая глаз. — Свидетели…

— Лично я их убивать не буду. А если ты этим займёшься сам, то вряд ли справишься. И уж во всяком случае свидетелей станет ещё больше. Геометрическая прогрессия, так это, кажется, называется. А вообще…

— Что?

— Если ты взял деньги из машины…

— Кто? — Миша впервые за последние несколько минут вскинул глаза на Алексея, их взгляды на секунду пересеклись, и Алексей понял, что не ошибся.

— Я? Какие деньги?

— …тогда все ещё проще. Надо заплатить Карине. Позвонить ей прямо сейчас и предложить денег.

Миша, безостановочно теребивший пистолет, в этот миг замер всем телом. Мучившие его сомнения отступили, потому что Алексей только что предложил вариант, куда более выгодный, чем всё, что приходило в голову Мише.

Существовала лишь одна причина, по которой Миша не выстрелил в Алексея сразу же после того, как открыл дверь мастерской. Миша хотел полной безопасности и, думая про безопасность, он вспомнил про Карину. Она была именно тем связующим звеном между безвестным художником Мишей Розановым и ограблением «БМВ», которое рано или поздно могло обернуться для Миши крупными неприятностями. Это звено надо было ликвидировать. И Миша знал, что ему самому с этой задачей не справиться. Застрелить Леху, который сам сейчас сюда придёт и сам постучится в дверь, — это одно. Убийство Карины потребовало бы такой организации, такой выдержки и такого умения, которым Миша похвастаться не мог, его и от перспективы встречи с Лехой бил озноб. Поэтому Миша не стал стрелять в Леху через порог, он позволил ему войти.

И все с одной целью — Лехиными руками убить Карину, а потом уже самому убить Леху. Когда тот упёрся и сказал, что девок трогать не будет, Миша занервничал больше обычного и решил было немедленно грохнуть Леху и этим ограничиться. Однако затем Леха предложил вариант, который идеально подходил Мише. Предложить Карине деньги, заманить её сюда, прибить, а потом немедленно прибить Леху. Все сразу и немедленно. Потом взять деньги и… И например, поджечь это гнилую конуру. А самому слинять из города и приехать где-нибудь через неделю и сильно удивиться — как пожар? Да что вы? А я вот в Питер по делам ездил. Ключи оставлял другу. Что? Найдены два обгорелых трупа? Надо же. Какое несчастье… Какое несчастье…

6

Миша не учёл только одного — он так проникся своим планом, он настолько озаботился свалившимся на него счастьем в виде чемодана с деньгами, что все обуревавшие его чувства и идеи немедленно отражались у него на физиономии. Алексею нужно было просто смотреть и читать.

Он смотрел и не понимал — неужели так действительно может быть? Неужели вот этот вполне нормальный парень — не алкаш, не наркоман, не псих — может так стремительно измениться? Ещё вчера не было никаких симптомов — они с Мишей нормально сидели, разговаривали, выпивали, смотрели телевизор. Когда Алексею было негде ночевать, Миша приютил его (Алексею даже не пришла в голову мысль о том, что Миша обязан ему жизнью — тогда, на пустыре, для Миши всё могло бы кончиться совсем иначе). Короче говоря, это был вполне нормальный парень. Алексей был готов даже допустить, что Миша умнее, потому что старше на пару лет. А ещё в Алексее сидело с детских лет уважение к творческим людям — уважение заочное, потому что до приезда в Москву никаких артистов или художников он в глаза не видел. И видимо потому, что в обычной жизни Алексею они не попадались, казались они ему людьми совершенно особенными и замечательными. И Миша в том числе, потому что он умел делать то, чего сам Алексей делать не умел и никогда не смог бы научиться. Бог не дал. А Мише дал. А раз уж бог тебе дал талант, то какого же хера ты тут машешь стволом у меня перед носом?!

Именно эти мысли и останавливали Алексея от того, чтобы быстро и надёжно вырубить Мишу.

Эти мысли — и ещё пистолет в пальцах взбудораженного, нервного и не совсем отдающего себе отчёт в происходящем человека. Нельзя было предугадать его действия. И Алексей терпеливо ждал, либо пока Миша успокоится, либо пока подставится.

— …позвонить Карине и предложить ей денег.

— Точно, — сказал Миша. — Звони, пусть приезжает сюда.

— Нет, — Алексей покачал головой. — Пораскинь мозгами — четыре часа ночи. Куда это она поедет в такое время? Да ещё если позвонит малознакомый человек — это я про себя.

Лучше позвони ей сам и договорись о встрече на утро. Мы к ней подъедем и отдадим ей деньги.

Миша посмотрел на пистолет в своей руке и задумался — ненадолго. Секунды на три.

— Поедем к ней сейчас, — решительно сказал он. — Нечего время тянуть. Сразу все решим. Все проблемы.

— Хорошо, — Алексей не стал спорить. — Как хочешь. У меня только один вопрос.

— Что за вопрос?

— Может быть, ты положишь пистолет на место?

— Не положу.

— А зачем он тебе?

— Так мне безопаснее.

— Я не собираюсь ничего такого делать. Ты же знаешь, что мне нужно. Мне нужны деньги, но я не собираюсь тебя бить или убивать из-за денег. Ты понимаешь меня?

«Может, это он меня так боится, — подумал Алексей. — Может, это все со страху? Зря я тогда ему брякнул, что в Чечне был. Он теперь про меня вообще невесть что думает».

— Мне так спокойнее, — сказал Миша.

— Ладно, — примирительно кивнул Алексей. — Как скажешь. Так, значит, ты забрал у водителя деньги? Круто.

— Ясное дело, — самодовольно оскалился Миша. — Пока ты там бегал…

— Много денег-то? Тысяч пять есть?

— Больше, — сказал Миша, чувствуя себя если не королём мира, то кем-то весьма приближённым к престолу — кем-то очень сильным, крутым, удачливым и так далее и тому подобное. — Намного больше.

— То есть никаких проблем с Кариной не будет.

— То есть? — возвращённый вопросом Алексея на землю, Миша непонимающе уставился на Белова. — Как это?

— Раз денег много, то мы сможем предложить ей солидную сумму за молчание.

— Ну да, — выдавил из себя Миша после некоторого напряжённого молчания. — Я ей предложу солидную сумму, — он уже не мог даже притворно сказать про деньги «мы», «наши». Это было выше его сил. Он твёрдо знал, что это его деньги, он их заслужил и он убьёт каждого, кто встанет между ним и этими деньгами. Кто хотя бы попытается встать.

7

В дверях Алексей обернулся и сказал:

— Ты кое-что забыл.

Миша, который все последние десять минут совершенно случайно держал пистолет дулом в сторону Белова, нахмурился:

— Что я забыл?

— Деньги, которые мы хотим предложить Карине за молчание.

— Ах, это… Я их взял, не волнуйся.

— Точно?

— Точно-точно. Вот они, в кармане, — Миша хлопнул себя свободной ладонью по ляжке. Алексей вздохнул.

— Ты уверен? — переспросил он ещё раз, потому что все ещё не хотел верить собственным глазам и ушам.

— Да, — не колеблясь, соврал Миша, не понимая, что ответил он сейчас совсем на другой вопрос, не на тот, что был задан Беловым вслух. А тот, другой вопрос Белов задавал себе раз за разом и не мог поверить в очевидный ответ.

Белов спрашивал себя — неужели этот парень действительно готов обмануть его из-за денег? Неужели этот парень готов убить его из-за денег? Его и ту девушку, Карину? Неужели всё обстоит именно так?

— Да, — не колеблясь, ответил Миша и ободряюще улыбнулся, предлагая Алексею выйти на улицу. «Наверное, там было очень много денег, — решил Алексей. — Хотя сколько должно там быть денег, чтобы парень спятил за считанные часы? Миллион долларов? Или он всегда был таким, а я просто не замечал? Тогда это мой прокол. Ещё один».

— Ну ты идёшь? — спросил Миша, глядя снизу вверх.

— Иду, — кивнул Алексей. — Если ты взял деньги, то я иду. Хотя… Хотя деньги — это ещё не все.

Миша шагнул было вперёд, но тут остановился и напрягся:

— Что ты имеешь в виду?

— Что деньги — это ещё не все.

— Я тебя не понимаю, — сказал Миша и был как никогда прав. Потом он хотел сказать что-то ещё, но осёкся и поспешно убрал руку с пистолетом за спину. Он смотрел на что-то, находящееся за спиной Алексея.

Алексей не стал оборачиваться — не было смысла. Он узнал запах.

— Привет ещё раз, — сказал он.

Карина не ответила. Она была явно не в настроении.

8

— А что это у вас тут происходит? — раздражённо спросила Карина, входя в мастерскую. Проходя мимо Алексея, она попутно одарила его неприязненным взглядом. — И что вы сегодня делали в казино?! Я спрашиваю, что это вы сегодня в казино устроили?! Вы хоть понимаете, что…

— Ну вот видишь, — Миша улыбнулся Алексею. — Я же говорил…

— Что ты говорил?! — Карина была очень усталой и очень сердитой. — Вы, два идиота, объясните мне, что вы сегодня устроили в казино! И не думайте врать! Иначе будет хуже!

— Никто тебе врать не будет, — пообещал Миша. — Ты проходи, не стой в дверях… Леха, ты тоже спускайся. Мы же теперь никуда не едем. Мы остаёмся.

Карина, стуча каблуками по ступеням, спустилась вниз, в сердцах швырнула сумочку на диван, скрестила руки на груди и пронизывающим взглядом уставилась на Мишу:

— Я всегда знала, что ты с прибабахом, но не до такой же степени! Ты не подумал, чем это все для меня может кончиться?! Они же подумают, что это я навела вас, что я с вами была заодно!

— Помолчи, пожалуйста, — сказал Миша и вытащил пистолет из-за спины. — А то привыкла думать, что ты — супер-пупер, а я идиот и неудачник. Помолчи.

— О господи, — сказала Карина. — Да ты совсем спятил.

— Совсем наоборот.

— Думаешь, с пистолетом ты стал умнее? Ни черта подобного! — это было сказано немного нервно, но в целом Карина держала себя в руках, и это бесило Мишу. Не такого эффекта он ждал. Ему хотелось слез, страха и подчинения.

И, чтобы усилить впечатление, он приблизил дуло пистолета к лицу Карины.

— Так лучше? Так понятнее?

Карина промолчала.

— А так? — он ткнул стволом в щеку. — Так нравится?

Карина побледнела — то ли от злости, то ли от страха.

— Ты же никогда не принимала меня всерьёз! — выкрикнул Миша. — Это было неправильно! Это было ошибкой! Пойми это хотя бы сейчас!

— Кажется, ты хотел предложить ей денег, — негромко напомнил Алексей.

— Это ты хотел ей предложить денег, а я хотел совсем другого!

Алексей вздохнул. Ему хотелось лечь на диван и уснуть. Мешал чрезмерно возбудившийся от денег Миша. И ещё мешало то обстоятельство, что Карина стояла в двух шагах от разошедшегося художника, и дуло пистолета нервно плясало у неё перед глазами. Алексею не нравилась эта диспозиция.

Ему в данный момент не нравилось многое — многословный и жадный Миша, раздражённая Карина, которая, того гляди, попытается отобрать у Миши оружие, а тот сдуру нажмёт на спуск… Но больше всего Алексей злился на самого себя, потому что он позволил такой ситуации сложиться. С чего он взял, что на Мишу можно положиться? С чего он приравнял Мишу к армейским друзьям? Что он знал о Мише, о его прошлом и настоящем, о его мыслях и мечтах? Алексей знал явно недостаточно, чтобы поворачиваться к нему спиной, предварительно положив пистолет на видное место. Алексей ошибся и был зол на себя, потому что ошибки такого рода могут быть смертельными.

Но не на этот раз.

— Убей её, — сказал Миша. — Давай, тебе не привыкать. Иначе она нас сдаст.

Карина молча переводила взгляд с Миши на Алексея и обратно. И тот, и другой теперь казались ей персонажами страшного сна, выпрыгнуть из которого не представлялось возможным.

— Ладно, — сказал Алексей. — Дай-ка мне ствол.

— Обойдёшься. Руки тебе на что?

— Руки?

Карина взвизгнула и попятилась назад. Алексей мрачно посмотрел на неё и двинулся было всем телом в её сторону — Карина ещё отступила назад, споткнулась и упала на диван.

Миша ухмыльнулся. Наконец-то во взгляде девушки появилась и паника, и беспомощность, и даже что-то похожее на слезы…

Ему нравилось это видеть. Ему нравилось смотреть сверху вниз. К сожалению, все это продолжалось недолго.

Что-то быстрое и невидимое ударило его в висок. Миша так и не понял, что это было, но затем воздух вокруг стал жёстким и давящим. Миша стоял и не мог пошевелиться. Он ничего не смог сделать, когда подошёл Алексей и осторожно вынул пистолет из Мишиных пальцев. Потом стены резко перевернулись, и потолок ушёл куда-то назад. Ему надо было срочно отдохнуть. Ему надо было срочно уснуть. Дела — потом. Потом…

Алексей треснул Карину по руке, и мобильник упал на пол.

— Не надо, — сказал Алексей.

— Я буду орать, — пообещала Карина, но как-то обречённо.

— А смысл? — пожал плечами Алексей. — У него тут где-то был растворимый кофе… Ты будешь? Я буду, потому что спать хочу. Устал. Ты не устала?

— А какое тебе дело?

— Просто спросил. Не хочешь, не отвечай, — Алексей сообразил, что девушку, должно быть, напрягает пистолет, и убрал оружие. — Только скажи, если не сложно… Вот он, — Алексей кивнул в сторону Миши. — Он что, действительно художник?

Карина подобрала с пола телефон, подумала и убрала обратно в сумочку.

— Нет, — сказала она, подумав. — Он просто немного умел рисовать. Но по-настоящему художником он никогда не был.

— Ну тогда всё ясно, — облегчённо вздохнул Алексей. — Тогда всё ясно.

— Да? — озадаченно посмотрела на него Карина. — А мне вот ничего не ясно. Но я… — посмотрела она на тело Миши. — Я не настаиваю.

9

Он выпил две чашки кофе и попутно рассказал Карине то, что можно было рассказать. Она слушала молча, только пальцы слегка подрагивали. Кажется, у девушки всё ещё были сомнения — сможет она выйти из мастерской или нет.

— У тебя действительно могут быть неприятности из-за этого? — спросил Алексей.

— А ты как думаешь? Все видели, что ты сначала подошёл ко мне, а потом уже устроил скандал. Все решат, что я тебя знаю. А значит, и про деньги в машине я рассказала.

— Это ещё доказать нужно.

— Никто ничего не будет доказывать. Начальник от злости на стенку лезет. Ему надо на ком-то сорвать злость. Вот на мне и сорвут — уволят без выходного пособия.

— М-м… Дать тебе денег? — предложил Алексей и по гримасе Карины понял, что идея не из лучших.

— Лучше не надо, — сказала она. — Лучше я поеду домой и попробую уснуть. Хотя вряд ли это у меня получится.

— Всего хорошего, — сказал Алексей. Карина недоверчиво посмотрела на него:

— Что, я могу идти?

— Конечно.

Она поспешно вскочила и бросилась к выходу. Потом остановилась, обернулась и твёрдо проговорила:

— Я никому ничего не скажу. Честное слово.

— Хорошо, — кивнул Алексей.

— Хорошо, — автоматически повторила Карина. — Ты… Ты какой-то странный для бандита.

— Какой есть, — сказал Алексей. — Я постараюсь исправиться. Я же недавно в Москве. Ещё не акклиматизировался.

10

Десять часов спустя Алексей вошёл в кабинет Харкевича, положил на стол чемодан и стал выкладывать пачки денег.

Харкевич тщательно все пересчитал и нахмурился:

— Здесь нет пятидесяти тысяч.

— Правильно, — согласился Алексей. — Здесь сорок две тысячи.

— Но тебе было сказано — пятьдесят.

— Я думаю, что сорок две тысячи — это тоже хорошие деньги.

— Да? — Харкевич усмехнулся. — Вообще-то ты прав… Пятьдесят или сорок две — это почти одно и то же. Не в этом главное.

— Я тоже так думаю.

— А ты знаешь, в чём главное?

Алексей пожал плечами:

— Вы — начальник, вам виднее.

— Тоже правильно, — засмеялся Харкевич. — Ты сообразительный парень, как я погляжу.

Алексей не стал возражать, а Харкевич тем временем распахнул дверь своего кабинета и крикнул в коридор:

— Мамонт! Иди сюда…

Появился Мамонт, и в кабинете сразу стало несколько тесновато.

— Что главное? — с усмешкой спросил Мамонта Харкевич. — Как ты думаешь, Мамонт?

— Режим дня, — сказал Мамонт. — И правильное питание. Только вот с вашей работой нет у меня ни режима, ни правильного питания.

— А что у тебя есть? — спросил Харкевич, чем усилил зародившееся у Алексея впечатление, что перед ним разыгрывают какой-то заранее подготовленный спектакль. Мамонт вытащил из внутреннего кармана незапечатанный конверт и вручил Харкевичу. Тот подержал конверт в руке, не заглядывая внутрь, а потом передал Алексею.

— Посмотри.

Алексей открыл конверт и вытащил тонкую пачку фотоснимков.

— Видишь здесь кого-нибудь знакомого?

Алексей кивнул. Остановившиеся глаза Миши смотрели прямо в объектив.

Глава 24

Бондарев: головная боль

1

— Так. Это что ещё за херня? — негромко произнёс Лапшин, запустив обе руки внутрь кейса. — Это что ещё за…

В этот момент машину сильно тряхнуло, и Лапшин вместо ответа на свой вопрос получил ценное и своевременное указание от Бондарева:

— Ложись!

Лапшин моментально подчинился, упал на сиденье, а потом даже скатился для верности на пол, так что автоматная очередь прошла над ним и разнесла боковые стекла, пролившиеся на Лапшина неприятным дождём из прозрачной мелкой крошки. Бондарев завернул «Тойоту» резко вправо, уходя из сектора обстрела, свободной рукой перекинул Лапшину «беретту» и коротко сказал:

— Оформи.

Лапшин схватил оружие, приподнялся и выглянул в разбитое окно. «Мерседес-340» с тонированными стёклами шёл на сближение с упорством и безжалостностью торпеды, направленной в борт круизному лайнеру. Из правого окна «мерса» торчал ствол «узи», готовый снова засыпать «Тойоту» пулями. Лапшин, сожалея, что под рукой нет гранатомёта, нацелил «беретту» на «мерс» и для начала парой выстрелов припугнул невидимого стрелка, а потом шарахнул по лобовому стеклу. Озабоченный водитель «мерса» вильнул влево, и Лапшин поприветствовал этот манёвр обстрелом покрышек. В ответ «узи» огрызнулся короткой очередью, едва задевшей зад «Тойоты».

— Готово? — поинтересовался Бондарев.

— Не совсем…

— Это плохо, — сказал Бондарев. — Это называется много шума из ничего. Мы дело делаем или кино снимаем?

— Э-э, — замялся с ответом Лапшин, наблюдая за тем, как «Мерседес» снова подбирается ближе.

2

Сойдя с парома в Чивитавеккье, Селим немедленно взял такси, долго морочил водителю голову мудрёными указаниями, не сводя при этом глаз с зеркала заднего вида, потом вылез у большого рынка, плутал между лотками, до ломоты выворачивая шею в попытках обнаружить «хвост». Потом он слегка успокоился, поехал в банк и заявил о потере кредитных карточек, назвав отель на Сардинии, но соврав о своём нынешнем местопребывании. Сразу после этого он сел на поезд до Рима, и только примерно на третьем часу пути окончательно поверил, что для него вся эта история с похищением закончилась благополучно.

Больше того, если сейчас все сделать правильно, то это похищение изменит жизнь Селима к лучшему. Даст ему наконец такие возможности, о которых он мог лишь мечтать в последние годы. Собственная яхта, мягко покачивающаяся на изумрудных волнах, станет реальностью. Так может быть. Так может случиться, если все сделать правильно.

В Риме была солидная турецкая диаспора, где у Селима имелись хорошие знакомые. Он наконец принял душ, переоделся, хорошо и спокойно поел, потом покурил, собрался с мыслями и позвонил по телефону, который никогда не записывал ни в какие записные книжки. Селим представился и попросил передать господину Акмалю, что по ряду причин ему пришлось срочно уехать с Сардинии. Это были очень серьёзные причины, и в их серьёзности господин Акмаль сможет убедиться, если встретится с Селимом в Риме. Господин Акмаль не пожалеет, что потратил время.

Селима выслушали и холодно пообещали передать информацию по назначению. Селим вежливо попрощался, повесил трубку и мысленно выругался. Он никогда не забывал, что Акмаль младше его на четыре года, однако старшим в их отношениях всегда выступал именно Акмаль — как будто высокопоставленные и богатые родственники могли сделать его умнее! С годами эта разница становилась все ощутимее, и Селим все более свыкался и смирялся с нею, однако недовольство, словно осадок на дне бутылки с вином, никуда не исчезло, хотя и не бросалось в глаза.

Сейчас все могло измениться — по крайней мере то, что услышал Селим, сидя в смежной комнате и ожидая отправки в Россию, должно было заинтересовать Акмаля. Аллах свидетель, это могло заинтересовать кого угодно — ЦРУ, Моссад, МИ-6, Усаму, Саддама, палестинцев или северных корейцев. Да, так и нужно будет сказать: «Акмаль, я мог бы пойти с этой информацией к кому угодно, и я получил бы деньги, и я получил бы уважение. Но я пошёл к тебе. Потому что я помню о наших с тобой старых делах, я доверяю тебе и верю, что ты оценишь мой вклад по достоинству. Вот так. Что-то в этом духе надо будет произнести. Самое главное — правильно себя преподать».

Через три дня Селим получил в банке новые карточки, а ночью в комнату, где он спал, вошли люди. Один зажал Селиму рот рукой и приставил пистолет к виску, второй быстро обыскал комнату. Когда он закончил обыск и сказал третьему: «Все чисто», Селим — насколько это было возможно в данных обстоятельствах — расслабился. Сказано было по-турецки.

Третий молча кивнул, склонился над Селимом, внимательно посмотрел ему в глаза, а потом резко ударил кулаком в висок.

3

«Мерседес» снова подбирался поближе, угрожающе сверкая на солнце.

— И не жалко же людям такую машину гробить, — посетовал вслух Лапшин, вставляя новую обойму.

— Это их проблемы, — буркнул Бондарев. — Меня больше интересует, есть у здешней полиции вертолёты или нет.

Лапшин вспомнил местных полицейских, развращённых морем, солнцем и морепродуктами, презрительно хмыкнул и сказал, что вряд ли.

— Тогда у нас есть ещё пара минут, — сделал вывод Бондарев и резко свернул вправо, оказавшись на узкой улочке, изобиловавшей маленькими магазинчиками и многочисленными изгибами. Набрать здесь приличную скорость было невозможно, и Лапшин живо представил, чем всё это кончится — «мерс» упрётся им в зад и будет так же медленно ползти по этим закоулкам, медленно расстреливая их «Тойоту» из автомата. Всё это будет долго, шумно и бесперспективно.

Лапшин только собрался изложить свои соображения Бондареву, как тот предупреждающе рявкнул:

— Помолчи, Лапша!

— Ла… — начал было Лапшин, держа неотстающий «мерс» в поле зрения, но тут его вдруг подбросило под потолок, «мерс» куда-то пропал, что-то большое с грохотом обрушилось на «Тойоту», Бондарев зачем-то дважды просигналил, после чего грохот падающих предметов стал ещё оглушительнее. Лапшин свалился на пол, потом поднялся, свалился снова, опять поднялся, чувствуя лёгкое головокружение, и увидел, как на Бондарева накинулось нечто большое и белое.

Лапшин машинально ткнул ствол «беретты» в это «нечто» и нажал на спуск. Воздух со свистом вырвался из разрыва в подушке безопасности, подняв дыбом волосы на голове Лапшина.

— Хватит играться, — недовольно проговорил Бондарев, вываливаясь из машины. Только теперь Лапшин сообразил, что «Тойота» стоит посреди небольшого одёжного магазина, почти упёршись в дальнюю его стену. Позади «Тойоты» остались остатки высаженной стеклянной витрины, сбитые и покорёженные металлические стойки, изуродованные манекены и очень много сваленной на пол одежды. Где-то посреди этого хаоса вопили благим матом продавцы. Лапшин мог бы ещё долго и заворожённо наблюдать за картиной конца света в одном отдельно взятом магазине, но Бондарев схватил его за плечо и поволок в задние комнаты магазина, откуда маленькая железная дверь выводила во двор. Лапшину в это время казалось, что мозги его раскачиваются внутри черепа, как люстра под потолком при землетрясении. Потом землетрясение стихло, Лапшин вспомнил про кейс и про «беретту». И про преследующий их «мерс».

Его осенило.

— Мы сейчас подкараулим их здесь и всех убьём, — понял Лапшин замечательный замысел Бондарева.

— Нет, — покачал головой тот.

— Я сейчас выйду через другой двор на улицу, зайду им со спины и всех убью, — предложил Лапшин ещё более замечательный вариант.

— Нет, — сказал Бондарев, настойчиво подталкивая Лапшина вперёд.

— А как же тогда мы их всех убьём?

— Мы не будем их всех убивать. У нас другая задача.

— Правда, что ли? — удивился Лапшин, который совершенно точно помнил, что в последние полчаса он преимущественно убивал и калечил людей.

— Ты должен был просто записать разговоры в номере Акмаля, — напомнил ему Бондарев.

— Точно-точно, — спохватился Лапшин. — Почему же я тогда?..

«Потому что ты идиот, — в сердцах подумал Бондарев. — Которого хлебом не корми, дай пострелять. И поэтому за тобой нужен глаз да глаз». Вслух он этого не произнёс, и Лапшин, так и не сумевший самостоятельно родить ответа на свой вопрос, болезненно поморщился. Он любил, чтобы всё было просто и понятно, теперь же в голове у него крутилось явное логическое несоответствие. А рациональная часть Лапшина, и без того не слишком сильная, ещё не пришла в себя после проезда по магазину.

В результате все то время, пока они лёгким бегом перебирались из одного двора в другой, чтобы затем наконец выскочить на заполненный туристами торговый ряд, на лице Лапшина сохранялось сосредоточенное и задумчивое выражение.

Только в автобусе, на пути в аэропорт, это выражение с его лица исчезло, а взгляд окончательно прояснился. Лапшин обиженно посмотрел на Бондарева и сказал:

— Знаешь что? Я вспомнил. Ты меня назвал Лапшой.

— В первый раз, что ли? — передразнил его Бондарев.

— Я не люблю, когда ты меня так называешь.

— А я не люблю, когда ты устраиваешь боевые действия в городской черте, — сказал Бондарев, прикидываясь, что в миланском аэропорту действовал какой-то совсем другой человек.

— Я не специально.

— Вот и я тоже.

Лапшин замолчал, машинально сжимая кейс с двух сторон.

— Ты хотел мне что-то показать, — напомнил ему Бондарев.

— Диск? Чего на него смотреть?

— Нет, не диск. Ты сказал: «Это что ещё за херня?»

— Я так сказал?

— Вот именно.

— Давай посмотрим, — Лапшин пожал плечами и осторожно открыл кейс. Он посмотрел на лежащий сверху лист бумаги и вздрогнул. — Это что ещё за…

Бондарев выдернул лист из кейса. Почти вся страница была испещрена турецким текстом. Почти вся — за исключением левого верхнего угла. Там была не очень качественная чёрно-белая фотография мужчины. Снимок был сделан сверху под каким-то странным углом, мужчина находился в движении, и Бондарев предположил, что это распечатка материалов видеокамеры слежения.

Он вытащил из кейса вторую страницу — на ней был снимок того же самого мужчины, уже в цвете и с гораздо лучшим качеством. На этот раз мужчина смотрел прямо в объектив. И это был снимок, от которого у Бондарева в желудке возник холодный парализующий ком.

Потому что на обоих снимках Бондарев видел Воробья. И второй снимок, по всей видимости, запечатлел Воробья за несколько секунд до смерти.

4

Сначала Селим испугался, что его снова взяли русские и что теперь они обойдутся с ним куда круче. Оплеухи, тычки, пистолетные стволы под носом, завязанные глаза — все это наводило именно на такие мысли. Однако когда всё закончилось — в том смысле, что закончилась транспортировка Селима из Рима в неизвестном направлении — и Селим увидел своих конвоиров, услышал их разговоры, то он облегчённо вздохнул: свои. Облегчённо вздохнул и сплюнул кровавую слюну: руки у своих были тяжёлые, и транспортировка обошлась Селиму в некоторое количество кровоподтёков, сломанный зуб и ломоту в костях.

Его усадили на стул посреди пустой комнаты, завели руки назад и сцепили запястья наручниками, плеснули в лицо холодной водой для бодрости и оставили одного. Селим плевался кровью и соображал, как ему лучше и правильнее построить свою речь.

Потом к нему пришли. Селим посмотрел на них и не увидел Акмаля. Это все были какие-то молодые и незнакомые парни. Один держал в руках клюшку для гольфа. «Стало быть, здесь рядом есть поле для игры, — подумал Селим. — Возможно, меня привезли прямо на виллу Акмаля. Наверное, так и есть. А сам Акмаль, он что, занят?»

— Я хотел поговорить с господином Акмалем, — проговорил он не без труда. — Я звонил… Звонил, потому что хотел передать ему нечто важное…

— Говори, — сказал один из парней.

— Я хотел передать лично Акмалю… Он меня знает. Мы старые друзья, — Селим слегка преувеличил степень теплоты их отношений, но сейчас это было неважно. Ему так казалось.

— Акмаля нет в городе, — сказал парень. — Поэтому говори нам то, что хотел сказать ему.

— Я вас не знаю, — попытался улыбнуться краем рта Селим. — И моя информация слишком важна…

— Неважно, — сказал парень. — Просто говори всё, что знаешь.

Беседа приобретала какой-то нехороший и не предусмотренный Селимом оборот.

— А почему я в наручниках? — попытался Селим начать торг с малого.

— Потому что мы тебя не знаем.

— Я работал вместе с господином Акмалем. Он мне доверял.

— Может быть, — качнул головой парень. — Может быть, так было раньше.

— А разве что-то изменилось?

— Тот Селим, которому доверял господин Акмаль, должен был ждать его в условленное время в отеле «Эксельсиор». Когда господин Акмаль туда прибыл, он не нашёл там никакого Селима, зато он нашёл там много русских шпионов, которые следили за господином Акмалем и даже пытались убить его…

— Вот об этом я как раз…

— И господин Акмаль имеет основания считать, что русских на него навёл тот самый Селим.

— Нет-нет, я сейчас вам всё объясню…

— И лучше тебе придумать что-нибудь убедительное, — посоветовал парень. Он стоял напротив Селима, прислонившись к стене, а двое других неторопливо обошли Селима с боков и теперь поглядывали на него с насмешливой угрозой в тёмных глазах. Клюшка слегка постукивала по полу.

— Я просто расскажу правду, хорошо? — сказал Селим. Он в очередной раз сплюнул и посмотрел на парня напротив. — Может, всё-таки подождём господина Акмаля? Я хотел бы рассказать лично ему…

Селим даже не понял, что случилось. Он резко дёрнул головой, пытаясь уйти от внезапной жестокой боли, но опоздал. Это было похоже на выстрел, сделанный прямо под ухом. Однако пистолетов у парней не было, это Селим хорошо помнил. Тем не менее его левое ухо пульсировало острой болью, как будто его надрезали скальпелем. И — это Селим мог сказать с полной уверенностью — с уха капала кровь.

— Просто рассказывай, — сказал парень, бесстрастно наблюдая за Селимом. — Не тяни время.

— Хорошо, — выдавил Селим. — Хорошо…

Ему показалось, что в комнате стало темнее.

5

Бондарев молча сложил просмотренные листы один на другой, тщательно выровнял углы и, не глядя на Лапшина, сказал:

— Давай сюда остальные.

Лапшин молча передал ему с десяток страниц, где текст перемежался с фотографиями. На паре страниц были только фотографии, по 6 — 8 снимков, раскадровка видеозаписи камер некоей службы безопасности. Бондарев сосредоточенно рассматривал их, в какой-то момент взгляд его остановился на одном из снимков, Бондарев ткнул в страницу пальцем и посмотрел на Лапшина. Тот угрюмо кивнул.

— Видишь? — с едва сдерживаемой яростью спросил Бондарев.

— Вижу-вижу, — буркнул Лапшин.

— Видишь?!

— Тихо, — сказал Лапшин, вырывая листы из побелевших от напряжения пальцев Бондарева. — Мы тут всё-таки не одни. Я все видел, ты все видел. Все в порядке.

— Ни хрена не в порядке, — отчётливо произнёс Бондарев. Он откинулся на спинку автобусного сиденья, несколько секунд сидел молча, потом придвинулся к Лапшину и проговорил ему в ухо: — Есть снотворное?

— Нет, — сказал Лапшин, тщательно укладывая страницы в кейс. — А зачем?

— Мне надо сейчас уснуть и проснуться уже в Москве. Я не могу держать это в голове и просто ехать в автобусе. Я свихнусь.

— Не свихнёшься, — уверенно сказал Лапшин. — В первый раз, что ли?

— Заткнись.

— Мы можем позвонить из аэропорта нашим…

— Нет, — сказал Бондарев. — Мы никуда не будем звонить. Мы просто будем ехать, и мы привезём этот кейс в Москву. И то, что я теперь знаю, оно будет у меня в голове, оно будет ехать со мной в Москву, и с каждым километром эта штука внутри меня будет больше и сильнее, она будет разрастаться как опухоль в башке, а когда мы приедем… Вот когда мы приедем, тогда уже и разберёмся… Безо всяких предварительных звонков…

— Н-да, — Лапшин не без опаски покосился на Бондарева. — Это тоже выход.

В аэропорту он первым делом побежал искать аптечный киоск.

6

Теперь-то Селим понял, что никакими полями для гольфа тут и не пахло, а фирменная титановая клюшка имела совсем другое назначение.

И это при том, что он все им рассказал. Не утаив ничего, ни одной детали.

Селим не видел смысла быть скрытным — это же были свои, пусть даже Акмаль и не соизволил явиться лично. Он рассказал про отель «Эксельсиор», про замечательную девушку, приведшую его в лапы русским, про убежище в сардинских предгорьях, про долгие беседы с русскими… Про предложение работать на русских, про его, Селима, отказ и про их угрозу увезти его в Сибирь для более плотной обработки… Про то, как его уже подготовили к отправке и запихнули в микроавтобус, накачав какой-то дрянью, но Селим очнулся раньше срока и выбрался из машины… И про главное, про то, что он услышал, лёжа на полу русской конспиративной квартиры, когда двое русских слишком громко обсуждали свои дела…

Селим рассказал все это и выжидательно уставился на парней — дошла до них вся важность его. Селима, информации? Нет, не дошла.

— Так, — сказал главный из троицы. — Это все здорово. А теперь расскажи, в чём суть твоего задания.

— Какого задания? Я же говорю…

Тут титановая клюшка свистнула во второй раз, и боль разорвала правое ухо Селима. Он вздрогнул как от удара током, едва не опрокинул стул, замычал, напрягся… Но потом взял себя в руки.

— У меня нет никакого задания. Я должен был получить задание от господина Акмаля, но наша встреча не состоялась по тем причинам, о которых я вам уже рассказал.

— Задание, которое дали тебе русские. В чём его смысл? В чём смысл той истории, которую ты нам сейчас рассказал?

— Но не было же никакого задания…

Теперь удар пришёлся по кончикам пальцев рук. Селим глубоко вздохнул, досчитал до десяти… Клюшка ударила его по коленной чашечке, Селим вскрикнул и потерял сознание.

Его привели в чувство и для начала заставили полностью повторить рассказ. Он повторил, а потом торопливо, пока снова не начали бить, попросил встречи с Акмалем.

— Скажи, в чём твоё задание? — был ответ.

— Не было ника…

Через какое-то время, придя в себя после очередного болевого шока, Селим сообразил, в чём тут дело. Ему всё стало понятно, и очередной удар он встретил даже с подобием усмешки. Конечно же, это была проверка. Если Акмаль хотел привлечь его к очень серьёзным делам, он должен был сначала удостовериться в абсолютной надёжности Селима. И вот он поручил трём «шестёркам», которые и понятия не имеют о настоящей работе, о подлинно больших делах, провести проверку. Это до известной степени обидно, Селим всё же не вчера родился, но раз Акмаль желает гарантий…

Раз Акмаль желал подтверждения верности, то Селим готов был терпеть. Тем более что изувеченное тело, теряя чувствительность, все меньше реагировало на удары клюшкой и разряды электрического тока, на колющие и режущие предметы, на вопросы и угрожающие крики… Проверка продолжалась. Она продолжалась даже тогда, когда Селим вообще перестал что-либо чувствовать. Она продолжалась даже тогда, когда Селима уже не стало.

Она прекратилась, когда дверь комнаты открылась, и на пороге возник молодой мужчина лет тридцати, смуглый, хорошо одетый, в последнее время чуть располневший — по крайней мере, так показалось Бондареву, когда он наткнулся на Акмаля в миланском аэропорту.

Акмаль поморщился при виде обмякшего тела на стуле. Запах крови и достаточное количество самой крови на полу удержали его на пороге.

— Как свинья, — кратко сказал Акмаль по поводу трупа своего бывшего коллеги.

— Он так ничего и… — проговорил один из парней, изрядно вспотевший во время процедуры проверки.

— Я всё слышал, — несколько разочарованно сказал Акмаль. — Это хорошо, что он не работал на наших врагов. Но я всё равно не смог бы ему доверять. Зато информация проверена, — он усмехнулся и подмигнул мертвецу. — Проверена по полной программе.

Акмаль развернулся и торопливо зашагал по коридору. Теперь ему нужно было срочно сделать несколько телефонных звонков.

Пять часов спустя, когда эти звонки были сделаны, согласие получено, примерная смета посчитана, каналы финансовых траншей определены, планы санкционированы, прочие вопросы урегулированы…

Тогда Акмаль подумал о Чёрном Малике. Если конкретно, то Акмаль подумал о том, что есть время вкладывать деньги и есть время получать дивиденды со вкладов.

Теперь эту нехитрую, но приятную мысль надо было довести до сведения Чёрного Малика. Акмаль снял трубку аппарата спутниковой связи.

Глава 25

Алексей Белов: поездка на природу

1

— Видишь здесь кого-нибудь знакомого? — с деланым равнодушием спросил Харкевич.

— Да, — сказал Алексей. — Я знал этого парня. Когда он был жив.

— А за что же ты его сделал неживым? Денежки не поделили?

— Я его не убивал. Я его просто ударил, чтобы он не выделывался.

— Но он мёртв. Я не прокурор, я не обвиняю тебя, я просто говорю тебе о факте — этот парень, твой приятель, он мёртв. Ты зашёл в мастерскую — он был жив. Ты вышел — и он стал мёртвым. Свидетели имеются. Вывод: ты его убил.

Алексей исподлобья посмотрел на Харкевича. Тот был вежлив, доброжелателен и напрашивался на то, чтобы ему свернули шею. Оказалось, что все гораздо сложнее, чем Алексей думал поначалу. Только бы не налепить ошибок, как с Мишей. А то исправлять замучаешься.

Он снова просмотрел фотографии, но уже более внимательно. И усмехнулся.

— Там есть что-то смешное? — удивился Харкевич. — А я как-то не заметил…

— Смешно уже то, что вы стараетесь подцепить меня на крючок. Я и так готов с вами работать, безо всякого шантажа. А потом… — Алексей ткнул пальцем в снимок. — Он лежал немножко по-другому. И подушка на диване лежала немного по-другому. Вы будете смеяться, но кто-то зашёл в мастерскую после меня, взял подушку и придушил Мишу. А потом сделал снимки.

Алексей вопросительно посмотрел на Мамонта. Тот выдержал этот взгляд и молча стоял с непроницаемой физиономией, пока Харкевич не произнёс с одобрением:

— Мозги работают.

Мамонт немедленно расслабился и шумно загыкал, также выражая своё одобрение Алексею.

— А тебе, Мамонт, замечание, — оборвал его веселье Харкевич. — Неаккуратно. Грубо.

— И все для того, чтобы иметь на меня компромат? — продолжал недоумевать Алексей.

— Ты пока не генеральный прокурор, чтобы на тебя компромат собирать. Это так, по ходу дела. Мамонт должен был выяснить, что ты вообще из себя представляешь.

— Ну и как?

— А так, — усмехнулся Харкевич. — Морозова была права. Ты никто. Мыльный пузырь. За тобой никого нет. Ты все наврал.

— Я принёс сорок две тысячи, — сказал Алексей.

— Да-да. Конечно. Мне даже интересно, что бы ты стал делать, если бы тебя отоварили на эти деньги. Куда бы ты потащил «калаши» — или что ты там хотел купить?

— Давайте проверим, — предложил Алексей. — Дайте мне товар, и посмотрим тогда…

— Нет-нет, — замахал руками Харкевич. — Никаких экспериментов. Всё, что нужно, мы про тебя теперь знаем. Благодаря Мамонту, который иногда бывает неаккуратен, но в целом всегда добивается нужного результата.

— И в чём результат?

— Мы знаем, где ты взял эти деньги. Мы знаем, как ты их взял.

— И что вам с того знания?

— Для начала мы могли бы тебя пришить за твоё враньё. Мы могли бы пришить тебя за покойного Данилу, который погиб только потому, что одному мальчику очень захотелось пролезть наверх и заняться серьёзным делом.

— Мальчик — это я? — уточнил Алексей, игнорируя напоминание о Даниле, поскольку это был лишь трёп. Если бы они действительно хотели мстить за Данилу, так давно бы уже порезали Алексея на ленточки. Но Данила был для них балластом, от которого пора было избавляться — раньше или позже.

— Именно.

— То есть мои сорок две тысячи вам не нужны.

— Э-э… И тут мы переходим к другому вопросу.

— Ну-ка.

— Если ты действительно хочешь участвовать в серьёзном бизнесе, то ты не должен больше врать. Врать нам.

Алексей пожал плечами.

— Что это значит? — спросил Харкевич.

— Я попробую.

— У нас тут не кинопробы, Лёша. Если ты проколешься, если ты начнёшь какую-то свою игру…

— Я не за этим сюда пришёл, — сказал Алексей, и в этот миг он истово верил в искренность своих слов. Все связанное с историей своего приезда в Москву он изолировал в памяти словно стеной из свинца, чтобы Харкевич, будь он хоть трижды телепатом, не докопался до настоящего.

— …свою игру, то ты очень пожалеешь. Это, — Харкевич ткнул пальцем в фотографии, — только часть крючка, на который тебя подвесят в случае чего. Чтобы в случае чего натравить ещё и ментов на тебя. Но обычно мы справляемся собственными силами. Вот тут недавно… — Он посмотрел на Мамонта, и тот понимающе закивал. — …Выискались слишком ушлые ребята из наших. Пришлось в цемент закатать. Только одного, к сожалению. Остальные просто не дожили до финальной процедуры.

Он посмотрел на Алексея, надеясь, что произвёл впечатление своими словами. Однако слова на Алексея давно уже не производили сильного воздействия. Он мог бы притвориться, но сейчас он не хотел притворяться. Он хотел выглядеть естественно.

— То есть у вас проблемы с кадрами, — сказал Алексей. — Я же говорю, вам нужны такие, как я. Я вовремя зашёл. Скажите спасибо.

