Михаил АХМАНОВ

НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО

Глава 1. В далеких мирах

Эксперимент закончился неудачей – девятьсот сорок четвертый провал за восемь тысяч Оборотов планеты вокруг светила. Но с каждой новой попыткой техника совершенствовалась, и теперь в распоряжении Фарданта Седьмого были отпрыски-исполнители, способные к тончайшим операциям на клеточном ядре. Их зрительные органы могли различить мельчайшие гены в хромосомах, а световые резаки, манипуляторы и инжекторы являлись точным орудием, позволявшим изымать и заменять любые элементы двойной молекулярной спирали.

Генетический материал, с которым работали отпрыски по заданной Фардантом Седьмым программе, был чрезвычайно древним, но сохранившим жизненную искру. Фардант не помнил, каким телесным тканям или органам принадлежали эти клетки, но данный факт значения не имел – клеточные структуры, обладавшие специализацией, извлеченные из кожи или мышц, из мозга, пищеварительного тракта, легких или крови, равным образом не подходили для воссоздания целостного организма. Для этого их требовалось вернуть в исходное состояние, когда оплодотворенное яйцо только начало делиться, и результаты данного процесса, две, четыре или восемь клеток, еще содержат полный генетический набор, сотни тысяч генов, определявших всю неповторимость, все особенности живого существа. На Земле такие клетки назывались стволовыми, но Фардант, используя древнюю терминологию своей расы, думал о них просто как о жизненной первооснове.

Он научился получать их три с лишним тысячи Оборотов назад, и все дальнейшее время было потрачено на опыты с зиготой, то есть с оплодотворенной яйцеклеткой. Даже для него контроль за ее развитием оказался очень сложен – после трех актов деления требовалось запустить хромосомный механизм, отвечавший за дифференциацию каждой клетки, за ее превращение в конкретный орган или ткань. В конечном счете это сводилось к пробуждению одних генов, блокировке других и борьбе с вредными мутациями – процесс, включавший гигантское число параметров, ровно столько, сколько единиц наследственности хранили хромосомы. При естественном развитии организма этим не пришлось бы заниматься, но ту искру жизни, что еще осталась в древних клетках, надо было поддерживать, раздувать и направлять. В противном случае в биологических чанах формировались уроды, не способные к движению, переработке пищи и даже к дыханию, не говоря уж о нервной деятельности высшего порядка.

Со временем Фардант Седьмой и его отпрыски-побеги справились почти со всеми этими задачами. Теперь их творения были превосходны: скелет с необходимыми мышцами, нужное число конечностей, обладавших парной симметрией, плотный кожный покров, внешние органы, источник ощущений, и внутренние, пригодные для утилизации питательных веществ и атмосферных газов, гормональной настройки и поддержания биохимического баланса. Эти существа могли не только шевелиться, питаться и дышать – они издавали звуки, реагируя на темноту и свет, тепло и холод, боль и пищу. Их нервная система была сконструирована должным образом, а мозг отвечал эталону, бережно хранившемуся в памяти Фарданта. Они казались во всем подобными древним его соплеменникам, тем, кто населял планету в давнюю, почти незапамятную эру и кто погиб в борьбе бессмертных. Поистине прекрасные создания! Только лишенные разума и не готовые к коммуникации с Фардантом.

Последние шестьсот шестьдесят Больших Оборотов он пытался внедрить в их мозг фрагменты своей мыслительной матрицы, но безуспешно – ни один экземпляр не обладал способностью к телепатической связи. Что его не удивляло: лишь разумным существам даровано ментальное общение, лишь разум, генерирующий мысли, умеет направить собеседнику ментальную волну. А раз такого не происходит, то, вероятно, где-то допущена ошибка. Несомненно, ошибка, которую следует найти! И Фардант Седьмой, порождая все новых и более умелых отпрысков, совершенствуя биологические чаны и световые скальпели, размышлял над этой проблемой в своем подземном убежище.

Шло время, которое он отсчитывал Малыми Оборотами планеты вокруг своей оси и Большими вокруг центральной звезды. Шло время, и ничего не менялось: тысячи глаз, принадлежащих его периферийным побегам, глядели в бездну Внешнего Мира, озирали небеса, то полные солнечного сияния, то черные, почти беззвездные; тысячи стражей и сокрушителей стояли на рубежах его владений, готовые отразить набег соперников; тысячи тысяч зеркал ловили излучения светила и превращали их в энергию, необходимую побегам; миллиарды крохотных тварей ползали в недрах земли и на ее поверхности, аккумулируя питательные вещества и элементы, в которых нуждался Фардант. Все они были им, а он был ими – огромное существо в зеленом оазисе, напоминавшем формой шестиконечную звезду. Время мало значило для него, ведь в запасе была вечность или, вернее, почти вечность, поскольку все когда-нибудь кончается, даже сама Вселенная. Но срок до ее грядущей гибели был таким гигантским, таким чудовищным, что тысяча Оборотов или миллион значили не более того мгновения, когда элементарная частица, врезавшись в мишень, рождает световую вспышку. Времени должно было хватить, и если Фардант Седьмой не справится с задачей, ее решит Восьмой или Девятый, Десятый или Сотый.

Если, конечно, он не погибнет до срока, уничтоженный Матаймой или Гнилым Побегом. Не исключалось, что гибель придет из-за моря, от Тер Абанты Кроры или Дазза Третьего, прилетит на воздушных кораблях с боевыми отпрысками-сокрушителями или прольется из туч ядовитым дождем. Маловероятно, но возможно, хотя Фардант полагал, что защищен не хуже своих соперников. Часть его сознания, распределенная в стратегический модуль, подсказывала, что шансы гибели невелики, так как занятый им ареал лежит далеко от океанов, в центре континента, и отделен от доменов Матаймы и Гнилого Побега горами, пустынями и защитной полосой.

Тем не менее перспектива смерти являлась реальностью. В игре, которую он вел с четырьмя бессмертными, ставки были высоки – контроль над всей планетой и последующее возвращение из темной холодной пустоты в другую галактическую область, богатую звездами и планетарными телами. В той ситуации зыбкого равновесия, что имела место между соперниками, любой внезапный ход, любая неожиданность могли покончить с их древним спором. Любой разум или разумы, способные действовать самостоятельно, имея при этом единую цель – ту, которую преследовал Фардант, – стали бы бесценными союзниками, залогом победы и возвращения. Возможно, они породили бы новых бессмертных, более терпимых друг к другу, чье коллективное сознание нашло бы способ справиться с Врагом.

Ибо, кроме соперников на планете, кроме Матаймы, Гнилого Побега, Тер Абанты Кроры и Дазза Третьего, был еще Великий Враг. Могущественный, страшный и неумолимый! Затаившийся среди звезд, что тлели в ночном небе далекими тусклыми огоньками.

* * *

Комплекс «Киннисон», одна из базовых станций ФРИК, находился на равном расстоянии и от Земли и от Луны и был ориентирован таким образом, что в хрустальной линзе потолка сияли обе ближние планеты: голубоватый шар Земли, затянутый кое-где облаками, и ее серебряный спутник. На лунном диске виднелись зеленые пятна, зоны обитаемых кратеров, засаженных лесами, а Землю окружало кольцо заатмосферных поселений, обсерваторий и космических гаваней, что отправляли и принимали корабли. Кольцо сияло ярким светом и казалось новой галактикой, возникшей из небытия стремительно и внезапно, с поразительной быстротой. В этом не было преувеличения – что такое тысяча последних лет в масштабах Вселенной?

«Киннисон» являлся крупной станцией, включавшей все необходимые службы – от центра галактической связи и портовых терминалов до модуля реабилитации с его бассейнами, киберхирургами и криогенным блоком. ФРИК, Фонд Развития Инопланетных Культур, владел десятками подобных баз, разбросанных в Солнечной системе и у далеких миров, входивших в Земную Федерацию. Его эмиссары тайно или явно трудились на сотнях планет, не столь благополучных, как звездные колонии Земли, и населенных либо гуманоидами, либо существами, совсем не похожими на людей, но обладавшими разумом. Эти патронируемые миры были далеки от совершенства; невежество, переполнявшее их, порождало жестокость, робкие побеги знания вытаптывались в кровопролитных войнах, сгорали в пожарищах катастроф и эпидемий, Темные Века тянулись бесконечной чередой, складываясь в тысячелетия. Фонд пытался им помочь – не всегда своевременно и успешно, но поражения, провалы и ошибки, как и удачи, тоже являлись зерном бесценного опыта. Искусственный разум «Киннисона» и интеллекты прочих баз хранили его в своей бездонной памяти.

Две планеты, голубоватая и серебристая, сияли в прозрачном куполе потолка, неяркий ровный свет струился от акрадейтовых стен, заливая просторное помещение. Оно казалось пустоватым: круглый дубовый стол, несколько просторных кресел, стойки голопроекторов и древнее изваяние Тота, египетского бога мудрости, покровителя писцов; больше ничего. У стола сидели четыре человека.

– Тревельян согласился, – произнес Юи Сато, склонив темноволосую голову к плечу. Его хрупкая изящная фигура тонула в большом кресле. – Вообще-то ему положен отпуск, но он согласился. Щербаков его уговорил.

– Большой умелец этот Щербаков, – заметил Мохаммед Ортега. Он был басист, широкоплеч и кряжист, с мощной выпуклой грудью уроженца Тхара. У его губ поблескивала почти незаметная завеса фильтрующей маски – в земном воздухе, наполнявшем станцию, кислорода для Ортеги было многовато.

Сидевший рядом с ним Пьер Каралис, смуглый, длинноносый, худощавый, согласно кивнул.

– Умелец! Больше того, дипломат!

– Будущий консул, – усмехнулся Андрей Сокольский, прикрыв веками блеклые серые глаза. – Уйду на покой через пару лет и завещаю ему свое кресло. Надеюсь, никто не против?

Ортега буркнул что-то одобрительное, смуглый Каралис снова склонил голову, но по лицу Юи Сато скользнула тень неудовольствия.

– Не будем отвлекаться, коллеги, – проговорил он. – Сегодня у нас на повестке не выборы консула, а миссия Тревельяна и катастрофа на Пекле. Как вам известно, орда кочевников перевалила через горы.

Четверо сидевших за столом являлись консулами ФРИК, секцией консульского совета, состоявшего по традиции из дюжины членов. Сфера их ответственности распространялась на экзотические миры, большей частью населенные негуманоидами либо имевшие особенности географического, социального или иного характера. Понятие «экзотический» трактовалось в Фонде весьма широко, включая, например, Сайкат, аборигены которого пребывали в каменном веке, или Осиер, упорно не желавший выходить из средневековой стагнации. Пекло, знойная планета в системе двух солнц, с ее вулканами, пустынями, недостатком воды и воинственными обитателями, несомненно являлась неординарным миром, где жизнь и разум балансировали на грани гибели. Нашествие северных варваров, каким-то чудом перебравшихся через непроходимый горный хребет, могло покончить как с первыми ростками цивилизации, так и с усилиями Фонда, пестовавшего эту скудную поросль на протяжении шести десятилетий. Проблема требовала решительных мер и присутствия опытного эмиссара, специалиста по экстремальным ситуациям – такого, как Ивар Тревельян.

– Где он сейчас? – спросил Ортега. Маска у его рта медленно колыхалась в такт дыханию.

– Отбыл с Сайкатской Исследовательской Станции на транспортном корабле ГР-15/4044. Транспорт доставил на Сайкат оборудование для группы Щербакова и движется дальше к Хаймору, а затем к Горькой Ягоде и Пеклу. – Юи Сато махнул рукой, свет в отсеке померк, и в лучах голопроекторов вспыхнула над столом карта окраины Галактики. – Как видите, самый оптимальный маршрут. Грузы на Хаймор и Горькую Ягоду будут сброшены на квадропланах, так что задержка составит сорок-пятьдесят часов, не больше. Три недели на весь перелет, и Тревельян окажется на Пекле.