— Наглый ты, — констатировал Харкевич. — Молодой и наглый. Ну да ничего, пообтешешься со временем.

— То есть я принят на работу? — уточнил Алексей.

— У тебя даже будет трудовая книжка, — усмехнулся Харкевич. — Все как у людей. Контракт мы подписывать не будем, вместо этого Мамонт тебя проинструктирует устно. И не дай бог, ты забудешь хоть одно слово из его инструкций.

— Да уж, — веско произнёс Мамонт.

— У меня только один вопрос, — сказал Алексей.

— Слушаю.

— Если мы все выяснили… Если вы не собираетесь мне ничего продавать, а я не собираюсь ничего покупать…

— Ну.

— Я могу забрать свои деньги? Они мне непросто достались.

— Я в курсе, — кивнул Харкевич.

— Я могу?

— Нет, ты не можешь.

— Но…

— Считай, что ты заплатил вступительный взнос.

— Неслабый взнос, — пробормотал Алексей.

— Так и работа приличная. А чтобы тебе было не так грустно… — Харкевич кинул Алексею две пачки с мелкими купюрами. — Сними квартиру, оденься поприличнее, заведи мобильник.

— Ствол?

Мамонт засмеялся с видом старослужащего, услышавшего детский лепет салабона.

— Если он тебе понадобится, тебе его дадут, — сказал Харкевич. — Я думаю, что пока…

«О боже, — подумал он в следующую секунду. — Не иначе, и эта кофеварка сломалась».

Морозова смахнула с крышки стола деньги и уселась на освободившееся место. Алексея и Мамонта она как бы не замечала.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался Харкевич.

— Мальчики, кыш, — ответила Морозова, и Алексей сообразил, что это предложение адресуется ему. Чтобы сомнений у него совсем уже не осталось, Мамонт взял его за плечи и вывел в коридор.

— Стерва, — повторил Алексей своё старое наблюдение, оказавшись по другую сторону захлопнувшейся тяжёлой двери.

— Зверь-баба, — согласился Мамонт и выжидающе посмотрел на Алексея.

— Спасибо, — сказал Алексей. — Если бы не ты, меня там, возле казино, размазали бы по стенке эти уроды.

— Точно, — согласился Мамонт. — Размазали бы.

— Ты мне помог.

— Точно. А помощь стоит денег, — развил свою мысль Мамонт и забрал у Алексея одну пачку. — Это как вступительный взнос, понимаешь?

— И много их ещё будет? — поинтересовался Алексей, глядя на оставшиеся у него деньги.

— Нет, — обнадёжил его Мамонт. — Это был последний. Ты теперь держись меня, и все у тебя будет в норме. Ты мне сразу понравился. Ещё тогда.

— Когда я валялся в вашем подвале, а ты молотил меня ногами?

— Ага.

— Ты мне тогда тоже понравился. От души работал.

— А как же. Всегда так и надо. Я тебе ещё один совет дам. Бесплатный.

— Ну-ка.

— Девку ты зря тогда отпустил. Девки, они все растреплют. У них организм так устроен. Кончить надо было ту девку.

— Наверное, — медленно кивнул Алексей.

— Время свободное будет — займись. Я помогу, если что.

— Спасибо.

2

Харкевич не сразу сообразил, что случилось. Он ещё некоторое время размышлял, стоит ли ему дружески непринуждённо шлёпнуть Морозову по бедру, вдруг оказавшемуся в поле его досягаемости, — а именно на столе по соседству с разбросанными пачками денег. Это действие действительно стоило серьёзно обмозговать, и Харкевич задумался, тем более что и Морозова сосредоточенно молчала. Но она молчала совсем по другому поводу.

— Кхм, — сказал наконец Харкевич и осторожно двинул правую руку к цели.

— Приехали, — внезапно произнесла в этот миг Морозова. Харкевич на всякий случай поспешно отдёрнул руку, а потом переспросил:

— Кто?

— Мы, — мрачно ответила Морозова. — Левша покончил с собой. Сегодня утром.

— Как?! — Харкевич моментально забыл про свои похотливые планы. Это было важнее.

— Я сама не видела, но скорее всего разнёс себе башку какой-нибудь из своих игрушек. У него было из чего выбирать.

— Я не про то… Я имел в виду — с чего бы это он?

— А с чего люди пускают себе пулю в башку? Жить надоело.

— Вот мерзавец, — разочарованно сказал Харкевич. — Вот ведь подонок. Ну нет чтоб как порядочные люди — доделай работу, а уж потом стреляйся… Хочешь себя убить — пожалуйста. Но зачем же другим людям проблемы создавать?! Так я на него рассчитывал…

Морозова согласно кивнула.

— Все теперь коту под хвост… — сокрушался Харкевич. — Я даже не знаю… — Он какое-то время ошарашенно смотрел перед собой, вполголоса высказывая своё неодобрение поступком Левши, но потом всё же спохватился: — Откуда информация?

— Мальчик позвонил.

— Что за мальчик?

— Помощник его. Утром пришёл, а Левша уже холодный. Мальчик позвонил нам. Начальство в курсе. Они рвут и мечут.

— Я их понимаю.

— И у них вопрос — кто контролировал Левшу?

Только теперь до Харкевича в полном объёме дошло — чем для него это может закончиться.

— Кхм, — он встал из-за стола и прошёлся по комнате, как бы разминая затёкшие мышцы, а на самом деле выстраивая линию защиты. — Ну вообще-то… Как ты понимаешь, письменного распоряжения по этому вопросу не было…

— Как я понимаю, мы работаем не на швейной фабрике, и если бы по каждому вопросу издавались письменные приказы, то ты бы сейчас находился совсем в другом месте и писал оттуда сорок восьмую просьбу о помиловании.

— Ну да…

— Кому было сказано присматривать за Левшой?

— Мне, — неохотно признался Харкевич.

— Давно ты с ним общался в последний раз?

— Э-э… Кажется… Месяц назад?

— Ты завалил это дело, — подвела черту Морозова.

— Кто же мог знать, что он…

— Ты должен был знать. Ты должен был знать о нём все. Ты должен был давать ему лекарства, кормить его завтраком, чистить ему ботинки, читать ему сказки на ночь — всё, что угодно, пока он не закончит работу. Он не закончил работу. И теперь очень трудно будет доказать, что в этом нет твоей вины.

Харкевич основательно задумался и не нашёл у себя в голове ни одной утешительной мысли. Он подошёл к зарешеченному окну, которое и без того наводило на него пессимистические мысли, и тихо выматерился в пространство. Потом он обернулся к Морозовой:

— И что? Меня вызывают?

— Тебя вызовут потом. А сейчас надо ехать к Левше и вытащить оттуда все.

— Все?

— До последней железки и до последней бумажки. Никаких следов не должно остаться.

— Может быть, — оживился Харкевич, — он оставил какие-то указания по своей работе? Может, мы всё-таки сумеем доделать?

— Тебе лучше думать, что никаких указаний Левша не оставил, — сказала Морозова и пояснила свою мысль: — Чтоб потом не разочаровываться.

— Да-да, — механически согласился Харкевич. Но мысли его уже мчались в другом направлении. — И там же этот мальчик… Этот его гребаный помощник, который не уследил… Он тоже может кое-что знать…

— Разумно рассуждаешь, — Морозова соскользнула с крышки стола. — Остальное додумаешь по дороге. Поехали.

— Поехали, — Харкевич кинулся вслед за Морозовой, прекрасно понимая, что спасением для него могут быть только быстрые и успешные действия по ликвидации проблемы, которую он сам себе создал.

В коридоре Морозова пропустила его вперёд, а сама свернула в свой кабинет, где сменила лёгкие итальянские полуботинки на серьёзную армейскую обувь, когда-то безвозвратно потерянную на складах НАТО. Расположенная за Кольцевой дорогой резиденция покойного Левши была окружена местами столь непролазными и дремучими, что в иной обуви туда соваться и не стоило. Поверх майки Морозова надела кожаную куртку, в одном из карманов которой лежал глушитель к «парабеллуму». Сам «парабеллум» находился в чёрной наплечной сумке, которую Морозова намеревалась взять с собой. Помимо оружия, в сумке имелась видеокамера, и если про видеокамеру Морозова знала точно, что та ей понадобится, с оружием были возможны варианты.

Потому что инструкции, данные ей сверху, гласили — действовать по обстановке.

И именно Морозова должна будет решить, что там за обстановка. И сколькими выстрелами эту обстановку можно улучшить.

3

Джип съехал с дороги и осторожно втиснулся между сосен. По крыше и бокам застучали ветки. Метров через двадцать Морозова заглушила мотор — теперь машина была невидима со стороны дороги.

— Пошли, — скомандовала она, потянув к себе сумку. Харкевич энергично выпрыгнул из джипа, сделал пару шагов и вляпался по щиколотку в вязкую, влажную грязь. Морозова усмехнулась и прошла мимо. Харкевич громко высказал своё мнение по поводу этого незапланированного выезда на природу вообще и насчёт грязи в частности, но никто не обратил внимания на его слова. Поэтому Харкевичу пришлось торопливо вытаскивать туфлю из грязи, наскоро счищать с неё чёрные комки и бежать вдогонку за остальными. Остальных, не считая Морозовой, было трое — Мамонт, Алексей и худой бородатый мужчина лет сорока, который запрыгнул в джип в последний момент перед отъездом и имел при этом очень кислое выражение лица. Судя по всему, подобные выезды не входили в круг его обычных обязанностей.

Мамонт шёл первым, прокладывая путь посреди леса. За ним шёл Алексей, который совершенно не имел понятия — куда они идут и зачем. Но раз уж он попал в эту команду, ему оставалось только подчиниться общим правилам игры. Чем-то это было сродни армейской дисциплине, и Алексей даже почувствовал некоторое облегчение — не нужно было думать самому: просто делай, что говорят. И все.

Было немного странно, что командиром маленького отряда является женщина — та самая, что шла за Алексеем и не спускала с него глаз. Та самая, что когда-то встретила Алексея в «Макдоналдсе» и поразила его своей немыслимой самоуверенностью. Та самая, которую Алексей совершенно заслуженно обозвал стервой.

Теперь она быстро и почти бесшумно шагала за ним, и Алексею начинало казаться, что Морозова — так её звали — имеет некоторое право на такую самоуверенность. Во всяком случае, за рулём джипа или посреди леса она выглядела столь же собранной, спокойной и подготовленной, как и в стенах своего офиса. Харкевич и тот тощий бородач производили куда более жалкое впечатление. С лица бородатого мужчины не сходило страдальческое выражение, он то и дело спотыкался и норовил отстать. Харкевич раз и навсегда был выведен из себя трагедией с туфлей. Алексей пока не понимал, зачем нужно было тащить в лес этих двоих, но, видимо, начальство имело свои резоны. И не дело Алексея было об этих резонах выспрашивать.

Вдруг Мамонт остановился. Алексей тоже замер, а Морозова обошла его, приблизилась к Мамонту и спросила:

— Пришли?

— Угу, — сказал Мамонт. Харкевич, нещадно лупя себя по щекам в тщетных попытках изничтожить особо надоедливых мошек, встал рядом с Морозовой, уставился куда-то вперёд и решительно кивнул:

— Точно. Пришли. Это здесь. Чего встали, пош…

Морозова резко дёрнула его назад.

— Чего? — удивился Харкевич.

— Ты слепой?

— Нет. А что?

— Там люди.

— Люди? Ну да, люди. Там должны быть люди. Ты же сама говорила — пацан этот, помощник Левши…

— Мне отсюда видно троих, и они как-то не смахивают на пацанов.

— Менты? — предположил Харкевич, постепенно выдвигаясь вперёд и вытягивая шею для лучшего обзора. — Нет, в штатском.

Он говорил ещё что-то, а Морозова уже повернулась к Алексею, окинула его оценивающим взглядом и сказала:

— Сходи узнай, кто это.

— Ага, — сказал Алексей.

— Просто узнай.

— Я понял, — сказал Алексей, но тут Морозова резко обернулась назад и издала шипящий звук, который должен был означать крайнюю степень раздражения. Сквозь ветки была видна спина человека в светлой рубашке — это Харкевич походкой праздного дачника, неся пиджак на согнутой руке, приближался к двухэтажному кирпичному дому, который служил резиденцией покойному Левше.

— Идиот, — негромко сказала Морозова, вернувшись к человеческой речи. Она положила руку на плечо Мамонту. Тот чуть согнулся, и Морозова прошептала ему несколько слов на ухо. Мамонт подумал, медленно кивнул и внезапно исчез, будто был бесплотным духом, а не тушей весом в сотню килограммов.

Сзади Алексею тяжело и взволнованно дышал в шею бородач. Морозова посмотрела на него, и бородач словно вообще перестал дышать. Они смотрели на поляну перед домом, и Морозова медленно расстёгивала «молнию» на своей чёрной сумке. Было видно, как Харкевич подошёл к дому и встал рядом с незнакомцами. Они разговаривали меньше минуты, а потом Харкевич вдруг сделал странную вещь.

Он встал на колени. И не только это — ещё он поднял руки кверху.

Морозова вновь раздражённо зашипела, а потом тихо сказала Алексею:

— Ну что, парень? Готов?

— Готов к чему? — поинтересовался Алексей.

— К проверке на вшивость.

— Я постараюсь, — сказал Алексей. — Что конкретно я должен сделать?

— Ты должен стать бегущим кабаном, — сообщила Морозова и плавно извлекла из сумки «парабеллум».

4

Харкевич не собирался ждать, пока ему наконец объявят открытым текстом то, что до сей поры лишь подразумевалось. А подразумевалось, что он жестоко облажался. Морозова лишь намекнула, а Мамонт вообще помалкивал, однако заслуженное обвинение зависло над легкомысленной головой Харкевича. Вопрос состоял лишь в том, кто и когда его озвучит, это обвинение. И по мере продвижения по малоприятным зарослям, полным мошек и норовящих угодить в глаза веток, Харкевичем все больше завладевало подозрение, что после сегодняшнего провала потянут его на самый верх, а там поимеют во все дыры по совокупности заслуг. Перспектива сама по себе была неважная, а уж в сочетании с мокрым и грязным носком в ещё более грязной туфле всё было совсем плохо. Вид уверенно ступающих по тропинке армейских ботинок Морозовой лишь развивал у него чувство раздражённой неполноценности, и времени на исправление всех этих внезапно свалившихся несчастий было совсем немного. Поэтому Харкевич и не собирался тратить драгоценные минуты на трусливое наблюдение из-за кустов. Он выбрался на открытое пространство и направился к дому Левши, растягивая губы в дежурную улыбку и прикидывая, сколько нужно отстегнуть бомжам — а кто же это ещё мог быть? — чтобы они свалили из дома. Не будучи склонен к благотворительности, Харкевич пришёл к выводу, что пятисот рублей на всю компанию будет вполне достаточно.

Только он принял это замечательное решение, как из дома выглянул человек — один из тех, кому Харкевич собирался сунуть в гнилые зубы полштуки и предложить выметаться отсюда.

— Оп-па, — сказал человек, оглядев Харкевича. У того возникло смутное предчувствие, что его предложение насчёт пятисот рублей здесь не воспримут.

Человек, осмотревший Харкевича, коротко и деловито свистнул. Из дома немедленно появился ещё один человек — подтянув спортивные штаны, он приблизился к Харкевичу, сплюнул и поинтересовался:

— Тебе чего?

Внутренний голос отчаянно предлагал Харкевичу варианты «Просто шёл мимо», «Водички не найдётся?» или «Заблудился, не могу выбраться к автобусной остановке». Однако самолюбие бесцеремонно подавило этот бунт, и Харкевич произнёс:

— У меня тут знакомый… Проживает.

— Оп-па, — уже во второй раз сказал первый человек, и Харкевич мысленно осудил его ограниченный словарный запас. Почему бы ему не выражаться более определённо? Кстати, на бомжей оба этих человека совсем не походили. Они скорее походили на опасных людей, с которыми лучше не встречаться в лесу один на один. И тем более один с двумя.

— Ты-то нам и нужен, — сказал человек в спортивных штанах.

— Я? — удивился Харкевич.

— Ты, — подтвердил человек в спортивных штанах.

— Но… — Харкевич вдруг захотел, чтобы Морозова и Мамонт немедленно выскочили из кустов и навели тут конституционный порядок, не считаясь с человеческими жертвами. Однако никто не выскочил из кустов.

Вместо того человек, который до поры до времени говорил только «оп-па», вышел из-под дырявого козырька над крыльцом. Харкевич смог рассмотреть его получше, и увиденное его не обрадовало. У этого типа было обветренное и не отягощённое сентиментальностью лицо, которое в просторечии называют бандитской рожей. Ниже лица была синяя джинсовая рубашка, ещё ниже — синие джинсы, из-за пояса которых торчало нечто, похожее на рукоятку пистолета.

Из кустов по-прежнему никто не выпрыгивал. Харкевич внезапно понял, что промочить ноги и испачкать итальянские туфли — это не самое худшее, что может случиться в жизни.

— На колени, — сказала «бандитская рожа».

Харкевич растерянно посмотрел на свои брюки, на грязную землю и подумал, что вряд ли сможет исполнить просьбу молодого человека в джинсовой рубашке.

— На колени, пидор, — повторил молодой человек и резко двинул Харкевича в лоб рукоятью пистолета.

Харкевич на несколько секунд совсем обалдел от страха, унижения и злости, а потом грохнулся на колени.

— Руки в гору, — сказала «бандитская рожа», и на этот раз Харкевич не стал дожидаться удара в лоб — он сразу же вытянул руки вверх.

Парень в спортивных штанах подошёл сбоку и обыскал его. Бумажник немедленно и профессионально был выпотрошен, деньги пересчитаны и вручены «бандитской роже».

— Шести сотен баксов не хватает, — подвёл тот итог подсчётам и вопросительно уставился на Харкевича. — Понятно?

— Нет, — честно признался Харкевич. Логика грабителей пока была ему недоступна. У них что, был план по грабежам, до выполнения которого им не хватало шести сотен? Или они планировали какую-то крупную покупку?

— Твой друг, — любезно пояснил «бандитская рожа». — То есть твой дохлый друг…

— О нет, — скривился в притворной гримасе Харкевич. — Нет!

— Он задолжал нам немножко денег. А потом полез в петлю, не расплатившись по долгам. Я так понимаю, что ты и есть тот тип, на которого он работал? Стало быть, тебе и оплачивать его долги.

Все вдруг стало ещё хуже.

— Он что, рассказывал вам про свою работу? — недоверчиво спросил Харкевич.

— Ну как тебе сказать, — усмехнулась «бандитская рожа». — Когда он чуток вмазывался, то становился разговорчивым. Прямо не остановишь.

Ну конечно. Наркотики. Гребаный Левша. Трижды с начёсом, гребаный Левша. Он снова сел на иглу и влез в долги. Но что хуже всего — Левша стал болтать.

— Он чуток со сдвигом по фазе был, — продолжала «бандитская рожа». — Но то, что он пашет на какого-то солидного деятеля, — это даже я сообразил. И что денег ему за это должны отвалить порядочно — это я тоже усёк. Так что с тебя ещё шестьсот баксов, мужик… Герыч и прочая медицина нынче в цене.

«Какой ты умный, — подумал Харкевич. — Все ты усёк, за исключением главного. А главное — раз Левша с вами разговаривал про свою работу, то всех вас придётся убить. Прямо сейчас. Я разговариваю с мертвецами, которые ещё не знают, что они мертвецы. Ха-ха. Как смешно».

5

Постепенно Алексей оказался с противоположной стороны поляны. Стоящего на коленях Харкевича ему теперь не было видно, все заслоняла спина парня с пистолетом. Алексей мимоходом подумал о том, как легко было снять этого парня из снайперской винтовки. Он представил, как плавно жмёт на спуск и как разлетающийся затылок мишени теряет чёткость очертаний в кровавом тумане. Но приказа стрелять у него не было (тем более не было снайперской винтовки или даже обычного «калаша»). У него сейчас было иное задание. Оно называлось «проверка на вшивость» — кажется, так, мадам? Что ж, я не гордый, я сделаю то, что велено. Бегущий кабан так бегущий кабан. Сами только не облажайтесь…

Он услышал условный сигнал — довольно необычный для этого времени дня совиный крик — и бросился напролом через кусты, выскочил на поляну и побежал с намеренным замедлением: его должны были заметить. По нему могли даже пострелять — отсюда и «бегущий кабан».

Алексея заметили — он услышал крики и заметил боковым зрением движение в свою сторону.

Но было ещё и другое движение, которого не видел Алексей и которого не могли видеть развернувшиеся в его сторону кредиторы покойного Левши.

К дому одновременно бежали Морозова и Мамонт.

Не добежав пяти-шести метров до замершего в своей молящейся позе Харкевича, Морозова вскинула «парабеллум», и тот два раза чавкнул, свалив наземь даже не успевшую сориентироваться «бандитскую рожу».

Алексей к этому времени обогнул дом с торца и оказался в десятке шагов от парня в спортивных штанах. Позади парня быстрыми шагами двигалась Морозова, но парень этого не видел. Алексей остановился и стал ждать. Парень понял это как сдачу на милость победителя, довольно ухмыльнулся и грозно выкрикнул:

— Сюда иди! Эй!

В этот момент Морозова тщательно прицелилась и нажала на курок. Парень сделал очередной шаг в сторону Алексея и внезапно для себя упал — простреленная нога не слушалась его. Алексей видел, как быстро изменилось выражение его лица: от самоуверенного упоения погоней до внезапного страха от столь же внезапной боли. Парень смотрел на Алексея и не понимал, что происходит, почему все вдруг перевернулось с ног на голову.

Морозова подошла к нему вплотную и выстрелила во вторую ногу. Парень заорал, выгнувшись от боли и размазывая по штанам кровь.

— Ещё остались руки и голова, — сказала Морозова. — Помни об этом, когда чуть позже я подойду, чтобы задать несколько вопросов.

Потом она посмотрела на Алексея и кивнула. Вероятно, это был знак одобрения. Слов одобрения Алексей ещё не заслужил.

— Пойдём, — сказала Морозова и показала стволом пистолета на дом. Алексей побежал было к крыльцу, но Морозова остановила его, тронув за плечо. Прикосновение было сильным и властным.

— Не спеша, — сказала Морозова. — И аккуратно. У тебя ведь нет бронежилета? Вот и у меня нет. Я в них потею. Поэтому мы не кидаемся напролом, мы идём осторожно. Там два этажа и там…

На крыльце стоял Мамонт. Он молча показал Морозовой и Алексею два пальца. Морозова пожала плечами, тронула пальцем Алексея и показала на дверь. Алексей усмехнулся.

— Что смешного? — Морозова присела на корточки и привалилась спиной к стене дома. — Что ты радуешься?

— Я понял, зачем вы меня с собой взяли. Вместо бронежилета, да? Чтобы я на себя все пули отвлекал?

— Умный мальчик, — бесстрастно отозвалась Морозова. — Если все понял, то делай своё дело.

— Ладно, — вздохнул Алексей и чуть наклонил голову, словно собирался бодаться с чуть приоткрытой деревянной дверью.

— Пошёл! — скомандовала Морозова, и Алексей в два прыжка преодолел расстояние до двери, потом нырнул внутрь, попутным движением руки распахивая дверь настежь, упал на пол и покатился вбок. А там замер и на несколько секунд перестал дышать.

В ответ на эти его спортивные упражнения не раздалось ни звука.

— Хм, — сказала Морозова, осторожно всходя по ступеням. — Ну давай дальше, раз ты такой прыткий…

Алексей осмотрелся — в длинной узкой комнате, служившей хозяину прихожей и свалкой ненужных вещей, было сумрачно — полоса света шла через распахнутую дверь с улицы и чуть-чуть пробивалась из следующей комнаты. Алексей лежал рядом с какими-то тюками и досками, а если он смотрел вверх, то видел не только свисавшие с потолка чулки с луком и чесноком, но и куда более странные предметы — судя по всему, металлические. Покойный хозяин дома был, очевидно, человеком хозяйственным, только вот что за хозяйство у него было…

— Давай, — повторила Морозова, мягко переступая через порог дома. Алексей на четвереньках подобрался к двери, что вела внутрь дома, слегка толкнул её и, как только дверь отъехала на достаточное расстояние, бесшумно протиснулся в следующую комнату.

Но это была не комната, это был коридор, в дальнем конце его сиял дневным солнцем прямоугольник окна, и Алексей на миг замер, чтобы сориентироваться. В этот миг солнечный прямоугольник внезапно трансформировался в быструю вспышку, имевшую форму человека с ножом в руке. Он выпрыгнул на Алексея, словно бы из этого потока света.

И Алексей инстинктивно отступил назад, вскинул руки, но было уже поздно…

Над самым ухом что-то громыхнуло, а затем горячая жидкость со знакомым запахом ударила Алексею в лицо. Он стоял весь в крови, а прыгнувший на него человек лежал теперь лицом вниз, судорожно подёргиваясь.

Морозова ещё некоторое время держала пистолет в вытянутой руке, раздумывая, стоит ли тратить ещё один патрон на контрольную вентиляцию черепа, но потом всё же решила сэкономить патроны.

— Что встал? — шёпотом поинтересовалась она у Алексея. — Мамонт сказал — их тут двое. Так что шире шаг, юноша.

В этот миг в глубине дома что-то громыхнуло мощным единым звуком, который потом рассыпался на несколько более мелких и более узнаваемых колебаний воздуха.

Как потом выяснилось, причиной грохота стал Мамонт, решительно высадивший раму на первом этаже и вбросивший внутрь своё могучее тело. Ещё не улеглось эхо битого стекла, а по коридору уже вовсю топали ноги — человек выбежал прямо на Алексея, и тот немедленно ударил его под дых.

То есть он рассчитывал попасть бегущему под дых, но поскольку бежал по коридору мальчик лет десяти-одиннадцати, то Алексей своим кулаком угодил ему точно в лоб, и мальчик молча рухнул наземь.

Теперь он лежал неподвижно, и его можно было рассмотреть.

— Ух, ты, — сказала Морозова, нагибаясь. — Как интересно…

6

Мамонт и Алексей облазили весь дом, но больше никого не нашли — из живых. Покойный Левша хладнокровно поджидал их в подвале, переоборудованном в слесарную мастерскую. Он лежал на лавке, и в его бледно-синем лице читалась смертельная усталость. Из петли Левшу вынимал тот самый худенький черноволосый мальчик, которому Алексей заехал в лоб. Очнувшись через пару минут после полученного удара, он забился в угол и молча наблюдал за происходящим.

— Иса, — расстроенно сказал Харкевич, покосившись на мальчика. — Наверное, это Иса. Левша мне говорил, что взял себе помощника, зовут Иса. Я уж не стал расспрашивать, что за помощник, откуда… Морозова, — жалобно проныл он, массируя ушибленную переносицу. — Ну ладно тебе… Ну с кем не бывает…

Морозова не обращала на него внимания, потому что объём работ в доме и вокруг него оказался огромным, и вся эта работа была срочной. Она уже успела выбить всю информацию из единственного оставшегося в живых кредитора Левши. Потом она подозвала Мамонта и сказала ему, что нужно сделать. Мамонт подозвал Алексея. Теперь Алексей яростно вонзал лопату в землю, выгрызая в ней прямоугольник, достаточный для трех мёртвых тел. Мамонт за ноги подтаскивал трупы к постепенно углубляющейся яме.

Харкевич посматривал на эту кипучую деятельность не без раздражения — с одной стороны, делать ему сейчас тут было нечего, с другой стороны, надо было как-то исправлять ту Вавилонскую башню ошибок, которую он успел нагромоздить. Всё было до ужаса просто — предоставленный сам себе Левша, конечно же, работал над теми проектами, которые ему поручили, работал даже слишком много — настолько слишком, что ему понадобился какой-нибудь переключатель на те редкие минуты, когда Левша не был занят делом. Левша знал только одну марку переключателя — героин. И он постарался обеспечить себя всем необходимым, благо деньги у него поначалу были — выданный Харкевичем аванс. Но потом деньги кончились, и Левша стал брать в долг, не скупясь на рассказы о своих крутых покровителях и о своих будущих больших заработках. Кредиторы слушали эти рассказы и потихоньку забирали из дома всё, что имело какую-то ценность на ближайшей подмосковной барахолке. Левша все основательнее садился на иглу — точнее, все основательнее возвращался к прежнему состоянию, из которого талантливого оружейного мастера вытаскивали в течение полутора лет в специализированной швейцарской клинике (за деньги фирмы). А когда он понял, что вновь завяз по уши, то утратил интерес к работе и к жизни вообще. Он понял, что устал. Поэтому он подозвал к себе Ису — пацан, подобранный Левшой на московских задворках, на удивление добросовестно выполнял работу по дому и неплохо слесарничал — и объяснил, куда и кому следует звонить, если что. Иса не знал, что такое «если что», но на всякий случай кивнул. И позвонил, когда увидел, что ноги хозяина более не касаются пола.

Однако тут объявились и кредиторы, которые в последнее время сильно нервничали и подозревали, что Левша им запудрил мозги. В этот раз они прибыли с серьёзными намерениями, подкреплёнными одним пистолетом Макарова и одной «Газелью», предназначенной для вывоза из дома Левши всего мало-мальски ценного. Кредиторы были сильно разочарованы, увидев мёртвого Левшу, и с горя поколотили Ису, надеясь выпытать у того какие-нибудь ценные сведения о спрятанных Левшой деньгах или тому подобных приятных сюрпризах, которых в доме Левши отродясь не бывало. Допрос не сделал их более богатыми и довольными. Так что Харкевич, самоуверенно отправившийся к дому разгонять бомжей, попал на очень расстроенных людей. На их счастье, у Харкевича с собой было немного денег. К их же несчастью, Харкевич был не один.

Теперь все трое заканчивали свой жизненный путь в наскоро выкопанной Алексеем яме.

А в доме появился худощавый бородач, который до последнего момента наблюдал за происходящим из кустов. Выждав солидную паузу после финального выстрела, он осторожно выбрался на открытую местность и засеменил к дому, смешно пригибаясь, будто бы под обстрелом.

Внутри бородач с облегчением вздохнул и вместе с Морозовой спустился в мастерскую, где деловито потёр руки и принялся за работу. А работой его была первичная сортировка наследия Левши, что было непросто, поскольку покойный большой аккуратностью не отличался. Да и жадные до денег кредиторы успели набезобразничать. Поэтому все в мастерской сейчас было свалено в кучу, где странно переплетались железные конструкции, куски резины и пластика, деревянные фрагменты, мотки проводов… Где-то здесь бородачу нужно было найти компактный автомат с повышенной дальностью стрельбы, разборный пистолет, на который не реагируют металлоискатели в аэропортах, а также ещё несколько подобных изделий.

Уже через несколько минут бородач оторвался от того, что на первый взгляд казалось свалкой технического мусора, и озабоченно посмотрел на Морозову:

— Мы это все не увезём.

— Надо увезти, — сказала Морозова.

— В машину не полезет.

— Эти трое тоже на чём-то приехали. Надо посмотреть в лесу поблизости.

Она хотела было уже идти наверх, чтобы заняться поисками машины наркоторговцев, однако остановилась.

— Можно тебя на минутку? — спросила она бородача. Тот нехотя оторвался от своей работы и подошёл к Морозовой. Она повела его в дальний конец подвала, где у самой стены стоял высокий старый шкаф. Издали казалось, что шкаф прислонён к стене, но это было не так. Между шкафом и стеной оставался проем, достаточный, чтобы прошёл человек. И этот проем открывал проход к металлической двери в стене.

Дверь была закрыта, но тут у Морозовой в руке, как у заправского фокусника, возник ключ на длинной верёвке. Верёвка ещё несколько минут назад была на шее Исы.

Морозова не без усилия повернула ключ, потом толкнула дверь плечом. Та открылась.

Морозова включила фонарик, нашла лучом выключатель, зажгла свет. Пыльная комната была практически пустой, за небольшим исключением.

— Это… — Морозова слегка дотронулась носком ботинка до продолговатого металлического ящика, на котором стоял электрический чайник в компании нескольких старых фарфоровых чашек. — Это что?

Бородач пожал плечами, переставил чайник и чашки в другое место, наклонился и щёлкнул замками. После чего осторожно поднял крышку ящика.

— Хм, — сказана Морозова. — Это действительно то, о чём я думаю? Или у меня бред и я выдаю желаемое за действительное?

Мгновенно вспотевший бородач вцепился в крышку ящика и никак не мог решиться её отпустить.

— Я… — наконец выговорил он. — Мне никто не говорил… Никто не предупреждал… Что здесь будет такое…

— Так никто особенно и не надеялся, что у него получится, — пояснила Морозова и помогла разволновавшемуся бородачу опустить крышку ящика. Медленно и осторожно. Потом бородач так же осторожно закрыл ящик на замки. И перевёл дух.

Но пальцы его ещё некоторое время предательски дрожали.

7

Морозова оказалась права, и в лесу неподалёку была обнаружена «Газель», принадлежавшая наркоторговцам. Машину уже успели наполовину забить вещами из дома Левши — переносной телевизор, немецкий слесарный набор в стильном чемоданчике, обогреватель, кофеварка, узел с одеждой… Большинство из этого пришлось выбросить и заменить громыхающими металлическими ящиками разных размеров. Сверху для конспирации всё же набросали каких-то тряпок, а на тряпки посадили молчаливого мальчика Ису, который воспринимал все случившееся с абсолютным спокойствием. Морозова пыталась с ним говорить, но ответов так и не дождалась, из чего сделала вывод, что мальчик слегка обалдел от потрясения. Алексей был уверен, что с мальчиком все в порядке и что мальчик не забыл ничего, в том числе и крепкого тумака в лоб. Слишком много он видел таких вот чеченских мальчиков с внимательными глазами. Алексей помнил этих детей на улицах полуразрушенных городов, дети выглядели как будто ожившие кадры из старых фильмов про беспризорников. Первым естественным желанием было подозвать кого-нибудь из них, дать шоколадку и сказать что-то типа «Как жизнь, пацан? Тебя как зовут? А меня — Леха. Не напрягайся, всё будет нормально…» Ротный прочёл эти мысли на Лехиной физиономии и сказал, что он, конечно же, может дать пацану шоколадку, и пацан её даже возьмёт, но только потом он всё равно пойдёт ставить фугас на дороге для нашей техники, а попадись ему в руки «калаш» — непременно пальнёт в спину. «Ты же ему враг, — сказал ротный. — И никакими шоколадками это дело не исправишь. Привыкай, Леха». Со временем Алексей привык. Потому он и считал, что Исе повезло — нарвался только на кулак, а не на выстрел из гранатомёта. Случись такое во время зачистки опасного дома где-нибудь в Шали, выскочи на Алексея молчаливый чеченский мальчик, всё закончилось бы для Исы гораздо хуже.

А сейчас они ехали в Москву — сначала джип, потом «Газель», доверху забитые странными железками. Бородач ещё притащил целую охапку каких-то бумаг и системный блок от компьютера, который имелся в доме Левши, но был так хорошо спрятан, что наркоторговцы его не нашли и не забрали для продажи.

Харкевич сидел на ящиках и грустно разглядывал пятна грязи на брюках. Все сегодня вышло очень плохо. Но могло быть ещё хуже, если бы Левша решил бы не повеситься, а, скажем, сжечь себя вместе с домом… Если бы те трое бандюганов сначала пальнули в Харкевича, а уже потом стали бы искать в его карманах недостающую сумму долга Левши… Если бы бородач-эксперт не нашёл системный блок компьютера… Да мало ли всяких «если».

Все могло быть ещё хуже, но и без этих «могло» и «если» дела обстояли не блестяще. И судя по всему, Морозова не собиралась его прикрывать перед начальством Фирмы.

Стерва.

8

Пять дней спустя Харкевич переступил порог большого кабинета Большого Человека в очень большом здании. Харкевич был здесь в третий раз, и ему уже было знакомо это чувство — чувство, которое, вероятно, испытывает муравей, ползущий по полу приёмного зала в Большом Кремлёвском дворце. Разница в масштабах была неимоверная, и Харкевич ради поддержания здравомыслия не задавался вопросом — какого же уровня вопросы решают в этом кабинете, после того как таких муравьёв, как он, выставляют за порог лёгким щелчком пальцев. Одно радовало — муравья в Кремль всё же не приглашают и лимузин за ним не присылают. Харкевича пригласили и даже прислали машину. И от этого ему было ещё более страшно.

Большой Человек внимательно посмотрел на Харкевича и встал из-за стола. Харкевич тут же примёрз к месту и даже захотел вытянуть руки по швам, но не был уверен, как именно это делается. Большой Человек тем временем шагал к Харкевичу, и каждый его шаг — несмотря на то, что шагал Большой Человек по туркменскому ковру ручной работы — отдавался в голове Харкевича колокольным звоном.

Хозяин кабинета был Большим не только по размаху своей деятельности, но и по физическим габаритам. Он навис над Харкевичем, как девятый вал над растерянно крутящейся в волнах рыбацкой лодчонкой, а потом сделал нечто невообразимое.

Он поправил Харкевичу галстук. Осторожно подтянул узел кверху. Удовлетворённо посмотрел на результат своих действий и сказал:

— Так лучше.

Харкевич кивнул. Он был абсолютно во всём согласен с Большим Человеком. Если бы тот сейчас сказал, что на улице зима, что пол — это потолок, а чёрное — это белое, Харкевич был бы обеими руками «за». Но Большого Человека такие мелочи не интересовали.

Он сказал:

— Напомни, почему я должен всем этим заниматься?

Харкевич задумался над вопросом. «Этим» — могло означать всё, что угодно. Харкевич имел примерно почти такое же представление о размахе деятельности Большого Человека, какое муравей имеет о деятельности президентской администрации. То есть он слышал… До него доходила кое-какая информация… Вообще, учитывая тот факт, что за провал в истории с Левшой Харкевича доставили сюда, можно и нужно было предположить, что Большой Человек имеет некоторое отношение к Фирме. Но абсолютно точно было и то, что для Большого Человека Фирма — лишь один из многих проектов. Можно было сказать, что Фирма — это то, чем занимался один из пальцев на правой ноге Большого Человека. Остальные пальцы, несомненно, тоже были при деле.

Харкевич все ещё молчал, и Большой Человек снисходительно подсказал:

— Почему я должен встречаться с тобой и слушать твои оправдания?

Это тоже был тяжёлый вопрос. Харкевич не знал, как правильно ответить, чтобы не обидеть Большого Человека. Хотя мог ли он вообще его обидеть? Может ли муравей обидеть главу президентской администрации?

— Потому что, — со вздохом проговорил Большой Человек, — лет двадцать пять назад одна легкомысленная девушка пренебрегла контрацепцией, и в результате на свет появился мальчик по имени Аркаша. Эта девушка и дальше вела себя очень легкомысленно. В частности, слишком быстро ездила на машинах… И вот в результате о мальчике с дурацким именем Аркаша вынужден заботиться старший брат этой легкомысленной особы. Как будто ему больше нечем заняться в этой жизни. Так?

— Так, — виновато потупил глаза Харкевич.

— Ну а раз так, то, может быть, ты мне объяснишь?..

— Что?

— Почему ты такой мудак.

— Э-э…

— Только не говори, что это не поддающийся объяснению научный феномен. Терпеть не могу всякие феномены. Ну?

— Я виноват, — сказал Харкевич, прилежно разыгрывая раскаяние.

— Да? И что, это больше не повторится?

— Нет! — решительно заверил Харкевич. Кажется, на этот раз ему снова повезло…

Нет, не повезло. Не в этот раз. Большой Человек, не меняясь в лице, отвесил Харкевичу мощную оплеуху, от которой тот отлетел на пару шагов, а потом уставился на автора оплеухи так, словно узрел Второе пришествие. Неизвестно, что больше потрясло Харкевича — внезапность удара или же сам факт того, что Большой Человек лично приложился к его физиономии в воспитательных целях.

— Эту херню я уже слышал в прошлый раз, — пояснил Большой Человек. — И не надо мне во второй раз втюхивать один и тот же товар. Если ты не справляешься с делом, я тебе найду другое место. Сторожем на автостоянку — пойдёшь?

— Ха, — сказал Харкевич, очень сильно надеясь, что это такая шутка. — Ха-ха.

— Это как раз работа по твоим мозгам, вреда от тебя будет меньше, ну и никто не сможет меня упрекнуть, что мой племянник бедствует. На водку с шоколадом хватит.

— Я… Я…

— Короче, — сказал Большой Человек, взглянув на часы. — Родство родством, но ты меня уже утомил. Жалуются на тебя, понял? Говорят, проку от тебя мало. Так что, будь добр, докажи людям, что от тебя есть прок. Не позорь фамилию.

— Ага.

— Вот эту штуку, которую… Ну ты понял.

— Ага.

— Её надо продать.

— Ага.

— Займись этим. Хотя бы продать ты сможешь?

— Я постараюсь.

— Если плохо постараешься, то лучше меняй фамилию и сам беги на автостоянку.

— Понял.

— И ещё одно. Ты не забыл про свою главную задачу?

— Э-э… — за последние десять минут на долю Харкевича досталось слишком много эмоций и информации, чтобы он мог быстро соображать.

— Зачем я тебя засунул в Фирму.

— Чтобы… Чтобы я присматривал за ними?

— Типа того. Присматриваешь ты тоже хреново.

— Так вроде бы все нормально…

— Вроде… Учти — ты там не один такой присматривающий. Есть и другие люди. И если они мне передадут, что ты чем-то таким занялся…

— Я…

— Я похороню тебя рядом с твоей легкомысленной мамой.

9

В то время как Харкевич приходит в себя после тяжёлого разговора с Большим Человеком, а Алексей Белов в сопровождении могучей дамы из риелторской конторы осматривает квартиру на предмет съёма, Морозова борется с желанием взять официантку за воротник её белой полупрозрачной блузы и как следует встряхнуть — может быть, тогда это заторможенное создание ускорит свои действия. Не без усилия Морозова сдерживается, а заспанная официантка доведёнными до автоматизма, но очень медленными движениями ставит на стойку две чашки кофе. Морозова берет обе, одну немедленно выпивает большим глотком, а другую относит за свой столик. Морозова садится, откидывается на высокую спинку кресла и блаженно вытягивает ноги. Запах только что сваренного кофе приятно щекочет ноздри, и вторую чашку Морозова пить не торопится.

— Так ты решила? — звучит голос из-за развёрнутой газеты.

Газету держит сидящий напротив Морозовой человек, лица которого не видно, видны лишь пальцы. Морозовой знакомы эти пальцы. Когда-то ей очень нравились эти пальцы. Они могли быть сильными и нежными. Это редко встречается, и Морозова ценила такое сочетание.

Однако у пальцев есть хозяин. И с ним все гораздо сложнее. Далеко не все в нём нравится Морозовой. Впрочем, они давно не общались, и ей интересно, насколько всё изменилось. Или насколько всё осталось прежним. Ей просто интересно.

Однако мужчина с газетой расценивает их посиделки в маленьком кафе совсем иначе.

— Так ты решила? — спрашивает он.

— А я должна была?

— Ты согласилась встретиться. Раньше такого желания у тебя не было.

— Мне просто стало любопытно.

— Что именно?

Морозова пожимает плечами, но её собеседник не видит этого жеста из-за газеты.

— Что тебе любопытно? — повторно спрашивает он. — Я уполномочен дать тебе гарантии — по деньгам ты ничего не теряешь. По должности — ты выиграешь. Главное, ты приобретёшь перспективу, которой сейчас у тебя практически нет. Я удовлетворил твоё любопытство?