– Последние прыжки – в Провале, – заметил Сокольский, разглядывая карту. – Область практически не посещаемая… Или я ошибаюсь?

– Думаю, не ошибаешься, – пробасил Ортега. – Лет девятьсот назад наши флотилии бились в Провале с фаата, но не в этой зоне, а повыше, за Тхаром и Рооном, в направлении галактического полюса. Там до сих пор кружат обломки их кораблей… – Он уставился на карту с темнеющей бездной Провала, что разделяла две ветви Галактики, Рукав Ориона и Рукав Персея. Провал казался трещиной в необозримом звездном поле, гигантским черным серпом шириною в четыре тысячи парсек. Курс корабля Тревельяна был показан алыми стежками. – Станция! – Ортега повысил голос. – Данные по завершающей части маршрута ГР-15/4044… В этом районе что-то есть? Блуждающие планетоиды, газовые облака, метеоритные рои?

– Только пустота, консул Ортега, – прозвучал мелодичный голос искусственного интеллекта «Киннисона». – Последние сто восемьдесят лет район не посещался, но до того предпринимались две картографические экспедиции Звездного Флота. Нужны подробности?

– Нет. – Покачав головой, Ортега бросил на Сато виноватый взгляд. – Не сочти за обиду, Юи, не думай, что я хочу тебя проверить… Просто любопытно. Эта зона неподалеку от Тхара, моей родины.

Юи Сато повел рукой, карта погасла, и стены засветились ярче.

– Пекло на границе Провала, и этот маршрут самый оптимальный, – спокойно продолжил он. – Если двигаться от сектора терукси или мимо Тхара, потеряем дней восемь-десять. Впрочем, курс еще не поздно изменить – транспорт вылетел с Сайката вчера и сделал первый прыжок к Хаймору. Судно недоступно для связи, но можно выслать сообщение в нашу миссию на Хайморе.

– Не будем усложнять, – сказал Каралис. – Маршрут представляется мне безопасным, да и не в маршруте дело. Что творится на Пекле и что мы порекомендуем Тревельяну – вот вопрос! Андрей, – он повернулся к Сокольскому, – там сейчас твоя группа. Где они? И что сообщают?

– Все в безопасности, на базе. Я велел покинуть Кьолл, торговые города и другие обитаемые земли севернее зоны пустынь, а на дальнем юге мы еще не работали, и наших людей там нет. Нет и информации о том, как кочевники перебрались через Поднебесный Хребет. Вот реконструкция этой территории… – Сокольский щелкнул пальцами, и над столом поднялись миниатюрные горы. Голографический пейзаж был живым – дымились и извергали лаву сотни полторы крохотных вулканов, ползли каменные и пылевые лавины, от западных и восточных морей двигались стада сизых облаков, по временам проливаясь дождями. – Варвары здесь, в предгорьях, – произнес Сокольский, и несколько южных ущелий окрасились в серый цвет. – Переход был тяжелым, теперь они отдыхают и не тронутся с места, пока скакуны не наберутся сил. Еды у них хватает… забили несколько сотен раненых… – Гримаса отвращения скользнула по его лицу. – Я получил доклад Энджелы Престон с результатами воздушной разведки. Похоже, кочевники двинутся в Кьолл не раньше чем через месяц – рубят деревья, ладят телеги, жгут костры, пляшут под дождями, а скот отъедается в зарослях бамбуковых трав. Их поражает изобилие влаги и зелени.

– Значит, время у нас еще есть, – заметил Ортега и после паузы спросил: – Престон – координатор миссии?

– Да.

– Опытный работник?

– Смотря в какой области, Мохаммед. Она вулканолог и, как мне кажется, слегка растерялась. Члены ее группы – вулканологи, океанологи, планетологи, этнографы, специалисты по терраформированию и управлению погодой. Социоксенологов там нет, ибо, как нам казалось, главная проблема Пекла – климат. Недостаток воды и плодородных земель определяет структуру общества, связи и конфликты между племенами, религию, обычаи – словом, все от альфы до омеги. Пока не прорвались кочевники, Престон и ее группа трудились весьма успешно. Их основная задача – оберегать Кьолл и торговые города – решалась в геологическом и географическом планах: картография, развитие мореходства, поиск водных источников, стабилизация вулканической деятельности… С этим они превосходно справлялись.

– Сейчас нужны другой опыт и другие действия, – сказал Юи Сато.

– Разумеется. – Сокольский уставился в полированную крышку стола, побарабанил сухими пальцами и повторил: – Да, разумеется. С этим и связана моя просьба отправить на Пекло Тревельяна.

Минуту-другую царила тишина, затем Каралис спросил:

– Кто ведет северян? Серый Трубач?

– Он, согласно данным воздушной разведки. Видели его бунчук, его палатку и личность знакомого облика – конечно, с поправкой на возраст. Ему сейчас года двадцать два по местному счету, пятьдесят четыре в земном измерении… Для Пекла это еще не старость.

– Тем он опаснее, Андрей. – Каралис поднялся и начал расхаживать от стены к стене, подпрыгивая на каждом шагу – тяготение на «Киннисоне» было меньше земного. – Я просмотрел материалы по Пеклу и выяснил, что мы работали только в районе Подножия Мира и прилегающих морей, считая, что там сосредоточены все центры цивилизации. У нас нет постоянных эмиссаров на севере, среди кочевников, на дальнем юге и на других материках, кроме Хиры. Считаю, что это ошибка! – Он резко повернулся и замер рядом со статуей Тота. Чем-то они были похожи – бог с головкой ибиса и длинноносый худощавый человек. – Если бы у нас был наблюдатель в кочевых племенах, мы могли бы эффективнее влиять на ситуацию… по крайней мере, мы оценили бы их ДПИ [1], и этот поход северян не стал бы неожиданным. Однако после высадки на Пекле и первого планетографического обзора возобладало мнение, что Поднебесный Хребет непроходим, и, значит, Кьолл и его соседи защищены от варварских вторжений. Кто это придумал? Какая дурная голова? Станция, справку!

– Не надо, – сказал Сокольский, похлопав себя по макушке. – Вот эта дурная голова, коллега! Шестьдесят лет назад я и покойный Шенанди руководили экспедицией Марсианского университета – той, что нашла двойную систему Асура-Ракшаса и высадилась на Пекле. Шенанди был координатором, я – планетологом и первым его помощником… Насчет Хребта – моя идея. Но Хребет в самом деле непроходим. – Он устало откинулся в кресле и добавил: – Во всяком случае, с теми средствами, какие есть у кочевых племен длинноруких – рогатые скакуны, веревки, лестницы и собственные ноги.

Каралис пожал плечами.

– Но все же они это сделали. Войско Серого Трубача перешло горы.

– Оставим в покое свершившийся факт, – произнес Юи Сато. – Наша задача – подготовить рекомендации Тревельяну. Твои предложения, Пьер?

– А что мы, собственно, можем? Использовать устрашающие фантомы? Поставить инфразвуковой заслон? Перекрыть дорогу орде силовыми барьерами?

– Слишком заметные средства, – пробасил Ортега. – Полагаю, нужно действовать тоньше.

– Массовый гипноз? Но мы не успеем вывести на орбиту ментальный излучатель.

– Такое воздействие исключается, – сказал Юи Сато и повернулся к Ортеге. – Мохаммед, может быть, ты пояснишь, что понимается под словами «действовать тоньше»?

– Поясню, но сначала хотел бы выслушать мнение Андрея. В том, что касается Пекла, он наиболее компетентен.

Сокольский обвел взглядом коллег. Было заметно, что он пребывает в нерешительности – то ли его идея являлась слишком радикальной, то ли трудно осуществимой. Наконец он произнес:

– Можно предложить два варианта, пассивный и активный. В первом случае мы оставляем все как есть; орды Серого Трубача громят Кьолл и другие земли у Подножия Мира, уничтожают население, жгут города, рубят деревья, но, волей-неволей, приобщаются к местной культуре, сливаются с остатками автохтонов и, наконец, цивилизуются. Этот процесс растворения варваров в среде покоренных народов хорошо известен: готы в Римской империи, монголы в Индии, Персии, Китае, гиксосы и ливийцы в Египте. То же произойдет и с нашими длиннорукими. Со временем они избавятся от своих омерзительных привычек…

– Извини. – Каралис шагнул к столу и опустился в кресло. – Омерзительные привычки… Ты имеешь в виду каннибализм?

– Не только. Их религию, ритуалы поиска воды, убийства пленных, раненых, больных и стариков – все, вплоть до секса и способов казни. Однако не подлежит сомнению, что через век-другой конвергенции мы получим более цивилизованное общество – такое, кото-

рое способно воспринимать и разумно использовать наши эстапы [2].

– Но это время мы потеряем, – возразил Каралис. – Столетие или два… возможно, больше…

– Потеряем не только время, но жизни тысяч и тысяч людей – тех, что обитают в предгорьях Хребта, в оазисах над Великой Пустыней и в приморских городах, – добавил Сокольский. – Все эти бароны и магистраты тоже не сахар, как и их подданные, но не хотелось бы, чтобы они попали в котел дикарей-каннибалов. Поэтому я за второй вариант, активный. Разумеется, без сильнодействующих средств вроде инфразвука или ментального облучения. – Он опять забарабанил пальцами по столу, разглядывая крохотный горный хребет, все еще висевший в воздухе. – Проникновение во властные структуры – вот универсальный метод корректировки исторических ошибок… Мессия, пророк, религиозный вождь, или серый кардинал за спиной владыки, или новый повелитель вместо почившего старого… Ну, эти сценарии вам знакомы не хуже, чем мне.

– Собственно, и я хотел предложить нечто подобное, – проговорил Ортега после паузы. Затем, вскинув взгляд к потолочной линзе, где сияли голубая планета и ее серебряный спутник, задумчиво добавил: – Старушка Земля предлагает нам массу различных рецептов… И что характерно: большая их часть опробована в те эпохи, когда не было силовых барьеров, ментальных излучателей, аннигиляторов и даже примитивных лазеров.

– Человек – вот самое грозное оружие, – сказал Юи Сато.

– Опытный и решительный человек, – уточнил Сокольский.

– Опытный и решительный!.. – эхом откликнулся Ортега.

– Скоро мне придется вас покинуть, коллеги, – произнес Каралис. – Вы знаете, что назначена встреча с парапримами, и в нашей делегации – той, что уйдет на «Гондване», – я представляю Фонд. Парапримов обнаружил Ивар Тревельян… Я многое слышал о нем, в том числе эту невероятную историю об Осиере и парапримах… Говорите, опытный и решительный? Надеюсь, он как раз таков.

По губам Юи Сато скользнула улыбка.

– Можешь не сомневаться, Пьер. Когда он окажется на Пекле, я не позавидую Серому Трубачу.

Глава 2. Транспорт ГР-15/4044

Транспорт был огромен. К основному модулю восьмисотметровой длины, снабженному контурным приводом и гравидвижками для орбитальных маневров, добавлялись баржи-контейнеровозы, танки с водой и сжиженными газами, решетчатые фермы с какими-то конструкциями, не боявшимися вакуума, и длинный хвост криогенных цистерн, в которых, в глубоком холоде и мертвой тишине, спал целый зоопарк, от червей, жуков и бабочек до попугаев, кенгуру и мастодонтов. Большая часть этого груза предназначалась для Горькой Ягоды, где не было ничего, ни нормальной атмосферы, ни питьевой воды, ни, разумеется, животных. Когда-то Тревельян там побывал, но возвращаться в этот унылый край ему хотелось не больше, чем на Пекло.