— Убери эту гребаную газету, — отчётливо произносит Морозова.

— Что?

— Убери от лица эту чёртову газету, — повторяет Морозова.

— О господи, — Монгол аккуратно сворачивает газетные листы и кладёт на столик рядом с собой. — Раньше я за тобой не замечал склонности к таким выражениям.

— Значит, ты был невнимателен, — говорит Морозова. Она имеет в виду, что если бы Монгол убрал газету пораньше, то заметил бы её реакцию на его предложения. Он сказал — деньги, должность, перспектива. Она зевнула.

— Ну, — говорит Монгол, надеясь на деловой разговор. — Я убрал газету. Что дальше?

Морозова некоторое время рассматривает его, а потом спрашивает:

— Ты что, к косметологу ходишь?

— Нет, — Монгол все ещё надеется на разговор по существу. — А почему такие подозрения?

— Хорошо выглядишь.

— Я не курю, не пью кофе…

— Собираешься жить вечно? — перебивает его Морозова, демонстративно постукивая ложечкой о край своей чашки кофе.

— Просто не люблю ходить по врачам.

— Да уж… — Морозова усмехается, и эта усмешка подразумевает нечто, им обоим известное, но не произнесённое вслух. Монгол к этому времени наконец догадывается, но догадка оскорбительна для его разума.

— Морозова, — он впервые называет её по имени. — Неужели ты согласилась встретиться только для того, чтобы повспоминать старые добрые времена?

— Нет, — решительно говорит она. — Ни малейшего желания.

— Слава богу, — вздыхает Монгол. — Я же помню, что особой сентиментальностью ты никогда не отличалась…

— Это откуда же такое мнение? — тихо говорит Морозова, чувствуя некоторое волнение, перерастающее в желание вылить Монголу кофе на брюки.

— Это мнение осталось со времени нашей последней встречи.

— Ты тоже был тогда великолепен, — цедит Морозова, поглаживая край чашки. Пожалуй, кофе недостаточно горяч. Лучше его допить.

— Поэтому я хотел бы не вдаваться в прошлое и обсудить настоящее, — Монгол с удовлетворением выруливает на старую дорогу. — Ты слишком хороший профи, чтобы работать в этой своей Фирме. И ты слишком хороша, чтобы мы обошлись без тебя. Поэтому меня уполномочили…

— Эта моя Фирма… Ты так много знаешь о ней, чтобы делать выводы? Я сомневаюсь.

— Ты права, — соглашается Монгол. — Я просто знаю, что это довольно сомнительный бизнес… И рискованный.

— Любой бизнес основан на риске, — говорит Морозова. — Вспомни, что случилось с «Интерспектром», где мы с тобой имели удовольствие работать. Точнее, где ты имел несчастье трудиться под моим руководством. И это не давало тебе покоя тогда, и это не даёт покоя тебе сейчас, это просто сводит тебя с ума…

— Тихо, — морщится Монгол. — Успокойся.

— Легко, — говорит Морозова. — У меня-то нет комплексов по этому поводу.

— То есть ты признаешь, что у тебя есть комплексы по другим поводам, — пытается пошутить Монгол, но тут же по лицу Морозовой понимает, что шутка не удалась. — Ладно, к чёрту комплексы и старое доброе время.

— К чёрту.

— Я сделал тебе предложение, — говорит Монгол, и Морозова ухмыляется. Тогда он добавляет: — Деловое предложение. Твой ответ?

— Мой ответ… Видишь ли, после того как «Интерспектр» пошёл ко дну, у меня было много предложений. Все хотели трудоустроить Морозову, потому что у меня была и есть определённая репутация. Все эти предложения были примерно одного типа. Поэтому я выбрала то, где давали больше денег. В принципе я довольна. Я привыкла к этой работе, к людям, хотя идиотов там тоже хватает. Ты мне предлагаешь все бросить и уйти в какое-то другое место, которое отличается только тем, что там работаешь ты, и тебе твоё начальство велело перетащить меня в вашу контору. Я бы назвала это обменом шила на мыло. Тем более что я уже практически пожилая женщина, и бегать туда-сюда мне совершенно несолидно.

— Разница есть, — говорит Монгол. — И ты её поймёшь. Я не могу тебе вот так в лоб об этом говорить…

— Это значит, что тебе просто не о чём говорить. Это значит, что нет никакой разницы.

— Морозова, — Монгол пытается поймать её взгляд, но Морозова умело ускользает. — Я же знаю… Ты заслуживаешь большего.

Она поднимает глаза.

— Интересно, — произносит Морозова, и её голос ничем не выдаёт боли и бешенства, как кислотой обжёгших все внутри её. — Тогда мне очень интересно, почему ты не захотел мне дать этого большего. Когда ты действительно мог мне это дать.

Монгол молчит, и Морозова молчит тоже, потому что не ждёт ответа и не видит смысла в дальнейших словах. Монгол берет газету со стола и молча встаёт. Морозова не реагирует.

Монгол выходит из-за стола и уже направляется было к дверям, но останавливается и произносит едва слышно, будто бы разговаривая сам с собой:

— Все равно смени работу. Полезно для здоровья.

Он выходит из кафе на улицу, а Морозова ещё некоторое время сидит за столиком. Так до конца и не проснувшаяся официантка разочарованно осматривает пустое кафе, после чего пускается в долгий путь к Морозовой, чтобы спросить «Ещё кофе?» и получить отрицательный ответ. Официантка нехотя оборачивается, оценивает продолжительность обратного пути к стойке, оценивает его целесообразность и трудоёмкость, а потом садится за соседний с Морозовой столик и засыпает.

Морозова смотрит на спящую молодую женщину и думает, — а ей кто-нибудь когда-нибудь говорил: «Ты заслуживаешь большего»? И если спрашивал, то что она ответила этому подонку?

Морозова выходит из кафе, попутно перевернув табличку на двери с «Открыто» на «Закрыто». За дверью её встречает хмурое утро. Морозова поёживается, пока идёт к машине, и вспоминает, что так и не задала Монголу главный вопрос. То есть вчера он ей казался главным. Сейчас все уже немного иначе.

Потому что, судя по последним словам Монгола, он всё-таки кое-что знает о той организации, в которой трудится Морозова. Как это он сказал — смени работу? Он сказал — полезно для здоровья?

Высокомерный, зазнавшийся дурак. Странно, что у такого мерзавца могут быть такие замечательные пальцы.

10

В то время как Морозова медленно едет домой, решительно гоня из памяти всякие ненужные воспоминания, Алексей Белов стоит посреди пустой однокомнатной квартиры и рассматривает связку ключей в своей ладони.

Вопрос с жильём решился быстро — Харкевич ещё с вечера куда-то позвонил, объяснил, что нужно, и рано утром за Алексеем заехала решительная дама плотного телосложения. Они поехали смотреть варианты, и Алексей, недолго думая, согласился уже на вторую из предложенных квартир. Дама как-то странно посмотрела на него, но ничего не сказала, отдала ключи и объяснила, что все формальности будут улажены через Фирму. Алексей не возражал.

Квартира ему понравилась полным отсутствием мебели, что создавало ощущение простора, свободы. А ещё там был приятно поскрипывающий под ногой паркет. Алексей снял обувь и босиком ступил на нагретый утренним солнцем пол. Это было приятное ощущение, так же приятно было держать в руке ключи от собственного жилья. Ну почти собственного. Жаль, нельзя было рассказать об этом маме — та была бы довольна. Была бы довольна, но только она об этом ничего не узнает.

«Возврата назад уже быть не может», — вспомнил Алексей слова, произнесённые будто бы годы назад, хотя на самом деле прошло лишь несколько дней. Однако дни эти вместили в себя очень много всего — Дон Педро, деньги, Морозова-стерва, казино, художник Миша, Карина, деньги, Фирма, деньги, дом Левши, снова деньги… Приехав в Москву, он словно оказался посаженным на стремительную и очень опасную карусель, закружившую его на таких безумных оборотах, что только держись. И вот только сейчас сеанс закончился. Можно было сойти на твёрдую землю, отдышаться, оглядеться. И принять решение — стоит ли снова забираться на эту бешеную карусель.

Алексей вспомнил то первое утро в Москве, вспомнил листок с текстом, который потом бесследно исчез с бумаги, но перед этим намертво впитался в память Алексея.

«Тебе предстоит войти в доверие к преступной группе торговцев оружием, установить её состав, масштабы деятельности, каналы поставок, тайные склады и прочую важную информацию».

Если бы сейчас потребовалось отчитаться в выполнении задания, то Алексей мог бы сказать, что в доверие он вошёл, состав установил лишь частично (Морозова, Харкевич, Мамонт…). Что касается остального, то… Пока глухо.

Алексей сел на пол, прислонился к стене и тут понял, что больше всего на свете он хочет спать. Использовать момент и уснуть, не имея в голове никаких неразрешённых задач и головоломных планов, никаких великих завтрашних дел и никаких оставшихся со вчерашнего дня долгов. Чистый беззаботный сон, которого уже не будет завтра, которого вообще может не случиться в ближайшие недели, потому что карусель продолжает функционировать…

Отсутствие постели его ничуть не смутило, он просто положил под голову сложенную джинсовую куртку и растянулся на паркете. На работе — он думал о Фирме уже как о работе — все равно считали, что Алексей будет заниматься квартирным вопросом целый день, так что…

Он закрыл глаза и в следующий миг уже открыл их, потому что кто-то тронул его за плечо. Алексей резко вскочил и уставился на человека, невесть откуда взявшегося в запертой квартире.

— Много спишь, — сказал хорошо одетый мужчина в очках, насмешливо глядя на Алексея сверху вниз. — Так и вся жизнь пройдёт.

— Вы… — хрипло выговорил Алексей, всматриваясь в лицо человека, встречи с которым были настолько странными, что иногда Алексей сомневался в реальности этих встреч и в существовании самого этого человека.

— С мебелью у тебя бедновато, — сказал Дюк. — Зато это настраивает на деловой лад.

— Я… — сказал Алексей, поняв слова Дюка как предложение отчитаться. — Я работал…

Он стал рассказывать, стараясь придерживаться чёткой последовательности событий и не упустить ничего важного.

— Ну вот, — сказал он в конце. — Я работал… Я кое-что смог…

— Да, — согласился Дюк, усмехнувшись. — Именно — «кое-что».

Алексей резко поднялся, выпрямился и взглянул Дюку в посмеивающиеся глаза.

— Я не справился? — спросил он напрямую. — Я провалил дело?

Дюк все ещё усмехался, и Алексей вдруг захотел снять с этого высокомерного козла очки и… Скажем, крепко зажать ему двумя пальцами ноздри. Алексей понял, что больше не боится людей из своих кошмарных снов. В конце концов, это были просто люди.

— После всего, что со мной было, — медленно и угрожающе произнёс Алексей, — я не хочу, чтобы со мной играли во всякие там игрушки…

Дюк пожал плечами:

— А что такого особенного с тобой случилось? Пожалуй, что ничего. Мелкие неприятности.

Гнев ударил Алексею в голову — память с неимоверной быстротой прокрутила калейдоскоп лиц, обрывки слов, остатки эмоций… Алексей не считал это мелкими неприятностями. Он собрался выкрикнуть это в лицо Дюку, но тот опередил его. Он сделал неожиданную и странную вещь.

Он приобнял Алексея за плечо и по-отечески одобрительно сказал:

— Не волнуйся. Пока ты всё сделал правильно.

Злость внезапно ослабла и ушла, сдулась, как спущенный воздушный шарик. Алексей растерянно смотрел на Дюка, испытывая лёгкое головокружение от столь быстрой смены противоположных чувств.

— Мы в тебе не ошиблись, — сказал Дюк, и когда он это сказал, то и Алексей понял: он тоже не ошибся. Он тоже сделал правильный выбор.

— То есть все хорошо? — спросил Алексей, чтобы ещё раз услышать одобрение этого странного человека. Однако Дюк в ответ почему-то с задумчивым видом почесал переносицу и произнёс:

— Вообще-то не совсем… Хотя ладно, неважно. Расскажи-ка мне поподробнее о том ящике из подвала…

Глава 26

Бондарев: профиль и анфас

1

Это был рейс «Альиталии», и на протяжении всего рейса Бондарева душила усталость пополам с сознанием своего бессилия что-либо предпринять. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Голоса в ушах звучали ровным, ничего не значащим фоном, словно льющаяся из крана вода. Слова, слова и опять слова. Или это уже не был рейс «Альиталии»?

— Минутку, — хрипло произнёс Бондарев.

От последней услышанной фразы он встрепенулся, как от хлопка ладоней гипнотизёра. Бондарев убрал ладонь от лица и перестал прикидываться спящим.

— Минутку… Как это — не знаю? Как это?!

— А вот так, — Директор, чьё загорелое лицо выделялось на фоне белоснежных жалюзи, как мандарин на снегу, развёл руками. Бондарев посмотрел на разложенные по столу документы, добытые ими на Сардинии, посмотрел на Директора, потом — на Лапшина, ожидая поддержки своего справедливого гнева, но Лапшин осторожно помалкивал. Он придерживался такой тактики ещё с момента вылета с Сардинии.

— Вы же Директор, — сказал Бондарев.

— Да, я в курсе, — сказал Директор.

— Вы должны знать, где он.

— Есть небольшая, но ощутимая разница между мной и господом богом, — сказал Директор. — От меня можно скрыться.

— А! Так он сбежал!

— Нет, никуда Дюк не сбегал. Так мне кажется.

Бондарев недоверчиво фыркнул.

— Слушай, — Директор заговорил с явным раздражением. — Я не знаю, где он, потому что в последнее время я никаких поручений ему не давал. Я предполагаю, что он занимается этим вашим мальчиком…

— Каким ещё нашим мальчиком?

— Которого вы с Дюком вытащили в Москву и запустили на поиски того самого склада с оружием. Ты хотя бы про склад помнишь? Про очень большой склад с оружием — так ты мне говорил. Или ты по пути домой стукнулся головой и все забыл?

— Это я головой стукнулся, — подал голос Лапшин.

— Прекрасно, — отозвался Директор. — Очень рад за тебя.

— Как это «мы запустили на поиски склада»? — продолжал недоумевать Бондарев. — Разве это не вы поставили эту задачу?

— Задачу ставил я, парня привезли вы, контролировал его Дюк. Между прочим, уже есть кое-какие результаты. Это называется коллективная работа, и я не понимаю, с чего ты так разнервничался.

— Как с чего? Вот с этого! — Бондарев подался вперёд, вместе с креслом подъехал к столу Директора и с силой ткнул пальцем в разложенные снимки. — Этого что, мало?

— Чтобы так разнервничаться — мало. И тем более мало, чтобы думать всякие глупости про Дюка.

— Я не понимаю, — сказал Бондарев.

— Бывает, — кивнул Директор.

— Вы мне сами сказали, что Воробей и Дюк весной этого года вместе работали в Чехии.

Директор подтвердил.

— Вы сказали, что они друг другу сильно не понравились.

— У тебя хорошая память.

— Теперь мы достали съёмки камеры слежения — на них Дюк и Воробей.

— Это, скорее всего, пражские съёмки, — согласился Директор. — По дороге на объект Дюк и Воробей должны были пройти через подземную автостоянку. Одну из видеокамер они не заметили.

— Эти снимки потом оказались в кейсе у людей Акмаля. Два человека на снимках — и один из них уже мёртв. А другой жив и здоров.

— Это ни о чём не говорит.

— А это о чём-то говорит? — Бондарев лихорадочно переворошил снимки и наконец вытащил нужный. — Вот это. К этому снимку нужны какие-то комментарии?

— Хорошо, — сказал Директор. — Может быть, у меня проблемы со зрением и я не вижу того, что видишь ты. Расскажи мне, что там такого ужасного на снимке.

Лапшин тяжко вздохнул, потому что бондаревскую трактовку снимка он успел выслушать уже раз десять.

— Объясняю, — сказал Бондарев. — На всех снимках Воробей смотрит куда угодно, но не в камеру. Он её не видит. Он не знает о её существовании. Дюк смотрит в камеру. На одном этом снимке, но смотрит. Он знает про камеру.

— И что это значит?

— Он знал про камеру, он специально подвёл Воробья под камеру, чтобы люди Акмаля его засняли и смогли потом опознать. В Милане у них были эти снимки, они узнали Воробья, выдернули его из очереди, пытали и убили.

— Он хочет сказать, что Дюк продался, — подвёл итог Лапшин.

— И он хочет бежать на поиски Дюка, — добавил Директор. — Чтобы потом отомстить ему за Воробья, за измену и так далее… Так, что ли? Прямо детский сад какой-то.

— Что это вы называете меня «он»? — насторожился Бондарев.

— Потому что ты ведёшь себя по-дурацки и забываешь, что ты не героический мститель-одиночка, ты работаешь в команде. Ты работаешь со мной, с Лапшиным и с другими людьми, в том числе с людьми с Чердака…

— Я знаю, но…

— Должен тебе сообщить — извини за шокирующую правду, — что ты не самый информированный, и не самый умный, и не самый опытный человек в этом здании. Не ты будешь решать, что тебе делать с Дюком. Понятно?

— Но…

— Громко и отчётливо.

— Понятно.

— Вы с Лапшиным добыли ценную информацию — спасибо. Она будет изучена и использована с максимальной пользой.

— Это переводится на нормальный язык — «спасибо и пошёл вон»?

— Нет, не пошёл вон, а пошёл готовиться к закупкам оружия. Чемоданчик тебе скоро приготовят.

— Что ещё за чемоданчик?

— Вот видишь, ты уже заинтересовался. Значит, ты не совсем потерянный для нас человек.

— Пфф, — сказал Бондарев, толкнулся ногами и отъехал в кресле в дальний конец кабинета, в тень рослого фикуса. Директор сложил все снимки в пластиковый конверт, а конверт забросил в сейф и демонстративно повернул ключ. Это означало, что разговор окончен.

2

Директор поймал его в столовой, где Бондарев сосредоточенно пытался разрезать бифштекс на десять одинаковых частей.

— Собственная техника управления гневом? — спросил Директор, присев напротив.

— Ага, — буркнул Бондарев.

— Помогает?

— Нет.

— Слушай, — Директор положил голову на ладонь и мягко улыбнулся, будто у них намечались задушевные посиделки с участием солёных огурчиков, половинки «Бородинского» и холодной поллитры. — Тебе в таком виде нельзя отправляться на закупку оружия.

— Я переоденусь, — сказал Бондарев.

— Дело не в одежде, а в твоей физиономии.

— Я побреюсь.

— У тебя физиономия усталого, разочарованного и злого человека. С такими типами не ведут серьёзных дел.

— Вы же знаете, почему я усталый, почему я разочарованный, почему я злой. — Бондарев яростно тряхнул бутылку с кетчупом, и расчленённый бифштекс с верхом накрыла густая красная масса. Словно вулканическая лава. Или словно кровь.

— Только не начинай заново эту песню про Дюка, — попросил Директор. — Его нет.

— Как это?

— Для тебя он сейчас не должен существовать. У тебя другое задание, и Дюк — даже если мы предположим, что он кого-то кому-то продал, — не имеет к этому заданию никакого отношения. Забудь. Выспись. Набери пару килограммов веса. У тебя должна быть не вот эта озабоченная морда неугомонного мстителя, а холёная, упитанная физиономия самоуверенного, обеспеченного, удачливого коммерсанта. Раньше у тебя это получалось. Кстати, я никак не пойму, почему ты проторчал две недели на Средиземном море и вернулся бледный, как не знаю что. Нервы? Спишь плохо?

— Плохо, — согласился Бондарев.

— Кошмары?

— Вроде того.

— Воробей, что ли, снится?

— Слава богу, нет, — сказал Бондарев. Его кошмары были довольно оригинального свойства, и Бондарев сомневался, стоит ли кому-то о них рассказывать. Потому что далеко не все смогли бы понять глубинный ужас этих снов.

3

Было так. Когда Бондарев перебрался в Москву и стал сотрудником «Московского отделения международного комитета по междисциплинарному прогнозированию» (он же «Научный институт агрохимических исследований»), он прыгнул в работу как в бассейн с десятиметровой вышки — ушёл с головой и не скоро выбрался на поверхность.

Когда он всё-таки вынырнул, отдышался и осмотрелся, то вспомнил, что все старые знакомства, все родственные связи для него как бритвой отрезаны. Он был один в большом городе, у него была классная и очень важная работа, но у человека что-то должно быть и кроме работы. Так поначалу думал Бондарев, а затем естественный ход вещей подтолкнул его к мысли — зачем? Зачем нужно это «что-то кроме»? Чтобы приятно проводить свободное время? Но у него были классные парни с работы — Лапшин, Воробей, другие… С ними было здорово и на работе, и за городом на шашлыках, и на стадионе, и где бы то ни было. Для секса? Но всегда были лёгкие на подъем девчонки, с которыми даже не нужно было знакомиться — наутро Бондареву не было дела до них, а им не было дела до Бондарева. Для душевной теплоты? Хм-м… Во-первых, ощущения теплоты в душе можно было достигнуть и парой рюмок коньяка. Во-вторых, для подлинной душевной теплоты следовало к кому-то накрепко привязаться. «Допустим», — подумал Бондарев и на всякий случай, ещё не имея никого на примете, осторожно проконсультировался у Директора. У того на правой руке имелось кольцо, весьма похожее на обручальное, и Бондарев попросил прояснить политику Конторы относительно личной жизни сотрудников.

Директор вот так же положил голову на ладонь, подумал и сказал:

— Ну мы же не монастырь и не секта. Тебе никто ничего не запрещает, но при этом мы исходим из того, что идиоты к нам в Контору не попадают, а стало быть, идиотских вещей ты делать не будешь.

Бондарев попросил привести пример идиотской вещи.

— Хм. Роман с какой-нибудь кинозвездой или телеведущей. Это такие люди, за которыми даже в ванную комнату съёмочная группа ходит. Засветишься.

Бондарев попытался вспомнить пару кинозвёзд, вспомнил Мэрилин Монро и Наталью Крачковскую, которую недавно видел в рекламном ролике. Пьяный роман с Монро Бондареву уже не грозил, Крачковская была не в его вкусе, поэтому Бондарев признал доводы Директора разумными.

— Ну, а допустим, не кинозвезда… Обычная девушка.

— Так, — поощрительно кивнул Директор.

— Если у нас с ней будут серьёзные отношения, я должен буду ей что-то рассказать про себя, про свою работу…

— Логично, — согласился Директор. — Тут есть два варианта. Вариант первый — ты ей врёшь. Как я уже говорил, идиотов мы в Контору не берём, а стало быть, ты достаточно умён, чтобы врать своей жене всю жизнь. Это хлопотно, но реально. Я знаю пару человек, у которых это получается уже на протяжении лет пятнадцати.

— Вариант второй?

— Второй… — Директор повернул кольцо на пальце. — Моя жена работает в этом здании. Отпадает необходимость врать, но…

— Что — но?

— Появляются другие проблемы… Впрочем, это уже неважно. На всякий случай, моя официальная позиция на этот счёт — я очень счастлив в браке. Запомни это и скажи моей жене, если она тебя спросит.

— Я не знаю вашу жену.

— Она тебя знает. И она… Ладно, замнём для ясности. А вообще… — С лица Директора исчезло расслабленно-добродушное выражение. — Может, я не должен тебе такое говорить… А может, ты и сам уже до этого додумался. Наша работа — это не прогулки при луне. Наша работа связана с риском, а риск в данном случае трактуется как «высокая вероятность преждевременной насильственной смерти». Смерть не причиняет страданий тому, кто погибает. Он был — его не стало. Но если есть человек, который был связан с погибшим серьёзными отношениями… Этот человек будет страдать. От него как будто оторвут кусок собственной плоти. И рана будет заживать очень долго. Возможно, она так никогда и не заживёт. Поэтому…

— Я понял, — сказал Бондарев.

— Я не призываю тебя давать обет безбрачия или…

— Я понял.

— Просто имей в виду.

— Я понял.

— Ты, наверное, думаешь: зря я спросил у старого дурака, испортил он мне все настроение…

— Мне уже не восемнадцать лет, — сказал Бондарев. — И всё это я уже знал сам.

Он подумал про свою девушку, ту, которая работала бухгалтером и знакомство с которой в конечном итоге привело к памятной встрече с Крестинским и Ахмедом Маскеровым на зимнем шоссе. Когда после той встречи Бондарева стали медленно, но верно прижимать к ногтю, он забеспокоился за девушку — как бы и ей попутно не досталось. Бондарев пытался ей дозвониться и сказать, чтобы она пока с ним не встречалась и отрицала всякие с ним отношения… Но это оказалось излишним — девушка оказалась сообразительной и моментально вычеркнула Бондарева из записной книжки и из памяти. Ни на один его звонок она не ответила. Растерянный Бондарев сидел на кухне и пытался с помощью алкоголя разобраться — хорошо это или плохо. С одной стороны, хорошо, что у бондаревской подруги — извините, бывшей подруги — не возникнет из-за него проблем. С другой стороны… Если все так хорошо, то почему же мне так плохо?!

Бондарев все это помнил. И ему было далеко не восемнадцать лет. Восемнадцать лет было Ксене — и Бондарев встретил её примерно через месяц после общения с Директором на тему любви и брака внутри Конторы.

Вот тогда и начались кошмары.

4

В ту ночь Бондарев вернулся из командировки во Владивосток. Это была «точечная» командировка, то есть ему не нужно было собирать информацию, выявлять связи, получать подтверждение информации и так далее. Все это уже было сделано другими людьми. Бондарев прилетел во Владивосток на три часа, а потом улетел обратно, чтобы услышать в телевизионных новостях следующего дня об убийстве дальневосточного криминального авторитета.

Около пяти утра Бондарев поставил машину в гараж и направился к подъезду. Он хотел спать, но помнил, что находится в Москве, а в Москве с тобой может случиться что угодно и когда угодно; посещение мюзикла или футбольного матча, поход в магазин или просто пересечение дороги могли иметь самые непредсказуемые последствия. Москва не позволяла Бондареву расслабиться, и он не то чтобы любил её за это, но во всяком случае уважал.

На этот раз «что угодно» приняло форму странного звука, который возник в рассветных сумерках и быстро продвигался в сторону Бондарева. Потом из межподъездной арки вышла девушка. Бондарев посмотрел на её ноги и понимающе кивнул — девушка шла босиком, намеренно шлёпая голыми пятками по лужам, поднимая брызги и нарушая тишину воинственно-хлюпающими звуками.

Девушка заметила Бондарева, заметила его взгляд, остановилась и отчётливо произнесла:

— Как. Хочу. Так. Хожу.

Было похоже, что эту фразу она произносит уже не впервые за эту ночь. А ещё она слегка покачивалась.

— Да ради бога, — ответил Бондарев. Он вдруг понял, что по-прежнему таращится на её ноги. Только уже не на босые ступни, а на забрызганные икры. Вообще-то на девушке было длинное вечернее платье, но шлёпать в нём по лужам было неудобно, поэтому она ухватила подол в кулак и задрала его выше колен.

Бондарев поспешно поднял взгляд, всмотрелся в лицо и вспомнил, что уже видел эту девушку. Она жила в соседнем подъезде, и она… Она была красива, что для Бондарева было скорее минусом, чем плюсом — некрасивые люди запоминаются дефектами лица или телосложения, люди с красивыми и правильными чертами лица сливались для Бондарева в одну огромную обложку глянцевого журнала. Почему же он всё-таки вспомнил эту босоногую девицу? Не из-за её красоты, а из-за чего-то другого… Точно. У неё был далматинский дог.

Теперь, когда вроде бы все выяснилось, Бондарев продолжил движение к подъезду, а девушка по-прежнему стояла на месте, словно собиралась с силами.

— Имею. Право. Хоть. Раз. В год.

Бондарев озадаченно обернулся и сообразил, что это было продолжение предыдущей фразы. Такими темпами девушка могла завершить высказывание своей мысли к завтрашнему вечеру. Взгляд её при этом оставался неопределённо-шальным, как будто она ещё не решила, чем ей сейчас заняться — то ли пойти домой, то ли всё же поискать потерянные туфли, то ли поехать на Поклонную гору купаться в фонтанах.

Потом в её голове, видимо, что-то щёлкнуло, она поправила волосы, нахмурилась, посмотрела на свои ноги и сказала более нормальным тоном:

— Между прочим, я совсем не пьяная.

— Кто бы сомневался, — сказал Бондарев.

— А что вы тут вообще стоите? Делать вам, что ли, нечего?

— Я сейчас пойду спать, — пообещал Бондарев. — Только удостоверюсь, что ты дошла до своего подъезда.

— "Ты"? Разве мы знакомы?

— Мы незнакомы, просто я старше… Хотя можно и на «вы». Если хочешь.

— Старше? А сколько тебе?

— Тридцать четыре, — автоматически соврал Бондарев.

— Ну и как?

— В каком смысле?

— Это интересно — тридцать четыре года?

— Когда как.

— Я что-то с трудом представляю, как можно жить в тридцать четыре года… Разве это не скучно? Тридцать четыре — это же почти пятьдесят… А пятьдесят — это почти уже и все… Вот мне, — она приложила раскрытую ладонь к груди, словно собиралась поведать страшную тайну. — Мне скоро девятнадцать, и я чувствую, что лучшие мои годы уже позади… Впереди — какая-то фигня. Работа всякая, замуж выходить… Как-то тоскливо все это. Я не представляю, как ты дожил до тридцати четырех и не свихнулся.

— Я не уверен, что не свихнулся, — сказал Бондарев. — Но когда я вспоминаю себя в девятнадцать лет, то точно знаю, что тогда я был полным идиотом. Я очень доволен тем, что мне тридцать четыре, а не девятнадцать.

— Ну это ты был идиотом, я-то как раз не идиотка… Если не считать, что я туфли где-то посеяла. Новые, между прочим, на прошлой неделе купленные. Ну да чёрт с ними… О чём это я? Ах да, что я не идиотка. Это совершенно точно, это любой подтвердит… Смотри, вот сегодня, за один только день, я успела: сдать последний экзамен — а это значит, что я перешла на третий курс… Купила новый мобильник… Потом у нас была вечеринка по поводу окончания сессии… Потом я поругалась с подругой, потому что узнала, что она зимой ездила с моим парнем на турбазу… Потом я поругалась с моим парнем, потому что узнала, что он зимой ездил с моей подругой на турбазу… Ещё я поругалась с другой подругой, потому что она знала, что мой парень с моей первой подругой вместе ездили зимой на турбазу, но рассказала она мне об этом только сейчас…

— Потрясающе, — сказал Бондарев.

— …потом ко мне клеился один наш препод, но я его отшила, а значит, он не даст мне рекомендации на практику в одну крутую фирму… Это было уже на другой вечеринке, мне нужно было ехать домой, я договорилась с одним парнем, но он нарвался на драку с какими-то козлами, и они его отделали по полной программе… Я хотела ему помочь и лупила этих козлов сумочкой по башкам… В общем сумочку я потеряла. Там был мой новый мобильник, студенческий билет и деньги. Я пошла домой пешком и потеряла туфли. Всё это я успела сделать за один день. Идиотка успела бы это сделать за один день? Скажи? А?

— Обалдеть, — сказал Бондарев — Моя жизнь по сравнению с твоей — это просто скука смертная.

— Вот именно. Я не представляю, чем интересным можно заниматься в тридцать четыре года. Интересно — это когда случается что-то новое, когда что-то делаешь впервые. Когда я впервые бросила парня, это было интересно. Когда меня бросил парень, это было интересно, хотя и хреново. Но когда я брошу парня в пятый раз — это что, будет интересно? Ни фига. Поэтому всякие числа типа «тридцать четыре» меня напрягают…

Бондарев внезапно сообразил, что они уже довольно давно стоят рядом и болтают как старые приятели. Всё это было очень странно. Бондарев не верил в случайности, и если бы он был сторонним наблюдателем, то предположил бы, что кому-то из двоих поручено войти в доверие к другому. Однако он не был сторонним наблюдателем и он совершенно точно знал про себя, что никакого задания не было. Предположить, что такое задание есть у босой девушки в помятом вечернем платье, значило совсем потерять веру в человечество.

Бондарев всё же предположил.

5

Два дня спустя в поле зрения Бондарева попал бегающий по двору далматинский дог, и Бондарев невольно стал искать глазами хозяйку собаки.

Отыскав, коротко кивнул в знак приветствия и пошёл к подъезду — ничего более на уме у него не было.

Девушка догнала его и негромко сказала:

— Здрасте.

Рядом немедленно возник далматинец и принялся описывать замысловатые круги вокруг хозяйки.

Бондарев поздоровался.

— У меня есть смутное чувство, — сказала девушка, — что я должна перед вами извиниться.

— С чего бы это вдруг?

— Сами знаете.

— Нет, понятия не имею.

— Слушайте, — она как-то странно улыбнулась (Бондарев потом вспомнил, что эта разновидность «странного» называется «застенчиво»). — Я помню, что мы тогда долго разговаривали под утро… Но я совершенно не помню, о чём мы разговаривали. Учитывая, что я тогда была слегка не в себе…

— Я не заметил, — сказал Бондарев. — А если вы были не в себе, то как вы можете помнить, что были не в себе?

— Ну, когда я пришла домой, там была мама, и она очень хорошо запомнила, в каком я была состоянии. Так что на всякий случай — извините, если…

— Никаких проблем, — пожат плечами Бондарев.

— …доставила вам какие-то хлопоты.

— Никаких проблем. Я просто прислонил вас к стене рядом с дверью квартиры, нажал на кнопку звонка и убежал. Я часто так развлекаюсь, так что…

Она рассмеялась. Сегодня она была совсем другой — в джинсах и короткой майке вместо вечернего платья, но зато в белых кроссовках. У неё были светлые и весёлые глаза. Её звали Ксения. Она сказала об этом минуту спустя.

— Так о чём же мы могли говорить тогда? Ведь я вас практически не знаю…

— Это был разговор на общие темы. Можно сказать, разговор с философским уклоном.

— Врёте. Я терпеть не могу философию.

— В трезвом состоянии — да, но послушали бы вы себя тогда…

— Неужели я была настолько…

— В разумных пределах.

— И мы говорили…

— Ну в разговоре фигурировали мобильные телефоны, потерянные туфли, зимние поездки на турбазу… Не вспоминаете?

— Нет. Странно, я не помню самого разговора, но помню ощущение, которое остаюсь…

— Ну-ка.

— У меня остаюсь впечатление, что вы — ксенофил.

— Это что ещё за зараза?

— Ну это моё собственное изобретение. Людей, которые мне нравятся, я называю ксенофилами, а которые мне не нравятся — ксенофобами. Потому что меня зовут Ксеня.

6

Её звали Ксеня, и этот их второй разговор, как и первый, был простым обменом словами. Ничего больше. Никаких далеко идущих последствий. Никаких намёков. Никаких случайных прикосновений.

Они просто поговорили и разошлись, чтобы через неделю снова случайно встретиться и поболтать. Не бог весть что. Но и этого оказалось достаточно, чтобы однажды ночью Бондарев увидел сон.

Это был очень простой сон. Бондарев увидел покрытый травой холм, на холме стояла простая деревянная скамья. На скамье сидела Ксения, а Бондарев сидел рядом. Они не разговаривали и не касались друг друга, просто сидели и смотрели перед собой. Ксения улыбалась.

Долгое время в этом сне ничего не происходило. Они молча сидели на скамейке. Затем Бондарев вдруг почувствовал необычное тепло, поднимающееся по его ногам к сердцу и голове. Когда тепло охватило его целиком, он почувствовал неведомое прежде спокойствие, невообразимую прежде гармонию с собой и с миром. Бондарев понимал, что источник тепла — это Ксения, что всё это будет продолжаться, пока Ксения сидит рядом с ним и улыбается, и смотрит куда-то вдаль…

В этот момент он проснулся и понял, что проснулся от страха. Бондарев испугался своего сна, потому что там происходило такое, чего не было в его реальной жизни. Но это «такое» выглядело мощным и достоверным, а значит, оно где-то существовало. Существовало, но перемещалось по своим особым маршрутам, упорно минуя Бондарева.

В первые минуты после пробуждения на Бондарева обрушивалась тёмная тоска — он чувствовал, что упускает нечто важное, нечто, что могло бы стать частью его жизни.

Упускает, потому что…

Смерть не причиняет страданий только тому, кто погибает.

— Кошмары? — участливо спросил Директор.

— Вроде того.

Глава 27

Морозова: эксперименты над людьми

1

Утром Морозова поставила над собой эксперимент. Она приехала на работу в начале восьмого, открыла соседний со своим кабинет, бесшумно прошла внутрь и села на край стола. Затем она глубоко вздохнула, на миг закрыла глаза, потом открыла и стала смотреть на небольшой кожаный диван. Точнее, не на сам диван, а на человека, который там спал.

Морозова постаралась полностью расслабиться и убрать из головы: во-первых, всякие мысли о работе, о деньгах, об интригах; во-вторых, всякие неприятные воспоминания на схожие темы; в-третьих, опасения, что её застукают за этим абсолютно несолидным занятием и поднимут на смех. Расшвыряв все это по черепным закоулкам, Морозова попыталась впасть в некое просветлённое состояние и обнаружить собственную внутреннюю сущность, до той поры забитую делами и печальными опытами прошлого. Морозова дала себе на поиск внутренней сущности десять минут.

Когда время истекло, но ничего сверхординарного не случилось, Морозова приняла это как само собой разумеющееся. Примерно на такой исход она и рассчитывала.

Морозова кашлянула, и человек на диване проснулся. Он посмотрел сонными глазами на Морозову, узнал её и тут же, теряя на глазах сонливость, встал с дивана.

— Привет, — сказала Морозова. — В смысле, доброе утро, Иса.

— Доброе утро, — спокойно сказал мальчик.

— Хм, — сказала Морозова и подумала, что десять минут — всё же не такой долгий срок. Материнский инстинкт мог проснуться в ней на двенадцатой или на пятнадцатой минуте. Может, стоило продлить время эксперимента? Чёрт его знает.

Морозова во всём любила определённость, в том числе и определённость относительно себя самой. Морозова совершенно точно знала, что продолжительные отношения с мужчинами — это не её профиль. Данный тезис был многократно проверен экспериментальным путём, и у Морозовой на этот счёт не было никаких сомнений, что существенно облегчало ей жизнь.

На четвёртом десятке Морозова решила окончательно определиться с материнским инстинктом. Она была готова предположить, что он в ней всё-таки существует, где-то очень-очень глубоко и в очень-очень незначительном процентном соотношении к другим инстинктам. Морозова предположила, что для пробуждения материнских чувств ей необходим какой-то внешний фактор.

Сопливые младенцы могли вызвать у неё лишь брезгливую гримасу, собственные детские фотографии воспринимались как неизбежное зло, через которое пришлось пройти. Магазины детской одежды наводили на Морозову тоску. Рассказы немногочисленных подруг о своих подросших детях Морозова воспринимала как ещё одно доказательство великого блага контрацептивов. Но ей всё же хотелось расставить все точки по местам.

Иса напоминал ей мальчика из какого-то старого американского фильма про итальянских эмигрантов — чёрные как вороньё крыло волосы, закрывающие лоб; чёткие дуги бровей; большие внимательные глаза; узкий рот; осторожные движения, которые могли при необходимости стать калейдоскопом быстрых и безошибочных действий. Когда он стоял, то никогда не сутулился, не переминался с ноги на ногу — стоял абсолютно прямо, и за этой прямотой, которую от него никто и не требовал, Морозова читала многое — упрямство, гордость, самодостаточность…

Вот это она и увидела в спящем Исе за истёкшие десять минут. Ребёнка, нуждающегося в ласке и опеке, она не увидела. Она восприняла Ису как ещё одного мужчину с трудным характером, а таких Морозова на своём веку перевидала достаточно.

— Хм, — сказала Морозова, не зная, кого винить за непробужденный инстинкт — то ли себя, то ли Ису. — Сходи поешь… А потом приберись здесь. И помоги разобрать вещи Левши.

Иса молча кивнул, и Морозова поняла, что могла бы ничего этого не говорить — мальчик бы и сам всё это сделал. Иса быстро ориентировался в пространстве и в людях, находил себе место, находил себе занятие — и делал это правильно. Морозова подумала, что Левша, скорее всего, тоже не гонял Ису палкой и не напоминал об одном и том же задании по десять раз. Иса и сам понимал, что он должен сделать, чем он может помочь человеку, который взял его к себе под крышу.

— И ещё… — Морозова произнесла ещё одну лишнюю фразу. — Не бойся того парня, который тебе в лоб треснул. Это он случайно.

Иса никак не отреагировал на эти её слова. Морозова мысленно плюнула на все эти телячьи нежности и вышла из кабинета, думая о том, какой отвратительной матерью она могла бы при желании стать.

2

Как только с экспериментом было покончено, в голову Морозовой немедленно слетелись из всех тёмных закоулков извечные заботы, проблемы, интриги, страхи и прочая шушера. Их всегда было более чем достаточно. Как мне вас не хватало, старые друзья…

Но это было ещё не все. Потому что на девять у Морозовой было назначено рандеву со Вторым Толстяком, а это всегда означало изрядное прибавление забот, интриг, страхов к так далее, и тому подобное.

Второй Толстяк и вправду был мужчиной солидной комплекции, а номер был ему присвоен по той причине, что всю тройку хозяев Фирмы Морозова за глаза именовала Тремя Толстяками. Прозвище было не совсем точным, поскольку все трое были всё же не толстяками, а просто большими людьми — под два метра ростом и с соответствующим весом. Ещё Морозова никогда не видела их всех троих одновременно, только на фотографии, но этой фотографии было достаточно, чтобы трое жизнерадостных здоровяков, запечатлённых на фоне песчаной дюны, навсегда стали для неё Тремя Толстяками. Они её называли по-разному. Первый Толстяк, который в основном носился по миру в поисках продавцов, покупателей, товаров, неприятностей и ещё бог знает чего, при редких беседах именовал её просто Морозова. Третий, ведавший финансами и просидевший, наверное, полжизни за бухгалтерскими книгами в специальной подвальной комнате-келье с двойной стальной дверью, употреблял старое морозовское прозвище — ещё со старой работы — Боярыня. Второй называл Морозову «детка», и её это несказанно бесило. Но при этом Второй Толстяк был единственным человеком, про которого Морозова уверенно могла сказать: «Он меня любит».

Это не была любовь мужчины к женщине, это было более сложное и странное чувство, переросшее симпатию одного профессионала к другому. Если бы Морозова хотела обидеть Второго, она бы сказала, что так проявляется его материнский инстинкт. Но она не хотела его обидеть, потому что уважала его как профи и потому что слишком редко попадались ей такие искренние и безвозмездные эмоции.

— Детка, — сказал Второй.

Морозова остановилась. Второй оказался у неё за спиной, она прошла мимо и не заметила его. Это при том, что не заметить такую тушу было почти невозможно.

— Детка, у тебя все в порядке? Никто не обижает?

— Спасибо за заботу, милый, — автоматически отозвалась Морозова. — Ты снова похудел.

— Типун тебе на язык, — он взял её под локоть и медленно повёл в свой кабинет, двигаясь так грациозно, как будто бы вёл Морозову на бал в Дворянское собрание.

У Второго был огромный кабинет, целая стена которого полностью состояла из телевизионных мониторов, на которые передавались картинки с десятка видеокамер, расположенных внутри большого склада, на ближних подходах к складу, на дальних подходах к складу, в коридорах офисной части и ещё бог знает где. Морозова посмеивалась над Вторым, говоря, что он пристрастился к просмотру бесконечного и малоинтересного телешоу с очень плохими актёрами.