Может быть, давящее впечатление огромности усиливалось полным отсутствием экипажа, живых людей, их голосов и смеха, зычных приказов, перебранки, топота ног, плеска воды в бассейне и голоса третьего помощника, что объявляет учебную тревогу. Обычно Тревельян перемещался на рейсовых пассажирских лайнерах или кораблях Звездного Флота, где даже на небольшом корвете, не говоря уж о фрегатах и тяжелых крейсерах, имелось кое-какое общество, а главное – особы противоположного пола. Блондинки, брюнетки, шатенки, рыжие, с кудрями цвета весенней зелени или морской волны – все они были милы Ивару Тревельяну. Особенно в данный момент, когда он провел без малого месяц в обществе кни’лина на Сайкатской Исследовательской станции. Нрав у них был тяжелый, что подтверждалось трагическими событиями последних дней, но к тому же кни’лина, во многом подобные людям Земли, расстались с волосами еще в своем палеолите. Впрочем, народ этот был красив, и отсутствие у женщин пышных локонов не помешало бы Тревельяну завести роман, а то и два. Однако любовной истории не получилось, а вышел самый гнусный детектив, с кровопролитием, трупами и мрачными тайнами [3].

Вообще-то после недавних миссий на Осиере и Сайкате Тревельяну полагался отпуск. Он мог провести его на Гондване, Рооне, Сапфире или любой другой курортной планете, мог попутешествовать для собственного удовольствия, слетать на Данвейт или Тинтах, полюбоваться древними замками лоона эо, отправиться в сектор гостеприимных терукси или пожить пару недель в шикарной гостинице над кольцами Сатурна. В любом из этих мест была возможность поразвлечься, всюду нашлись бы партнеры и партнерши для танцев и тенниса, древних карточных игр и романтических прогулок под луной, флирта, умных бесед, полетов на гравипланах и застолий, которыми Ивар, человек общительный, тоже не пренебрегал. Долг, однако, был превыше всей этой приятной суеты, и Щербаков, хитрый искуситель-змей, знал, как о нем напомнить. Появившись на Сайкатской станции в качестве нового координатора, выслушав отчет Тревельяна и сообщив о просьбе Юи Сато – просьбе, не приказе! – он ухитрился добавить то, что поразило разум, душу и сердце Ивара.

Стоя в рубке транспорта, под голографическими экранами с изображением звезд, он повторил слова Щербакова:«Серый Трубач перешел горы». Это было серьезно, очень серьезно! Все, что сделал Фонд на Пекле, под угрозой, и потому не время отдыхать. Отложим Роон и Гондвану, думал Ивар, забудем про синее море, теплое солнце, игрища и светские беседы, карнавалы и прелестных дам. Отложим все эти чудные иллюзии на завтра и примем без споров и ропота веление судьбы. Пекло так Пекло! В конце концов, там будут не только жадные бароны Кьолла, лохматые купцы, век немытые туземки и людоеды-кочевники, но целая миссия Фонда, дюжина или больше человек! Мужчины и женщины, которые скоро станут добрыми друзьями, настоящие люди, с которыми тоже можно поболтать и поиграть – в карты, теннис или бильярд, а кое с кем в иные игры…

Транспорт, управляемый компьютером и не нуждавшийся в экипаже, был, однако, приспособлен к перевозке живых и разумных существ. На палубе «А», самой верхней из шестнадцати, сразу за рубкой начинался широкий длинный коридор, украшенный голографическими пейзажами и портретами всех пассажиров, когда-либо ступавших на борт ГР-15/4044. По одну его сторону шли личные каюты числом шестьдесят или, возможно, семьдесят – внутреннее пространство корабля допускало разнообразные перемены и трансформации. С другой стороны, за стрельчатой аркой, располагались кают-компания, служившая также столовой и библиотекой, а за нею – овальный бассейн. Кают-компанию декорировали под залу старинного замка: огромный камин с огненными фантомами, стены и свод из грубо отесанных камней, массивная мебель из натурального дерева, яркие цветные витражи, гобелены с дамами, заточенными в башнях, и рыцарями, что сражают всяких чудищ и драконов. Это тяжеловесное убранство Ивару не нравилось. Он предпочел бы нечто легкое, воздушное, в восточном стиле, но решил ничего не менять – его путешествие было недолгим, а большой отсек с бассейном и спортивными снарядами, примыкавший к кают-компании, сулил гораздо больше развлечений. Здесь была круглая площадка для танцев, раздаточный буфет-автомат с любыми напитками и закусками, зона невесомости для любителей попрыгать и покувыркаться, уютные диванчики и кресла, спрятанные в нишах, под пологом зеленого плюща, игровая дека и копии великолепных статуй: Венера Медицейская, Артемида-охотница и прочее в том же духе. Их созерцание будило у Тревельяна возвышенные мысли о прекрасном, об эталоне женской красоты, непревзойденном даже в его эпоху биопластики и генетических метаморфоз.

Вероятно, транспорт был рассчитан на пребывание одиноких постояльцев, снедаемых скукой и тоской. Управлявший им компьютер не относился к устройствам с искусственным интеллектом – казалось, ни один предмет, кроме звездной навигации и забот о грузе, его не занимает. Но с портретами, собранными в коридоре, можно было пообщаться, выслушать их истории и рассказать свою. Эти изображения делались в то мгновение, когда человек ступал на борт, а их рассказы были тем интереснее, чем дольше длилось путешествие того или иного вояжера. Похоже, корабельный компьютер просто запоминал беседы, манеру поведения, привычки своих гостей, чтобы создать потом иллюзии их личностей. Разумеется, это требовало времени. Портрет самого Тревельяна, замыкавший картинную галерею, пока что был не слишком разговорчив, сообщая минимум сведений о своем прототипе: Ивар Тревельян, социоксенолог и разведчик-наблюдатель Фонда Развития Инопланетных Культур, кавалер Почетной Медали, Венка Отваги и Обруча Славы, специалист по примитивным гуманоидным сообществам. После этого следовал его послужной список с примечанием о том, что он направляется с Сайката в мир Раваны, известный также как Пекло.

Портретов насчитывалось не менее трех сотен. Впрочем, не все оказались интересными собеседниками – видимо, полет их длился не дольше, чем у Тревельяна. Леон Деев, художник и творец иллюзий, Дмитрий Ши, отставной офицер, Обо Коиче, историк, специалист по кочевым народам – с этими было о чем потолковать. Но Ивар выбрал себе в наперсницы девушку с Ваала, из древней земной колонии, служившей долгое время базой для Звездного Флота. Девушку звали Анна Кей, и ее нежное светлое личико, белокурые локоны и тонкая изящная фигурка тронули его сердце. Она умела слушать, поощряя рассказчика легкой полуулыбкой, тенью скользившей по ее губам; иногда спрашивала что-то или бросала пару фраз, вполне уместных и заставлявших позабыть, что Тревельян беседует с машиной. О ней самой он знал немногое: ей было только девятнадцать, и в ее жизни еще не случилось ни каких-либо невзгод, ни особых радостей. Тридцать два года назад она отправилась с Ваала на Данвейт вместе с группой экскурсантов, студентов Ваальского колледжа древней истории.

Впрочем, были у него и другие собеседники, кроме голографий прежних пассажиров. Как многие эмиссары Фонда, Тревельян странствовал на пару с Советником-призраком, личностью некогда реальной и снискавшей, благодаря своим заслугам, редкую награду:

увековечивание в памятном кристалле. Кристалл был крохотный, не больше гречишного зерна, но в нем хранились интеллект и память дальнего тревельянова предка Олафа Питера Карлоса Тревельяна-Красногорцева, десантника и командора Звездного Флота, погибшего пять веков назад. При жизни дед, как звал его Ивар, свершил немало подвигов, ибо выпало ему родиться в немирную эпоху: Войны Провала [4] и битвы с фаата еще не сделались достоянием истории, как вспыхнули новые конфликты, сначала с дроми, затем с хапторами и, наконец, с кни’лин [5]. Командор Тревельян-Красногорцев воевал со многими звездными расами, неоднократно горел в своем корабле и замерзал в ледяной пустыне космоса, командовал десантами, был ранен восемь раз и женат четырежды – словом, накопил огромный опыт и стал героем. Умер он тоже как герой – пал смертью храбрых в возрасте девяноста двух лет, командуя крейсером «Паллада». Погиб он в том знаменитом сражении в секторе Бетельгейзе, когда три земных крейсера разгромили флотилию дроми, доказав агрессорам и всей Галактике, что среди звезд появилась новая, могучая, воинственная и хорошо вооруженная раса.

Обычно кристалл с личностью командора имплантировали Тревельяну в висок, но сейчас он хранился в наголовном обруче, как и другая личная аппаратура, устройства связи и видеозаписи. Ментальному общению с дедом это не мешало, и эмпатический контакт тоже был достаточно тесным: командор мог пользоваться слухом, зрением и обонянием Тревельяна.

Другой его спутник являлся искусственным интеллектом с Сайкатской станции. Это заатмосферное поселение строили кни’лина, и они же программировали управляющий станцией Мозг, но в данном проекте Фонд был равноправным партнером, возместившим часть расходов и затрат. Щербаков, координатор земной экспедиции, доставил мыслящее устройство, которое считалось более надежным – во всяком случае, так полагали в Консулате ФРИК. Со стороны кни’лина возражений не последовало; затем прежний Мозг был демонтирован и по личной просьбе отдан Тревельяну. Возможно, инопланетные коллеги желали избавиться от него или сочли, что этот дар станет возмещением за все опасности и тяготы, которые Ивар перенес, спасая Сайкатский проект и доброе имя кни’лина. Так ли, иначе, но Мозг попал к нему в руки, и это было ценное приобретение: его программный ресурс и справочные базы казались поистине неисчерпаемыми. Чтобы обеспечить своему приобретению мобильность, Тревельян загрузил его в корпус трафора, робота-трансформера, выпрошенного у Щербакова. Учитывая миссию на Пекле, разумный трафор был совсем не лишним в их компании.

* * *

Корабли летают в Лимбе [6] быстро – в три прыжка они достигли Хаймора. К планетной орбите транспорт не приблизился, лег в дрейф у внешней границы системы, и за дело взялись похожие на пауков грузовые роботы. Они перетаскивали в шлюзовой отсек и набивали в квадропланы ящики с одеждой и продуктами, соками и винами, кристаллокнигами и почтой, подарками для туземцев и легкой складной мебелью. Груз был невелик, так как воды и воздуха, сырья и съедобной органики на Хайморе вполне хватало. Самым крупным предметом, попавшим в трюм квадроплана, являлся надувной плот двухсотметрового диаметра; к нему прилагались четыре катера, две небольшие подводные лодки и сборное бунгало. Новая база в океане, подумал Тревельян и, насладившись зрелищем, оставил шлюзовую.

Он побрел к лифтовой шахте, поднялся на жилую палубу, заглянул в рубку, где не имелось даже кресел для навигаторов и пилотов, а только единственное – для капитана. Хорошо хоть остались экраны, пригодные для человеческих глаз, и на них зеленоватым кружком сияло далекое солнце Хаймора. Обитаемая планета была не видна, и Тревельян распорядился поймать ее в телескопы и вывести изображение на самый большой монитор. Вздыхая, он поглядел на крохотную круглую монетку, вызвал список хайморской миссии, в которой оказалось больше сотни человек, поискал знакомых и обнаружил трех однокашников по Академии, приятеля-биолога с Селлы и девушку, с которой некогда крутил роман. Тут ему стало совсем тоскливо, и он отправился к Анне Кей.

– Мы в системе Хаймора, моя красавица, – сообщил Тревельян, остановившись перед ее портретом. – Дрейфуем в двух световых часах от местного светила.

Рядом с Анной располагалась хмурая дама в мундире экологической инспекции. Бросив на Ивара негодующий взгляд, она прошипела:

– Все к молоденькой ходишь? У молодых в голове пустота! Поговорил бы лучше с серьезным человеком!

Анна мило улыбнулась. По молчаливому согласию они игнорировали инспекторшу, хотя Тревельян подозревал, что ее грозные взгляды и шипенье имеют тот же источник, что и улыбки девушки.

– Ты тут бывал? – спросила Анна.

– Да. Довольно давно. Моя вторая миссия после Пекла. Сколько же мне стукнуло? – Он на секунду задумался. – Пожалуй, двадцать шесть.

– Солидный возраст!.. – протянула Анна.