— Больше всего меня убивает, что там нет ни одной симпатичной телки, — отвечал ей в тон Второй. Морозова разводила руками и говорила, что в категорию телок она не попадает по возрасту, а следовательно, и обижаться ей бессмысленно.

На этот раз большинство мониторов были отключены, а на паре включённых Морозова не без удивления увидела саму себя в компании Второго.

— Ты совсем уж спятил, сам себя снимаешь, — сказала она, ожидая, пока Второй совершит ритуальную процедуру нажатия кнопок кодового замка. — Нарциссизм — это не заразно?

— Остальные мне надоели, — Второй завершил сложную комбинацию, и панель в стене отошла, обнажая внутренности огромного бара, чей ассортимент поражал воображение. Второй сделал стандартный выбор — мартини для Морозовой и украинская перцовка для себя. Они выпили, сидя за длинным дубовым столом друг напротив друга. Морозова сделала глоток, Второй выпил с половину бокала, и оба они в этот момент были вполне довольны жизнью.

— Мне нравятся такие производственные совещания, — сказала Морозова. Второй кивнул и допил бокал до конца. — Чтобы все не испортить, — продолжила Морозова, жмурясь от удовольствия, — я сейчас просто встану и уйду. А ты молчи, ничего не говори.

— Не получится, детка, — вздохнул Второй. — Нужно кое-что обсудить.

— Так я и знала.

— Ты же умница, ты всегда все знаешь.

— О, — усмехнулась Морозова. — Плохой признак. Если ты называешь меня «умницей», значит, ты приготовил мне какую-нибудь гадость…

— Типа того, — сказал Второй и налил себе ещё. Очевидно, для красноречия.

3

Когда Второй разогревал себя перцовкой для длинных и пламенных речей, то излюбленной его темой была неизбежная легализация торговли оружием. Он приводил исторические примеры, он вспоминал Америку, он упоминал «подготовленных» депутатов, которые ведут соответствующую работу в парламенте… Второй рисовал потрясающие картины выхода из подполья, когда Фирма, имея опыт, каналы, постоянных поставщиков и постоянных клиентов, мгновенно становится крупнейшей в России частной компанией по торговле оружием… Не эти жалкие два десятка магазинов с охотничьими карабинами, которые служили прикрытием могучему айсбергу Фирмы, а настоящая легальная сеть с многомиллионным оборотом… Сотни моделей автоматического оружия, пистолетов, карабинов, помповых ружей, гранатомётов, винтовок… Тысячи и тысячи коробок с патронами, аксессуары, дизайнерское оружие, дамские пистолеты с бриллиантовой инкрустацией… Всё, что только взбредёт в голову человеку, имеющему деньги и имеющему желание давить на курок. А давить на курок хотят все, считал Второй, это — древнейший инстинкт охотника, сидящий в каждом человеке, и сдерживать этот инстинкт запретами просто глупо. Второй плевал на запреты сейчас и ждал их падения в ближайшем будущем. «Мы должны быть готовы к этому моменту», — повторял Второй. Морозовой за этим потоком слов слышалась детская обида мальчика, которого не взяли играть с собой большие пацаны. И вправду, почему торговать нефтью, газом, лесом, автомобилями или микросхемами — почётное и уважаемое занятие, а хочешь торговать оружием — сиди в подполье и не заикайся о своём бизнесе? Вместо того чтобы искать своё имя в списке миллиардеров журнала «Форбс» — общайся с уголовниками, тайно подкармливай свору ментов, депутатов, чиновников и ещё чёрт знает кого…

— Бедняга, — обычно говорила на это Морозова. — Я не представляю, как ты сможешь выжить без благотворительных балов у английской королевы и аудиенций у папы римского.

— Детка, — говорил Второй. — Ты просто не понимаешь… Мне тесно в этом подвале. Мне нужен размах.

Но на этот раз он заговорил о другом, менее глобальном и более конкретном.

— Как там наш друг Харкевич? — спросил Второй и поморщился, как будто у перцовки внезапно испортился вкус.

— Как обычно, — сказала Морозова и кратко изложила историю с поездкой на дачу Левши.

— Детка, — с укоризненной усмешкой сказал Второй. — Ну зачем уж ты его так…

— В каком смысле?

— Поставила его на колени, в грязь, при людях…

— Это не я, это какие-то придурки случайно оказались у Левши на даче…

— Детка, я же тебя знаю. У тебя ничего не бывает случайно. Ты хотела опустить Харкевича, и ты это сделала. Я же не обвиняю…

— Да ничего я не хотела! — Сочетание многократной «детки» и предположения о каком-то заговоре с целью макнуть Харкевича мордой в грязь разозлило Морозову. — Если бы хотела его припозорить, просто дата бы ему в лоб! Зачем устраивать такие сложности…

— Но ты его не очень любишь, — погрозил пальцем Второй, будто мать-настоятельница, поймавшая молодую монашку на каком-то не очень тяжёлом, но малопристойном грехе.

Морозова оскорбилась:

— Не очень люблю? То есть люблю, но не очень? Как ты смеешь говорить мне такие гадости?! Я люблю три вещи — кофе, мороженое и мартини. Даже тебя в этом списке нет. Остальные — за пушечный выстрел от слова «люблю». Харкевич — за световые годы от этого слова…

— Успокойся…

— А ты думай, когда говоришь…

— Я пытаюсь, детка, — Второй посерьёзнел. — Я же не просто так про Харкевича заговорил…

— Я знаю, что у тебя тоже ничего не бывает случайно.

— Послушай… Харкевич, он довольно хреновый коммерсант.

— Открыл Америку.

— Он болтун, бабник, и при случае он ворует деньги.

— Ну так давай убьём его.

— О, — Второй откинулся на спинку кресла. — Это ты сказала, не я.

4

Потом Второй говорил медленнее и тише, словно боялся, что его подслушивают, хотя подслушать он мог разве что сам себя.

— Харкевич — он здесь неспроста. Его мне навязали. Есть такой большой человек, он работает в правительстве и при этом имеет свой большой бизнес. У нас с ним были кое-какие отношения, но дело не в этом. Он меня попросил — пристрой племянника, дай ему какую-нибудь приличную работёнку Я пристроил племянника. Только я так понимаю, что Харкевича он не просто так сюда послал, а чтобы тот все вынюхивал и разведывал.

— У него мозгов на это не хватит, — сказала Морозова.

— Уже не хватило, иначе бы я его не засёк, — Второй махнул рукой в сторону стены из мониторов. — Но держать его и дальше внутри Фирмы нельзя. Его надо убирать, пока он не разнюхал что-то действительно важное. Большой Человек, его дядя, он спит и видит, как прибрать наш бизнес к своим рукам. Ему нужна информация. Мне нужен мёртвый Харкевич.

— Мы его убьём, — предположила Морозова. — А что ваш Большой Человек? Он разве не сообразит, в чём дело? Всё станет только хуже…

— А тут такая загогулина имеется, — со значением потряс указательным пальцем Второй. — Имеется некий ящик, который вы привезли от Левши…

— Черт, — сказала Морозова, потому что она боялась этого ящика.

— Вроде бы Левша довёл его до ума…

— Я даже и думать об этом не хочу.

— Напрасно. Вещь эта опасная…

— О! Ты это мне говоришь?!

— …но ценная. Хранить её у нас рискованно, а отбить кое-какие деньги на этом ящике можно.

— Во-первых, это бред, во-вторых, при чём здесь Харкевич?

— Объясняю. Представь, что мы решили продать этот ящик и устроили что-то типа аукциона.

Брови Морозовой слегка приподнялись, но из уважения к начальнику других проявлений большого сомнения она себе не позволила.

— Представь, что за публика соберётся на такой аукцион, — продолжил рисовать радужные перспективы Второй. — Это будут такие безбашенные уроды…

— Я представляю, — мрачно сказала Морозова.

— И представь, что продавцом ящика с нашей стороны будет Харкевич. Чем это всё кончится?

— Третьей мировой войной. Разве нет?

— Примерно. Лично мне кажется, что такой аукцион закончится каким-нибудь скандалом, неразберихой, мордобоем… И смерть Харкевича на этом празднике жизни будет вполне закономерной. Но это будет смерть не по нашей вине.

— Грандиозно, — сказала Морозова. — А обязательно все валить в одну кучу — и ящик, и Харкевича… Может, ящик продадим отдельно, и Харкевича — тоже отдельно?..

— У нас есть две проблемы, которые требуют быстрого решения, — назидательно произнёс Второй. — Ящик и Харкевич. Я не вижу причины, по которой обе проблемы не могут быть решены одновременно.

— Я вижу. Мы хотим продать ящик и устроить во время продажи какую-то заварушку. Заварушка с убийством — не лучшая обстановка для торговли. Особенно когда торгуют такой хреновиной, как эта.

— Ну вообще-то… Вообще-то… Где-то ты даже и права, детка.

— Я знаю. Ещё я знаю, что контролировать сборище «безбашенных уродов» будет практически невозможно, поэтому совместить одно с другим, убийство с аукционом…

— Тогда подстрахуйся. Убери Харкевича во время аукциона или после аукциона, а потом свали все на кого-нибудь из покупателей. Мол, остались недовольны аукционом и отыгрались на Аркадии.

— Если я все правильно понимаю и дядя Харкевича — действительно большой человек, то ему будет мало наших устных объяснений. Он будет проверять наши слова, он потребует найти убийцу…

— И опять ты права, детка… Он действительно захочет получить убийцу племянника… Ну так дай ему этого убийцу. Какого-нибудь… Какого-нибудь ненужного тебе человека. Будто бы он убил Харкевича, а мы убили его.

— Ненужного человека?

— Ну да, что, никогда не видела ненужного человека? Да их по Москве толпы бродят. Бери любого… Вот, кстати — ты рассказывала, что Харкевич взял к себе какого-то молодого парня.

— Было дело, — кивнула Морозова. — Он ещё стервой меня обозвал.

— Тогда тем более!

— Что — тем более?

— Тем более тебе не нужен этот молодой парень, который обозвал тебя стервой. Зачем он тебе? Он тебе нравится? Он какой-то необыкновенный?

— Он обычный.

— Какие-то особые таланты?

— Со временем, может, что-то из него и получится. Пока он умеет только врать и убивать.

— Пусть он убьёт Харкевича. А ты потом убьёшь его. Это будет логично.

— Где это тут пахнет логикой?

— Парень знал Харкевича, они вместе работали, возник конфликт… Из-за денег или из-за девок… И парень сгоряча пришил Харкевича. Я ведь уверен, — вкрадчиво произнёс Второй. — Ты взяла этого парня, обычного болвана с улицы, который мало что умеет и плохо соображает, именно для этого: чтобы подставить его, когда это понадобится. Считай, что такой момент наступил.

Морозова посмотрела на бутылку мартини и подумала: «А как все хорошо сегодня начиналось…»

— И запомни, детка…

— Ну что ещё?

— Это приказ.

Глава 28

Бондарев: вниз по лестнице

1

— То есть всё хорошо? — спросил Алексей. Дюк с задумчивым видом почесал переносицу и произнёс:

— Вообще-то не совсем… Хотя ладно, неважно.

Дюк так ничего и не сказал Алексею. Ни в их первую встречу в только что снятой пустой квартире, ни во вторую, ни в третью. С одной стороны, это было правильно, потому что нельзя дёргать человека, работающего «под прикрытием», посторонними делами. С другой стороны, это были совсем не посторонние дела. Это были такие дела, о которых Алексей рано или поздно, но узнал бы, и тогда…

Тогда Дюку лучше будет держаться от Алексея подальше. Он сел за руль «Ауди» и задумался. Ему было о чём задуматься, потому что в последние месяцы дела шли не очень гладко. Для Дюка это было особенно чувствительно, потому что в предыдущие пять-шесть лет он был невероятным везунчиком, и Директор ехидно именовал его Нечистой Силой, грозясь освятить свой кабинет. Но после Праги всё пошло не так, и виноват в этом отчасти был сам Директор — так считал Дюк.

Сначала одно, потом другое, теперь вот третье — или это уже четвёртое? От непринуждённой удачливости Дюка оставалось все меньше и меньше, и поэтому он нервничал.

А раз защитный слой удачи катастрофически истончился, то вскоре могла последовать ещё одна ошибка или ещё одно неудачное стечение обстоятельств. И ожидание неизбежных неприятностей было для Дюка худшим испытанием, чем сами неприятности.

Неприятности были неизбежны, это точно. Дюк со своей склонностью к образному мышлению представлял это как один неверный шаг на замаскированную ветками яму. Всего один неверный шаг, зато потом ты падаешь и безостановочно катишься вниз по бесконечной лестнице, считая рёбрами ступени и не зная, сколько этих ступеней всего и что тебя поджидает на дне этой бездны.

Пятая — или это была шестая? — ступень по лестнице, ведущей Дюка вниз, больно врезала ему по рёбрам в самое неподходящее время в самом неподходящем месте.

После очередного разговора с Алексеем — то есть после очередного незавершённого разговора с Алексеем — Дюк для успокоения нервов поехал в центр, пообедать. Он сидел в самом дальнем и самом тёмном углу ресторана, не желая быть видимым и не желая никого видеть.

И Дюк несказанно удивился, когда из сумрака вдруг возник Марат.

— Что за… — едва не поперхнулся Дюк. Уже такое начало разговора говорило о степени растерянности и недоумения Дюка. В обычной ситуации он бы обязательно похвалил костюм Марата и галстук, словно специально подобранный к интерьеру ресторана. Сейчас Дюку было плевать на костюм, на галстук и на интерьер.

Марат же был спокоен. Он не смотрел на Дюка, он как будто искал взглядом кого-то другого, но стоял при этом на расстоянии, пригодном для обмена парой негромких фраз.

— Ты припарковал машину во внешний ряд, — проговорил Марат. — Я проезжал мимо и заметил её.

— Ну и какого…

— С тобой хотят переговорить. Лучше, если ты больше не будешь бегать.

— Кто хочет переговорить? От кого это я бе…

Однако Марата уже не было рядом, он развернулся и исчез, как будто его и не было.

Дюк аккуратно положил столовые приборы на скатерть, вытер салфеткой рот, досчитал до десяти, встал из-за стола и прошёл в туалетную комнату. Он снял очки, умылся холодной водой, а потом посмотрел в зеркало. Ему не понравилось собственное отражение. У человека в зеркале было напряжение в каждой мышце лица и тоска в зрачках. Дюк никогда не видел себя таким. Или не помнил.

Так и не сумев ничего сделать с лицом, он вернулся за свой стол. Одновременно за его стол сел ещё один человек — напротив.

Дюк вздрогнул.

— Непростительная ошибка, — сказал ему Бондарев.

— В каком смысле?

— Ты ушёл и оставил еду без присмотра. В неё могли добавить яд или галлюциноген.

— Кто бы мог это сделать? — Дюк неуверенно ухмыльнулся.

— Я.

— Если ты думаешь, что это смешно… — Дюк взял вилку.

— Нет, я не думаю, что смешно. Особенно не смешно будет тебе, когда ты попробуешь.

— Я попробовал, — Дюк ткнул вилкой в кусок мяса, отправил в рот, прожевал и проглотил. — Ну все, доволен? Нашутился? Что вы тут вообще делаете — ты, Марат?

— Тебе же сказали — нужно поговорить.

— Так это ты хочешь со мной поговорить?

— А кто же ещё?

— И о чём же?

— Я хотел спросить — что плохого тебе сделал Воробей?

Дюк вдруг почувствовал некоторое неудобство в районе желудка.

2

Бондарев ждал ответа, чуть склонив голову и постукивая пальцами по столу. Дюк внимательно прислушался к ощущениям внутри себя, поднял глаза и сказал:

— Это что, Директор распорядился?

— Нет, это моя личная инициатива. Ну ещё Марат немножко помог тебя выцепить — ты же на звонки не отвечаешь, в Конторе не появляешься…

— Меня не было в Москве, я только что вернулся…

— Директор говорит, что не давал тебе никаких новых заданий, так что куда это ты мог ездить?

— Это не новое задание, это старое… Старое, в котором возникли некоторые проблемы.

— Проблем у тебя и вправду хватает, — согласился Бондарев. — Итак, что там насчёт Воробья?

Дюк поморщился, чувствуя маленькую обоюдоострую спицу, поднимающуюся от желудка вверх:

— Так это яд или галлюциноген?

— Выбери сам.

— Если это яд, то я могу просто не успеть все тебе рассказать…

— А ты постарайся. Я уже дважды задал тебе вопрос, а ты все выкручиваешься…

— Меня интересует собственное здоровье, — огрызнулся Дюк. — И это естественно.

— Воробей, — негромко произнёс Бондарев.

— Ах да, Воробей… Значит, так, — Дюк снова поморщился и слегка побледнел. — Он действовал мне на нервы. Как только мы прилетели в Прагу — летели на разных самолётах, слава богу, но потом встретились, и вот тут началось… Он говорил без умолку, его рот не закрывался, он высказывал какие-то идиотские идеи, давал мне советы, у него насчёт каждой молекулы во Вселенной было своё мнение. Это было как радио, которое невозможно выключить. Учти, что перед этим я два с лишним года работал только в одиночку. И когда я работал в одиночку, я не провалил ни одного дела, я ни разу не ошибся. Для меня лучшая компания — это я сам. Так я сказал Директору, когда решался вопрос с Прагой. Он ответил, что в задании с двойной мишенью необходима страховка в лице напарника. Он сказал, что признает мои успехи, но что дальнейшая работа в одиночку приведёт к потере контактности, командного начала, к чрезмерному индивидуализму. И он был прав, только он слишком поздно спохватился. Я заранее ненавидел того человека, которого мне дадут в партнёры для пражского задания. Если бы назначили тебя, то я возненавидел бы тебя. Но они дали мне Воробья, а Воробей и без того умел раздражать людей своей болтовнёй.

— Никто не без греха, — сказал Бондарев. — Кое-кто считает тебя снобом и умником. Кое-кто считает меня сибирским валенком…

— Поправка — я сказал так только однажды. Потом я узнал, что ты не из Сибири.

— Никто не идеален, — сказал Бондарев. — Но это не причина убивать людей.

Дюк искренне удивился:

— Что ты имеешь в виду? Кто кого убил?

— Ну ты убил не сам, ты использовал других людей…

— Стоп-стоп, кого это я убил «не сам»?! Ты оскорбляешь меня как профессионала! Я всегда сам исполнял свою работу, и я всегда предпочитал близкий контакт, никаких мин и снайперских винтовок…

— Ты сам сказал, что возненавидел Воробья.

— Некорректная цитата. Он меня раздражал, не более. Для ненависти нужны более серьёзные основания.

— Хорошо, он раздражал тебя, а ты…

— Он раздражал меня. Я нервничал. У меня было сложное задание, а тут ещё этот придурок на шее. Неудивительно, что все так случилось.

— Неудивительно, что ты убил его?

— Опять ты за своё! Нет. Неудивительно, что я ошибся.

— Что ты называешь ошибкой?

— Я свернул не туда.

— Это что, какая-то символика? Какой-то образ? Что значит — свернул не туда?! Говори нормальным языком!

— Когда я говорю — свернул не туда, я имею в виду, что пропустил правильный поворот и свернул там, где не надо было поворачивать.

Бондарев по-прежнему смотрел на него непонимающими глазами, и Дюк схватился за салфетку:

— Тебе нарисовать схему подземного гаража, чтоб ты понял?!

— Не надо.

— И после этого он ещё обижается на «сибирского валенка», — пробурчал Дюк. Его желудок откликнулся на это замечание угрожающим клокотанием. В горле стало сухо и как-то тревожно.

— Мне кажется, у нас осталось не так много времени, — сказал Бондарев.

3

Дюк слегка помассировал верхнюю часть живота и продолжил:

— Я был так зол на Воробья, на Директора и на самого себя, что опоздал с поворотом, и мы с Воробьём вышли под видеокамеры внутреннего слежения. Это была моя первая ошибка. Я спохватился, когда эта штука уже среагировала на движение и включилась. Воробей ничего не заметил, прошлёпал мимо, как будто гулял по Тверской.

— И что было дальше?

— А дальше ничего не было. Я так понимаю, что постоянного наблюдения за мониторами у них не было, отснятый материал отсматривали только утром. Поэтому мы без проблем прошли куда нужно и сделали своё дело. И это было плохо, потому что это вынудило меня совершить вторую ошибку.

— Вынудило? Какое-то незнакомое и странное слово. Как можно было тебя вынудить?

— Если бы моя первая ошибка вызвала тревогу и прочие неприятности, то я был бы вынужден объяснить Воробью, что случилось. Это было бы противно и унизительно для меня, но я бы это сделал. Однако ничего не произошло. Мы выполнили задание и благополучно вернулись домой. Не было необходимости рассказывать о моей ошибке.

— Да, ведь ты же такой безошибочный, такой идеальный…

— Ты верно понимаешь мою мотивацию. Я ничего не сказал Воробью, я ничего не сказал Директору. Я никому ничего не сказал. Это было не совсем профессионально, но я надеялся, что моя ошибка не будет иметь никаких последствий. Я снова ошибся.

— Только одна деталь — заплатил за твои ошибки Воробей. Не ты — Воробей.

— Я не спорю, но мне представляется, что это было случайностью. Попал бы я в их поле зрения, отыгрались бы на мне. Это было бы более справедливо, но так устроена жизнь…

— Не надо про жизнь. Давай про себя.

— Про меня? Хорошо. Потом я узнал, что Воробья летом вычислили и ликвидировали в Милане то ли турки, то ли чеченцы. А раз в Праге мы действовали против финансовой компании, через которую экстремистские исламские организации перекачивали деньги в Турцию и далее в Чечню, можно предположить, что смерть Воробья и моя тогдашняя осечка были связаны. Я предположил это. Но опять-таки никому не сказал о своих предположениях. Потому что было уже слишком поздно. Ты можешь мне не верить — но я расстроился.

— Нет, почему же, я верю. Ты расстроился, но не из-за смерти Воробья, а из-за того, что делал все больше ошибок и становился все менее идеальным.

— Браво, — сказал Дюк. — Уважаю. Ты всё-таки кое-чему научился.

— Дальше.

— Дальше… Я расстроился и решил сам себя наказать. Честное слово, никто не знает моих недостатков лучше меня, никто не осудит меня строже, чем я сам, никто не накажет меня лучше, чем я сам.

— Забавная отмазка.

— Отмазка? — поморщился Дюк. — Какое вульгарное слово… Короче говоря, я решил уйти.

— Извини?

— Я решил уйти. Раз я своими непрофессиональными действиями принёс ущерб Конторе, больше я не имею права брать на себя важные задания.

— Это что, шутка?

— Я попросил Директора, чтобы он отправил меня куда-нибудь в глубинку. Чтобы он дал мне какое-нибудь простое поручение, завалить которое было бы просто невозможно. И он отправил меня в провинцию потрясти милицейского полковника насчёт наркотрафика и московской «крыши». Я выполнил это задание.

— Директор, правда, был не в восторге. Этот полковник почему-то досрочно поймал пулю в глаз.

— Дело не в этом. Когда я влез в это дело, то мне пришла в голову ещё одна мысль — как мне тогда казалось, неплохая. После гибели Воробья я считал себя не вправе заниматься оперативной работой, я хотел уйти на кабинетную должность, чтобы больше уже никого никогда не подставить. Но как я объясню свою просьбу Директору? С чего вдруг я решил все бросить? Можно было наплести про усталость, про кризис среднего возраста, про муки совести…

— Какой ещё, на хрен, совести?

— Ах да, действительно, только не прикидывайся, что тебе её тоже не ампутировали, ещё когда принимали в ФСБ. Так вот, я подумал, что мой уход будет выглядеть логичнее и правдоподобнее, если я приведу в Контору молодого парня и скажу: «О, глядите — какой классный парень! Это просто находка для нас! Я берусь его полностью подготовить для Конторы. Вот, этим я буду сейчас заниматься…» А где-нибудь через полгода я подойду к Директору и заведу свою волынку про муки совести и усталость, а потом добавлю: «Тем более у меня есть отличный молодой парень на замену. Он все умеет и знает лучше меня. Пусть теперь он убивает людей, крадёт документы, собирает информацию, шантажирует… Короче говоря, защищает отечество. А мне дайте маленький кабинет, маленький стол, маленький компьютер, и я буду тихонечко наживать свой маленький геморрой. Зато никто больше не погибнет по моей вине». Ну, последнюю фразу я говорить не собирался. Таков был мой план.

— Постой, — сказал Бондарев. — Если ты говоришь про свой план «был», то получается, что ты снова облажался?

— Я не облажался. Я просчитался.

4

— Я выбрал парня, я показал его тебе, я рассказал Директору, и с вашего благословения мы начали проверку. Если помнишь, этот парень, Алексей, хотел отомстить сыну полковника Фоменко за попытку изнасилования сестры. Он пару раз избил полковничьего сына до полусмерти и никак не успокаивался, так что полковник дал команду его ликвидировать. Но Алексей выкрутился, и всё закончилось тем, что полковник Фоменко случайно погиб, но Алексея пришлось срочно вывозить из города, потому что все зашло уже слишком далеко, и жить бы Алексею там не дали. Я привёз его в Москву и дал задание внедриться в ту группу торговцев оружием, с которой ты контактировал. Он с этим справился, сейчас он там в роли «подай-принеси», но главное, что он внутри этой системы. Я рассчитывал, что за месяц-другой он выполнит свою задачу, мы раскрутим эту группу, и я скажу Директору: «Вот какого классного Парня я вам подобрал, так что дайте мне мой маленький кабинет, и пусть мои ошибки останутся внутри этого кабинета…»

— Я знаю, где ты ещё ошибся. Во-первых, у Алексея и у тебя не будет месяца-другого на раскрутку. Мы получили новую информацию, ситуация изменилась, и Директор будет форсировать события. Все случится гораздо быстрее, и я сомневаюсь, что твой парень сможет нам пригодиться. Хорошо, если он просто сможет уцелеть. Твой второй просчёт — ты не предполагал, что я узнаю обо всех твоих ошибках.

— Нет, ты не узнал обо всех моих ошибках. Ты узнал только о чём-то одном и нафантазировал себе каких-то кошмаров. Остальное я сам тебе все рассказал.

— Моя идея была интереснее, — сказал Бондарев. — Я решил, что ты продал Воробья туркам. В своё оправдание могу сказать, что эта идея пришла мне в голову на Сардинии, а там очень жаркое солнце. И я мало спал последние дни.

— Перегрелся? Бывает. Но ты не дослушал меня. Мой список ошибок ещё не завершён.

— Господи, куда уж дальше…

— Ты не причитай, а готовь противоядие — я же всё-таки не предатель. Директор не одобрит твоей самодеятельности.

— Я сначала дослушаю до конца, — сказал Бондарев.

— У Алексея остались дома мать и сестра. Они, разумеется, ничего о нём не знают. Алексей тоже о них ничего не знает, но он уверен, что ценой своего исчезновения обеспечил им безопасность. На этой уверенности базируется его желание с нами работать. Если этой уверенности не будет, он пошлёт все на три буквы и снова побежит спасать родных.

— Но ты же говорил, что все утряслось. Полковника Фоменко я сам видел — смирного, бледного и мёртвого. Всё было в порядке. Разве нет?

— Не совсем.

— Вообще, ошибок уже слишком много, тебе не кажется?

— Кажется. Я сознаю свою вину и только поэтому выслушиваю твои дурацкие замечания.

— Что же ещё стряслось?

— Я вчера вечером вернулся в Москву, ездил посмотреть, что там с семьёй Алексея. Я туда ездил и раньше. Я отслеживаю ситуацию. И там все очень плохо. Настолько плохо, что я нашёл Алексея и хотел ему все рассказать…

— Надеюсь, что ты это не сделал.

— В последний момент я сдержатся.

— Это правильно, и это профессионально.

— Но если мы пустим ситуацию с его семьёй на самотёк, то там всё кончится очень плохо. И когда Алексей потом узнает…

— На его месте я бы разнёс тебе башку.

— И был бы абсолютно прав.

— Хм, — сказан Бондарев. — А ты точно Дюк, а не его клон? Дюк, которого я знал, никогда не отличался самокритичностью.

— Я же говорю: кризис среднего возраста и муки совести.

5

— По поводу семьи Белова. Полковник Фоменко погиб. Его сын теперь — напуганный до смерти невротик. Людям Фоменко плевать на Алексея, потому что это было личным делом полковника. Но у Фоменко есть жена. Истеричная дура, которую Фоменко терпеть не мог. Когда полковник пропал, она совсем слетела с катушек, стала орать о светлой памяти своего героического мужа, который пал в борьбе с преступностью. Короче говоря, она хотела, чтобы за смерть мужа кто-то ответил. Алексея найти невозможно, зато его сестра и мать в городе, что называется, под рукой. И эта дура вбила себе в голову, что они замешаны в убийстве её мужа. Заманили его куда-то и убили. И вот эта несчастная вдова начинает бегать по городу и жаловаться на свою горькую долю — героический муж погиб, оставив всего лишь три квартиры, две дачи и четыре машины, а убийцы ходят на свободе! Влиятельных знакомых у полковника было достаточно, и теперь они все хотят поддержать его вдову. Милицейское начальство тоже вынуждено реагировать — кто-то же должен ответить за гибель полковника милиции. Они, недолго думая, арестовывают мать и сестру Алексея, тем более что за них вступаться некому. Быстро подбирают улики, стряпают дело, и на следующей неделе должен состояться суд. Шансов у Беловых — ноль. Их гарантированно посадят, чтобы успокоить вдову Фоменко.

— Это, конечно, хреново, — задумчиво произнёс Бондарев. — Но это не совсем в нашей компетенции. Это не является прямой и явной угрозой национальной безопасности.

— Извини, но не пошёл бы ты со своей национальной безопасностью? — вежливо сказал Дюк. — Я взял Алексея к нам, и это значит, что я за него отвечаю и я перед ним отвечаю. Слышал такую фразу — мы в ответе за тех, кого приручили?

— Это что, из Библии?

— Неважно. Просто надо что-то делать, надо как-то вытаскивать родных Белова!

— Ты всю кашу заварил, ты и вытаскивай, гуманист несчастный.

— Так ты же меня отравил, придурок!

— Ах да, — спохватился Бондарев. — Противоядие… — он вытащил из кармана пачку таблеток фестала и бросил на стол перед Дюком. — На, успокойся. «Яд или галлюциногены?» — передразнил он Дюка и тихо засмеялся. — Это тебе за корейскую кухню, которой ты меня как-то отравил…

Из сумрака беззвучно возник Марат и поставил на стол бутылку водки.

— Это противоядие ещё круче, — сказал он.

— Сначала — за Воробья, — сказал Бондарев.

Они выпили, не чокаясь, и некоторое время сидели молча. Потом Дюк, существенно порозовевший за последние минуты, сказал:

— При всём уважении к покойному… Болтун был невыносимый.

— Присоединяюсь, — сказал Марат.

— Аналогично, — сказал Бондарев.

6

В этом длинном разговоре не было учтено одно обстоятельство — пока Дюк возвращался в Москву, искал Алексея, беседовал с ним, потом обедал в ресторане, воображал себя отравленным и исповедовался Бондареву, в деле Беловых произошли определённые изменения. Не в лучшую для сестры и матери Алексея сторону.

И суд мог теперь просто не понадобиться. Все могло быть решено гораздо проще — одним сильным движением руки.

Часть VI

Глава 29

Перед рассветом

1

Это снова была ночь, и, как водится ночью, всё было слегка неясно, недоговорено и неопределённо. Это была ночь, и все мрачные мысли, все плохие предчувствия, все ожидания худшего, все эти уродливые призраки будущего выползали из тёмных мест своего постоянного обитания.

Однако поскольку это была ночь и все контуры были размыты темнотой и усталостью, то и призраки казались нечёткими, нереальными. Как будто от них можно было отмахнуться и загнать в их прежнее логово. Отчасти это ощущение было иллюзией. Отчасти — нет.

И главным преимуществом такой ночи было то, что до рассвета оставалось ещё несколько часов. Их можно было потратить на сон, на раскладывание пасьянса, на чистку личного оружия, на последние согласования по телефону, на попытку вспомнить, что же было хорошего и плохого в оставшейся за плечами жизни.

Но потом неминуемо всходило солнце, выжигая ночную неопределённость и заставляя принять то последнее и окончательное решение, от которого зависело все.

Действительно все.

2

Это приказ, детка. Почему приказы все такие дурацкие? Дурацкие и серьёзные. Почему не бывает смешных и легкомысленных приказов — например, перемазать всех шоколадным кремом… Сводить всех в цирк, купить красные капроновые носы, большие дурацкие уши на резиночке… Выкинуть этот ящик к чёртовой матери…

Второй был чертовски серьёзен, когда говорил: «Это приказ, детка». Вероятно, он и вправду думал, что это важно, что это имеет какой-то великий смысл — убить Харкевича, не допустить утечку информации, не отдать налаженный бизнес в жадные чужие руки, продать каким-нибудь сумасшедшим этот ящик… Продать сумасшедшим ящик и не заметить, что сам стал сумасшедшим, раз начал торговлю такими вещами. Стал серьёзным, обстоятельным, ответственным безумцем.

Морозова всё же попыталась тогда. Она уже встала из-за стола, кашлянула и хотела сказать несколько слов. А именно: «Мне посоветовали сменить работу. Сказали, это вредно для здоровья. Что ты об этом думаешь?»

Быть может. Второй бы просто посмеялся или махнул рукой. Быть может, он нахмурился бы и спросил — ты что, хочешь соскочить? А возможно, он бы задумался и переспросил — что ты имеешь в виду?

И тогда Морозова бы рассказала ему. Она не рассказывала этого Монголу, но Монгол каким-то образом почувствовал все и без слов.

Она бы рассказала про то, как она постепенно заболевает от этих серьёзных приказов. Становится хорошо отлаженным автоматом для осуществления чужих идей. Становится усилителем безумия, съедающего мозг Второго.

Она бы все это рассказала. И возможно, Второй бы её понял. Потому что он отдавал дурацкие приказы, но сам-то не был дураком. Ему, как и Морозовой, нужно было просто слегка притормозить и немного подумать. У Морозовой были её бессонные ночи, у Морозовой были воспоминания, у Морозовой были неудачные опыты по пробуждению материнского инстинкта. В результате она чувствовала свою болезнь. Второй же наверняка крепко спал и не видел снов. Он абсолютно здоров. И так же безумен.

Морозова встала из-за стола, кашлянула и хотела сказать несколько слов. Но в этот момент один за другим стали включаться мониторы на видеостене Второго, и тот, заворожённый этими окнами, немедленно отвернулся от Морозовой.

Ах да, он ещё пробормотал что-то типа:

— Пока, детка…

Детка. Он сказал это и продолжал одновременно следить за десятками одновременно происходящих внутри подземного комплекса событий. Этакий серо-свинцовый калейдоскоп.

И непонятно было, то ли Второй управляет этим калейдоскопом людей, контейнеров, ящиков и машин, то ли это им управляют через десятки включённых мониторов.

И Морозова подумала — какого чёрта? Мы живём в свободной стране, и если один сумасшедший хочет продать другим сумасшедшим портативную ядерную бомбу… Ради бога. Ради дьявола. Ради кого угодно. Делайте это, раз больше ничего не умеете. И если у вас нет никаких других приказов, кроме дурацких, то давайте, выполню эти. Мне всё равно.

Аукцион был назначен на понедельник, а в воскресенье Морозова собралась с духом и свозила Ису в «Макдоналдс». Она где-то слышала, что детям это нравится.

По сравнению с «Макдоналдсом» и грядущим аукционом необходимость убить Харкевича и подставить Алексея Белова казалась совершеннейшим пустяком.

Какого чёрта.

3

В ночь с воскресенья на понедельник Харкевич засыпает не сразу. Он пыхтит, хихикает, потеет, ёрзает и наконец глубоко и счастливо выдыхает, заканчивая свои дела между ног у молоденькой брюнетки, которая «снялась» в ночном клубе, представившись студенткой МГИМО. В клубе она была энергична и соблазнительно-активна, но затем алкоголь сделал своё дело, и в машине девушка уже стала соблазнительно-сонной, а к моменту счастливого выдоха Харкевича она попросту спит. Розовая, мягкая и тёплая. Харкевич некоторое время рассматривает спящую, но по-прежнему соблазнительную девушку, а затем достаёт фотоаппарат и делает несколько снимков для коллекции, предварительно пошире раздвинув ноги спящей.

Затем он курит на балконе и думает о завтрашнем дне. Харкевич пытается внушить себе уверенность в удачном исходе всей затеи. Ему это нужно по многим причинам. Ему нужно выполнить приказ Второго. Ему нужно выполнить поручение дяди, Большого Человека, который любит отвешивать племяннику оплеухи. Ему нужно восстановить свой статус в глазах Морозовой — после позорной поездки к дому Левши. Ему нужно всем показать свою силу и умение решать сложные задачи. В нём, конечно, хватает раздолбайства, не без этого, но завтра он должен собраться и довести дело до конца.

Харкевич уже приложил определённые усилия. При помощи Морозовой он проанализировал списки самых постоянных и состоятельных клиентов, отобрал из них с десяток наиболее надёжных кандидатур и осторожно прозондировал почву. Шестеро решительно отказались, четверо проявили заинтересованность. Потом Второй подыскал ещё одного клиента, относительно недавно начавшего бизнес с Фирмой, но весьма перспективного. Это был номер пять.

Номер шесть появился сам собой, без приглашения. Харкевич не мог понять, откуда эти люди вообще узнали о ящике и об аукционе, но потом решил, что это проговорился кто-то из отказавшихся от участия в торгах. В любом случае у номера шесть были рекомендации запредельной крутизны, он был готов внести любой аванс, и потому отказать ему было сложно.

Второй выслушал Харкевича и решил, что шести участников для такого рода аукциона будет вполне достаточно. Пока Второй был доволен подготовкой аукциона.

Харкевич в целом тоже доволен. Все шестеро участников в воскресенье подтвердили своё участие.

На самом аукционе Харкевичу будет отведена роль ведущего. Он представит товар, даст поговорить бородатому эксперту, потом объявит начальную цену и выслушает предложения шестерых участников.

Все вроде бы просто. Харкевич даже пошутил — в присутствии одного опытного человека — может, стоит прихватить молоточек, которым профессиональные аукционисты постукивают по кафедре и кричат: «Продано!»

Опытный человек скептически посмотрел на Харкевича и посоветовал ему прихватить бронежилет.

— Это зачем? — спросил Харкевич.

— Потому что пятерым из шести результаты аукциона обязательно не понравятся, — сказал опытный человек. — И виноватым они посчитают тебя.

— Да ну тебя на фиг, — сказал Харкевич. — Там же серьёзные люди соберутся, не шпана какая-то…

— Если серьёзные люди, значит, будут стрелять сразу в голову, — сделал вывод опытный человек.

Харкевич курил, стоя на балконе, и пытается уверить себя, что опытный человек просто мрачно пошутил.

Тем не менее для проведения аукциона был приготовлен не только солидный тёмный костюм, но и не менее солидный кевларовый бронежилет под цвет костюма.

4

Стоит глубокая ночь, но свет горит во всей квартире. Алексей намеренно не выключает его — так создаётся иллюзия покоя. Сам он сидит на паркетном полу, прислонившись спиной к стене.

Сон не приходит, да и какой смысл во снах, если Алексей вновь не различает сон и реальность. Так быстро все может происходить лишь во снах, но именно так все и происходит.

Он выполнил первую часть задания, он внедрился в группу торговцев оружием. Для этого ему пришлось убить несколько человек. Для этого ему пришлось многократно врать и прикидываться кем-то другим. Его долго и жестоко били. На него наводили оружие. Его проверяли — одни, другие, третьи.

Алексей все это вытерпел и добился своего. Он надеялся, что теперь ему дадут отдышаться, дадут освоиться в новой обстановке, а затем уже потребуют выполнить вторую часть задания.

Всё получилось не так. И это было одновременно хорошо и плохо. Это было хорошо, потому что люди, отправившие Алексея в Москву, оказались профессиональны и очень серьёзны. Они были именно те, кем представились. Они дождались, пока Алексей пройдёт половину пути, и немедленно напомнили о себе. «Мы в тебе не ошиблись», — сказал внезапно возникший в квартире человек в очках. Алексей был несказанно горд собой в эти несколько секунд, но потом человек в очках напомнил, что это только лишь начало. И ещё он как-то странно нахмурился, когда Алексей спросил: «Так, значит, все в порядке?», и ответил, что вообще-то не все в порядке… Но не стал углубляться в эту тему, сказал, что это неважно, что это утрясётся без Алексея. И Алексей поверил ему.

Через несколько дней человек в очках появился снова — так же внезапно. И теперь он говорил только о деле. Он объяснил Алексею, что нужно сделать. На словах это звучало довольно простым набором действий, но потом Алексей мысленно наложил эти действия на конкретную местность, то есть на подземный бункер Фирмы, и поёжился. Он подумал, что эти действия нужно будет осуществлять вблизи Морозовой, Мамонта и Харкевича, и ощутил неуверенность. Харкевич везде суёт свой нос, Мамонт старается ни на минуту не оставлять Алексея одного, а Морозова… Алексею всегда казалось, что ему в затылок нацелен её пронзительный взгляд, даже когда Морозовой не было поблизости. Морозова пугала его, он буквально кожей чувствовал исходящую от неё опасность. Как будто находишься в одном помещении с постоянно перемещающимся минным полем. А ещё был молчаливый чеченский мальчик Иса, из которого Морозова, кажется, решила сделать своего шпиона.

Алексей подумал обо всём этом, поднял взгляд на человека в очках и спросил:

— А я смогу это сделать?

— Очень хороший вопрос, — довольно кивнул Дюк. — Мне нравится, что ты не сразу ответил, а сначала подумал. И мне нравится, что ты сомневаешься в своих возможностях. Значит, ты анализируешь, а не бросаешься сразу лбом в стену. Как это ты делал раньше. Во всей истории с полковником Фоменко было слишком мало мозговой работы и слишком много инстинкта.

— Так я смогу это сделать?

— Ты сам знаешь ответ. Ты хочешь, чтобы я сказал тебе о другом, и я скажу тебе — там, в бункере, ты будешь не один. Там будут и другие наши люди. Ты не будешь знать, кто это. Но они там будут. Ты сделаешь свою работу, а они сделают свою. Так что ты — это часть команды. И если ты дашь слабину, если ты не сумеешь выполнить своё задание — от этого пострадают другие наши люди. От этого пострадает вся операция.

— Операция? То есть…

— Ситуация изменилась, и решено ликвидировать Фирму в понедельник.

— Мне сказали, что будет какое-то важное дело… Харкевича поставили главным в этом деле, мне велено быть с утра…

— Да, — сказал Дюк. — Это действительно важное дело.

Важное для тебя и для Фирмы. Ты должен выжить, а Фирма — умереть. Таков расклад.

Он заставил Алексея повторить последовательность действий и остался доволен услышанным. Уже собравшись уходить, Дюк обернулся и сказал:

— За сестру и мать не беспокойся, с ними все хорошо. Я лично тебе это гарантирую.

Алексей кивнул. У него не было оснований не верить человеку в очках. И поэтому в ночь с воскресенья на понедельник он совершенно не думает о своих родных, он думает о лестничных пролётах и коридорах подземного бункера, он думает о Морозовой и Мамонте, он думает о том, как выполнить задание и остаться живым. Он думает о том, что завтра, когда все начнётся, он не будет один.

По иронии судьбы, он совершенно не думает о Карине, девушке, которая когда-то посчитала его слишком странным для бандита. По иронии судьбы, Карина ни в эту ночь, ни в предыдущие несколько дней не вспоминала об Алексее.

Но есть кто-то, кто думает одновременно о Карине и Алексее. Есть кто-то, у кого есть планы на понедельник.

5

Понедельник — день не лучше и не хуже других. Так почему бы не сделать это в понедельник?

Так думает грузный бородатый мужчина лет сорока, сидя на широкой постели, застеленной шёлковым покрывалом. Близ кровати горит светильник, на коленях у мужчины лежит раскрытый Коран, но это лишь для виду. Коран не способен излечить боль, терзающую тело мужчины. Ночью боль всегда сильнее, поэтому пальцы мужчины придвигают поближе не две синие таблетки как обычно, а три. Это поможет унять боль, и это поможет уснуть. Так уж получилось, что наибольшие страдания мужчине причиняют не последствия пулевых или осколочных ранений, не старые шрамы от ударов ножом — всего этого было предостаточно в его бурной жизни, — но застуженные почки. Они же — неотступающие болезненные воспоминания о холодных ночёвках в горах, которые когда-то казались детскими игрушками по сравнению с ракетами российской авиации. Но ракеты прошли мимо цели, а вот холод проник в его тело и теперь рвёт почки изнутри…

Человека зовут Чёрный Малик. При рождении он был назван иначе, но умирать будет как Чёрный Малик. Он считает, что прозвище получил за цвет курчавых волос и за цвет боевого комбинезона, в котором появлялся перед телекамерами журналистов-стрингеров. Кто-то, напротив, считает причиной такого прозвища беспримерную жестокость при расправах с врагами, солдатами или гражданскими, русскими или чеченцами. Сейчас такие детали уже неважны. Важно пережить ещё одну ночь и правильно рассчитать дозу лекарств.

Чёрный Малик глотает таблетки и терпеливо ждёт облегчения своих мук. Он так устал от этой боли. Боль заставила его выйти из борьбы, покинуть горы. Потом были больничные палаты, много палат, много вежливых врачей и много оплаченных счётов за лечение. Забавно, что счета оплачивал человек, носивший русскую фамилию. Кто уж он был на самом деле, Чёрный Малик не знал, потому что иногда ему казалось, что в теле господина Крестинского нашёл себе временное пристанище дьявол. И этот дьявол до поры до времени благоволил к Чёрному Малику, оплачивал лечение, подбрасывал деньги на содержание личной гвардии Малика — иначе бы все эти герои давно разбежались. Дьявол содержал двойников Чёрного Малика, ибо спецслужбы продолжали охотиться за известным террористом. Примерно месяц назад один из таких двойников поймал пулю в Милане, а казначей Малика был найден с простреленной головой. Однако Чёрный Малик оставался неуязвим. Он сидел в своём убежище и ждал своего часа. Его люди были при нём и тоже ждали.

Чёрный Малик знал, что дьявол не делает подарков. Чёрный Малик знал, что однажды раздастся звонок, и либо сам Крестинский, либо — что вероятнее — его доверенный человек скажет, что время пришло.

Это оказался Акмаль. Старый знакомый из турецкой разведки, который с некоторых пор был куплен Крестинским с потрохами. Акмаль оправдал надежды Чёрного Малика и вложения Крестинского — он сказал, что время пришло.

Он много чего сказал, этот Акмаль. Когда Чёрный Малик обдумал его слова и оценил предложенный план, то изумлённо покачал головой. У дьявола, который занимал тело Крестинского, мозги совершенно точно были свёрнуты набок. Но это был великий план. Исполнив его, Чёрный Малик компенсировал бы годы своего бездействия. Исполнив его, он стал бы недосягаемым для прочих претендентов на роль Героического Воина. Он стал бы святым. Конечно, не завтра, а через какое-то время, потому что формально святым делает смерть, а умирать Чёрный Малик не спешил. Хотя такая жизнь, полная боли, ему основательно наскучила. Но исполнить план Крестинского значило получить ещё денег на лечение и надежду на изгнание боли, надежду на лучшую жизнь. Ради этого Чёрный Малик был готов на многое.

Его будут ловить в аэропортах и на железнодорожных вокзалах, его будут выслеживать вблизи домов родственников, но он пройдёт мимо засад и постов.

Его будут искать со спутников, его голос будут ловить сканеры в эфире, но он останется цел и не опознан.

Он сделает своё дело, как делал его сотни раз. На то он и Чёрный Малик. Дьявол не заключает договор с кем попало. И если это угодно дьяволу, пусть это случится в понедельник. Чем понедельник хуже прочих дней?

И в своих размышлениях о боли, борьбе и дьяволе Чёрный Малик вспоминает многое, но он не вспоминает давний разговор с человеком по имени Химик. Он не вспоминает странное поручение, которое дал ему тогда Химик. Он не вспоминает, что однажды его уже расспрашивали о Химике и о том поручении.

Тогда он все рассказал. Все-все. Он сделал это, потому что надеялся, проговорив вслух, понять — что же случилось тогда, зимой девяносто второго года, в маленьком российском городке? Он рассказал, но всё равно ничего не понял.

А человек, которому он это рассказал, ничего ему объяснять не собирался. Этот человек просто улыбнулся — широкой улыбкой довольного дьявола.

6

Прежде чем лечь спать, Бондарев посмотрел в зеркало и остался доволен увиденным — как и требовал Директор, это была упитанная самодовольная морда. К этой морде прилагался толстый бумажник, пачка пластиковых банковских карточек, предполагающих наличие неслабых счётов в этих банках, дорогой костюм, часы с браслетом из жёлтого металла, элегантный кейс «Данхилл» из натуральной кожи и ещё кое-какой набор аксессуаров солидного джентльмена. У солидного джентльмена будет также персональный ассистент-телохранитель. Все, кроме персонального ассистента-телохранителя, было позаимствовано Бондаревым в сокровищницах третьего этажа серой башни. Персональным ассистентом-телохранителем был назначен Марат.

В таком виде можно было бы отправиться на светский приём или на деловую встречу, но они с Маратом отправятся на аукцион. И к сожалению, это будет не аукцион предметов искусства.

Единственным лотом предстоящего аукциона будет металлический ящик размером 70x40x25 сантиметров, весом 35 килограммов и начальной ценой полтора миллиона долларов. Ах да, и мощностью приблизительно ноль целых восемь десятых килотонны. Потому что это портативный ядерный заряд. Его может транспортировать в заплечном рюкзаке один сильный мужчина. Один мужчина может привести заряд в рабочее состояние, то есть снять с предохранителя и запустить генератор. Один мужчина может устроить большой бум в центре большого города. Такое желание не каждому приходит в голову, но в понедельник в условленном месте соберутся люди с настолько больными головами (или же их доверенные лица), что им 35-килограммовый ящик нужен как бутылка минералки в пустыне.

Своих доверенных лиц пришлёт и Чёрный Малик, потому что и он прослышал о замечательном ящике. Об этом позаботились. Алексей сказал Дюку, Дюк довёл до сведения Директора, Директор распорядился проверить дом Левши, получил радиологическое подтверждение, перекрестился и начал игру, в ходе которой Селим чудесным образом подслушал разговор о подпольной ядерной лаборатории, на след которой вышли в Подмосковье, а потом потеряли… Селим передал информацию Акмалю — и этим заканчивалась та часть подготовительной игры, в которой Директор был стопроцентно уверен. Далее начинались возможные варианты.

Согласно оптимальному варианту Акмаль после получения информации должен был осторожно забросить удочки в среду российских торговцев оружием и узнать о готовящемся аукционе. Переносное ядерное устройство, уже находящееся в Подмосковье, — это приятный сюрприз, достойный полутора миллионов «зелёных». И достойный даже большего. Достойный внимания Самого.

Разные источники информации в последние месяцы сходились в одном — Крестинский хочет чего-то большого и устрашающего. Он хочет большого переполоха — непонятно где и непонятно зачем, но хочет. Записанные Лапшиным в отеле телефонные переговоры Акмаля и Крестинского не содержали конкретных имён или дат, но подтверждали теорию о грядущем большом переполохе. Переносное ядерное устройство могло стать инструментом для реализации этих планов.

Если бы Крестинского заинтересовало переносное ядерное устройство, то заняться ящиком он поручил бы Акмалю, а тот — Чёрному Малику; так случилось, что именно его люди обладали необходимой подготовкой для работы с переносными ядерными устройствами. Они также обладали решимостью его применить.

Таким образом, если запущенная Директором информационная цепочка получила продолжение, то в понедельник на аукционе где-то неподалёку от Бондарева и Марата будут находиться представители Чёрного Малика.

Солидному джентльмену с лицом Бондарева нужно будет, во-первых, выиграть торги и убрать ящик подальше от всяких психов, а во-вторых, идентифицировать людей Чёрного Малика, если таковые будут. К этому моменту место проведения аукциона — а это скорее всего тот самый подземный склад — будет блокировано людьми Конторы, и в момент, когда разочарованные участники аукциона станут выбираться наружу, Директор лично отдаст приказ на штурм. Бондарев, Марат и Алексей должны будут, во-первых, взять живыми представителей Чёрного Малика, во-вторых, поддержать штурм изнутри и в-третьих…

Хорошо бы ещё дожить до этого третьего пункта.

7

Если в Москве накануне понедельника нервы постепенно приобретают напряжение тетивы лука и даже Чёрный Малик в своём далёком убежище испытывает некоторый эмоциональный подъём (который не перекрывает боль в почках), то в провинциальном российском городе этой ночью все спокойно.

Алена Белова спокойно спит на нарах в камере следственного изолятора. Форточка по причине летней жары приоткрыта, но тем не менее в помещении стоит запах пота, нечистот и дешёвой туалетной воды. Алена спит, потому что уже привыкла. Она здесь не первый день и не первую неделю. Ей известно, что скоро это не кончится. Ей известно, что надеяться, собственно, не на что. Нет смысла в слезах и в жалобах, смысл имеется только во сне, потому что сон позволяет выбраться из камеры и побыть в каком-то ином месте. И она спит при первой же возможности.

Завтра Алену ждёт последний допрос у следователя. Последний по особенной причине.

Вдова полковника Фоменко тоже спит. Перед сном она ещё раз проверила сигнализацию в доме — она проверяет её по три-четыре раза в день. Только после проверки сигнализации она легла спать. Она уснула быстро, потому что её совесть чиста и потому что она выпила две таблетки снотворного.

Вдова полковника Фоменко уверена, что исполнила свой долг и сделала всё, что можно было сделать. Тело мужа так и осталось ненайденным, зато памятник для водружения на могиле исполнил самый лучший местный скульптор. Нервные приступы у сына так и не прошли, поэтому она отправила его в очень дорогой реабилитационный центр на Чёрном море. Современные методики, трудотерапия, гипноз и ещё какая-то ерунда.

Этого подонка, Алексея Белова, так и не нашли, но зато вдова полковника убедила генералов из ГУВД, что мать и сестра Белова непременно были замешаны в преступлении. Может, именно они и были подстрекателями, то есть организаторами, то есть главарями этой семейной банды. К голосу вдовы героического полковника прислушались, завели уголовное дело, посадили этих мерзавок…

Но вдове этого было мало. Известно, какие у нас суды — кругом подкупы и коррупция. Нет смысла надеяться на справедливый приговор. Вдова пошла к начальнику СИЗО и попросила принять меры. Начальник СИЗО не понял её. Вдова пояснила, что бывают же всякие случаи… Начальник СИЗО снова её не понял. Вдова пояснила бестолковому майору, что иногда в подобных учреждениях случаются отравления некачественной пищей. Случайные падения с большой высоты. Падения с небольшой высоты, но на острые предметы. Случаи удушья. Драки между сокамерницами. На худой конец, может случиться, что Алена Белова окажется в камере с лесбиянками. Вдова читала о таких случаях в газете. Начальник СИЗО был потрясён эрудицией вдовы. Он пообещал, что рассмотрит возможные варианты. Однако больше вдову к нему не пускали, из чего она сделала вывод, что майор, скорее всего, валяет дурака и никаких вариантов не рассматривает. Вдова тогда была очень разочарована душевной чёрствостью майора. Но она твёрдо знала, что свет не без добрых людей.

Доброго человека звали Айрапетов. Он был бизнесменом и старым приятелем мужа. Айрапетов сочувственно выслушал вдову и сказал, что это так оставлять нельзя. Айрапетов тоже не верил в справедливый приговор суда. «Там все куплено», — говорил Айрапетов. Она рассказала ему про СИЗО и чёрствого майора. «Там тоже все куплено», — с горечью сказал Айрапетов. «То есть, — догадалась вдова. — Майору нужно было заплатить…» — «Разумеется», — сказал Айрапетов. Вдова бросилась было в СИЗО, но заботливый Айрапетов остановил её и сказал, что избавит от лишних хлопот и сам решит этот вопрос. Вдова дала ему пять тысяч долларов и благословила на благое дело. Айрапетов взял деньги и отправился решать вопрос. Он также пообещал вдове достать хорошие таблетки от нервов.

Через два дня Айрапетов принёс таблетки и сказал, что обо всём договорился. В СИЗО произойдёт несчастный случай. «Только один? — спросила вдова. — Их же там двое, мерзавок!» Айрапетов сказал, что в СИЗО на этот счёт имеются свои нормы и два несчастных случая — многовато даже для одной недели. Поэтому пока будет только один. И Айрапетов предложил вдове выбрать — мать или дочь. Вдова, недолго думая, выбрала дочь — ведь это с неё всё началось, ведь это она, проститутка малолетняя, оклеветала Олежку. Айрапетов сказал «Хорошо» и просил звонить, когда таблетки закончатся.

Вдова позвонила через три дня — таблетки кончились, а она уже так привыкла к их успокаивающему действию. Айрапетов пообещал привезти ещё, но сказал, что это будет стоить денег, потому что таблетки редкие, импортные. Вдова была согласна. Какое значение имеют деньги, если речь идёт о здоровье?

Айрапетов был полностью с ней согласен.

8

И ещё был Дюк, который всех обманул. Восход солнца, выжигающий остатки ночной неопределённости, застал его в пути.

Глава 30

Утро трудного дня

1

Когда ранним утром в понедельник зазвонил мобильник, Алексей вздрогнул. Солнце уже грело паркет, проникая сквозь незашторенные окна, а Алексей не мог сообразить — то ли он всю ночь просидел без сна, то ли под утро всё же соскользнул в тревожную дремоту.

— Бегом на улицу! Я жду, — скомандовал Мамонт в трубке. Это прозвучало как предвестник чего-то не очень хорошего. Во всяком случае, это было не лучшее начало сегодняшнего и без того тяжёлого дня.

Алексей поспешно выскочил из квартиры, путаясь в рукавах пиджака, обязательной одежды для аукциона. Харкевич хотел, чтобы его люди выглядели прилично. На углу стоял джип, возле джипа — Мамонт. Кислая физиономия и скрещённые на груди руки служили гарантией подготовленной для Алексея взбучки. Мамонту это нравилось. Как только он оставался с Алексеем один на один, он начинал проводить «воспитательную работу», причём слова у него быстро заканчивались, и он переходил к объяснениям на пальцах. Пальцы, сложенные вместе, образовывали кулак и были довольно тяжёлыми.

Алексей подошёл к джипу и остановился на расстоянии, достаточном, чтобы уклониться от удара. Хотя бы от первого.

Но Мамонт не сделал попытки его ударить, он мотнул стриженой головой в сторону джипа:

— Садись давай…

Алексей кивнул и двинулся было к дверце, но тут-то Мамонт и ухватил его за плечо, развернул и как следует двинул кулаком в грудину. Алексей закашлялся и отшатнулся назад.

— Ты, блин, чего — совсем?

Это сказал Мамонт. Алексей непонимающе посмотрел на него. Мамонт тяжело вздохнул, показывая всем своим видом, как затрахали его эти бестолковые пацаны с улицы.

— Я тебе, блин, чего сказал?!

Алексей задумался и не вспомнил из сказанного Мамонтом ничего настолько важного, чтобы из-за этого так орать. Мамонт считал иначе.

— Что ты таращишь свои коровьи зенки? Забыл, что ли? Ты башку свою дома не забыл?

Алексей терпеливо ждал, пока воспитательная работа закончится и Мамонт перейдёт к делу.

Тот отпихнул Алексея к джипу и многозначительно ткнул пальцем в лицо.

— Я тебе русским языком сказал: с девкой надо разобраться. Пока она все не растрепала.

— А-а… — протянул Алексей. Как не вовремя это всплыло в голове у Мамонта…

— Я тебе сказал — разберись с ней. Ты сказал — ладно.

— Я сказал… — Алексей не помнил, чтобы он вот так прямо обещал что-то Мамонту, но сейчас это уже было неважно.

— Времени сколько прошло? До хера. Ты с ней разобрался? Ни черта подобного. Ты чего дожидаешься? Пока она ментам начнёт твою биографию рассказывать?

Карина не знала его биографии, как не знал её и Мамонт. Вообще, все части биографии Алексея, с разделами «до полковника Фоменко» и «после полковника Фоменко», были известны разве что ему самому да Дюку. Впрочем, и это сейчас было неважно.

— Я понял, понял, — торопливо проговорил Алексей. — Я всё сделаю… Я с ней разберусь. Завтра. Хорошо?

— Нет, не хорошо, — Мамонт взялся за лацканы пиджака и сжат их, как будто хотел разодрать пиджак на части. — Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Знаешь такую поговорку?

— Сегодня? Но сегодня же…

— Вот именно. Раз тебя пускают в такие серьёзные дела, то у тебя всё должно быть чисто. Никаких болтливых девок. Сейчас поедем и все сделаем. Я лично прослежу, как ты все сделаешь.

— Сейчас? Но… Как…

— Пацан, — презрительно бросил Мамонт, открыл дверцу джипа и подтолкнул Алексея внутрь. — Что бы ты без меня делал… Я уже все про неё узнал — где живёт, когда уходит на работу. Сейчас половина седьмого, она выходит из дома в полвосьмого. Тут мы её и прищучим. Понял? — он подбадривающе толкнул Алексея в плечо. — Хоть девку-то пристрелить сам сможешь?

— А то, — мрачно сказал Алексей.

— Обязательно в башку стреляй, потому что, если в сердце будешь целить, пуля может в сиське застрять. Бабы, они такие. Вечно все стараются испортить. Понял?

— Понял…

— Точно в башку. И никаких тебе разговоров.

2

В условленном месте Бондарева и Марата ждали. Из чёрного корейского микроавтобуса выпрыгнул тот немолодой мужчина, с которым Бондарев совершил первый визит на склад и которого Бондарев за глаза назвал «бухгалтером».

Он поздоровался с Бондаревым и Маратом, сказал какие-то необязательные слова о погоде, посмотрел на часы и перешёл к делу. Пока он говорил, за его спиной из микроавтобуса на Бондарева посматривали двое громил полутяжёлого веса.

— Чтобы потом не возникло никаких недоразумений, — быстро говорил «бухгалтер». — Ещё раз напомню, что для участия в торгах вы вносите залог в двести тысяч долларов… Если вы выигрываете торги, то сумма должна быть внесена полностью в течение 48 часов. Если это требование не исполняется, то товар переходит к другому покупателю, а залог остаётся у нас.

— Это разумно, — сказал Бондарев, покачивая кейсом «Данхилл» с двумястами тысячами долларов. Марат стоял за его спиной молчаливой и неподвижной тенью.

— Вам придётся пересесть в нашу машину, — продолжал «бухгалтер». — А ваш «Мерседес» мои люди отведут на стоянку, где он будет в полной сохранности.

Бондарев согласился.

— Я также напомню, что вам придётся завязать глаза… По понятным причинам.

Бондарев и это признал разумным.

— Это, — «бухгалтер» посмотрел на Марата, — ваш телохранитель?

— Я предпочитаю называть его «ассистент», — улыбнулся Бондарев. — Будет разумно, если он проследует со мной.

— Конечно, но в таком случае я должен попросить вас оставить здесь все ваше оружие. Это требование ко всем участникам аукциона, там будет наша собственная охрана, и мы гарантируем вам полную безопасность.

Бондарев посмотрел на Марата, и тот молча расстегнул пиджак, потом аккуратно снял с себя портупею вместе с пистолетом и оставил все это в «Мерседесе».

— А я сегодня налегке, — сказал Бондарев. «Бухгалтер» кивнул:

— Да, но всё же мы проверим… На всякий случай.

— Ради бога, — сказал Бондарев, забираясь в микроавтобус и поднимая руки для обыска. Была определённая ирония в том, что когда-то четверо недобросовестных сотрудников Фирмы уже обыскивали его, ничего не нашли и тем не менее трое из них умерли ещё до появления «бухгалтера» с его людьми.

Однако «бухгалтер» не производил впечатления человека, который не способен учиться на чужих ошибках.

Когда микроавтобус тронулся с места, одновременно — как знал Бондарев — пришли в движение силы наружного наблюдения Конторы: мини-вертолёт, две машины, три мотоциклиста и наблюдатели на крышах ближайших многоэтажек.

Потом ему и Марату завязали глаза. Бондарев чувствовал, как пугающе быстро колотится кровь в висках, и вместо чёрной давящей повязки представил перед глазами гарантированно успокоительную картину: Ксеня в короткой вельветовой юбке выгуливает далматинца. Бондарев видел это сегодня утром. Ксеня помахала ему рукой, хотела подойти и что-то сказать, но Бондарев слишком торопился. Он всегда торопился, иногда опаздывая на самом деле, иногда симулируя спешку, а на самом деле боясь каждой лишней минуты, проведённой рядом с Ксеней. Бондарев знал, что если количество этих минут дойдёт до какой-то критической массы…

— Только без фокусов, — услышал он голос «бухгалтера».

3

По дороге ехали они не спеша, благо времени было с запасом — Мамонт делился своим ценным опытом о встречах с людьми у подъезда. Он был на удивление многословен сейчас, вероятно потому, что предмет разговора — а точнее, монолога — был ему по-настоящему близок и интересен.

— Я люблю, когда у людей есть режим дня, — говорил Мамонт. — Когда ты точно знаешь, что в семь он встаёт, в половине восьмого завтракает, а в восемь выходит из подъезда. Тогда ты не тратишь времени впустую, спокойно подкатываешь без пяти восемь и ровно через пять минут чётко делаешь своё дело. Если у человека нет графика, это хреново. Тогда надо мёрзнуть по ночам, ждать, когда он вернётся с блядок… Или он будет дрыхнуть до обеда, а потом решит вообще из дома не выходить. Козлы. Не люблю таких людей. Лучший вариант — это немцы какие-нибудь или англичане. По ним можно часы сверять. Девка твоя, конечно, не идеал, в выходные черт-те что творит, но в будние дни выходит утром аккуратно в половине восьмого. Возвращается неаккуратно, в разное время, видать, гоняет их там начальство. Так что правильнее подловить её с утра. Понял?

— Ага, — сказал Алексей.

— Скажи спасибо, что я всё это выяснил. Твою работу, блин, сделал.

— Спасибо.

— Пожалста, на хер. Только не думай, что и дальше за тебя все будут другие делать. Понял?

— Понял.

— Завалить её — это твоя работа.

— Понял.

— Не забудь в башку засадить. Так самый верняк…

Мамонт продолжал давать такие же ценные советы, а Алексей продолжал время от времени поддакивать ему. И продолжал думать о том, как все это не вовремя. В одиннадцать он должен быть у Морозовой, которая приготовила для него какое-то важное задание. Другое важное задание он уже получил от Дюка. Со всеми этими заданиями он должен был попасть в подземный склад и там дожидаться обещанного Дюком конца света, то есть конца Фирмы.

И вот теперь между Алексеем и главным событием сегодняшнего дня встала Карина — незапланированное испытание, вброшенное в игру Мамонтом.

Все решалось очень просто. С одной стороны, важное задание, которое завершает долгое и опасное приключение Алексея, начавшееся ещё в другой жизни. Если там все сложится успешно, если он сыграет свою роль в уничтожении Фирмы, то получит обещанную новую жизнь — получит место в Конторе.

С другой стороны, малознакомая, хотя и симпатичная девушка. Алексей не был ей ничем обязан. Наоборот — это она была ему обязана жизнью. Если бы Алексей сейчас оставил её в живых, то не получил бы ровным счётом никаких выгод. А чтобы оставить её в живых, нужно было что-то сделать с Мамонтом.

Чаши весов получались абсолютно несопоставимые по весу. И потому вывод напрашивался простой — надо застрелить Карину, укрепить тем самым доверие Мамонта и продолжать опасную игру до недалёкого финала.

Мамонт остановил джип.

— Вон, — он ткнул пальцем в стекло. — Это её подъезд. Оттуда она выходит и идёт к гаражам… Вон туда. Когда она будет открывать гараж, подойди сзади и пристрели её. Вот…

Мамонт порылся под сиденьем и вытащил «ТТ» с рукояткой, обмотанной изолентой. Потом оттуда же вытащил глушитель и обойму.

— Только не облажайся, — напутствовал он Алексея. Тот хмуро посмотрел на своего наставника и сказал:

— Сам не облажайся.

— Поговори ещё у меня, недоносок. Ты ещё под стол пешком ходил, когда я… — Мамонт осёкся. — Все, она вышла. Давай, Леха, покажи, что ты умеешь.

Алексей выпрыгнул из джипа, держа «ТТ» с глушителем за пазухой. Показать, что я умею?

Да, кое-что я умею.

4

Во-первых, Дюк обманул Директора. Уже этого было достаточно, чтобы обеспечить на будущее большие и долговременные неприятности, но Дюк этим не ограничился.

После памятного обеда в компании Бондарева Дюк неожиданно почувствовал себя чуть лучше и свободнее. Исповедь и вправду облегчила душу. «Как банально, — подумал Дюк. — Не думал, что со мной это сработает». Тем же вечером он позвонил Директору. Тот был уже в курсе — Бондарев изложил ему то, что счёл нужным.

— Заходи во вторник, — сказал Директор. — Обсудим дела наши грешные.

— Может, в понедельник?

— В понедельник я занят. У меня намечается сам знаешь что. Во вторник.

— Понял. Я буду.

Однако теперь стало совершенно понятно, что во вторник Дюка не будет в кабинете Директора.

Во-вторых, Дюк обманул Бондарева. Когда они прикончили поллитру и даже сдержанный Марат чуть ослабил узел галстука, раскрасневшийся Дюк снова заговорил про семью Белова. Он говорил о том, что всё получилось немного не так, как нужно…

— Стоп, — сказал Бондарев. — Хватит этой лирики. Я вижу, куда тебя несёт. То, что ты хочешь сделать — это будет не профессионально. Это будет не вовремя. Это будет…

— Но я же гарантировал парню…

— Письменно? Нет? Значит, вопрос закрыт.

— Да ты представь, если бы такое случилось с тобой и твоей сестрой, твоей матерью! — вспылил Дюк, и Марат удивлённо поднял брови.

— У меня нет сестры, — сказал Бондарев. — А вся эта дурацкая ситуация возникла из-за поступков самого Белова, которого ты по спешке взял в оборот вместе со всеми его прошлыми глупостями. Думал, что они сами собой отвалятся, рассосутся? Ни фига. И вообще, роль защитника сирых и убогих тебе не очень идёт. Я сразу начинаю думать о вреде алкоголя.

— Но их же…

— Их не расстреляют. Они немного посидят в тюрьме, а потом Директор найдёт способ их вытащить. Незаметно и надёжно. Без истерик. Понял?

Дюк снова начал что-то говорить, но Бондарев вместо ответа просто отрицательно покачал головой.

— Понял?

— Господи, — подавленно произнёс Дюк. В эти секунды он чувствовал себя ответственным за все мировое зло. Но лишь в эти секунды.

Потом он сказал:

— Понял.

— Ладно, — сказал Бондарев. — Значит, никаких действий без санкции Директора. Договорись с ним о встрече.

Дюк так и сделал. Он даже собирался пойти на эту встречу и обсудить ситуацию с семьёй Белова. Выслушать рекомендации Директора. Предложить свои варианты.

Но потом он заметил, что ощущение лёгкости и ясности, появившееся после разговора с Бондаревым, оказалось сродни компьютерному вирусу — оно самовоспроизводилось внутри Дюка, подчиняя все новые участки его мозга. Как будто был снят предохранитель, удерживавший Дюка от самых простых и очевидных решений. Как будто ржавый металлический засов наконец был отодвинут и ворота открылись.

Дюк теперь знал, что не идеален, и другие это знали. Он знал, что может совершать ошибки, и другие это знали. Другие готовы были смириться с его ошибками, и теперь сам Дюк скрепя сердце был готов сделать то же самое. А когда исчезла боязнь совершать ошибки, то Дюк перестал бояться эмоциональных порывов, перестал бояться, что они приведут его не туда, куда надо. Ведь это были его собственные эмоциональные порывы.

Он вспомнил, как это выглядит со стороны у других. Он вспомнил угрожающий блеск в глазах Бондарева, когда тот подозревал Дюка в сдаче Воробья. Он вспомнил одержимость Алексея Белова, который не верил, что существует что-то, способное остановить его месть.

Дюк понял, что едва ли не впервые в жизни он оказался настолько дьявольски слаб, что поддался эмоциональному порыву. Едва ли не впервые в жизни он оказался настолько божественно силён, чтобы последовать за своими чувствами до конца.

Он прилетел в город около полудня и для пущего вдохновения велел таксисту проехать мимо жёлтого здания следственного изолятора. Это сооружение оскорбляло эстетические чувства Дюка. А существование вдовы полковника Фоменко оскорбляло его представления о женщинах.

Здесь нужно было навести порядок.

5

Алексей выпрыгнул из джипа, держа «ТТ» с глушителем за пазухой. Мамонт сидел за рулём, внимательно глядя в сторону гаражей и приоткрыв дверцу со своей стороны, чтобы в случае необходимости выскочить без промедления… Этакий контроль качества.

Но Мамонт мог не волноваться, потому что Алексей решил все сделать правильно. То есть без суеты, лишних криков и беготни. Быстро, чётко и профессионально. В конце концов, Карина заслужила этого небольшого жеста уважения. Она нравилась Алексею. Как-то он даже мысленно представил её в качестве своей девушки. По росту они подходили, но рост всё же не главное. Карина нравилась Алексею внешне, но он слишком мало её знал, чтобы окончательно решить, подходят они друг другу или нет… А то, что он о ней знал, скорее отдаляло их, чем сближало. У неё было образование, престижная, хотя и не совсем понятная Алексею, работа, хорошая зарплата. Она была красивой молодой женщиной, которая при этом была самостоятельна, умна, решительна… Раньше Алексею такие не встречались.

А ещё у неё был «Фольксваген» в гараже.

У Алексея не было образования, а его работа была сомнительной и опасной. У него был армейский опыт, у него был купленный на краденые деньги костюм, у него было задание, и даже не одно. И задание перевешивало все достоинства Карины и все недостатки Алексея.

А ещё у него был пистолет с глушителем. И пистолет только что был снят с предохранителя.

Алексей не хотел стрелять в спину. Он подошёл поближе и громко сказал:

— Привет.

Карина обернулась, сначала нахмурилась, потом неуверенно улыбнулась.

— Привет. Ты чего здесь…

Это уже было лишним. Разговоры были лишними.

— Карина, — сказал Алексей и будто в один миг потерял голос. Он договорил фразу одними губами. Рука уже вытягивала из-за пазухи пистолет.

Девушка взвизгнула, и Алексей торопливо нажал на спуск.

6

Дюк аккуратно закрыл за собой дверь, обернулся и посмотрел на адвоката. Тот был огромен и суров, нависая над письменным столом как скала.

— Не мне вас учить, — сказал Дюк. — Единственная просьба — все сделать как можно быстрее.

— Я же не господь бог, — басом сказал адвокат.

— Разве? А так похожи.

Дюк вытащил бумажник и стал медленно отсчитывать купюры. Адвокат шевелил полными губами, ведя счёт.

— Хватит, — пробасил он через некоторое время.

— Они отказываются от государственного адвоката, нанимают вас, — Дюк проговорил вслух алгоритм действий. — Вы подаёте на изменение меры пресечения с ареста на подписку о невыезде. Их выпускают…

— Вот это вряд ли, — сказал адвокат. — Вы же представляете, что это за дело, кто за этим стоит…

— Я представляю, — сказал Дюк. — Но иногда бывает достаточно вежливо попросить. У меня такое предчувствие, что ваше ходатайство будет поддержано.

Адвокат что-то сомневающимся тоном пробурчал себе под нос.

— А потом вы будете очень долго знакомиться с материалами дела… — продолжил Дюк.

— Само собой. А что потом?

— У меня такое предчувствие, что дело начнёт разваливаться.

— Чтобы оно развалилось, надо, чтобы заинтересованные люди…

— Они потеряют интерес.

— А вы в курсе, что это за люди? Знаете, они просто так не отступаются…

— У меня такое предчувствие…

— Не продолжайте, — сказал адвокат. — А то я начну вас бояться.

— Не надо меня бояться. Как можно бояться того, чего нет? А меня здесь нет и никогда не было. Так?

Адвокат пожевал губами, убрал деньги в ящик стола и спросил:

— А если возникнут дополнительные расходы?

— Будут компенсированы в разумных пределах.

— Это все хорошо… Ну а если… Вас-то нет и никогда не было, а я-то всё время здесь. И меня могут прижать к тёплой стенке и спросить — какого лешего ты лезешь куда не надо? Что мне отвечать на такие вопросы?

— На такие вопросы не надо отвечать. Просто улыбайтесь. Счёт от стоматолога я вам тоже оплачу. Хотя моя интуиция подсказывает мне, что до этого дело не дойдёт…

— Интуиция — ваша, — сказал адвокат. — А зубы — мои.

7

Девушка взвизгнула, и Алексей торопливо нажал на спуск. Карина неуклюже сложилась пополам и упала на асфальт перед дверью гаража. Алексей выстрелил ещё раз и побежал назад, к джипу.

Мамонт уже стоял снаружи. У него была озабоченно-недовольная физиономия учителя физкультуры, который наблюдает за тренировкой своих не очень прилежных подопечных.

— Все, готова, — на ходу бросил Алексей.

— Я тебя чему учил?! Ты же ей в башку так и не попал, придурок! — Мамонт сорвался с места, извлекая из-за пояса «макаров».

— Разве? — удивлённо замер Алексей, проводил взглядом торопящегося Мамонта, вскинул «ТТ» и выстрелил наставнику в затылок. Мамонт споткнулся и рухнул наземь. — А теперь-то я не промазал? Молчишь? И правильно делаешь.

Это было сказано не без злорадства, но и без ненависти. Карина всё ещё лежала на земле, бледная и неподвижная.

— Карина? — сказал Алексей. — Уже можно.

Она не расслышала, и ему пришлось подойти к ней и помочь подняться. Карина отряхивала длинную юбку и жакет, пыталась трясущимися пальцами застегнуть раскрывшуюся сумочку.

— Все в порядке? — спросил Алексей.

— Да, — ответила она беззвучно, одними губами, совсем как Алексей минуту назад, когда он прошептал в широко раскрытые глаза девушки: «Падай!»

— Мне надо бежать, — сказал Алексей. — Зови людей, но сначала дай мне отъехать…

— А… — Карина кивнула в сторону Мамонта.

— Ты просто нашла тело. Ты не знаешь его.

— Л-ладно…

Он убрал руки с её плеч — это был успокаивающий жест, не более — и побежал к джипу.

— Лёша!

Он резко обернулся.

— Т-ты…

— Что?

— Т-ты позвонишь?

Господи.

— П-позвони мне, ладно? Как-нибудь п-потом.

Господи, да она совсем спятила.

— Да, конечно.

Мотор взвыл тоскующим волком.

Глава 31

Согласование позиций

1

— Думай, — говорил ему Дюк. — Думай и анализируй. Самое простое, быстрее всего пришедшее в голову решение — не всегда самое верное. Постарайся рассмотреть проблему с разных сторон. Подумай, не упустил ли ты чего. И сделай все это за три секунды. Привыкни к тому, что ты не услышишь голоса командира в наушнике и никто не примет верного решения, кроме тебя самого. Сила Конторы всегда была в том, что мы можем не только вломиться в здание толпой в полсотни человек и перестрелять все живое, мы также умеем выживать и действовать в одиночку. Если ты допустил ошибку и остался после этого жив — забудь об ошибке, не анализируй её, не грызи себя — для этого будет время позже. Сейчас забудь об ошибке и переходи к следующему этапу. Сосредоточься на нём, не забывая при этом о конечной цели…

Дюк много чего говорил, и Алексей надеялся, что он хотя бы отчасти последовал его урокам. Он взвесил на воображаемых весах задание и Карину — получалось, что Карину надо убрать во имя конечной цели. Это было самое простое решение. Тогда Алексей вообразил на весах другую пару — доверие Мамонта (полученное в результате убийства Карины) и исчезновение Мамонта. Что из этого будет полезнее для задания?

Ответом стала пуля в затылок Мамонту. Добавь Алексей даже немного доверия к себе, Мамонт всё равно будет таскать его рядом как щенка на привязи, воображая себя мудрым и опытным наставником. Это явно не поможет Алексею при выполнении задания. Возможно, ему даже понадобится убрать Мамонта. Так почему бы этого не сделать прямо сейчас?

Он сделал. И сейчас старался не думать, было это ошибкой или нет. Он просто ехал к месту встречи, откуда все потом должны были отправиться на склад.

Сбор был назначен в одном из городских офисов Фирмы, стандартном помещении со стандартным набором оргтехники и стандартно-успокаивающим цветом стен. На Харкевича этот трюк сегодня не действовал, он был взъерошен и весьма озабочен; он отдавал громкие распоряжения, отвечал на звонки, грыз карандаши и яростно чесал в затылке. Иначе говоря, он пытался соответствовать возложенной на него ответственности, однако почему-то от него исходило ощущение не порядка, а разрастающегося хаоса.

Отбросив очередной мобильник, он выцепил из множества движущихся людей Алексея и ткнул в него пальцем:

— Ты… А где Мамонт?

— Он сказал, что у него важное дело. Может, опоздает.

— Он что, рехнулся? — Харкевич только хотел возмутиться и проорать что-нибудь резкое и громкое. Но тут его снова позвали к телефону, он отошёл в сторону и больше не проявлял интереса к Алексею.

— Ты расскажешь мне об этом важном деле? — прошептал голос над ухом. Алексей вздрогнул. Морозова.

— Да. Конечно.

— Вот и славно. А я тебе расскажу о другом важном деле. Пойдём.

Она взяла его под руку и повела за собой, сдержанно улыбаясь. Харкевич проводил их рассеянным взглядом — Морозова выглядела сейчас как искушённая дама, увлекающая с собой молодого неопытного приятеля, чтобы посвятить его в некие деликатные тайны. Это было волнующе-непристойным зрелищем, и Харкевич ещё больше вспотел.

Это при том, что бронежилет пока лежал в чемодане. Будущий аукцион становился для Харкевича форменным кошмаром.

2

— Только без фокусов, — услышал Бондарев голос «бухгалтера». — Я имею в виду: держите себя в руках. Дело такое, азартное. Многие не выдерживают, срываются, начинают рвать рубашки на груди, лезут в драку…

— У вас же там наверняка будет охрана, — сказал Бондарев. — Они разнимут, успокоят, зашьют порванные рубашки.

— Само собой, — согласился «бухгалтер». — Но все равно неприятно. Знаете, вроде бы сидят солидные люди, и вдруг… Остаётся неприятный осадок. Кому-то из участников это настолько не понравится, что он не захочет больше с нами работать. Это убытки. Понимаете? Поэтому, если вы не уверены в крепости своих нервов, могу предложить кое-что успокоительное…

— Я справлюсь, — сказал Бондарев. — Но на всякий случай держите ваши таблетки наготове. Кстати, если вдруг мне посчастливится приобрести ваш товар… Как далеко распространяются ваши транспортные услуги? Хотя бы из Москвы вы мне его вывезете?

— А товар не в Москве, — сказал «бухгалтер». — Это слишком серьёзная вещь, чтобы подвергать её лишнему риску. Поэтому с вывозом проблем не возникнет. Мы поедем на тот склад, где вы уже были… Это не в Москве, хотя и рядом.

«Интересно, — подумал Бондарев. — Это он мне сейчас врёт, продолжает страховаться или как перед солидным клиентом может слегка пооткровенничать?»

Так или иначе, мини-вертолёт продолжал свой путь в летнем небе, машины наблюдения, сменяя друг друга, тоже держали след.

И в любом случае у них ещё оставался Алексей. Бондарев, правда, не знал — это слишком много или слишком мало.

А Дюк не мог его проконсультировать. Потому что был занят другими делами в совсем другом месте.

3

— Важное дело, — негромко произнесла Морозова. — Что у него там за важное дело?

— Ну… — Алексей чувствовал себя сейчас очень неуютно. Вроде бы его касалась нежная женская рука — легко и непринуждённо, но ощущение было как от сомкнувшегося на предплечье капкана. — Он сказал, что нужно убрать одну телку…

Алексей знал, что лучшая ложь — это 99 процентов правды и один процент недоговорённости. Пусть собеседник сам придумает себе неправду, в которую готов поверить.

— Телку? Ты хотел сказать — девушку…

— Ну да.

— Не пытайся выглядеть глупее, чем ты есть.

— Я не…

— Давай присядем.

Морозова завела Алексея в офисный кафетерий, который сейчас был пуст, — до обеда оставалось ещё много времени. Их руки расцепились — к облегчению Алексея, — и они сели за пластиковый стол, оставаясь по-прежнему на пугающе близком расстоянии.

— Мамонт поехал убивать какую-то девушку? Зная, что сегодня у нас важное мероприятие на складе…

— Он сказал, что это должен был сделать я, — виновато сказал Алексей.

— Но он не взял тебя с собой, — сочувственно проговорила Морозова. — Он не доверяет тебе, так? Ну ничего, у меня есть для тебя другое важное задание.

— Какое?

— Важное. Чтобы ты получше его понял, я расскажу тебе кое-что. Постарайся не заснуть, — усмехнулась Морозова. — Когда мне было лет одиннадцать-двенадцать — это то, что сейчас называется тинейджерским возрастом, — мне больше нравилось бегать с мальчишками, чем проводить время с девочками моего возраста. Не потому, что мне нравилось лазить через заборы, падать с велосипедов, обдирать коленки об асфальт или драться. Секс меня в то время тоже особенно не волновал, их тоже. Что же меня тянуло к мальчишкам? Мне нравилось, что в отношениях между парнями было такое понятие, как «верность». То есть, если ты считаешь кого-то своим другом, ты хранишь ему верность, ты не предаёшь его. А в женской среде само понятие «предательство» лишено смысла, потому там нет прочных дружеских отношений, там все легко рвётся из-за самых что ни на есть глупых вещей — из-за мужчин, случайного обидного слова, сплетен… А там, где нет верности, там не может быть предательства. Ты меня понимаешь?