– Это с твоей точки зрения. После стажировки на Пекле я получил сертификат разведчика, очень им гордился, но ничего не умел. Правда, контакт с хайморитами не требует больших умений… они ребята дружелюбные…

Глаза Анны округлились.

– Хаймор обитаем? О, как интересно! И кто же там живет?

– Теплокровные живородящие амфибии. Это водный мир, дорогая. Семь процентов тверди, а остальное – океан с глубинами до двух километров. На шельфе – подводные джунгли, кораллы, моллюски и рыбки неописуемой красы. Только большей частью ядовитые.

Она вздохнула.

– Хотелось бы на это поглядеть!

– Да, редкостное зрелище и очень освежающее. Как сказано в Книге Начала и Конца, способность дивиться чуду жизни питает корень человеческой души.

– Никогда не слышала о такой Книге.

– Это творение Йездана Сероокого, пророка кни’лина, их Коран и Библия… В общем, священный манускрипт, кладезь всяческой премудрости. Когда я учился в Академии, мне довелось с ним ознакомиться.

Они помолчали. Потом Анна спросила:

– Мы подойдем к планете?

– Нет, милая. Сейчас роботы грузят два квадроплана… деликатесы, почта, одежда и все такое… Они уйдут с минуты на минуту, а мы отправимся к Горькой Ягоде.

– Квадропланы? Что это, Ивар?

– Не знает! – каркнула инспектор. – Про Книгу не знает и про квадропланы! Я же сказала – головка-то пустая!

Это была всего лишь игра, способ скрасить одиночество. Машина – какой-то модуль бортового компьютера или автономный блок корабельной памяти – притворялась Анной Кей, суровой инспекторшей, историком Обо Коиче и всеми остальными персонажами, а Тревельян делал вид, что этому верит. Анна спрашивала, он отвечал, улыбался ей и косился с иронией в сторону соседнего портрета. Кажется, дама-инспектор ревновала; ей тоже хотелось с ним пофлиртовать.

– Квадроплан – грузовой планетарный бот, – пояснил Ивар. – Две трубы, соединенные крестом, четыре гравидвижка на концах, а в перекрестье – пассажирская кабина. На вид машина неуклюжая, зато устойчивая, может сесть и подняться даже в ураган. У нас на борту их десятка три.

– Никогда не видела, – сказала Анна. Фоном для ее портрета служили цветущие заросли жасмина. Там гулял ветерок, шевелил ветви с белыми цветами, развевал светлые волосы девушки.

Палуба под ногами Тревельяна чуть заметно покачнулась.

– Первый пошел, – произнес он и вытянул руку к инспекторше. – Корабль, внешний обзор! На этот экран!

Строгая дама исчезла. Вместо ее изображения открылся вид на ближний космос: черная бархатная пустота с точками звезд, далекое солнце Хаймора и маневровые огни квадроплана. Аппарат, набирая скорость, быстро удалялся от корабля.

Пол снова дрогнул. Вторая машина, похожая на серебристый крест с утолщением в центре, выскользнула из шлюза.

– Вот и все, – сказал Тревельян. – Сейчас мы сойдем с орбиты, наберем скорость и прыгнем к Ягоде. Ну, это такое место, где лучше не задерживаться. Мрачная планета! – Он помахал Анне рукой и отступил на пару шагов от ее портрета. – Пойду поплаваю в бассейне. Жаль, что тебе нельзя окунуться.

– Жаль, – согласилась девушка. – Когда ты опять придешь?

– Скоро, – побещал Ивар, – скоро.

Он направился в спортивный зал. Взгляды бывших пассажиров транспорта провожали его. Студенты, приятели Анны, офицеры Флота в синих с серебром мундирах, компания терукси в пестрых одеждах, коллега по Фонду (когда-то он добирался на Пта), люди из Исследовательского корпуса, несколько приятных загорелых женщин – эти возвращались домой с Гондваны… Сотни глаз, сотни лиц, сотни историй, длинных или совсем коротких… В будущем, думал Тревельян, какой-то скучающий странник подойдет к его изображению, заведет разговор и спросит: зачем ты летишь на Пекло, в эту чертову дыру? И услышит загадочный ответ: лечу, ибо Серый Трубач перешел горы.

«Хорошая малышка, – раздался ментальный голос командора. – Скромная, но цену себе знает».

– Ты это о чем? – вслух поинтересовался Тревельян.

«О девушке, с которой ты беседовал. Из таких выходят прекрасные жены, парень. А тебе как раз пора остепениться».

– Во-первых, я еще не готов к такому решительному шагу, а во-вторых, где ее искать? Тридцать два года прошло, как она летела на этом корабле. Она теперь не юная девица, а зрелая женщина…

«Вот и отлично. Монике, второй моей супруге, было пятьдесят, когда мы встретились. Женщина в таком возрасте знает, чего хочет, и это, поверь, большое преимущество. Ей хотелось детей, и за три года она подарила мне троих. – Командор смолк, погрузившись в воспоминания, затем добавил: – Ты, кстати, происходишь от Сергея, старшего сына Моники».

Ивар ухмыльнулся и поправил наголовный обруч.

– Помнится, ты утверждал, что моим прародителем является Павел, сын от первой жены.

«В самом деле? Ну, возможно, возможно… Бывает, что я путаюсь в своих потомках… семь сыновей, восемь дочерей, которых я видел лишь в перерывах между боевыми действиями… даже имена запомнить трудно».

Тревельян с неодобрением хмыкнул и перешагнул порог спортивного зала. Тут, за танцевальной площадкой, между статуями Артемиды-охотницы и Геры, матери богов, возвышался конус с зеркальной поверхностью, внушительная геометрическая фигура величиной с планетарный вездеход. Корпус трафора, содержащий Мозг с Сайкатской станции, мог, однако, принимать и другие формы и при нужде довольно резво перемещаться.

При виде Тревельяна робот выдвинул штангу с голосовым вокодером и пророкотал:

– Ррза тежи агхата, оррт тажи Хиндаг.