Так вот, когда я стала взрослой, то поняла, что во взрослом мире, независимо от того, мужчины это или женщины, господствует женский тип отношений. Тот, где нет верности и нет предательства. Где сегодня тебе улыбаются, держат за руку и клянутся в вечной дружбе, а завтра подкладывают тебе мину в автомобиль и не считают это предательством, потому что прежняя дружба не была настоящей. Мне это всегда очень не нравилось. Я понимаю, что изменить мир не в моих силах, но по дурацкой детской привычке я всегда старалась работать с мужчинами, надеясь, что они всё же не до конца испорчены, что в них сохранилось что-то от детской верности друзьям. И всё-таки раз за разом мне приходится переживать их очередные предательства. Они совершают их и не замечают. Мне же каждый раз очень больно. У меня буквально разрывается на куски сердце. Мне хочется покончить с собой, — Морозова внезапно выложила на стол «вальтер». — Или, на худой конец, кого-нибудь убить. К сожалению, у меня слишком развит инстинкт самосохранения, поэтому я так и не убила себя. Зато те, кто предавал меня…

Она замолчала, глядя куда-то мимо Алексея, а Алексей смотрел на пистолет, лежавший на столе ровно посредине. Смысл долгой речи Морозовой он перестал понимать где-то с середины, как только прозвучало слово «предательство».

Это слово заставило его выпрямиться в неудобном пластиковом кресле. Появление «вальтера» заставило его лоб зачесаться — словно в предчувствии пули.

Пустой кафетерий выглядел теперь совсем иначе — как специально подготовленное для убийства помещение. Кровь с напольных плиток смоется легко.

— Поэтому так важно то, что я тебе сейчас скажу, — снова заговорила Морозова. — Чтобы ты не подумал и не почувствовал…

— Вас кто-то предал, — сказал Алексей и неожиданно для себя уставился прямо в глаза Морозовой. Та улыбнулась и медленно отвела взгляд.

— Не меня лично. Всех нас. Всю организацию.

— Не может быть.

— Тебе не так много лет, а значит, ты ещё должен хотя бы немного помнить эти чувства… Верность и предательство.

— Я помню.

— Значит, у тебя не должно быть сомнений.

— У меня нет сомнений.

«Сейчас она предложит мне застрелиться, я возьму пистолет, направлю на неё, а там пусто, зато под столом у неё заряженный ствол, и она разнесёт меня на молекулы…»

— Тогда держи, — она пододвинула пистолет к Алексею.

— Что мне с этим делать?

— Убить предателя.

Алексей осторожно взял «вальтер», взвесил в ладони. Морозова, ничего не говоря, следила за его действиями. Алексей выщелкнул обойму — полная.

Он вставил обойму обратно. Сглотнул слюну.

— И… кто?

— Харкевич.

4

С юридической точки зрения дело Беловых представлялось Дюку как поспешно и плохо сколоченный табурет — чтобы тот рухнул, нужно просто подпилить ножки. Этим Дюк и занимался — сначала необходимые переговоры с адвокатом, потом необходимые переговоры в прокуратуре.

В промежутке он навестил прикреплённого к Беловым государственного адвоката, худого болезненного старичка с готовыми испугаться глазами, объяснил ему, как будут развиваться события, и выспросил всё, что старичок знал по делу Беловых. Адвокат был по-своему толковый и прогибался ещё до того, как Дюк собирался на него надавить. Эта встреча не потребовала ни денег, ни особенных угроз — просто решительного жёсткого тона и уверенности действий. Того и другого у Дюка хватало. Он выкачал из старичка нужную информацию и пошёл подпиливать вторую ножку табурета.

Если в частной адвокатской конторе он отсчитывал купюры, то в случае с высокопоставленным прокурорским работником Дюку было достаточно всего лишь зайти в кабинет и напомнить о себе. Дюк всегда считал, что знание — это страшная сила. Особенно знание тех вещей, которые кто-то, в данном случае прокурорский работник, предпочёл бы забыть навсегда.

Дюк изложил своё предложение и встретил полное понимание и поддержку. Однако этой поддержки и этого понимания было мало, потому что решение об аресте Беловых принималось на более высоком уровне.

Дюк попросил назвать фамилии людей, которые могли бы принять нужное решение. Ему назвали три фамилии. Дюк вспомнил, что две из трех попадались ему в оперативной справке — не бог весть что, но достаточно для эффективного разговора по душам.

Два разговора по душам заняли у Дюка сорок пять минут чистого времени. Никто особо не возражал против прекращения беловского дела, потому что не имел в этом деле личного интереса, однако все нехотя называли фактор, который никак не мог быть урегулирован силами прокуратуры или Управления внутренних дел. Этот фактор назывался «вдова Фоменко».

Наконец, под занавес долгого дня, забитого переговорами как бочка сельдью, около шести вечера, Дюк прошёл в большой кабинет городского прокурора, чья фамилия была третьей среди трех названных и на которого у Дюка почему-то ничего не было. Позже до него дошло почему — это был новый прокурор, только что переведённый с повышением из Астрахани. Астраханские досье Дюк посмотреть не догадался, а память у него была небезразмерная.

Прокурор уже имел представление, с кем имеет дело. То есть он не знал, кто именно перед ним сидит, но знал, что сидящий представляет нечто весьма значительное. Типа управляемого тайфуна. Прокурор не хотел навлекать на себя стихийное бедствие и был вежлив.

— Как там Москва, стоит? — улыбнулся прокурор. Дюка несколько удивила такая постановка вопроса, но потом он решил, что в этой игривой фразе скрывается подсознательное желание провинциальной России, чтобы Москва наконец провалилась куда-нибудь к чёртовой матери.

— По моим сведениям, ещё стоит, — ответил Дюк и хотел перейти к делу, но прокурора не оставляла надежда всё же выяснить, кто именно стоит за московским гостем.

— Как там Борис Григорьевич поживает? — спросил прокурор и получил в ответ кислую мину Дюка. — А-а-а… А Николай Сергеевич? — Дюк нетерпеливо заёрзал в кресле. — Александр Магниевич?..

Последнее имя, очевидно, было пределом фантазии прокурора, оставалось только имя человека на портрете, висевшем на стене за спиной прокурора, но называть его было бы излишним.

— Есть такое мнение, — сказал Дюк столь значительно, чтобы у прокурора исчезли сомнения о высоте, с которой исходит это мнение, — что дело Беловых нужно прикрыть. В нём нет никакого смысла. Ваши подчинённые, с которыми я переговорил, считают так же. Со стороны ГУВД возражений тоже не предвидится.

Прокурор кивнул и выразил полное согласие, но…

— Но мы не можем сначала громогласно обвинять людей, а потом просто выпускать их на свободу, как будто ничего не случилось. Нужно соблюсти процедуру…

Дюк изложил своё предчувствие о ходатайстве известного городского адвоката на изменение меры пресечения. Женщины окажутся на свободе, тем временем в материалах дела обнаружатся мелкие проколы, дело отправят на доследование… И оно затеряется где-то в пыльных архивах.

— Это всё замечательно, — сказал прокурор. — Но есть же ещё…

— Да ну её к чёрту, — в сердцах бросил Дюк. Его уже изрядно утомили постоянные упоминания вдовы Фоменко как непреодолимого препятствия. — Кто здесь командует правосудием — вы или она?

Прокурор знал правильный ответ на этот вопрос, но…

— Безусловно, женщина она не совсем здоровая… Не совсем адекватная…

— Да она просто свихнулась.

— Примерно это я и имел в виду. Но, с другой стороны…

— С другой стороны, она просто стерва.

— …эта история получила слишком широкую огласку. Вы в Москве, наверное, не знаете, но местные газеты много писали о трагической истории полковника Фоменко, о его загадочном исчезновении, о несчастной семье полковника, о ненайденных убийцах… За делом Беловых внимательно следят, и, как только там произойдут какие-то подвижки, всё будет в газетах… Будут вопросы — если не Беловы замешаны в убийстве, то кто? Нам не нужны такие вопросы. Нам нужно все сделать как можно тише, и я не знаю, как это сделать. Потому что вдова немедленно поставит всех на уши. Она весьма убедительно рыдает перед телекамерами.

— Очень трогательно, — сказал Дюк. — Вы пытаетесь меня убедить, что не сможете заткнуть местную прессу парой телефонных звонков?

Прокурор пробурчал что-то не совсем разборчивое.

— Это значит — могу, но не по такому же незначительному поводу? — предположил Дюк.

Прокурор улыбнулся честной и располагающей к себе улыбкой.

— Так, — сказал Дюк после минутного размышления. — Кажется, я понял. Проблема во вдове и местной прессе, которая любит расписывать её страдания. Представим, что у вдовы появилась иная причина для страданий…

— Как вы себе это представляете? — заинтересовался прокурор. — Я бы только не хотел шума…

— Я все делаю по возможности тихо, — заверил его Дюк.

5

Они ехали невыносимо долго. «Бухгалтер» всё же не соврал, и они явно выбрались из города — остановок перед светофорами случалось все меньше, всё больше становилась скорость машины, которая вырвалась из городского столпотворения.

Чтобы пассажирам с завязанными глазами было не так скучно, «бухгалтер» вставил диск в плеер, и в салоне заиграла странная музыка — Бондарев даже не сразу сообразил, что это такое. Что-то было знакомое в этой песне, и в то же время Бондарев готов был поклясться, что слышит её впервые. Затем он сообразил — кукольные азиатские голоса под аккомпанемент писклявых инструментов старательно перепевали российские поп-хиты.

— Говорят, что это смешно, — сказал «бухгалтер».

— Ну, что-то в этом есть, — вежливо ответил Бондарев.

— Некоторые даже смеются.

— Ну… — Бондарев не знал, что ему следует сказать по этому поводу. — Японские штучки.

— Китайские, — поправил «бухгалтер».

— Я не различаю азиатские языки.

— Это же очень просто. Хотя, наверное, надо прожить некоторое время в тамошних местах, чтобы всё стало так просто.

— Вы жили в Китае?

— Довольно долго. У меня там были дела.

— В Пекине? Или Гонконге?

— В одной свободной экономической зоне, — уклончиво ответил «бухгалтер».

— Вернулись, потому что надоело?

— Нет, не надоело. Просто меня пригласили сюда как ценного специалиста. Когда закончится контракт, то, возможно, вернусь в Китай.

«Бухгалтер» выключил плеер, оборвав сладкое кукольное пение.

— Раз вам не смешно, то нет смысла слушать. Давайте послушаем что-нибудь другое, — он включил приёмник и нашёл джазовую радиостанцию. Играли что-то длинное, извилистое, с захлёбывающимся саксофоном и мрачным контрабасом. Минут через пять Бондарев отметил, что эта штука даже не подаёт намёков, что когда-нибудь может закончиться. «Бухгалтер» довольно мурлыкал себе под нос нечто, отдалённо похожее на играемую по радио пьесу. Для Бондарева, который по причине недостаточной просвещённости решительно не понимал, зачем существует музыка, в которой не поют, это было разновидностью пытки.

— А это вам нравится? — наконец спохватился «бухгалтер».

Бондарев собрался сказать что-то в меру колкое, но Марат опередил его — он звучно всхрапнул.

— О! — скорбно сказал «бухгалтер».

— По крайней мере, это было смешно, — отозвался Бондарев. Он хотел спросить, долго ли осталось ехать, но тут что-то стало происходить с машиной — размеренный бег по шоссе сменился резкими поворотами, звуками тормозящих покрышек, переключением передач и другими малопонятными манёврами.

Что-то происходило, и оставалось лишь надеяться, что чёрный мини-автобус по-прежнему находится в поле зрения вертолёта и прочих агентов наружного наблюдения.

6

После наводящей на раздумья беседы с прокурором Дюк отправился в гостиницу. В гостинице на него нахлынули грустные воспоминания — об украденном из номера в прошлый приезд галстуке.

Дюк также признал обман Директора свершившимся фактом — теперь он уже никак не мог успеть вернуться в Москву во вторник к назначенному Директором времени. Какой стыд. Какой непрофессионализм.

Он проспал четыре часа, потом встал, оделся и отправился улаживать дела. Ночь шла к финалу, растворяясь под лучами солнца. Это было утро вторника, и к этому времени в Москве случилось много такого, от чего Дюк непременно вздрогнул бы. Вздрогнул и остановился. Возможно, он промокнул бы чистым носовым платком выступившие капельки пота. Но и только.

Потом он двинулся бы дальше, потому что тем, кто в Москве, он уже не мог помочь, не мог их спасти.

Он мог помочь только тем, кто был здесь. Он мог спасти сестру и мать Белова. Дюк шёл к дому по Лесному шоссе и даже понятия не имел, насколько Беловы сейчас нуждаются в его помощи.

Особенно Алена Белова, избранная вдовой Фоменко на роль жертвы. В это время Алена Белова спала в своей камере, ещё не зная, что скоро её разбудят, и пробуждение это не будет обычным.

Дюк шёл к дому Фоменко на Лесном шоссе. Он уже бывал здесь, он хорошо помнил все подходы, помнил расположение комнат, помнил, как отключается сигнализация. И ещё он помнил, как встретил здесь Алексея Белова и решил — вот он, тот парень, который ему нужен. Дюк думал тогда, что это выход, но оказалось, что это ещё одна ошибка. Он словно затыкал пробоины в тонущем корабле, но, как только одна дыра оказывалась заделанной, рядом немедленно прорывалась новая течь. Дюк затыкал их так, как будто всю жизнь только этим и занимался. Весь его долгий безошибочный период идеального профи оказался прелюдией к кошмару сплошных ошибок. Будто бы кто-то там наверху выдал Дюку не равномерное чередование взлётов и падений, а собрал все падения вместе и вывалил их зараз — пользуйся.

Дюк отключил сигнализацию и вошёл в дом. Свет горел во всех комнатах, работали два телевизора. Вдова в длинном бордовом халате лежала на диване и спала. Подушка была мокрой от слюны, стекавшей изо рта. Столик рядом с диваном был завален пустыми коробками от таблеток, а также таблетками без коробок. Дюк присел на корточки и изучил ассортимент. Кто бы ни был тот врач, который ей все это прописал, с головой у него было не все в порядке. Пульс вдовы приближался по частоте к летаргическому сну. Цвет лица также нельзя было назвать здоровым.

Дюк выпрямился. Всё было абсолютно ясно — вдова создала проблему, и она же её решила. У истории о несчастной милицейской вдове появится новый штришок — наркотики. Какая ирония — Фоменко боролся с незаконным оборотом наркотиков, а его вдова… С такой душераздирающей историей вряд ли кто-то вспомнит о Беловых.

Дюк отпер дверь главного входа — чтобы врачи «Скорой» могли попасть внутрь. В это время зазвонил телефон. Дюк кинулся было назад, чтобы отключить аппарат, но заметил, что вдова совершенно не реагирует на звонки. Дело было совсем плохо.

Между тем аппарат принял положенное количество неотвеченных гудков и включил автоответчик.

— Оставьте сообщение после сигнала, — лениво произнесла вдова. Точнее, её голос, записанный на плёнке. Сама вдова продолжала лежать неподвижным бордовым мешком и пускать слюни на золотисто-чёрные подушки под Версаче.

— Доброе утро, — сказал мужской голос. — Это Айрапетов. Ничего, что я так рано? Я по поводу нашего дела, думал, вам будет интересно. Слушаете? Это будет примерно через час. Я все устроил. Эту вашу… Ну, вы поняли… Девку поведут на допрос, и по пути кое-что случится. Вам понравится, честное слово. Всего хорошего.

Дюк с ненавистью смотрел на телефонный аппарат. Это случилось снова. Только он вроде бы все уладил, как…

Кое-что случится. Через час. По пути на допрос. Вам понравится.

— Ну ты и сволочь, — тихо сказал Дюк, глядя на спящую женщину. — Муж был тоже не подарок. Но ты…

На улицу он уже выбежал.

Глава 32

Здесь и сейчас

1

Тяжкое бремя руководителя — бесконечно улыбаться незнакомым и несимпатичным придуркам, пожимать их большие шершавые руки, слушать их дурацкие слова… И все это лишь по одной причине — кто-то из них выложит не меньше пары «зелёных» «лимонов» за маленькую ядерную бомбочку. Зарабатывая эти «лимоны» для Фирмы, Харкевич чувствовал себя настоящим страдальцем, а ведь аукцион по-настоящему ещё и не начинался. Он пожал с две дюжины рук, принадлежавших двум дюжинам людей, представлявших шестерых потенциальных покупателей. Периодически Харкевич отходил в сторону и вытирал ладонь платком — кто знает, что за заразу привезли с собой эти уроды. Ясно же, кто это такие — либо террористы, либо представители террористов по связям с общественностью. Сидели где-то по горам и пустыням, потом спустились вниз за атомной бомбой. Очень приятно. Чувствуйте себя как дома. Не забудьте пройти дезинфекцию.

Когда все собрались, Харкевич связался со Вторым, и тот подтвердил, что на подходах к бункеру все тихо, никакой подозрительной активности. Стало быть, все безопасно, стало быть, все шесть групп были доставлены на место с должной степенью предосторожности. Теперь на первый план должен был выйти Харкевич и блеснуть организаторскими способностями.

— Прошу внимания, — сказал Харкевич. Ни одна сволочь в этом огромном бетонном сарае не обратила внимания на его слова. Харкевич в бешенстве обернулся на Алексея — Морозова приставила к нему парня на всякий случай, но сейчас Харкевичу был нужен только один случай — пнуть кого-нибудь со всей силы и выразить свою злость на собравшуюся уродскую террористическую толпу.

— Может, микрофон нужен? — предположил Алексей.

— Заткнись, — в сердцах бросил Харкевич и махнул рукой охране. Те скрылись за дверью, а через минуту появились снова. Все разговоры вокруг постепенно стихли, и вся уродская террористическая толпа уставилась на охранников. Точнее, на то, что они вывозили из комнаты.

Это была металлическая стойка на колёсах, и колеса безбожно скрипели под тяжестью груза. Вот этот бьющий по ушам скрип и заставил участников аукциона обернуться, а обернувшись, они увидели выезжающий на стойке груз и замолчали.

— Кхе, — злобно начал Харкевич вторую попытку. — Прошу внимания.

Он встал перед колёсной стойкой, и теперь все были вынуждены смотреть на него.

— Давайте перейдём к делу, — сказал Харкевич. — Здесь не самое комфортное место для переговоров, — нервно ухмыльнулся он, описав рукой полукруг. — Но мы собрали вас на складе с одной целью — чтобы сначала вы могли увидеть товар своими глазами. Изделие хранится здесь в специально оборудованном помещении, сейчас вы видите это изделие, вы видите, что нам действительно есть что вам предложить. После того как вы убедитесь в нашей добросовестности, мы поднимемся в более удобное помещение, где, собственно, и проведём торги.

Он закончил свою речь, и какое-то время стояла тишина, в которой было слышно лишь гудение вентиляционной системы.

— Вот, — сказал Харкевич, оглядывая стоящих перед ним людей. — Какие у вас вопросы?

— Вопрос такой, — спрашивал серьёзный мужчина в тёмном костюме, мало отличимый от десятка других серьёзных мужчин в тёмных костюмах. — По дороге сюда у нас забрали все приборы, с помощью которых можно было бы протестировать ваше изделие — под предлогом, что это могут быть приборы для электронной слежки. Каким местом теперь мы сможем проверить, что это действительно переносной ядерный заряд, а не набор проводов и металлолома?

Харкевич хотел сказать что-то типа — не веришь, так вали отсюда на х… Или ты думаешь, что мы устроим показательный ядерный взрыв для удовольствия твоей тупой башки? Но он помнил о значимости своей сегодняшней миссии. Поэтому он отошёл в сторону и предоставил слово тощему бородатому специалисту, который начал компостировать присутствующим мозги словами про какую-то критическую массу, адекватный механизм, нейтронный генератор и цепную реакцию… Оставалось надеяться, что в каждой из шести делегаций найдётся человек, способный понять данный бред. Или что слова бородатого специалиста сыграют роль гипноза и усыпят подозрительность толпы террористических уродов.

Пока специалист плевался незнакомыми словами. Харкевич стоял в стороне и смотрел на шесть чемоданов в руках собравшихся.

— Знаешь что? — тихо сказал Харкевич Алексею. — Гораздо проще и быстрее было бы сейчас перестрелять этих козлов безо всякого аукциона. Миллион двести тысяч чистой прибыли. А эту радиоактивную штуку можно было просто выбросить — меньше возни.

— Мне пойти сказать Морозовой? — прошептал парень.

— Нет! Это же шутка, придурок, — поспешно проговорил Харкевич. — Стой на месте.

— Мне в туалет надо.

Харкевич закатил глаза: «Господи, с какими уродами приходится работать! В такой важный момент у этого молокососа недержание».

— Бегом, — процедил Харкевич. — Одна нога здесь, другая…

Он подумал, что при таком общем уровне работников он, Харкевич, несомненная находка для Морозовой, Второго и прочих начальников. Они должны просто прыгать от счастья, что у них есть такой человек, которому можно доверить ответственные мероприятия типа сегодняшнего дурацкого аукциона.

Такой человек есть. А вот Мамонта почему-то нет. Почему? Кто-то что-то говорил на этот счёт… Ах да, это Алексей говорил. Типа, у Мамонта наметилось какое-то важное дело. Ну и что теперь? Он что, вообще не появится сегодня? Сегодня, когда нужны все люди…

Харкевич обернулся, чтобы раздражённо-иронично поинтересоваться у Белова планами Мамонта на сегодняшний день, но вспомнил, что интересоваться не у кого — он сам отпустил Белова в туалет. Харкевич вздохнул, но и тут было не все в порядке, бронежилет с непривычки давил на грудь и ребра, мешал дышать полной грудью.

Харкевич вытер пот с висков, краем уха слушая лекцию бородатого эксперта, и тут наткнулся взглядом на Китайца. Китаец вежливо наклонил голову, приветствуя Харкевича.

Тот поспешно кивнул в ответ и подумал, что Китаец — это, пожалуй, последний человек, которого Харкевич хотел бы здесь видеть. Китаец, в его представлениях, всегда предвещал неприятности. Сам его вид напоминал о том, что в этом мире есть страдания и боль, которую нельзя вообразить, пока не ощутишь собственными нервными окончаниями.

Присутствие здесь Китайца означало контроль со стороны всех Трех Толстяков, хотя напрямую Китаец подчинялся лишь кому-то одному из них. Китаец скромно стоял чуть в стороне и производил впечатление чуть застенчивого и аккуратного до мелочей человека средних лет. Что отчасти было правдой, если Китаец втыкал человеку стальную проволоку в одно ухо, то она непременно выходила из другого. При этом он обязательно говорил жертве: «Извините».

2

Сначала Алексей нашёл туалет и сделал там всё, что нужно. Потом он нашёл Морозову в небольшой комнате, которая находилась относительно рабочей площадки склада в том же положении, в котором находится будка киномеханика относительно зрительного зала. То есть вверху и сзади. Морозова сидела в большом мягком кресле и читала журнал. В стене перед ней находилось небольшое окно, через которое можно было наблюдать за происходящим внизу, но Морозова этого не делала.

Она посмотрела на Алексея поверх журнала и невозмутимо сказала:

— Ну.

— Он нервничает. Сказал, что проще было бы перестрелять всех этих людей и забрать деньги.

— Как всегда мудро, — усмехнулась Морозова. — Продолжай наблюдать за ним. Дождись конца аукциона. Потом убей его. В каком-нибудь укромном месте. Без свидетелей. И сразу сообщи мне.

— Хорошо.

Алексей посмотрел на окно. Что-то из старой жизни встрепенулось внутри его.

— Удобное место, — сказал Алексей.

— В каком смысле?

— Для наблюдения, — сказал Алексей, хотя хотел сказать — удобное место для огневой точки.

— Да, — согласилась Морозова. — Пожалуй.

— Но вы не наблюдаете за ними…

— Мне это неинтересно. К тому же наблюдающих и так слишком много. Можешь мне поверить.

Морозова была искренна лишь отчасти. Ей было интересно, и если бы Алексей обошёл её кресло и заглянул с другой стороны, то увидел бы идущий вдоль шеи Морозовой тонкий провод от наушника. Она осталась здесь, потому что отсюда действительно был хороший обзор, а также потому, что знала, что появление женщины среди двух десятков напряжённых и подозрительных мужчин отнюдь не разрядит ситуацию.

А вот наблюдателей за работой Харкевича и вправду было достаточно. Второй делегировал туда Китайца. Третий и сам был неподалёку — в дальнем конце склада, за толстой металлической дверью располагалась его «келья», где он лично и рукописно, не доверяя никаким компьютерам, вёл бухгалтерию Фирмы. Туда должны были поступить шесть залоговых взносов, и Третий лично бы записал их в соответствующую графу соответствующей книги. Ещё были полтора десятка вооружённых охранников, которые наблюдали сразу за всеми — и за Харкевичем, и за гостями, и за изделием, и за экспертом…

Так что внизу глаз было более чем достаточно, и Морозова предпочла остаться наверху. Это положение больше подходило для роли кукловода — той роли, в которой она хотела себя видеть.

Но уже очень скоро ей стало понятно, что в этом спектакле кукловодов несколько. А раз так, то скоро кукловоды об этом догадаются и попытаются оторвать друг другу руки в борьбе за право единолично дёргать за ниточки.

3

По ходу лекции бородатого эксперта Харкевич едва не уснул и спохватился уже после того, как бородатый сказал:

— Если имеются вопросы, то я с удовольствием на них отвечу.

Харкевич оторвался от холодной бетонной стены и подошёл к эксперту, одобрительно улыбаясь и надеясь, что никто из прибывших не будет умничать и не полезет с вопросами. Тогда все можно будет закончить довольно быстро и…

— Ва-апрос.

Кому-то обязательно надо было все испортить. Харкевич отыскал глазами негодяя. Ну конечно. Это был молодой парень южного типа, он принадлежал к той группе потенциальных покупателей, которая ранее не имела дел с Фирмой и сама вышла на контакт для участия в аукционе. У них были отличные рекомендации от надёжных людей, но тем не менее Харкевич интуитивно ждал от них подвоха — двое в этой группе были в кожаных куртках. Несмотря на летнюю жару и солидные рекомендации. Наверняка чеченцы. Слава богу, что оружие у всех отобрали ещё на подъезде к складу. Слава богу. — Наш эксперт ответит на ваш вопрос, — сказал Харкевич.

— Да мне не нужен эксперт, — сказал парень. — Я хочу ящик посмотреть.

— Вы на него уже смотрите.

— Я хочу поближе посмотреть.

«А внутри поковыряться ты не хочешь? Уран на вкус попробовать — или чего там внутри лежит?»

— Если есть такое желание, — Харкевич развёл руками. Парень быстро шагнул вперёд, и тут вдруг выяснилось, что и прочие потенциальные покупатели хотят посмотреть поближе. Прямо детский сад какой-то.

Харкевич подозвал охрану и с их помощью создал нечто вроде очереди — каждой группе давалось на осмотр по две-три минуты, потом её сменяла другая делегация.

Бородатый эксперт крутился рядом и всё твердил про специально созданный свинцовый контейнер, про допустимый уровень радиации… «Лучше бы ты сказал, что к этой штуке ближе пяти метров подходить нельзя — тогда мы бы уже занялись торгами», — продолжал мысленно страдать Харкевич.

С другой стороны, очень серьёзный вид этой штуки — прямо как в кино — должен был произвести впечатление и поднять стоимость изделия. Наверное, гости сравнивали лежащее в контейнере именно с виденным в фильме про Джеймса Бонда, потому что волновало их при осмотре только одно — где у этой хреновины таймер? Тот самый, где так драматично меняются в порядке убывания цифры — 10, 9, 8, 7… Примерно на цифре 2 хренов Джеймс Бонд рвёт зубами нужный провод, таймер замирает, мир спасён, все идут пить шампанское и трахаться.

Эксперт объяснил, что изделие произведено в Советском Союзе, поэтому до удобства пользователя и эстетической привлекательности никому не было никакого дела. Таймер устанавливается поворотом вот этой зелёной штуки. У неё есть три положения — на полчаса, на три часа и на двенадцать часов.

— Если больше вопросов нет… — Харкевич снова попытался направить события в сторону комнаты для переговоров, с её мягкими диванами, охлаждённым шампанским, закусками…

— Я из-звиняюс-сь.

Сказано было громко и даже с какой-то насмешкой.

— Ну что ещё? — не сдержался Харкевич. Время шло, по спине тёк пот, и он становился все менее терпимым к толпе террористических уродов.

Это опять были те южане, которые недавно рвались пощупать бомбу руками. Если бы Харкевич был внимательнее, то он бы заметил, что после полученных ими трех минут на осмотр южане отошли в сторону, встали в полукруг и стали что-то бурно обсуждать. Потом, видимо, придя к единому мнению, они замолчали, и старший группы чуть тронул плечо молодого парня в кожаной куртке, который пару минут спустя скажет так разозлившее Харкевича «я из-звиняюс-сь».

Этого не заметил Харкевич, но заметила Морозова. Ещё после прозвучавшего «ва-апроса» она отложила журнал и пересела к окну. Армейские окуляры позволяли ей рассматривать черты лица каждого из людей внизу. Она обратила внимание на оживлённо беседующих южан, потом повела окуляры вправо, миновала араба и его русских сопровождающих, миновала троих рассудительных прибалтов, миновала невозмутимого Китайца и…

И вот тут она кое-что поняла насчёт кукловодов.

4

— Ну что ещё? — раздражённо поинтересовался Харкевич. Алексей снова стоял позади него молчаливой тенью, но Харкевичу было не до него.

Южанин ответил громко и самоуверенно, иначе говоря — нагло.

— Дело в том, что вы не имеете права продавать эту вещь…

Харкевич в этот момент что-то сказал, но южанин проигнорировал его попытку вернуть контроль над ситуацией и продолжал говорить свои абсолютно недопустимые, наглые и безумные слова.

— …потому что это вещь, которую мы уже купили. Мы за неё заплатили, и она наша вещь, и мы не хотим никакого аукциона, мы просто заберём её себе, потому что это наша вещь…

Харкевич вдруг подумал, что идеальным решением возникшей проблемы могла бы стать очередь крупнокалиберного пулемёта прямо в тупую башку чеченца. В том, что перед ним чеченцы, он теперь нисколько не сомневался — только они могли испортить так замечательно складывавшуюся ситуацию.

В голове завертелась карусель из всевозможных чеченских ассоциаций — бородатые партизаны, «мочить в сортире», отрезанные уши, папахи, мечети, нефтяные вышки и грязные канистры с самопальным бензином… Потом от глобальных образов мирового зла Харкевич вернулся к конкретному уроду, который только что испортил ему аукцион, сорвал его особое поручение, погубил его шанс приподняться в глазах Большого Дяди…

Крупнокалиберный пулемёт оставался замечательной идеей, и Харкевич уже посматривал в сторону оживившейся охраны, но тут все вдруг опять изменилось.

Увлёкшись аукционом, Харкевич как-то подзабыл, что в конечном итоге он не был здесь главным человеком. Он был просто исполнителем чужой воли, саму же волю олицетворяли совершенно иные люди.

И вот теперь на сцену вышел один из этих людей. Второй, раздвигая охрану и участников аукциона как ледокол мелкие подтаявшие льдины, прошёл к стойке с ящиком, отодвинул в сторону Харкевича и уставился на молодого чеченца, как на неизвестную науке форму жизни.

— Это что ещё за хрень? — спросил он бесстрастно. — Что ты несёшь, парень?

Чеченец оглянулся на свою группу — двое таких же молодых парней и третий, мужчина постарше, явный лидер среди них. Старший кивнул, и молодой чеченец ответил Второму, спокойно и обстоятельно.

— Бред какой-то, — сказал Второй, выслушав его. — Парень, ты понимаешь, что кто угодно может прийти сюда и рассказать такую же вот историю. А потом сказать — отдавайте мне бесплатно эту штуку.

— Это не история, — сказал чеченец. — Так было на самом деле.

Второй вздохнул, что означало высокую степень неудовольствия сложившейся ситуацией.

Между тем среди нескольких десятков мужчин, собравшихся на складе, шестеро совершенно точно знали, что изложенная молодым чеченцем история — абсолютная правда.

Четверо из шести были собственно чеченскими участниками аукциона. Пятым был Марат. Шестым — Бондарев.

5

Бондарев, Марат, а также четверо чеченских участников аукциона совершенно точно знали о следующем: в начале девяностых годов, в процессе вывоза советского ядерного оружия с территории бывших союзных республик, было утеряно или украдено до десятка переносных ядерных устройств, иногда также называемых «ядерными чемоданами». Часть из них была вывезена в арабские страны и использована как источник ядерного сырья при попытках создания ядерного оружия, остальные считались исчезнувшими в неизвестном направлении. Однако примерно в 2001 — 2002 годах, в момент очередного обострения чеченского конфликта, советские переносные ядерные устройства вновь возникли из небытия. К чеченским полевым командирам обратились некие среднеазиатские коммерсанты и предложили приобрести два «ядерных чемодана». Сделка состоялась на территории Казахстана, там же «ядерные чемоданы» были переданы чеченцам из отряда Чёрного Малика, прошедшим специальную подготовку. Они должны были перевезти устройства на территорию России и разместить их в больших городах, чтобы затем, угрожая применить ядерное оружие, потребовать вывода российских войск из Чечни. Но к тому моменту, когда чеченцы пересекли российскую границу, они были под колпаком у ФСБ. Там слабо представляли, что за груз находится у чеченцев, и ориентировали своих людей на «КамАЗ» со взрывчаткой. Операция по захвату оказалась удачной лишь отчасти — половина чеченского отряда была перебита, но четверым удалось уйти, унеся с собой оба «ядерных чемодана». Эта группа затем разделилась надвое и стала уходить в глубь территории России.

На этой стадии в дело вмешалась Контора. Бондарев и Марат двое суток шли по следу одной из групп в предгорьях Южного Урала. Они нашли «ядерный чемодан» и людей, которые тащили его на себе. Второй «чемодан» так и не был найден. Чеченцы не вышли на связь со своими командирами и не добрались до пункта назначения. После прошествия некоторого времени было решено считать, что курьеры вместе с грузом сгинули в лесах — и Бондарев после близкого знакомства с тамошней природой считал это весьма возможным.

Но вот теперь перед ними стояло переносное ядерное устройство, аналогичное тому, что исчезло пару лет назад. И если Бондарев ещё мог сомневаться в том, что перед ним именно то устройство, то чеченец не сомневался ни капли — он показывал какие-то метки на ящике, он показывал на серийный номер «чемодана»…

Однако к этому моменту Бондарева больше интересовал не «ядерный чемодан», а кое-что другое. Кое-что гораздо более важное.

— Мы уже за него заплатили, — повторял тем временем молодой чеченец. — И больше платить не будем. Это наша вещь, вы должны её отдать…

Второй разочарованно вздохнул и посмотрел на прочих участников аукциона. Те выглядели озадаченными и неприятно удивлёнными.

— Господа, — сказал Второй. — Сейчас мы все уладим. Не волнуйтесь.

Однако господа волновались и весьма громко выражали своё недовольство. Один серьёзный мужчина в тёмном костюме так разволновался, что попросил воды.

Он так и сказал:

— Принесите воды, кто-нибудь! Эй, парень!

— Я? — переспросил Алексей.

— А кто же ещё… Принеси воды, пока меня удар не хватил.

Алексей принёс бутылку минералки.

— А стакан? — серьёзный мужчина скорчил недовольную физиономию. — Что, трудно было догадаться?

— Сейчас, — сказал Алексей, поспешно отступая назад. — Стакан. Сейчас.

Он побежал к двери, у которой находилась лестница наверх. Бежал и повторял в уме слова, шёпотом сказанные Бондаревым за секунды между: «А стакан?» и «Что, трудно было догадаться?»

Он бежал по ступеням наверх и повторял: «Телефон. Директор. Чёрный Малик».

Телефон. Директор. Чёрный Малик. Это означало — найди телефон, позвони Директору. Скажи — Чёрный Малик здесь.

Здесь и сейчас.

Глава 33

Жертва

1

Если для Алексея Белова или Бондарева сложно было найти сам телефон (поскольку все мобильные были отобраны у участников аукциона, да к тому же внутри бетонного склада мобильная связь и не работала), то у Дюка возникли проблемы иного рода. У него в распоряжении была куча телефонов, проводных и мобильных. Но с их помощью он пока ничего не мог поделать.

Было нечто сюрреалистическое в человеке, который ранним летним утром бежит по тихой улице, прижимает к щеке мобильный телефон и кричит в него какие-то страшные и непонятные слова… И лицо у него такое, будто вокруг не солнечное утро, не застроенная аккуратными кирпичными коттеджами улица, а что-то вроде ворот ада. И на лице бегущего — страх. Возможно, не за себя, за кого-то другого, но что это страх — совершенно точно.

Дюк поднял с постели огромного адвоката, Дюк дозвонился до заместителя прокурора, Дюк дозвонился до дежурного СИЗО.

Адвокат сонным басом напомнил, что он ещё официально не является адвокатом Беловых, а стало быть, не может требовать свиданий и вообще не может предпринимать никаких действий, касающихся…

Заместитель прокурора предположил, что Дюк драматизирует ситуацию, что как раз СИЗО и является наиболее безопасным местом для Беловых, потому что на свободе они могли бы стать лёгкой мишенью для мести вдовы Фоменко, которая в свою очередь не такая уж и…

Старый адвокат Беловых, назначенный государством, испугался звонка и, услышав голос Дюка, выронил трубку, а затем Поспешно выдернул телефонный провод из розетки.

Дежурный СИЗО сказал, что за истёкшие сутки никаких происшествий в следственном изоляторе не зафиксировано, и повесил трубку.

В половине седьмого утра огромный адвокат неуклюже вывалился из недр подержанной «Волги» возле входа в СИЗО.

— Кто бы мне объяснил, что я тут делаю, — басил он, пытаясь застегнуть пиджак, но промахиваясь мимо петель. Дюк схватил его за руку, подтащил к двери и заставил нажать на кнопку звонка.

— Когда всё кончится… — сказал Дюк.

— Извините? — не понял адвокат.

— Когда всё кончится, отрицайте, что мы когда-либо раньше встречались.

— А…

— Вы случайно встретили меня минуту назад на этом самом месте.

— Я не пони…

— Все, поздно объяснять.

Входная дверь СИЗО с металлическим скрипом приоткрылась, а у адвоката возникло очень нехорошее предчувствие. Он вспомнил, сколько денег было им получено вчера от Дюка, и с сожалением подумал, что надо было взять больше.

А ещё лучше — не брать этих денег вообще.

2

Бондарев сначала не поверил своим глазам, но с ним ещё был Марат — тот посмотрел, подумал и утвердительно кивнул головой. Так и есть. Чёрный Малик. Стоило лазить по Милану, Сардинии, Стамбулу, Иордании и ещё бог знает где, чтобы столкнуться с Черным Маликом в пределах Московской области, а может, даже в пределах МКАД.

Что-то здесь было не так. Пять лет Чёрный Малик находится в федеральном розыске. Погранслужба, МВД и ФСБ сориентированы на его поимку. Пять лет Чёрный Малик прячется по каким-то секретным бункерам на Среднем Востоке, прикрывается двойниками, ни с кем не общается, а потом вдруг без проблем преодолевает все границы, проезжает всю Россию и оказывается в её сердце. Допустим, он проник в Россию через горные перевалы в Грузии, потом через горную Чечню — в Ингушетию, потом ещё каким-то хитрым манёвром до Москвы… Допустим. Но зачем?! Зачем пускаться на такие смертельно опасные трюки человеку, который заочно осуждён на пожизненное заключение? Который по-прежнему числится в пятёрке главных террористов, пятёрке непримиримых врагов России? В чём тут смысл?

И которого Бондарев должен во что бы то ни стало взять живым, чтобы расспросить о давнем разговоре Малика с легендарным Химиком. Тут тоже со смыслом как-то не очень…

Между тем грузный мужчина лет сорока, лишь пару дней назад сбривший бороду и задумчиво потирающий теперь голый подбородок, стоит в окружении молодых чеченцев и слушает, что говорит Второй.

Второй абсолютно уверен в себе, он на своей территории, он со своими людьми, и он никому не позволит делать из себя идиота. Тем более он не позволит это делать Харкевичу.

— Кто пригласил сюда этих идиотов?! — шипит Второй на Харкевича, припирая его к стенке. — Ты? Ты понимаешь, что снова все испортил?!

— Я не знал! — вздрагивает Харкевич, глядя снизу вверх на Второго. — Я не знал, что…

— Найди Морозову, — шипит Второй, краем глаза отслеживая чеченцев: те о чём-то переговариваются. — Пусть соберёт всех людей, кого только можно. Поставить людей на выходе… — Второй уже соображал, как это может быть: он вроде бы соглашается с претензиями чеченцев, отдаёт им «чемодан», те садятся в машину, выезжают, и тут люди Второго… Нет-нет, там же бомба. Значит, нельзя им отдавать «чемодан»!

— Пусть Морозова соберёт людей, а сама спустится ко мне сюда…

Второй, кажется, придумал. Он смотрит на Китайца, тот, как всегда, спокоен и сосредоточен.

Потом Второй смотрит на чеченцев. Те, кажется, ещё что-то придумали и сейчас объявят об этом. Ну-ну.

А затем Второй пристально разглядывает других участников аукциона. Они сейчас разбрелись по своим группам и тихо переговариваются между собой. Пять делегаций, чеченцы — шестая. Второй не думает о чеченцах, он думает о тех пяти делегациях, которые никак не участвуют в скандале.

Их пять, а ему нужна одна. Араб, прибалты, курды… Эти — вообще хрен знает кто… И эти тоже…

Второй манит к себе Китайца. Ему нужен совет опытного специалиста.

— Это кто? — спрашивает Второй.

— Эти двое? — Китаец смотрит на Бондарева и Марата.

— Да. Это ведь ты их привёз?

— Я, — соглашается Китаец.

Второй говорит Китайцу, что нужно сделать. Тот думает не больше пяти секунд и одобрительно кивает.

— Иначе мы из этого дерьма не вылезем, — решительно говорит Второй. Китаец вновь одобрительно кивает.

В это время молодой чеченец снова начинает говорить.

3

Дежурный старлей хмуро таращится на адвоката, узнает его, чуть отступает назад, но всё равно не понимает, какого чёрта этот боров припёрся сюда ни свет ни заря.

— Срочное дело, — говорит адвокат, печёнкой чувствуя дрянной привкус этой истории. — Нужно с клиентом поговорить.

— На часы посмотри! — возмущается старлей.

— Да-да, конечно, но…

— Это если каждый будет… — старлей собирается прочитать адвокату хорошую нотацию, прежде чем вышибить его с крыльца к чёртовой матери. Его голос уже приобретает учительские нотки с примесью непрошедшей сонливости, его руки уже совершают в воздухе какие-то движения — для большей доступности произносимых слов…

Из-за широкой спины адвоката выходит Дюк и бьёт старлею в челюсть, досрочно прекращая чтение нравоучительной лекции о распорядке дня.

— Ёрш твою медь, — разочарованно говорит адвокат. — Ну что вы делаете… Мне же здесь ещё работать и работать…

Дюк оставляет адвоката сетовать на пороге, запрыгивает внутрь и снимает с пояса старлея большую связку ключей. За стеклянной перегородкой удивлённо приподнимается прапорщик, и Дюк отправляет ключи точным броском в лоб прапорщику. Тот с грохотом рушится на пол. Адвокат видит это, хватается за голову, медлит пару секунд, а потом сбегает с крыльца, залезает в машину и заводит двигатель.

Дюк подбирает ключи и отпирает металлическую дверь, которая ведёт из дежурного помещения во внутренний двор СИЗО.

В это время дверь камеры, в которой содержится Алена Белова, открывается, и женщина в форме говорит:

— Белова, к следователю.

Алена открывает глаза, удивлённо смотрит на часы, потом на женщину в форме.

— К следователю, — повторяет женщина. — Быстро.

Алена надевает куртку от спортивного костюма и выходит из камеры в коридор. Женщина в форме запирает дверь камеры и командует Алене: «Вперёд».

Алена шагает по коридору. Она думает, что идёт на очередной допрос. Допрос кажется непривычно ранним, но Алена уже знает, что искать логику в тюрьме — довольно глупое занятие. Спорить — тоже довольно глупое занятие. Терпение — вот что действительно имеет смысл.

И она идёт по коридору.

4

Огромное бетонное помещение, которое Фирма сейчас использует под склад, некогда было частью целой системы армейских подземных укрытий, отстроенных в шестидесятые годы на случай ядерной войны. Алексей знаком лишь с малой частью этих коридоров, лифтов, лестниц и огромных холодных комнат.

Он поднимается по винтовой лестнице, берущей начало с низового уровня. Есть скоростной лифт, но он контролируется охраной. Лестница числится аварийным ходом, и ею мало кто пользуется. Он торопливо стучит ногами по металлическим ступеням, поднимаясь всё выше и выше.

Задача, которую поставил перед ним Бондарев, имеет два решения — либо найти проводной телефон, либо взять мобильный и подняться с ним на поверхность. Алексей не знает, что проще. Мобильный Алексея остался в городском офисе — так приказала Морозова. У охраны на поясах рации с ограниченной дальностью.

Алексей знает, что когда лестница закончится, длинный переход выведет его к двери наружу, то есть в подземный гараж. Это один из нескольких аварийных выходов. Он охраняется.

Выезд из гаража наружу, на поверхность, тоже охраняется. У Алексея есть морозовский «вальтер», он сможет пробиться. Наверное. Бежать наверх и стрелять во все живое, что попадётся на пути, — таков самый простой выход.

Алексей останавливается — он пытается представить, сколько времени уйдёт у него на преодоление десятков лестничных ступеней, на ликвидацию охраны… И он понимает, что когда он выйдет наверх — если он выйдет, — то будет уже поздно. Информация Бондарева не сможет быть использована с полной эффективностью. Алексей со злостью выдыхает из лёгких горячий воздух.

Нужен проводной телефон. Он пытается вспомнить все комнаты, виденные им внутри бункера. Он пытается вспомнить вьющиеся по стене провода. Пытается вычленить из звуковой памяти далёкие звуки простого телефонного звонка. Это было? Или это ему послышалось? Были провода? Или он выдаёт желаемое за действительное?

Алексей начинает спускаться вниз. Он сворачивает на тот уровень, где находится морозовская смотровая комната. Он идёт осторожно и быстро. Если что, то он сумеет оправдаться перед Морозовой. Задаст какой-нибудь уточняющий вопрос насчёт Харкевича. Стрелять ему в голову или нет? Она в сотый раз посчитает его придурком — да ради бога…

Алексей замедляет шаг — дверь смотровой комнаты приоткрыта. Он прислушивается — никаких голосов, никаких звуков.

Он осторожно заглядывает внутрь и видит пустое кресло. Видит закрытый журнал. Пустая кофейная чашка.

Алексей проходит внутрь, оглядывается по сторонам. Никого нет. Алексею очень хочется подойти к окулярам и посмотреть вниз, узнать, что же там происходит. Но он не делает этого. Он пристально осматривает комнату — сначала на уровне глаз, потом присев на корточки, потом задрав голову к потолку.

И наверху, вблизи квадратного вентиляционного окна, Алексей видит провод. Он выкрашен и почти сливается со стеной, но всё-таки это провод, и весьма похоже, что это телефонный провод. Он выходит из стены сантиметров на пятнадцать, потом снова скрывается в стене.

Алексей встаёт напротив той точки, где провод входит в стену, мысленно проводит вертикальную прямую линию до пола и следует вдоль неё взглядом.

Сначала он ничего не замечает. Потом он отступает назад, придерживаясь все той же воображаемой линии, как будто бы она перешла со стены на пол и теперь шла под ковром. Он отступает ещё и упирается задом в большое мягкое кресло. Алексей пытается сдвинуть его в сторону, но у него это не получается. Он ложится на пол и видит, что кресло намертво привинчено к полу.

Алексей садится в кресло и кладёт руки на деревянные подлокотники. Они слишком широкие, массивные, несовременные. Кресло наверняка осталось от старых советских времён. Большое, немодное, но надёжное. Алексей проводит ладонями под подлокотниками и вдруг ощущает на левом подлокотнике какой-то дефект. Он смотрит — это тонкая поперечная полоса, разделяющая дерево на две части.

Алексей, не меняя положения тела, нажимает левой рукой на подлокотник. Ничего не происходит. Он нажимает сильнее — щелчок. Он двигает левой рукой вперёд, и подлокотник на шарнирах выезжает вперёд. Открывается продолговатая ниша. В ней стоят два телефонных аппарата — белый и красный. Это старые советские дисковые аппараты. На красном, правда, нет цифр, и Алексей не знает, что делать с этим телефоном. Он снимает трубку с белого и только хочет набрать номер, те семь основных цифр и три добавочных, которые вдолбил ему в голову Дюк, как в ухе раздаётся женский голос:

— Слушаю.

— Э-э… — растерянно говорит Алексей.

— Слушаю, — терпеливо повторяет женщина, и Алексей понимает, кто это. Он быстро называет все десять цифр и на всякий случай добавляет:

— Это городской номер.

Но женщина пропадает, раздаётся лёгкий щелчок, и кто-то с лёгкой хрипотцой говорит:

— Директор. Вы на защищённой линии. Говорите.

И Алексей говорит. Он успевает произнести всё, что просил Бондарев, и несколько слов сверх того, прежде чем замечает, что он больше не один в смотровой комнате. В дверях стоит Харкевич. Он вытирает вспотевшую шею платком. У него взгляд усталой и злой собаки, которая гонялась весь день по чаще за дичью, но так ничего и не поймала.

— И какого хрена ты тут делаешь? — говорит Харкевич. — Ты же вроде пошёл за стаканом для… И когда всё-таки появится Мамонт?

Харкевич настолько издёрган, что соображает медленнее обычного. Он сначала задаёт подряд три вопроса и только потом понимает, что они все вместе означают. И его в данный момент волнует не столько вопрос, кто такой Алексей на самом деле и зачем он здесь, сколько чёткое понимание последствий — виноватым опять буду я.

Алексей, все ещё сидя в кресле, понимает другое: выдвинутый левый подлокотник можно развернуть так, что он будет мини-столиком для работы с документами. Очень мило. Плохо, что Алексей не заметил, когда вошёл Харкевич. Следовательно, нельзя сказать, что именно слышал Харкевич. Возникает неопределённая ситуация. Это недопустимо. Ситуацию необходимо упростить.

Алексей, не вставая с кресла, трижды стреляет в Харкевича. Тот дёргает руками, словно хочет защититься от пуль, и падает на спину. Его ноги судорожно сгибаются в коленях, а потом выпрямляются. Алексей убирает подлокотник на место и встаёт.

Ему становятся видны красные брызги на лице Харкевича. Они словно густые чернила. Харкевич все ещё дышит.

Алексей целится «вальтером» в центр лба лежащего Харкевича, но слышит:

— Хватит. Опусти ствол.

Алексей ещё не видит говорящего, но он и без того знает, кто это. И он не уверен, стоит ли ему подчиняться.

Тем не менее он отводит руку с пистолетом в сторону.

— Убери ствол, — говорит ему Морозова. — Дело сделано.

Одно дело сделано, но другие остались. Их с Морозовой разделяет металлическая дверь. Если Алексей резко упадёт на спину, а Морозова промедлит хоть на секунду, то она попадает под его прицел.

Но если она там не одна? Тогда падать, прыгать и делать прочие акробатические трюки с неполным «вальтером» в руке — довольно глупо.

— Дай мне ствол, — говорит Морозова. — Протяни руку и дай мне пистолет.

— Ага, — говорит Алексей. — Сейчас.

Он медленно протягивает пистолет, и, как только пистолет показывается из-за двери и попадает в поле зрения Морозовой, из-за двери выглядывает сам Алексей. Он видит, что Морозова одна.

Указательный палец правой руки немедленно начинает скольжение со щеки пистолета на спуск. Морозова ничего не успеет сделать. Она просто смотрит на Алексея.

А Алексей просто начинает падать. Он падает прямо на тело Харкевича. И тот вздрагивает.

5

Дюк отпирает металлическую дверь и выходит во внутренний двор СИЗО. Точнее, это не сам двор, в который выводят на прогулку заключённых, а полоска асфальта метров пять в ширину и метров сто двадцать в длину. С обеих сторон этой асфальтовой полоски — высокие белые стены с колючей проволокой поверху. Стена, что слева, — повыше, она внешняя. Стена, что справа, — пониже, она внутренняя, за нею как раз тот вытоптанный тысячами ног дворик для прогулок.

Асфальтовая дорожка упирается в торец большого кирпичного здания с зарешеченными окнами, которое, собственно, и является одним из корпусов следственного изолятора. Дюк размеренно шагает по этой дорожке, и ничто в его облике не выдаёт противозаконности совершаемых им действий. Он не торопится, не нервничает, он просто пытается сделать то, что можно сделать.

Дюк боковым зрением видит торчащую на дальнем конце внешней стены будку постового. Она пуста.

Дюк подходит к двери, что ведёт внутрь корпуса, трогает ручку и понимает, что дверь не заперта. Дюк неодобрительно качает головой и думает, что потом — да, он настолько самоуверен, что думает о потом — надо будет обратить внимание местного начальства на недопустимую легкомысленность работников СИЗО.

Дюк заходит внутрь большого здания, которое остаётся холодным даже в разгар лета, и закрывает за собой дверь. Он запирает дверь, чтобы никто посторонний уже не мог сюда попасть. Чтобы никаких несчастных случаев. Время идёт, и подпиленные ножки в течение дня должны обрушить дело Беловых. Однако пока это не произошло, Дюк должен сыграть непривычную роль ангела-хранителя. Всего лишь час или два. Вывести Алену Белову из камеры и продержать в безопасном месте внутри СИЗО. Потом сюда сбежится все начальство, и ей уже ничего не будет угрожать. Но это будет через час или два.

И Дюк начинает свой путь по длинным коридорам СИЗО, где стены выкрашены в грязно-зелёный цвет, где то и дело раздаётся металлический скрип, где быстро забываешь о том, что есть свет, солнце, деревья, свобода.

Алена Белова шагает по такому же коридору в направлении кабинета следователя. Чтобы попасть туда, заключённую нужно перевести из одного корпуса в другой, миновав несколько постов охраны, дверей и решёток. Идти остаётся минуты три.

Из другого корпуса в том же направлении и также в сопровождении конвоира шагает Леонид Приходько, также известный под кличками Ходок и Клешня. Приходько обвиняется в убийстве четырех человек, совершенном с особой жестокостью. Доказательств преступления с избытком, и даже адвокат Клешни не сомневается, что тот получит пожизненное заключение.

И для Клешни совершенно безразлично — получить пожизненное за четыре убийства или же за пять. Он легко соглашается на переданное через адвоката предложение Айрапетова — округлить число жертв в обмен на некоторую сумму, которая скрасит старость матери Приходько. Клешня нежно любит старушку и не хочет, чтобы та нуждалась.

Он идёт впереди конвоира и попутно разминает кисти рук.

6

Молодой чеченец снова начинает говорить:

— Мы будем настаивать, что это наш «чемодан»…

— О господи, — вырывается у Второго. — Сколько можно про одно и то же?

— …но мы признаем, что вы потратились на то, чтобы привести «чемодан» в порядок, устранить неисправности и сохранять его в рабочем состоянии. Это мы признаем. Мы готовы вам за это заплатить.

Молодой чеченец показывает чемодан.

— Здесь сто тысяч долларов. Мы готовы вам их отдать.

— Да один залог в два раза больше!

В этом голосе звучит настоящая боль. Второй с удивлением видит, что из своей «кельи» выбрался Третий и что сейчас он в ярости. Второму хорошо известны побудительные мотивы Третьего, он отлично знает, что лишь незапланированные доходы заставляют его сердце биться быстрее и что лишь незапланированные траты приводят его в неконтролируемое бешенство.

Сегодняшние возможные убытки пробуждают в Третьем такую ненависть, что он способен объявить войну европейской стране средних размеров.

А молодой чеченец с изумлением смотрит на возникшего перед ним высокого седовласого мужчину в толстом вязаном джемпере. Мужчина орёт так, что у него на висках набухают сосуды. Молодой чеченец видит, что из кармана джемпера торчат несколько ручек, карандашей и маркеров, и отказывается что-либо понимать. Третий похож на не слишком ухоженного пенсионера, и он выглядит очень странно на фоне вооружённой охраны, чеченцев и серьёзных мужчин в тёмных костюмах.

Второй берет дело в свои руки, хотя его очень беспокоит, что Харкевич до сих пор не вернулся.

— Хватит, хватит, хватит, — говорит он сначала Третьему, потом чеченцам, потом всем остальным. — Я никому не позволю устроить из серьёзного коммерческого мероприятия базар. Кто-то из вас хочет устроить базар?

Никто не хочет, но молодой чеченец собирается снова рассказать о своих претензиях на «ядерный чемодан».

— Стоп, — останавливает его Второй. — Если никто не хочет базара, тогда мы должны прекратить орать друг на друга. У нас есть проблема — так ведь это бизнес, в бизнесе всё время возникают проблемы. Мы должны попробовать решить эту проблему так, чтобы были учтены интересы наши, ваши, — он показал на чеченцев. — И всех остальных.

— Ты, должно быть, великий волшебник.

Это сказал старший из чеченцев. Как смешно. Второму захотелось убить шутника.

— Я сказал — попробовать решить проблему.

Второй сделал паузу, но других желающих острить не нашлось. Слава богу.

— Итак, если мы все, тридцать человек, будем стоять и ругаться, ничего у нас не выйдет. Поэтому я предлагаю пройти в комнату для переговоров. Пройти не всем. Пойду я, как организатор торгов. Пойдёте вы, — он показал на чеченцев. — Потому что у вас есть претензии. И ещё должны пойти представители от остальных участников аукциона. Интересы у них у всех одинаковые, чтобы торги наконец состоялись, поэтому будет достаточно пары человек.

Серьёзные мужчины немедленно стали совещаться между собой, но Второй перекрыл этот гомон:

— Мне посоветовали…

Совещания прекратились, и все уставились на Второго.

— …взять в качестве представителей большинства вот этих господ.

— Кого? — переспросил Бондарев.

— Вас.

Глава 34

Радикальное решение проблемы

1

Неожиданно Алексей осознает, что упал и лежит на чём-то очень неудобном. Этим чем-то неудобным было тело Харкевича.

Алексей также осознает, что его правая рука пуста. «Вальтер» у Морозовой.

— Не ушибся? — заботливо спрашивает Морозова. Алексей совершенно чётко видит её в дверном проёме, но ему кажется, что за ней темнеет ещё один силуэт, невысокий, очень невысокий, словно детский…

— Невинная детская шутка, — говорит Морозова, очевидно имея в виду, что Иса на четвереньках заполз за Алексея и ударом под колени сбил его с ног. — Мальчику показалось, что ты хочешь меня застрелить.

— С какой стати? — Алексей поднимается на ноги.

— Мало ли. Но уж Харкевича-то ты застрелил, не будешь спорить?

— Похоже на то.

— Хорошо. Теперь пойдём со мной.

— Ага… — слегка пошатываясь, Алексей выходит в коридор. — Зачем вы пацана-то с собой таскаете?

— Даже не знаю, — говорит Морозова, похлопывая Ису по плечу. — Возможно, детские воспоминания. Я же говорила тебе, как любила играть с мальчишками.

— И во что вы с ним играете?

— Как оказалось, он хорошо умеет играть только в одну игру — «защити своего хозяина».

— Хозяина?

— В смысле — хозяйку.

— Это что, как собачка?

— Ну почему же. Я его хозяйка, потому что я старше, умнее, опытнее. Я забочусь о нём. Я его хозяйка не в смысле владения им как слугой или собачкой, я его хозяйка в смысле покровительства и руководства. У многих людей, если не у всех, есть хозяева. У тебя, кстати, тоже есть хозяева, и я одна из них. Разве не так?

— Так. Но Харкевич был другим из моих хозяев, а вы…

— Его уже нет, так что к чему этот разговор?

— К тому, что другой из моих хозяев может приказать мне застрелить вас…

— Ты реалистично смотришь на вещи.

— …и что мне тогда делать с верностью и покровительством?

— У меня такое предчувствие, что у тебя не возникнет подобной проблемы. У меня очень сильное предчувствие на твой счёт. Шагай побыстрее.

2

Пока Алена Белова идёт по коридору, пока навстречу ей по такому же коридору идёт Клешня — Дюк сворачивает за угол и натыкается на прапорщика. Дюк делает резкое движение рукой, а потом ловит падающего прапорщика. Он смотрит на часы и вспоминает записанные на автоответчик слова Айрапетова: «Это будет примерно через час. Я все устроил. Девку поведут на допрос, и по пути кое-что случится. Вам понравится».

Насколько понимает Дюк, никаких допросов в такую рань обычно не бывает. Ну так это обычно. А сегодня явно необычный день.

Он подходит к столу прапорщика и рассматривает план СИЗО с указанием пожарных выходов.

У Дюка выбор — то ли пробиваться к камере Алены Беловой, то ли бежать в административный корпус, где обычно следователи работают с заключёнными. «Девку поведут на допрос». Так сказал Айрапетов. Зря ты назвался по телефону, Айрапетов, ох зря. Вне зависимости от того, правду ты сказал насчёт допроса или соврал — представился ты зря.

Но Айрапетову это будут объяснять потом, а пока Дюк торопится по пустым коридорам в административный корпус.

Он открывает одну дверь, другую, лишает сознания ещё одного прапорщика…

Наконец он в административном корпусе. На втором этаже. На пятом — кабинеты следователей. Этот этаж через систему переходов сообщается с остальными корпусами, чтобы арестованных можно было водить напрямую. Дюку остаётся подняться по лестнице на три этажа.

Он вступает на первый пролёт, и в этот миг включается звуковая сигнализация. Кто-то где-то наконец пришёл в себя, спохватился и нажал тревожную кнопку.

Дюк неодобрительно качает головой — да за это время, будь он не один, будь у него инструменты, будь у него соответствующее задание, можно было весь СИЗО разнести до основания. Как непрофессионально.

Он бежит вверх по лестнице, а в это время на пятом этаже из одного коридора появляется в сопровождении конвоира Леонид Приходько, он же Клешня. Из другого коридора в сопровождении конвоирши идёт Алена Белова.

Если они продолжат своё движение, то возле лестницы их пути пересекутся.

3

— Кого? — переспрашивает Бондарев.

— Вас. И вас.

Бондарев и Марат переглядываются. Такое высокое доверие им не очень нравится. Бондарев ищет глазами «бухгалтера», чтобы посоветоваться, но не находит его. Белов тоже ещё не вернулся, и вся ситуация внезапно становится довольно тревожной.

Большинство участников аукциона подозрительно косится на Бондарева и Марата и явно не горит желанием доверить им представительство своих интересов. Но Второй больше ни с кем не собирается спорить, он предлагает всем названным личностям погрузиться в лифт и отбыть в комнату для переговоров.

— Минуту, — говорит старший из чеченцев. — Зачем мы туда поедем все вчетвером? У нас у всех одно и то же мнение. Хватит и двоих. Пусть едут Лечо, — он показывает на молодого чеченца, который так много говорил в последние полчаса. — И Муса. А мы с Магомедом их здесь подождём.

Ещё немного, и Второй тоже начнёт орать. Только он придумывает очередной гениальный план по разруливанию ситуации, как находится какой-нибудь кретин, который его осложняет. Какого хрена, а?!

— Может, всё-таки поедете все вместе? — настойчиво предлагает Второй. — Я не хочу, чтобы у вас, тех, кто останется здесь, возникли конфликты с другими участниками аукциона. Мне кажется, они очень недовольны вашим поведением…

— У вас же тут полно охраны, — с улыбкой говорит старший чеченец. — Разве они не смогут нас защитить?

— Как хотите, — машет рукой Второй. — Хотите, оставайтесь здесь…

Он уже подумал и решил, что это непринципиально — сразу все четверо войдут в комнату для переговоров или же они будут туда заходить партиями. Главное, что они оттуда не выйдут — Китаец уже на месте. Никому не позволено портить аукционы по продаже портативного ядерного устройства, которые устраивает Фирма. Даже если это устройство когда-то было вашим. Было? Было, да сплыло. Что с возу упало, то пропало. Четыре сбоку, ваших нет. А также прочие юридические прецеденты, чтобы отправить чеченцев на тот свет. В конце концов, это мы нашли игрушку, которую вы посеяли. Это наш Левша наладил её. И мы имеем священное право срубить за неё столько бабок, сколько сможем.

Другой вопрос, что убить четырех чеченцев, имеющих крутые связи, и не огрести за это неприятностей — это тоже большое искусство.

Лучший способ избежать неприятностей — свалить все на другого. Китаец показал Второму двух вполне мирных коммерсантов, которые недавно стали сотрудничать с Фирмой. Вот их можно замочить без последствий. А если их замочить, а потом сказать, что именно они чеченов и грохнули, когда делили «ядерный чемодан», так это просто здорово.

Бондарев, Марат, Лечо, Муса, Второй и двое охранников заходят в лифт. Второй нажимает кнопку, и двери лифта смыкаются. Кабина начинает подниматься.

За этим внимательно наблюдает Чёрный Малик. Он прикидывает в уме примерную грузоподъёмность лифта и его размеры.

Потом он смотрит на стойку с «ядерным чемоданом». Это очень заинтересованный взгляд.

4

Морозова вела его каким-то очень странным маршрутом. Сначала они спустились по лестнице до самого низа, то есть на уровень склада. Морозова о чём-то пошепталась с одним из охранников и скомандовала Алексею разворачиваться в обратную сторону, то есть наверх. Где-то посередине этих хождений вверх-вниз Иса пропал у Алексея из виду, но теперь-то он был уверен, что этот молчаливый мальчик ничего не делает просто так.

Они поднялись на два или три уровня и свернули в коридор.

— Когда у меня за спиной идёт человек с пистолетом, — нарушил молчание Алексей, — мне кажется, что я арестован.

— Вот поэтому никогда не пускай человека с пистолетом к тебе за спину, — посоветовала Морозова.

— Так я арестован?

— Здесь тебе не милиция. Если тебе не будут доверять, тебя просто убьют безо всякого ареста.

— Но раз я всё ещё не убит, то получается, что мне доверяют?..

— Честно говоря, я никому не доверяю. А ты мне нужен для одного небольшого дела.

— Это будет не больно? — попробовал пошутить Алексей.

— Пока никто не жаловался.

Алексей хотел спросить: «А много ли было тех, кто не жаловался?», но тут из-за поворота вышел охранник и ткнул ему дулом автомата в живот. За плечом охранника Алексей увидел других вооружённых людей. Они молча стояли в коридоре и, казалось, чего-то ждали.

— Присмотри за ним, — это Морозова сказала охраннику, а сама пошла дальше.

— Наконец-то, детка.

Это сказал непривычно возбуждённый Второй. Он схватил Морозову за плечи и радостно встряхнул, как будто Морозова только что победила на каких-то соревнованиях, а он был её тренером.

— Что такое? — поинтересовалась Морозова.

— Сейчас все закончится, — неопределённо сказал Второй. — Такой дурдом, понимаешь, устроили… А это кто там с тобой?

— Мальчик, — сказала Морозова. — Которого ты просил.

— Что за чушь, детка? Какого ещё мальчика я просил?

— Мальчика, который убьёт Харкевича. И на которого все потом можно будет свалить…

— А-а! Так Харкевича — уже?

— Вот именно.

— Детка, ты меня радуешь сегодня.

— Что мне делать с парнем?

— Как договаривались.

— Где?

Второй задумался. Потом неожиданно улыбнулся.

— А чего умничать? Вали сюда до кучи!

— Куда — сюда?

Второй показал на дверь комнаты для переговоров.

— А что здесь? — спросила Морозова.

— Здесь мы решаем наши проблемы, — ухмыльнулся Второй. — Китайская методика.

Он отодвинул на двери часть декоративной панели, и показался «глазок». Морозова заглянула внутрь комнаты для переговоров. На роскошных диванах вповалку лежали четыре человека.

— Сейчас приведу добавку, — ухмыльнулся Второй и пошёл в сторону лифта.

5

Из коридора, соединяющего административный корпус СИЗО с корпусом для совершивших тяжкие преступления, появляется в сопровождении конвоира Леонид Приходько, он же Клешня. Из другого коридора в сопровождении конвоирши идёт Алена Белова. Согласно инструкции кто-то из конвоиров должен остановить своего заключённого, приказать ему повернуться к стене и пропустить встречный конвой. Однако ни конвоир Клешни, ни женщина в форме за спиной Алены Беловой этого не делают.

Алена не задумывается об этом, она просто машинально переставляет ноги и глядит вниз. Зато Клешня, как только Алена попала в поле его зрения, не спускает с неё глаз.

Обе пары заключённый — конвоир продолжают движение и подходят к лестнице, которая ведёт с пятого этажа вниз. Дюк только ещё подбегает к этой лестнице. Сирена ещё не включена.

И здесь происходит следующее. Конвоир Клешни замедляет шаг и останавливается у зарешеченного окна во двор. Конвоир внимательно смотрит в окно, будто там происходит нечто весьма важное.

Почти одновременно с ним женщина в форме также прекращает движение. Она смотрит на наручные часы, начинает крутить головку завода и полностью погружается в это занятие, более ничего не замечая.

Алена по инерции совершает ещё пару шагов, а потом понимает — что-то не то. Что-то изменилось. Она поднимает глаза, видит, что шедший навстречу заключённый почему-то идёт сам по себе, а конвоир стоит возле окна. Алена неуверенно оборачивается и видит, что её конвоирша тоже отстала. Прежде чем она соображает, что это значит, Клешня бросается к ней и начинает душить.

Алена хрипит, вскидывает руки для защиты, но от этого мало толку. За проведённые в СИЗО недели она похудела и ослабла, но даже если бы не эти обстоятельства, вряд ли она могла бы противостоять сильным рукам Клешни. Её колени подгибаются, в глазах темнеет.

В эти секунды Дюк вступает на первые ступени лестничного пролёта, ведущего со второго этажа административного корпуса на третий. Через мгновения раздастся резкий звук сирены.

Женщина в форме хладнокровно заводит часы и не обращает внимания на происходящее у лестницы. Конвоир Клешни реагирует иначе. Ему не сказали, что именно должно произойти. Его попросили отвернуться и позволить Клешне встретиться со старой знакомой. Ему заплатили только за это. Конвоир думал, что дело обойдётся парой слов, обжиманиями или чем-то в этом роде. Но Клешня просто убивает девушку, и это грозит конвоиру такими неприятностями, на которые он не хотел бы нарываться.

Конвоир подскакивает к Клешне, просовывает ему руку под подбородок и начинает оттаскивать назад. Поначалу кажется, что это ему удастся, но затем Клешня резко отпускает девушку, та падает, и сосредоточивается на конвоире. Клешне плевать, за сколько убийств получать пожизненное — за четыре, за пять или за шесть. За девушек или ментов. Тем более что Клешня очень не любит, когда его отрывают от дела.

Он резко дёргает головой назад и разбивает конвоиру лицо, потом бьёт его левым локтем в живот и впивается зубами в руку, которая была у него возле горла, прокусывая её до кости. Конвоир орёт и отшатывается, срывая с пояса дубинку.

Синхронно конвоиру орёт сирена. Женщина в форме отрывается от своих часов. Алена цепляется за перила и привстаёт, несмотря на головокружение. Конвоир шагает вперёд, занося резиновую дубинку. Для Клешни сирена — это недвусмысленный намёк, что надо поскорее все закончить.

Дюк задирает голову вверх — звуки, раздающиеся с пятого этажа, пугают его.

Он преодолевает ещё несколько ступеней, а потом сверху, едва не задев Дюка, летит тело. Оно ударяется о перила, ступени и скатывается вниз тяжёлой изломанной куклой.

Дюку становится холодно.

6

Когда Второй распахивает дверь комнаты для переговоров, Бондарев говорит:

— М-м… Выглядит неплохо.

— Надеюсь, что здесь мы сумеем решить все наши проблемы, — говорит Второй и проходит в комнату, приглашая за собой остальных. Двое молодых чеченцев, Лечо и Муса, заходят. Потом заходит Марат.

Они оглядываются, рассаживаются на длинные шикарные диваны, а Второй как гостеприимный хозяин говорит какие-то слова, кружит вокруг… Он создаёт впечатление, что тоже вот-вот сядет, закинет ногу на ногу, нальёт себе шампанского и начнёт разговор о делах. На самом деле он не собирается здесь оставаться, он говорит что-то типа: «Минутку, я сейчас вернусь», — и выходит в коридор. Что характерно — не закрыв за собой дверь, что должно служить символом его скорого возвращения. Но Бондарев помнит, что переговорную комнату от коридора отделяет тамбур с двумя дверями. И он явственно слышит щелчок закрывшейся внешней двери. «О господи, — думает Бондарев. — Только не газ».

Бондарев уверен, что за ними наблюдают, поэтому он продолжает улыбаться, садится на диван, оценивающе гладит кожаное покрытие, рассматривает этикетку на бутылке шампанского. Марат сидит напротив, он достаёт из кармана носовой платок и начинает разглаживать его на колене. Потом поднимает глаза на Бондарева и одними губами говорит:

— Только не газ.

Чеченцы как ни в чём не бывало разговаривают друг с другом, Бондарев различает отдельные слова, и в этих словах нет абсолютно никакого понимания ситуации. Чеченцы думают, что с ними и вправду будут вести переговоры.

Бондарев смотрит на Марата и кивает. Если бы у него было время порассуждать о всякой философской ерунде, то он сказал бы, что это весьма иронично — обнаружить своих единственных союзников в лице парней Чёрного Малика. У жизни довольно чёрное чувство юмора. И масса выдумки.

— Ребята, — говорит Марат по-чеченски. — Не смотрите на меня, просто слушайте. Нас привели в эту комнату, чтобы убить.

Чеченцы на миг замолкают, потом, не глядя в сторону Марата, Лечо насторожённо произносит:

— Я понимаю, за что они хотят убить нас. А вы-то при чём?

— Потом объясню. Лучше послушай — они нас заперли здесь, сейчас переговорят со своим главным и начнут. Если они пустят газ или будут расстреливать из скрытых бойниц — нам конец.

— И что ты предлагаешь?

— Выпей, — говорит Марат с жизнерадостной улыбкой и берет в руки бутылку французского коньяка.

— Мы не пьём, — говорит Лечо. — И зачем это вообще надо?

— Здесь должен быть яд, — тихо говорит Марат, пока Бондарев громогласно рассказывает каменнолицему Мусе неприличный анекдот. — Или снотворное. Мы потеряем сознание, а они войдут, чтобы порезать нас как баранов. Для них это будет абсолютно безопасно. Если мы действительно будем без сознания. Но ты можешь только прикинуться, что пьёшь. Ты можешь только притвориться, что потерял сознание. И когда они войдут…

— Я порву их на куски, — говорит Лечо и улыбается с искренней радостью.

7

Когда шаги в коридоре затихают, Харкевич открывает глаза и пытается дышать полной грудью, но каждый глоток воздуха отдаётся непереносимой болью. Харкевич кое-как стаскивает с себя тонкий чёрный свитер, который теперь разодран пулями. Харкевич дёргает застёжки бронежилета, ослабляя давление на грудь. Потом стаскивает бронежилет и поспешно разрывает майку, опасливо глядя на собственное тело, такое уязвимое без бронежилета. Харкевич не видит ран, не видит разорванной кожи и торчащего мяса. Он видит пару кровоподтёков, и это очень болезненные кровоподтёки, но пули застряли в бронежилете. Харкевич вытирает пот с лица и с ужасом видит на руке кровь — всё-таки он ранен! Он поднимается на ноги и видит кровь на полу. Харкевич ощупывает себя и, когда он касается шеи и левой стороны лица, чувствует липкое тепло.

Харкевич пугается и на миг теряет равновесие. Но потом он понимает, что если до сих пор не умер, значит, все его раны не смертельные. Две пули в грудь и третья, едва не разорвавшая ему горло. Сукин сын — мысли Харкевича наконец переносятся с собственной несчастной персоны на того, кто пытался его убить. Сукин сын. Щенок. Ты кого хотел убить?! Я тебя, можно сказать, на улице подобрал! Я тебе дал шанс! Я тебя взял в Фирму! Я дал тебе денег! Я тебя спас! Харкевича захлёстывает ненависть, умножаемая болью, и он начинает путать Алексея с кем-то другим, но главное он помнит совершенно точно — надо пойти и пристрелить щенка.

Харкевич надевает бронежилет, оставляет рваный свитер на полу и в таком угрожающем виде вываливается в коридор. Здесь на него накатывает вторая порция недавних воспоминаний.

Белов был не один — с ним была… Морозова. Да! Харкевич визгливо матерится в мрачном пространстве подземного коридора, и его голос приобретает зловещее эхо. Конечно же, Белов не осмелился бы на такое в одиночку. Он выполнял поручение Морозовой. Это она стоит за всем. Она устроила заговор — против него. Из зависти. А он раскрыл этот заговор. Не знаю как, но раскрыл, а она… Сука! Дрянь! Но… У Харкевича перехватывает дыхание.

Но она его ещё не знает. Она не знает, на что он способен. Она не знает, кто его дядя. Она не знает, на что нарывается. Она нарывается на смерть.

Глава 35

Цепная реакция

1

В конце концов Второй тоже был человеком. И чувство страха было ему хорошо известно. И нерешительность тоже посещала его. Всякое бывало.

Закрывая дверь переговорной комнаты, он не был стопроцентно уверен, что поступает правильно. Он сомневался. Он с большим удовольствием посоветовался бы с Первым, но того черти носили где-то в Юго-Восточной Азии. Он переговорил бы с Морозовой, но та как сквозь землю провалилась.

Поэтому Второй закрыл дверь, некоторое время поразмыслил и оставил все без изменений. Пусть Китаец делает своё дело. Китаец все делал очень обстоятельно и качественно. Иногда Второму казалось, что он тянет время, но зато результат всегда был выше всяких похвал.

Второй уже собрался заглянуть в «глазок», как увидел в конце коридора, за спинами охранников знакомое лицо. Он облегчённо вздохнул. Кажется, все налаживалось.

— Наконец-то, детка, — сказал Морозовой непривычно взволнованный Второй. Он взял её за плечи и радостно встряхнул, как после долгой и тягостной разлуки.

— Что такое? — поинтересовалась Морозова.

— Сейчас все закончится, — сказал Второй. — Такой дурдом, понимаешь, устроили… А это кто там с тобой?

— Мальчик, — сказала Морозова. — Мальчик, которого ты просил.

— Что за чушь, детка? Какого ещё мальчика я просил?

— Мальчика, который убьёт Харкевича. И на которого все потом можно будет свалить…

— Детка, ты меня радуешь сегодня.

— А что здесь? — спросила Морозова, глядя на дверь переговорной комнаты.

— Здесь мы решаем наши проблемы, — ухмыльнулся Второй. — Китайская методика.

Он отодвинул на двери часть декоративной панели, и показался чёрный кружок потайного «глазка». Второй нетерпеливо сковырнул пластмассовый колпачок и заглянул внутрь, чтобы увидеть, на какой стадии находится Китаец с его людьми.

Китайца он не увидел. Зато четверо участников аукциона — двое чеченцев и двое «козлов отпущения» — валялись на диванах без признаков жизни. Это зрелище согрело сердце Второго. Нет, безусловно, все налаживалось. Он не ошибся.

— Сейчас приведу добавку, — ухмыльнулся Морозовой Второй и пошёл в сторону лифта.

— Я заинтригована, — сказала ему в спину Морозова. Она прошла мимо двух охранников, выставленных у двери переговорной комнаты, и вернулась к Алексею, который, насупившись, стоял у стены под пристальным взглядом третьего охранника.

— А вот и я, — сообщила Морозова охраннику. — Отойди немного в сторону, туда, к своим друзьям. Мне нужно кое-что сказать мальчику.

Охранник молча переместился к дверям переговорной комнаты. Морозова протянула руку и указательным пальцем приподняла подбородок Алексея. Их глаза встретились.

— Я тебе говорила, что ты пригодишься мне для одного важного дела?

— Ну было что-то такое.

— Прекрасный ответ.

Морозова расстегнула кожаный пиджак, и Алексей увидел рукоять того самого «вальтера».

— Так вот, Лёша. Важное дело будет сейчас.

Больше всего Алексея удивило, что она назвала его по имени. Это буквально потрясло его, и все те невероятные вещи, которые случились потом, значили для него уже гораздо меньше.

2

Бондарев лежал с закрытыми глазами и ждал, когда его придут убивать. Это было утомительное занятие, но его можно было пережить. Куда сложнее было смириться с липким от коньяка подбородком. Ещё больше коньяка было пролито на ковёр, на тот его участок, который был скрыт от посторонних взглядов изящным столиком из красного дерева. Пока чеченцы с демонстративным Шумом открывали шампанское, Марат вскрыл коньяк, налил в рюмку, понюхал, посмотрел на свет и тихо сказал, что какая-то примесь здесь точно есть, но что именно — чёрт его знает. Поэтому просто отрубайтесь, без лишнего театра. И они отрубились.

Причём «потерявшие сознание» тела, не сговариваясь, легли буквой "П", чтобы вошедшие для добивания оказались в незамкнутом кольце четырех очень серьёзно настроенных мужчин.

Бондарев играл в неподвижность уже минуты три, но дверь не открывалась. Ждут, пока коньяк полностью себя проявит? Значит, всё-таки яд? Только не надо газа. И не надо стрельбы через отверстия в стенах. Это будет неспортивно. Сделайте все честно. Подойдите на расстояние вытянутой руки. И больше не о чём будет беспокоиться.

Бондарев повторял это как заклинание и даже не подозревал, насколько действенным заклинателем он оказался. Ему лишь почудилось небольшое движение воздуха, словно где-то открыли небольшую форточку. Или кто-то махнул полотенцем.

Было только такое ощущение. Потом челюсть Бондарева стала куда-то очень быстро смещаться, словно её обмотали стальной цепью, цепь прикрепили к гоночному автомобилю, а потом ударили по газам. Он успел лишь сделать самое простое и самое последнее — подставить пальцы под удар ножа, который должен был рассечь ему горло до позвоночника. Его правая рука мгновенно метнула назад кейс, которым Бондарев собирался прикрываться от тех, кто войдёт через дверь. Но через дверь никто не вошёл, они вошли сзади, хотя сзади пять минут назад была стена.

Кейс куда-то попал — должен был попасть в голову или плечо нападавшего, — и Бондарев выбросил следом уже правую руку, загребая сначала воздух, а потом ткань, потом плоть, хватая, таща эту плоть и бросая её через себя… Секунду спустя он понял, что разодравший уши крик боли и ярости — это он сам.

О левой руке Бондарев не думал. Он объявил её без вести пропавшей, он списал её в архив, простился и похоронил её и написал надпись на могиле. Он забыл о ней все, кроме одной вещи — она должна удержать лезвие ножа.

Нападавший перелетел через спинку дивана и тяжело грохнулся на столик красного дерева. Бондарев отдёрнул левую руку и стряхнул красные брызги на упавшего.

Нападавший потянулся было ножом к Бондареву, но два раза такие фокусы никому не удаются, особенно лицом к лицу. Бондарев прыгнул сверху на врага, метясь попасть коленом на промежность. Нож застыл в воздухе, так никуда и не прибыв. Бондарев схватил бутылку с коньяком — хорошее прочное стекло — и врезал врагу в висок. Потом ещё. Потом снова. Только теперь бутылка разлетелась и залила кровь благородным напитком с примесью какой-то чертовщины. Для логического завершения Бондарев полоснул «розочкой» нападавшему поперёк горла и резко отпрыгнул, давая выход крови. Наш адекватный ответ. Получите и распишитесь.

Теперь Бондарев более-менее видел всю картину, а не только фрагменты мелькающих тел, которые были как векторы движения кого-то куда-то.

Один из чеченцев лежал на диване в прежнем положении, только с простреленной головой. Второй чеченец двумя руками душил какого-то мужика, а тот изо всех сил пытался дотянуться до вышибленного пистолета с глушителем. Из-за дивана торчали чьи-то неподвижные ноги, но это был явно не Марат, потому что в этот самый момент Марат уклонялся от удара ногой, потом ударил сам. Потом отпрыгнул в сторону, оттолкнулся от стены, прыгнул, сделал ложный замах, ударил, снова ударил, сделал блок…

Все эти неимоверно быстрые действия Марат предпринимал в отношении какого-то мечущегося комка мускулов, больше похожего не на человека, а на очень агрессивный и в то же время пластичный сгусток материи.

Этот «сгусток» внезапно развернулся в воздухе, и Бондарев поспешно отскочил, чтобы не попасть под летящий ботинок, и вроде бы даже отскочил успешно, но только вот правая рука почему-то опустилась и онемела. Бондарев мог лишь наблюдать, как Марат ударил противника, тот отскочил, будто резиновый мячик, потом вернулся, но не с пустыми руками — что-то серебристое блеснуло в воздухе, и Марат словно запутался в паутине, а потом упал.

Бондарев сделал движение порезанной кистью, и в горящие болью пальцы легла ручка с тонким выдвижным лезвием. Бондарев прижал кисть с оружием к бедру, и, когда сваливший Марата прыгун рванулся к нему, ударил снизу вверх. Раненые пальцы не выдержали, и ручка выпала, едва коснувшись летящего тела противника. Бондарев лишь смог выставить согнутый локоть, но это было всё равно что выстроить соломенный домик для защиты от урагана. Бондарев упал, задохнувшись от боли, а прыгун уже сидел на нём сверху, изготовившись свернуть Бондареву шею. Но это был ещё не конец, ещё можно было последним усилием…

Он не понял, что случилось. Пять или шесть хлопков, внезапная боль в ноге, какие-то брызги, какая-то кровь, прыгун теряет целеустремлённость движений, сникает и мягко валится вбок.

Бондарев вытирает кровь с лица и видит Мусу. Чеченец в чуть лучшем состоянии. Он лежит на полу, высунувшись из-за дивана, в руке у него пистолет с глушителем. Ствол сильно дрожит. Потом Муса роняет пистолет, пытается подобрать его, но роняет снова. Он часто дышит и ошалело смотрит на Бондарева.

Бондарев сбрасывает с себя ноги мёртвого прыгуна и встаёт. Он должен встать, он должен что-то сделать, потому что именно в этот момент он слышит звук открывающейся двери.

3

Морозова что-то сказала ему в спину, но Второй не расслышал. Он торопился довести дело до конца. Если наверху, в переговорной комнате, успех был гарантирован участием Китайца, то внизу, на складе, Второй лично должен был приложить определённые усилия. Но это будет сделано, потому что сделана уже половина дела, и сейчас Китаец трудится над деталями — детали очень важны, и нет никого, кто позаботится о них лучше Китайца. В частности, те двое «козлов отпущения» должны быть зарезаны ножами — как это принято у кавказцев. Было бы странно, окажись они застреленными, ведь у гостей аукциона все огнестрельное оружие было отобрано, этому есть куча свидетелей. А нож — один на двоих — коварные чечены вполне могли пронести с собой и порезать тех двоих, когда не смогли договориться. Это жестокое убийство увидели нервный Харкевич и тот парень, которого только что притащила Морозова. Харкевич с перепуга принялся стрелять и уложил, скажем, двоих чеченцев. Двое других отобрали пистолет у парня и застрелили Харкевича. А потом застрелили парня. А потом… Что потом? Лучше бы они застрелили друг друга, тогда ко Второму и Фирме вообще не могло быть никаких претензий. Всё-таки придётся взять одного чечена на свой баланс. Но один — не четверо, да и будет чем оправдаться.

Окрылённый планами, Второй выходит из лифта, улыбается гостям и даёт им понять, что всё идёт нормально. Он направляется к двоим оставшимся чеченцам.

Видя его жизнерадостное лицо, Чёрный Малик тихо говорит Магомеду:

— Будь готов.

— Ну что, — деловито говорит Второй. — Мы практически обо всём договорились… Ваши ребята просят, чтобы вы поднялись к ним и, так сказать, подтвердили условия… Им очень важно ваше мнение.

— Я им полностью доверяю, — отвечает Малик. — Как они решили, пусть так и будет.

— Они хотят, чтобы вы были там в этот важный момент. Так сказать, моральная поддержка.

— Ну хорошо, — соглашается Малик, к радости Второго, тот отходит к лифту, как бы приглашая чеченцев следовать за собой.

Между тем Малик быстро произносит по-чеченски:

— Муса и Лечо скорее всего мертвы. Нас они тоже хотят убить. Но мы должны сделать своё дело.

— Лифт, — говорит Магомед.

— Да, — говорит Малик. — Я помогу тебе, но ты не должен медлить.

Магомед решительно кивает головой. Малик хлопает его по плечу и шагает к лифту, надеясь, что вскоре боль в почках совсем покинет его. Второй и охрана ждут Малика и Магомеда, который тоже направляется к лифту, но как-то не слеша.

Взгляд Малика скользит по Второму, по охранникам и наконец находит то, что искал. Малик уже готов начать, но тут происходит какое-то безумие.

Дверь на лестницу с грохотом распахивается, и оттуда выпадает — именно выпадает и никак иначе — взъерошенный и окровавленный человек в бронежилете на голое тело. Охрана реагирует как-то странно — просто расступается, но ничего с ним не делает. Между тем человек принимает устойчивое вертикальное положение, совершает несколько нетвёрдых шагов, мутными глазами обводит людей и останавливается на Втором.

— Какая сволочь! — в отчаянии кричит Харкевич и воздевает руки к небу, а точнее — к бетонному потолку склада.

Он имеет в виду Морозову и её предательство, но Второму и остальным это так и останется неизвестным. Зато Второй знает, что Харкевичу в его плане предназначено место мертвеца, и он хочет, чтобы его план выполнялся. Его также смущает зажатый в руке Харкевича пистолет.

Поэтому он даёт команду, и Харкевича с нескольких сторон разрывают автоматные очереди. Болтающийся на нём незастёгнутый бронежилет уже не спасает — пули бьют в открытые бока, в шею, в бедра.

Харкевич, не шевелясь, лежит в луже крови, и Второй кричит, что хватит, хватит стрелять… Но тут пуля ударяет его в колено, и он с запозданием понимает, что стреляет уже не его охрана.

Малик, используя суматоху с Харкевичем, срывает автомат с плеча зазевавшегося охранника и стреляет в упор, сея хаос и панику. Ответным огнём охрана убивает пятерых участников аукциона. Малик бежит по складу, не переставая стрелять, потом падает возле составленных друг на друга ящиков, перекатывается под их защиту и замолкает.

Второй кричит, чтобы ни одна сволочь не смела стрелять по тем ящикам, иначе мы все взлетим на воздух! Его слушаются, стрельба прекращается, и в наступившей относительной тишине слышен лишь странный звук, от которого у Второго почему-то бегут мурашки по коже.

Он вдруг понимает, что стойки с «ядерным чемоданом» нет на месте.

4

Во всех корпусах СИЗО истошно орёт сирена. Женщина в форме перестаёт прикидываться, что её занимают только собственные часы. Алена цепляется за перила и привстаёт, несмотря на головокружение. В её глазах — ужас и непонимание. Конвоир бросается вперёд, занося для удара резиновую дубинку. Для Клешни воющая сирена — это недвусмысленный намёк, что надо поскорее все закончить.

Он яростно кидается на конвоира, который может ему помешать убить девку, бьёт его головой в лицо, сбивает с ног, несколько раз прикладывает затылком об пол — все это с бешеной скоростью и энергией.

Клешня встаёт и оборачивается — он видит Алену, которая не падает только потому, что держится за перила, и женщину в форме. В ушах звенит сирена, и Клешня морщится. У него остаются секунды.

Он хватает Алену за горло и за колено, отрывает от пола и хочет перетащить её через перила, чтобы сбросить вниз. У него это почти получается, однако тело Алены почему-то застревает на полпути и никак не хочет переваливаться через перила. Клешня не может понять, в чём дело, он упорно толкает девушку вниз, не видя, что та судорожно вцепилась в перила всеми десятью пальцами — эти пальцы побелели от напряжения, они вот-вот не выдержат…

Женщина в форме заворожённо смотрит на эту борьбу. Она слышит сирену. Она слышит приближающиеся торопливые шаги, и она больше не может видеть этого отчаянного выцарапывания последних секунд жизни из лап смерти…

Она подбегает к Алене и отрывает её пальцы от перил. Клешня облегчённо вздыхает и отступает назад. Он смотрит на женщину в форме и ухмыляется. Та бесстрастно пускает ему в лицо струю перечного газа из баллончика. Клешня кричит, сгибается пополам, потом падает.

Женщина в форме молча смотрит на него, убирает баллончик и ждёт появления людей. Поднятый по тревоге наряд вскоре появится, но прежде по лестнице поднимется незнакомый мужчина в штатском. Он будет бледен и серьёзен.

Он ничего не скажет. Он просто посмотрит на конвоира. На Клешню. На женщину в форме. И той вдруг станет страшно — безо всякой на то причины. Ей вдруг придёт в голову мысль, что мелкие платные услуги, которые она оказывает своим сомнительным знакомым, могут не всегда сходить ей с рук. Она подумает, что кому-то может показаться, хотя это совершеннейшая неправда, будто она помогла Клешне убить эту девчонку. Кому-то может показаться, что разгибать вцепившиеся в перила пальцы молодой девушки, которая не хочет умирать, — это нехорошо. К счастью, никто этого не видел, кроме Клешни. Но кто же поверит убийце и рецидивисту? Никто не поверит.

А незнакомого мужчину в штатском, который так странно на неё смотрел, скрутили и увели. Он, оказывается, забрал ключи у дежурного и зачем-то пробрался в СИЗО. Зачем — непонятно. Чтобы подняться на пятый этаж административного корпуса, странно посмотреть на женщину в форме и испортить ей настроение? Что тут скажешь… Бывают же такие уроды.

5

Странным звуком оказывается металлическая дрожь стойки с переносным ядерным устройством. Она медленно катится по бетонному полу склада, рядом бежит Магомед и пытается управлять движением конструкции килограммов в восемьдесят весом — «чемодан», свинцовая коробка для него, сама стойка.

Оказавшиеся у него на пути охранники растерянно отпрыгивают в сторону.

Второй кричит:

— Да застрелите его кто-нибудь!

Но никто не рискует стрелять в человека, который толкает впереди себя ядерную бомбу на колёсах.

— Стреляйте, от детонации она не сработает! — тонко кричит где-то спрятавшийся эксперт. — Нужно обязательно запустить реактор…

Слова «детонация» и «реактор» звучат здесь абсолютно неуместно и непонятно. Для охранников абсолютно понятны другие слова — вот бомба, и она запросто сейчас может рвануть. Отсюда следуют выводы.

Малик на всякий случай даёт короткую очередь из-за ящиков, отвлекая на себя внимание. Манёвр удаётся, и Магомед успевает докатить стойку с «чемоданом» до лифта. Охраны на его пути уже не остаётся, но внезапно возникает другая проблема.

Разогнавшаяся стойка въезжает в лифт, и оказывается, что глубина лифта для неё недостаточна, двери лифта не закроются. Магомед пытается развернуть стойку, но у него ничего не получается. Он отчаянно ругается, рвёт мышцы, дёргает застрявшую стойку…

Пуля одного из немногих сохранивших хладнокровие охранников ударяет ему в ляжку, он падает и быстро заползает в лифт, оказавшись под прикрытием стойки.

Чеченцы перекрикиваются, Малик перебирается ближе к лифту, по пути натыкается на двоих охранников, которые пытались обойти его с фланга, и расстреливает их в упор. Забирает оружие убитых и перебрасывает Магомеду «АКМ». Потом даёт длинную очередь в сторону Второго и его людей, чтобы Магомед в это время мог подобрать автомат.

Малик снова что-то кричит Магомеду, тот с трудом приподнимается и сдвигает крышку свинцовой коробки, потом открывает «чемодан»…

— Какого хрена он там делает?! — орёт Второй.

Малик снова кричит, Магомед хрипло отвечает, потом переходит на русский:

— Эй вы, коммерсанты! — это произносится с явным презрением. — Нет бога, кроме Аллаха…

— Так я же не спорю, — бормочет Второй и тычет пальцем вперёд. Залёгший рядом стрелок правильно все понимает и короткой очередью перебивает ноги Магомеду. Тот падает на пол кабины лифта, орёт, хватается за автомат и расстреливает с полмагазина в никуда, выплёскивая боль и ненависть к врагам.

— Коммерсанты, — это говорит уже Малик. — Я хотел купить у вас бомбу, чтобы потом использовать её против ваших же людей. Вам же всё равно было, кому продавать, так? Вы бы мне её продали, только бомба оказалась ворованная, и вы не захотели отдавать ворованное. Но я все равно забрал её, и сейчас я думаю — я уже немолодой человек, зачем надрываться и везти бомбу в какой-нибудь Пятигорск или Волгоград. Проще взорвать её прямо здесь.

— Ладно-ладно, договорились! — поспешно кричит Второй. — Отдаю за сто тысяч, забирай эту хрень и вали отсюда!

— Уже не договоримся, — отвечает Малик. — Ты убил моих ребят.

— Ну это же непринципиально…

— Вот я и говорю, что мы не столкуемся…

— А что это за разговоры насчёт Пятигорска?

Второй не понимает, кто задал этот вопрос. Он крутит головой и видит Морозову, рядом с ней каких-то вооружённых людей.

— У нас тут придурки с ядерной бомбой! — кричит ей Второй. — Лучше прячься где-нибудь!

— Придурки с ядерной бомбой, — улыбается Морозова. — Какое точное и самокритичное определение… Оперативной ценности не представляет, — говорит она кому-то, и голова Второго внезапно взрывается, будто ядерная бомба была у него в мозгу.

По причине этого взрыва, внешне выглядевшего как пуля в голову, Второй пропустил такое замечательное событие, как активизация нейтронного генератора переносного ядерного устройства. Магомед всё-таки подтянулся на руках и наконец сделал то, к чему его готовили ещё несколько лет назад.

И на лице его появилась блаженная улыбка.

6

Бондарев сбрасывает с себя мёртвого прыгуна и встаёт, потому что именно в этот момент он слышит звук открывающейся двери. Как во сне он делает несколько шагов, нагибается, подбирает пистолет и садится на диван, потому что сил у него в данный момент больше нет. Муса тихо стонет. Марат не подаёт признаков жизни. Дверь открывается, и Бондарев вскидывает пистолет — правой рукой, левая служит как упор. Трясущиеся пальцы в крови.

Дверь открывается, но ничего не происходит. Бондарев держит пистолет.

Потом женский голос произносит негромко:

— Монгол?

Бондарев держит пистолет, чтобы влепить пулю между глаз первому, кто сунется.

— Монгол? — и следом шорох.

— Какой, на хрен. Монгол?! — не выдерживает Бондарев. — Ошиблись, на хрен, адресом!

— Погоди, — слышит он позади себя. Марат поднимается на ноги и стаскивает с горла едва не задушившую его проволоку. Он бледен и вынужденно опирается на спинку дивана.

— Это я Монгол, — говорит он.

— Какой ты, на хрен, Монгол?!

— Раньше меня так звали. Когда я работал в службе безопасности корпорации «Интерспектр».

— Ну и что с того?

— Там… — Марат, который ещё и Монгол, показывает в сторону двери. — Я её знаю.

— Ну и что с того?

— Она… Короче, с ней можно иметь дело.

Морозовой, которая стоит в тамбуре, надоедает весь этот трёп, и она входит в переговорную комнату. Бондарев орёт, чтобы она стояла на месте, бросала оружие и падала на пол. Морозова укоризненно смотрит на него и на пистолет в его руках. Потом осматривается и понимающе кивает головой. Есть с чего разнервничаться.

— Монгол, — говорит она. — Скажи своему другу, что я не кусаюсь.

— Она не кусается, — говорит Монгол. — Она откусывает голову целиком. Вместе с ушами.

— Ой как смешно, — качает головой Морозова. — Обхохочешься. А у меня для тебя подарок, Монгол.

У Бондарева дёргается лицевой нерв. Он всё ещё держит пистолет нацеленным на дверь.

— Что за подарок? — насторожённо спрашивает Монгол.

— Ваш парень, — Морозова выталкивает вперёд Алексея. Следует немая сцена, после которой Монгол неуверенно спрашивает:

— С чего ты решила, что это наш парень?

— Я уже большая девочка. Я столько всего знаю, что плохо сплю по ночам.

— Понятно, — говорит Монгол, пропуская мимо ушей слова про «плохой сон». Он шагает вперёд и протягивает Алексею руку.

— Марат.

— Лёша.

— Виделись, — говорит Бондарев Алексею и с облегчением опускает пистолет.

7

Когда Бондарев наконец встаёт с дивана, то его поджидает несколько откровений. Во-первых, это раздвижная задняя стена переговорной комнаты, откуда и выскочили убийцы. Во-вторых, лицо прыгуна имеет до удивления знакомые черты «бухгалтера», и Бондарев ёжится, вспоминая, как в течение нескольких часов ехал рядом с этим человеком в машине с завязанными глазами. И даже имел наглость не одобрить любимую музыку «бухгалтера». В-третьих, оказывается, что из пяти или шести пуль, выпущенных Мусой в «бухгалтера», цели достигла только одна. Другая царапнула ногу Бондарева, а вот остальные с леденящей душу точностью легли вокруг бондаревской головы словно нимб.

— Повезло, — коротко подытоживает увиденное Марат.

— Когда везёт постоянно, это называется профессионализм, — уточняет Бондарев.

— Профессионализм, — назидательным тоном говорит Морозова. — Это когда ты делаешь все это, — она показывает на разгромленную комнату. — И тебе не надо потом менять костюм. Мальчики, посмотрите на себя в зеркало.

Бондарев и без того знает, что уже не похож на того серьёзного и представительного джентльмена, каким был утром.

— Лёша, — смотрит он на относительно чистого и бодрого Белова. — Ты забрал из туалета мой радиомаяк?

— Забрал.

— Ты прицепил его внутрь контейнера с «чемоданом»?

— Прицепил.

— Ты молодец. Только мне кажется, что все это теперь никому на хрен не надо. Там… — он смотрит в сторону коридора. — Кто это там? Чьи там ноги, я имею в виду?

— Охрана, — пожимает плечами Морозова. — Я так разнервничалась, когда увидела в «глазок» дохлого Монгола. Мне показалось, что я была не права в отношениях с ним и всё такое прочее… Но оказалось, что Монгол снова меня обманул — он жив. А стало быть, я была с самого начала права и зря суетилась. Однако охрану уже не вернёшь.

— А где этот высокий товарищ, который пригласил нас на переговоры?

— Толстяк номер два?

— Я не очень в курсе вашего внутреннего жаргона…

— Я так понимаю, что он пытается убить остальных чеченцев.

— Чёрного Малика? — уточняет Бондарев.

— Я уж не знаю, чёрного или белого. Какой Малик найдётся, такого и убьёт. Второй не хочет отдавать бомбу задёшево.

— Плевать на Второго, — Бондарев резко встаёт с дивана. — И на бомбу тоже плевать, но Малик… Мне нужно успеть с ним поговорить, пока он жив. Иначе Директор меня съест.

Алексей думает про себя, что, может быть, он ещё недостаточно опытен в таких делах, но лично ему кажется, что плевать на ядерное оружие — это не совсем правильно.

8

Они спускаются по лестнице и слышат, как Второй с охраной и Малик с Магомедом пытаются убить друг друга. Бондарев усмехается на ходу:

— Надо же, бегаешь за человеком по всей Европе, выискиваешь его в Турции, мочишь его двойников в Милане, а потом он к тебе чуть ли не в гости приходит… Как мило с его стороны.

— Но как он сюда добрался? — спрашивает Монгол.

— Я тоже об этом думаю… И мне кажется, что он не мог сюда добраться.

— В каком смысле?

— Малик был не за границей, он все эти годы сидел где-то в России. А сейчас, когда Крестинский его сильно попросил, он всё-таки вылез. Проехал сто километров на машине. Двойников ему делали, чтобы нас дезориентировать, чтобы мы по Европам бегали… А он сидел себе где-нибудь в Рязанской области и поправлял здоровье.

— Если такие деньги на двойников, значит…

— Значит, Крестинский готовил Малика для очень важного задания. А какое задание последний раз пытались сделать его люди? Они пытались провезти в Россию переносное ядерное устройство. Вот Малик и дожидался второй попытки…

— И дождался. Только вот зря стал права качать, когда увидел знакомый ящик. Надо было выкладывать все миллионы Крестинского и спокойно везти «чемодан» куда нужно. А теперь он застрял вместе с «чемоданом» на этом чёртовом складе…

— Зачем же я крепил маяк к ящику? — подаёт сзади голос Алексей.

— Затем, что никто не знал, что на аукцион явится лично Чёрный Малик. Мы думали, что здесь будут обычные курьеры или просто посредники, которые потом переправят груз Малику, а мы его отследим и накроем…

Они уже на последнем витке винтовой лестницы, когда из сумрака появляется невысокая тонкая фигура. Морозова отстраняет Бондарева и Монгола, садится на корточки и слушает, что ей говорит Иса.

— Он разве умеет говорить? — тихо изумляется Алексей.

— Умеет, — отвечает Морозова.

— По-русски?

— Ага.

— Никогда не слышал.

— Я бы на его месте тоже не стала разговаривать с человеком, который при первой встрече треснул меня в лоб и не извинился.

— Он потом тоже меня сбил с ног, — вспоминает Алексей смотровую комнату. — И тоже не извинился.

— Он ребёнок, ему простительно. А ты здоровый бугай, — начинает Морозова и с ужасом понимает, что произносимые ею слова — не что иное, как проявившийся не к месту и не ко времени материнский инстинкт, шокированная, она негромко произносит несколько совсем других слов, услышав которые Бондарев уважительно качает головой.

В этом состоянии Морозова пинает дверь и выходит на нижний этаж, на склад, где Второй и Малик только что безуспешно пытались столковаться.

— А что это за разговоры насчёт Пятигорска? — удивляется Бондарев, услышав обрывок фразы Малика.

— У нас тут придурки с ядерной бомбой! — кричит Второй. — Лучше прячься где-нибудь!

— Придурки с ядерной бомбой, — улыбается Морозова. — Какое точное и самокритичное определение. — Она поворачивается к Монголу и сухим тоном экскурсовода в зоопарке произносит, имея в виду Второго: — Оперативной ценности не представляет.

Монгол немедленно стреляет Второму в голову, потом стреляет снова, в ближнего охранника. Бондарев убивает ещё двоих, остальные вяло отстреливаются и отползают за ящики.

— Не упустите Третьего, — говорит Морозова, показывая в сторону «кельи». — У него там триста томов бумажной бухгалтерии по всем сделкам, да и сам он много чего зна…

Её слова перекрывает торжествующий вопль: «Аллах акбар!» Бондарев инстинктивно приседает, а Монгол вслушивается в перекрикивание между чеченцами.

— О чём базар? — спрашивает Бондарев.

— Какой-то Магомед сообщает Малику, что он это сделал во имя Аллаха. Малик поздравляет его.

— Сделал это? Сделал что?

— Запустил генератор в «ядерном чемодане».

9

Малик немедленно подтверждает правильность перевода, заорав из укрытия:

— Всё, хватит стрелять! Это уже ничего не изменит, потому что мой брат Магомед включил вашу ворованную бомбу, и у вас есть полчаса, чтобы понять наконец, какой грешной и неправильной была ваша жизнь! Полчаса, и Россия узнает, что такое удар в сердце! Справедливый удар в отмщение…

— Просто митинг какой-то, — говорит Бондарев. — Включил и включил, зачем так разоряться-то… Кстати, где «чемодан»?

— В лифте, — отвечает Монгол. — Они хотели поднять его наверх, но тележка застряла, а этот Магомед, кажется, ранен.

— А он что, и вправду запустил генератор?

— Мне отсюда не видно.

— Подойди и посмотри. Малик же сказал, что стрелять теперь бессмысленно.

— Надо проверить, — говорит Монгол. — Эй, там, мы больше не стреляем, но и ты не стреляй.

— Я убью вас одним большим выстрелом! Но это будет через полчаса, а пока попробуй убежать…

Мысль о том, что можно попробовать убежать, до этого как будто никому и не приходила в голову, но, как только Малик её произносит, пообещав, что стрелять не будет, с разных концов склада вдруг начинают выскакивать люди, вооружённые и безоружные, бегут к свободному лифту и лестницам. У лифта завязывается побоище.

— На будущее, — говорит Бондарев Алексею (учитывая, что они никуда не бегут, а остаются метрах в двадцати от лифта с ядерной бомбой, это звучит забавно). — Старайся во всём видеть положительную сторону. Вот, например, сейчас — Магомед запустил генератор, но зато все лишние люди отсюда немедленно уберутся. Будет спокойная, почти семейная атмосфера — самое то для разговора по душам.

— С кем?

— Да с Маликом.

Монгол в это время уже поднимается во весь рост и медленно выходит на середину склада, демонстрируя пустые руки.

— Чего тебе надо? — кричит Малик.

— Я хочу помочь вашему Магомеду.

— Как ты ему поможешь?

— Разверну вашу телегу, чтобы она вошла в лифт.

Следует пауза, а затем Малик спрашивает:

— Ты что, ненормальный?

— Я всегда хотел взорвать что-нибудь большое.

— Нет, — говорит Малик. — Ты лучше иди отсюда. Не надо нам чужих психов, нам своих психов хватает.

— Да у меня же нет оружия, а у вашего Магомеда «калаш»…

— Все равно пошёл вон!

— Не хотите, как хотите. — Монгол возвращается и говорит Бондареву: — Похоже, парень действительно запустил этот агрегат. Панель активизирована. Правда, сам этот Магомед отрубился. Или сейчас отрубится.

— Можно пробежать туда! — предлагает Алексей. — Вы меня прикроете…

— Зачем туда бежать?

— Отключить бомбу.

— Она не отключается. Конструкция не предусматривает остановки генератора после его запуска.

— Тогда… — Алексей растерянно смотрит на Бондарева и Монгола. — Может, нам тоже стоит… В смысле, куда-нибудь слинять…

— Я ещё не переговорил с Маликом, — напоминает Бондарев. — И у нас осталось целых двадцать пять минут.

Бондарев встаёт и выходит на открытое пространство.

— Ещё один придурок! — кричит Малик. — Уберись отсюда!

Вместо ответа Бондарев молча садится на пол, скрестив ноги. Малик ругает тупого русского бараном и грозит пристрелить, но Бондарев напоминает, что тот обещал не стрелять.

— Ты же коммерсант, — узнает Бондарева Малик. — Ты чего не убежал со всеми?

— Видишь ли, — рассудительно говорит Бондарев. — Мне сегодня несколько раз крупно повезло. И я надеюсь, что везение будет продолжаться до конца дня.

— Ещё минут двадцать я тебе гарантирую, — смеётся Малик.

— Двадцать пять, — поправляет его Бондарев.

— Какая разница!

— За пять минут многое может случиться. В этой штуке вдруг сломается какая-нибудь пружина, и взрыва не будет…

— Там нет пружин, болван, там нейтронный генератор.

— Нейтронный генератор по большому счёту — та же пружина. Только хитрая. Почему бы ему не сломаться?

— Ты псих.

— Ты тоже. Собрался взрывать бомбу на нижнем этаже бетонного бункера. Нас очень хорошо завалит, а наверху будет небольшое загрязнение окружающей среды да что-то вроде подземного толчка силой в два-три балла. Тебе надо было поднять бомбу наверх и там уже делать «бум».

— Не твоё дело, — поспешно отзывается Малик. — Мало вам всё равно не покажется…

— Всё равно — плохой план. Придумали на скорую руку, да?

— Замолчи, баран, пока я тебя не пристрелил.

— Ты сам сказал, что должен был везти «чемодан» то ли в Пятигорск, то ли в Волгоград. Посреди города эффект был бы совершенно другой, это точно…

— Я тебе ничего не говорил про Пятигорск! — возмущается Малик.

— У тебя вырвалось, понимаю…

— У меня сейчас очередь для тебя вырвется…

— Какой смысл? Через двадцать минут все равно умрём. Ведь так?

— Так, не сомневайся! — кричит Малик.

— Малик…

— Что?!

— Малик, раз уж осталось двадцать минут…

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?!

— Я читал твоё досье. Скажу больше, кое-какую его часть я и написал.

Малик что-то кричит Магомеду, но тот не отзывается, и Малик вдруг понимает, что ситуация совсем не такая, как он представлял себе минуту назад.

10

— Через двадцать минут мы все здесь умрём, так что давай поговорим начистоту.

— Я со спецслужбами начистоту не разговариваю.

— Это точно, если вспомнить, на сколько ты нагрел турок.

— Моё личное дело!

— Так я и не обвиняю… На самом деле у меня к тебе один вопрос, который я хотел бы прояснить, прежде чем меня разнесёт на молекулы.

— На атомы, — поправляет сзади Монгол.

Держа автомат перед собой, Малик выходит из-за ящиков и непонимающими глазами обводит странную компанию посреди пустого склада. Помимо десятка трупов в разных концах склада, Малик видит сидящего на полу Бондарева, а за его спиной — Монгола, Белова и Морозову.

— Они тоже надеются на чудо, — спокойно говорит Бондарев.

— Вообще-то я не… — шёпотом произносит Алексей, но Морозова пихает его локтем в бок:

— Ты тоже веришь в чудеса. Выбраться наверх всё равно уже не успеешь. Второй лифт сломали эти козлы, — Морозова имеет в виду охрану и уцелевших участников аукциона. — Так что стой спокойно, верь в чудеса и не дёргайся.

Алексей послушно следует её совету.

— Один вопрос мучает меня, — говорит со вздохом Бондарев. — И мне будет гораздо спокойнее разлетаться на атомы, если я узнаю ответ на него.

Малик вдруг понимает, что очень устал. В том числе устал спорить, кричать, стрелять… Скоро все это безумие закончится. Он выполнил свой долг и имеет право отдохнуть.

— Хотя бы женщину увели, — говорит Малик, имея в виду Морозову.

— Сначала ты запускаешь ядерную бомбу, а потом начинаешь беспокоиться о женщинах и детях, — укоризненно произносит Бондарев. — Женщина сама о себе позаботится. Давай лучше поговорим про мой вопрос…

— Сначала ты ответь на мой вопрос — как узнали, что я здесь буду? — Малик пыхтя присаживается напротив Бондарева, но не выпускает автомат из рук.

— Мы не знали, — отвечает Бондарев. — Мы думали, ты за границей. Думали, пришлёшь курьеров.

— Не получилось у меня тогда за границу выбраться. Здесь, в России, отсиживался. Здоровье опять же подводит. Не побегаешь, как в былые годы… Значит, — улыбается Малик, — я вас сегодня удивил?

— Не то слово. Только я не понял, при чём здесь Пятигорск и Волгоград…

— Э-э… — Малик с досадой машет рукой. — Я виноват, проговорился. И вправду план у нас такой был — взять бомбу и туда отвезти…

— Но это же не твой план, Малик.

— Как это?

— Это план Крестинского.

Малик на миг напрягается, но вспоминает, что через пятнадцать минут весь мир придёт к концу.

— Про Крестинского знаешь? Плохо. То есть для него плохо. Для тебя — хорошо.

— Малик, вы бы не довезли «чемодан» до Пятигорска.

— Ты о чём?

— Ты был нужен Крестинскому, чтобы забрать бомбу и вывезти её на юг. Под Пятигорском или где-то на пути вас бы встретили. Тебя бы убили, Малик. А бомбу забрали.

— Ну какой же ты псих, — говорит Малик. — Ну что ты придумываешь? Зачем Крестинскому меня убивать, если я на него работаю, если я выполняю его задания?

— Затем, что у него есть задание, которое ты не согласился бы выполнить.

— Что же это такое?

— "Ядерный чемодан" нужно было взорвать на юге Чечни. И сказать, что русские устроили геноцид. Ты бы сделал такое?

— Такого никто бы не сделал, — пальцы Малика сжимаются на автомате. — Такого бы никто никогда не сделал.

— Ты говоришь про себя. Но есть другие, и они бы сделали это. Мы как-то записали переговоры Крестинского с Акмалем. Ты же помнишь, кто такой Акмаль, да? Он человек в турецкой разведке, но работает на Крестинского. Муса, который приехал сюда с тобой, — он же не коренной чеченец, да? Он чеченец, родившийся в Турции. Кто посоветовал тебе взять его? Акмаль. Муса должен был убить тебя, Малик. И передать бомбу таким людям, которым действительно плевать, что и где взрывать. Муса сейчас там, — Бондарев махнул рукой вверх. — Он умирает, но мы успели с ним поговорить. Мне жаль, что всё так сложилось для тебя. Малик. Тебя продали, потому что с тобой слишком сложно иметь дело. Проше нанимать самоубийц за сто долларов. Крестинский ненавидит тех, кто выгнал его из России, он хочет их скомпрометировать любой ценой. Ну и ещё кавказский нефтепровод — после ядерного взрыва он уже никогда не заработает, а у Крестинского наверняка заготовлены какие-нибудь финансовые афёры на этот счёт…

— Десять минут, — усталым голосом пожилого человека произносит Малик. — И всё это кончится. Я не хочу знать, правду ты мне сказал или нет. Все это оскорбляет мой слух. Давай просто молча подождём десять минут.

— Я помолчу, — говорит Бондарев. — Но теперь и ты ответь на мой вопрос.

— Что тебе надо? — равнодушно говорит Малик.

— Расскажи мне о Химике.

Малик меняется в лице.

— Расскажи, как вы встретились в девяносто втором году. Малик хочет что-то сказать, но морщится от боли.

— Расскажи, что он тебе поручил. И как ты справился с этим поручением.

Малик смотрит на часы. Потом на Бондарева.

— Наверное, мне надо это рассказать. Это облегчит мои последние минуты в этом мире. Я однажды уже рассказывал эту историю, но я рассказал её Крестинскому, а это то же самое, что исповедаться дьяволу. Он вытягивает из людей их преступления, чтобы потом пустить в дело. Теперь я расскажу тебе, а потом мы все умрём. Наверное, в этом есть какой-то смысл.

11

Когда Малик заканчивает говорить, у них остаётся ещё три минуты. Бондарев смотрит на Малика, тот разводит руками и говорит:

— Ну да. Я это сделал. И было бы глупо сожалеть или стыдиться этого, потому что нельзя вернуться назад и все исправить. Этого нельзя исправить хотя бы потому, что я так до сих пор и не понял — зачем это было нужно Химику. Ха… Получается та же самая история, что и с Крестинским. Я совершаю поступки, но не знаю их истинного смысла. Мне и в самом деле пора умирать.

— Осталось две минуты, — говорит Бондарев, который надеется, что сумеет полностью пересказать Директору то, что сделал в девяносто втором году Чёрный Малик. Пересказать, не изменившись в лице. — Осталось две минуты, и я расскажу последнюю историю…

— Ты обещал помолчать.

— Я быстро. Пару лет назад мне пришлось преследовать на Южном Урале две ваши группы, которые тащили вот такие же «ядерные чемоданы». Одна группа тогда пропала в лесах, но вторую мы накрыли.

— Я знаю, — говорит Малик.

— Ты не можешь знать одной интересной детали. А я знаю, потому что я там был. Мы накрыли двоих ваших людей возле домика лесника. Одного убили сразу, а второму я прострелил ногу. Он упал, потом сел и, пока я бежал к нему, запустил генератор. Как и Магомед сегодня.

— Ты хочешь сказать…

— Вот именно. Он сидел напротив меня вот точно так же, как сидишь ты, а перед ним лежал на земле ящик. И он точно так же отсчитывал минуты. И когда время вышло, никакого взрыва не было. Он очень расстроился и позже перерезал себе вены. Уже в Москве. Генератор тогда сработал, но цепной реакции не было, потому что в этом типе «ядерного чемодана» радиоактивных веществ — самый минимум, чтобы едва хватило на реакцию. Радиоактивные вещества — это плутоний и тритий. У трития относительно небольшой период полураспада, то есть он быстро теряет свои свойства, и в «чемодане» уже не хватает радиоактивной массы для реакции. В армии эта проблема решается путём ежегодного техобслуживания «чемоданов», но если «чемодан» украден, то никакого техобслуживания ему не делают, и он все больше теряет свои свойства. Через три года он просто и гарантированно превращается в очень тяжёлый ящик безо всякой убойной силы.

— То есть казахи тогда нас кинули… Но ведь этот ящик, — Малик тычет автоматом в сторону лифта, — прошёл техобслуживание.

— У Левши, ты имеешь в виду…

— Не знаю у кого, но этот учёный с бородой проверял «чемодан» всякими приборами, и они показывали, что там всего достаточно…

— Осталась минута, — напомнил Бондарев. — И я никуда не убегаю, потому что я знаю, что именно сделал Левша. Он повесился, этот мастер на все руки, но у него был помощник, маленький, но все запоминающий. И он запомнил, что говорил Левша по поводу «ядерного чемодана». Левше очень понравилось, что он сделал. Он сделал обманку. «Чемодан» с начинкой из дешёвого цезия, который реагирует на все тесты, будто действительно готов взорваться, но на самом деле…

— Какая разница, — Малик уже не думает о времени. — Цезий, плутоний, пять минут, две минуты, будет взрыв, не будет взрыва… Я слишком устал, чтобы слушать всю эту чушь и дальше.

Монгол смотрит на часы и опускает руку. Время вышло. Ничего не происходит. Бондарев пожимает плечами.

— Я слишком устал, чтобы жить посреди всего этого и дальше, — говорит Малик, и Бондарев понимает смысл этой фразы.

Время вышло, и мир вокруг устоял, но лишь отчасти — Малик чётким движением подставляет себе автомат под горло и нажимает на спуск. Бондарев поспешно бьёт ногой и задевает магазин, отчего очередь уходит чуть в сторону, и Малик умирает не сразу.

Он чувствует холод и сгущающуюся темноту, из которой к нему подходят какие-то люди — женщина, мужчина… И мальчик, черноволосый мальчик, который так похож на самого Малика в детстве.

Малик протягивает к нему руку, но дрожащие пальцы повисают в воздухе, а потом падают вниз мёртвым грузом.

12

Лифт долго вытягивает их на поверхность, точнее, в верхний коридор, а уже потом через двери и люки — на воздух.

В верхних коридорах уже работают люди Конторы, кто-то из них здоровается с Бондаревым и Маратом, кто-то подмигивает маленькому мальчику, который час назад самостоятельно выбрался наверх и нашёл заплутавшие неподалёку конторские машины. Иса остаётся невозмутим, ему достаточно лежащей на плече руки Морозовой.

— Между прочим, ты так и не извинился, — напоминает Морозова Алексею.

— Успеется, — бурчит тот.

— Деревенщина невоспитанная, — говорит Морозова. — Тебя ещё учить и учить.

Бондарев спасает Алексея. Он хлопает его по плечу и говорит:

— Пойдём. Тебе надо познакомиться с Директором.

Алексей видит приближающегося Директора, видит подъезжающие машины, видит кровь на костюме и на руках Бондарева и как никогда чувствует реальность всего происходящего.

И он сам — часть этой реальности.

Эпилог

В первые сентябрьские дни того же года мать Алексея Белова получает заказную бандероль. Её привозит на машине специальный курьер, который заставляет женщину расписаться в длинной бумаге с множеством граф. Отправителем бандероли указан Иванов И.И.

Мать Алексея не знает человека с таким именем, но решает, что это кто-то из дальних родственников, кого она совсем уж позабыла за всеми горестями последних месяцев.

Она не может знать, что именно так — Иванов Иван Иванович — упорно называл себя на всех допросах некий мужчина, который был задержан в городском СИЗО в день самоубийства Алены Беловой. Затем этот мужчина непонятным образом исчез из запертой камеры, и местные правоохранительные органы до сих пор отказываются комментировать этот инцидент.

Мать Алексея разрезает бечёвку, аккуратно сматывает её и убирает в шкаф — может, пригодится. Потом она разрывает обёрточную бумагу и вытаскивает целлофановый пакет.

Она не знает, что когда вдова полковника Фоменко попала в психиатрическую лечебницу, то впоследствии именно с помощью похожего целлофанового пакета свела счёты с жизнью — надев его на голову и задохнувшись.

В том целлофановом пакете, который прислали матери Алексея, почему-то лежат деньги. Женщина думает, что это какая-то ошибка, раскладывает пачки на кухонном столе и растерянно на них глядит. Она не знает, почему в пакете были деньги, и она не знает, что ей с ними делать. Она потеряла сына и похоронила дочь, и деньги здесь ровным счётом ничего не могут изменить. Деньги в данном случае уже ничего не значат.

Но бывают случаи, когда деньги всё же имеют значение.

Когда в сумочке сотрудницы городского СИЗО находят пачку купюр, меченных словом «взятка», это кое-что значит. По случайному стечению обстоятельств городской прокурор именно в это время начинает кампанию по борьбе с коррупцией, и бедная женщина получает максимально жёсткий приговор. Через полтора года, в исправительной колонии, её убьёт разрядом электрического тока, но это уже будет совершеннейшая случайность.

Мать Алексея грустно смотрит на деньги, а потом замечает внутри целлофанового пакета ещё что-то. Это белый продолговатый конверт. Мать Алексея решает, что это письмо от родственника, в котором все наконец и разъяснится. Она достаёт из футляра очки, разрывает край конверта и вытаскивает оттуда фотографию.

Если бы мать Алексея читала городские газеты, то на прошедшей неделе ей бы попались на глаза другие фотографии — те, на которых местный бизнесмен Айрапетов сидит в шезлонге во дворе своего роскошного загородного дома. У бизнесмена запрокинута голова и широко раскрыт рот. Все лицо, горло и грудь испачканы серым порошком, в котором экспертиза признает героин. Героином будет набит и пищевод Айрапетова. Три пулевые отверстия в груди бизнесмена довершают малоприятную картину.

Но матери Алексея попадается совсем другая фотография. Там сняты двое молодых людей, стоящие в пол-оборота к объективу. Они разговаривают и не замечают фотографа. Невозможно понять, на каком фоне сделан снимок, можно разглядеть лишь профили молодых людей — девушки и парня.

Мать Алексея не понимает, какое отношение имеет к ней эта пара. Она ещё больше укрепляется во мнении, что произошла какая-то ошибка, но по природной обстоятельности продолжает разглядывать фотографию. Темноволосая девушка кажется ей симпатичной. Хотя Алена была лучше. А парень…

Женщину внезапно охватывает дрожь — она приближает фотографию к глазам, пристально вглядывается и…

В тот миг, когда сомнения окончательно исчезают, начинает исчезать и фотография. Изображение на листке плотной белой бумаги стремительно тает, и через несколько секунд мать Алексея держит в руке лишь чистый лист.

Она некоторое время сидит молча, а потом вставляет чистый лист бумаги в рамку для фотографий и ставит на полку рядом с фотографией Алены. Теперь, когда она смотрит на полку, то видит два родных и прекрасных лица, которые навсегда потеряны для неё.

Между тем специальный курьер, доставивший матери Алексея заказную бандероль, проезжая через центр города, останавливает машину. Он поднимается по ступеням здания городского суда и проходит по коридору к тому залу, где слушается дело Леонида Приходько, также известного как Ходок или Клешня. Курьер дожидается перерыва в заседании, заходит в зал и видит множество людей, часть из которых толпится у клетки с подсудимым. Курьер протискивается вплотную к решётке и негромко подзывает Приходько. Клешня угрюмо смотрит на курьера, а тот молниеносно просовывает внутрь клетки длинный белый конверт и добавляет: «От наших». Клешня оживляется и поспешно вскрывает конверт. Там листок бумаги с короткой надписью: «Прощай». Клешня недоуменно вертит листок в руках, переворачивает его, но больше ничего не находит. Он хочет спросить у курьера, что это за херня такая, но курьера рядом уже нет. Курьер знает, чем все закончится, и не хочет дожидаться финала.

Когда он садится в машину, у Клешни начинаются первые спазмы. Когда машина выезжает из города, врач фиксирует летальный исход.

Курьер считает список закрытым. Он возвращается домой.

Content

Сергей Гайдуков
Ядерный будильник (Атомный аукцион)

Пролог

1

2

3

4

Часть I

Глава 1 Алексей Белов: возвращение домой

1

2

3

4

5

Глава 2 Бондарев: вынужденная посадка

1

2

3

4

5

6

7

Глава 3 Алексей Белов: ловушка

1

2

3

4

5

6

7

Глава 4 Бондарев: разбор «полётов»

1

2

3

Глава 5 Алексей Белов: до конца

1

2

3

4

Глава 6 Бондарев: плёвое дело

1

2

3

4

5

Глава 7 Алексей Белов: дом на лесном шоссе

1

2

3

4

5

6

Часть II

Глава 8 Бондарев: солидный клиент

1

2

3

Глава 9 Алексей Белов: шанс

1

2

3

4

5

6

Глава 10 Бондарев: плохие новости

1

2

3

4

5

Глава 11 Алексей Белов: замкнутый круг

1

2

3

Глава 12 Бондарев: легенда

1

2

3

Часть III

Глава 13 Алексей Белов: поиск

1

2

3

4

5

Глава 14 Бондарев: изумрудный берег

1

2

3

4

Глава 15 Алексей Белов: плохой бизнес

1

2

3

4

Глава 16 Бондарев: старый знакомый

1

2

3

Глава 17 Алексей Белов

1

2

3

4

Глава 18 Бондарев: наш сукин сын

1

2

3

4

5

Часть IV

Глава 19 Алексей Белов: азартные игры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава 20 Бондарев: ничего хорошего

1

2

3

4

5

Глава 21 Алексей Белов: затмение

1

2

3

Глава 22 Бондарев: тотальный отход

1

2

3

4

5

Часть V

Глава 23 Алексей Белов: ещё не все

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 24 Бондарев: головная боль

1

2

3

4

5

6

Глава 25 Алексей Белов: поездка на природу

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 26 Бондарев: профиль и анфас

1

2

3

4

5

6

Глава 27 Морозова: эксперименты над людьми

1

2

3

4

Глава 28 Бондарев: вниз по лестнице

1

2

3

4

5

6

Часть VI

Глава 29 Перед рассветом

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 30 Утро трудного дня

1

2

3

4

5

6

7

Глава 31 Согласование позиций

1

2

3

4

5

6

Глава 32 Здесь и сейчас

1

2

3

4

5

Глава 33 Жертва

1

2

3

4

5

6

Глава 34 Радикальное решение проблемы

1

2

3

4

5

6

7

Глава 35 Цепная реакция

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Эпилог