Звуки лающего гортанного языка кочевников разорвали тишину. То была поговорка северян, мудрость народа, странствующего по бескрайним засушливым равнинам: как бы далеко ни находился человек, он всегда близок к богу. Туземцы Пекла, как некогда земляне, говорили на множестве наречий, диалектов и жаргонов, и память Тревельяна, даже подстегнутая гипнотическим внушением, не могла вместить все изобилие местной лингвистики. Но для Мозга в этом не было проблем.

– Отличное произношение, – заметил Ивар, коснувшись гладкой поверхности конуса. – Продолжай в том же духе.

Затем он сбросил одежду и погрузился в бассейн. На Пекле такого удовольствия не будет, мелькнула мысль. Он перевернулся на спину и закрыл глаза. Пыльная равнина легла перед ним; раскинулись пустыни, покрытые щебнем и рыжим песком, встали бесплодные горы, заклубились шапки дыма над сотнями вулканов, потекли потоки лавы, и злые солнца, Асур и Ракшас, начали карабкаться в зенит, заливая землю нестерпимым жаром. Вздрогнув, Тревельян глубже погрузился в прохладную воду, словно она могла защитить от этих мрачных неприветливых картин. Командор зашевелился в его сознании, буркнул: «Та еще планетка! Что за гнусная дыра, прокляни меня Всевышний!» – и замолчал. Видно, других комментариев для Пекла у него не нашлось.

Поплавав с четверть часа, Ивар вылез, понежился в струях теплого искусственного ветерка, натянул комбинезон и решил поработать. Трех полетных недель было недостаточно, чтобы заняться чем-нибудь серьезным; все, что он планировал – освежить в памяти языки Пекла, проштудировать географическое описание планеты и разобраться с теми эстапами, которые Фонду удалось внедрить за два последних десятилетия.

– Ксенологический компедиум, раздел «Равана», – велел Тревельян, опустившись в кресло.

– Слушаюсь, эмиссар, – откликнулся Мозг, включая трансляцию. Прежде он звал Тревельяна «ньюри» (этот почетный титул использовали кни’лина высшего сословия), но бортовой компьютер, приверженный земным обычаям, обращался к Ивару по должности. Вскоре Мозг сообразил, что с прежним титулованием покончено, и тоже перешел на «эмиссара». Цепи распознавания ситуаций были у него весьма чувствительны.

Тихо загудел голографический проектор, и в потемневшем куполе зала вспыхнули две звезды – красноватая, тусклая, висевшая на рукотворном небосклоне словно огромный, подернутый патиной медный щит, и ослепительная белая. На красную звезду можно было глядеть не щурясь, но лучи белой, хоть и совсем небольшой, острыми иглами кололи глаза. Тревельян прикрыл их ладонью. Светила отодвинулись в глубь темного пространства, мелькнули сфероиды ближних планет – безжизненных, раскаленных, лишенных воды и атмосферы; затем приблизился не такой горячий мир, где среди континентов цвета умбры и охры виднелись сине-зеленые пятна морей и прихотливый узор извилистых проливов. Как всегда бывает при спуске с космических высот, эта поверхность стала чашей, пересеченной горным хребтом; одни его пики пронзали знойное желтое небо, над другими клубились темные тучи и просвечивал багровый отблеск лавы.

При виде гор Тревельян недовольно сморщился.

– Убери пейзажи к дьяволу! Мне не нужна визуальная информация… как вспомню, так вздрогну… Текст давай!

– Как пожелаете, эмиссар.

Гигантский хребет исчез, и в воздухе неторопливо поплыли строчки символов, карты и таблицы.

«Пекло (Равана) – четвертая планета двойной звездной системы NG-0455/56881 (красный гигант Асур, белый карлик Ракшас, спектральные данные см. в Приложении 1). Находится вблизи Провала, в ста сорока четырех парсеках от Гаммы Молота (земные колонии Тхар и Роон), в направлении южного галактического полюса.

Общее описание: землеподобный мир, открытый экспедицией Сокольского-Шенанди в 2892 году (Марсианский университет). Светила, континенты и некоторые моря поименованы с использованием древнеиндийской мифологии (по инициативе Шенанди), но большая часть названий имеет туземное происхождение. Официальное обозначение «Равана» (демон-асур) вскоре было заменено на «Пекло» (как более соответствующее природным условиям планеты).

Суша разделена на пять обитаемых материков: самый крупный, центральный – Хира или Хираньякашипа (протяженность в широтном направлении 13 800 км, в меридиональном – 11 280 км) и более мелкие Вритра, Шамбара, Раху и Намучи (размеры от 4400 до 9550 км в поперечнике, более подробные данные см. в таблицах). С учетом многочисленных архипелагов и островов твердь занимает 63% планетарной поверхности, тогда как мировой океан представлен сравнительно небольшими внутренними морями, часть из которых соединяется проливами. Вследствие недостатка влаги и отсутствия постоянных рек планета весьма засушлива, климат жаркий, экваториальные зоны необитаемы (температура выше 60 градусов по Цельсию). За исключением редких оазисов местность имеет характер пустынь, полупустынь и степей. Отмечена активная вулканическая деятельность. Флора и фауна небогатые, почти все виды растений и животных окультурены (см. зоологический и ботанический перечни).

Планета населена гуманоидами нескольких рас (точное количество неизвестно), чей уровень развития соответствует раннему средневековью. Народы Кьолла (Народы Оазисов) занимаются земледелием, северные кочевые племена Хиры – скотоводством, кланы приморских городов – кораблестроением и торговлей, отдельные общины Вритры и Раху – выплавкой металлов (медь, олово, свинец, золото, серебро), кузнечным, гончарным и другими ремеслами. Вследствие недостатка удобных для обитания земель и дефицита воды между племенами и народами постоянно возникают конфликты; население агрессивно, недоверчиво и недружелюбно. Языки – см. Приложение 2, «Лингвистический обзор». Религии – см. Приложение 3, «Мифология Пекла».

С 2901 года Пекло (Равана) включено в сектор влияния Земной Федерации. Находится под патронажем Фонда Развития Инопланетных Культур.

Период обращения планеты вокруг оси: 28,37 стандартного часа.

Период обращения планеты вокруг доминирующего светила (Асур): 748 суток.

Естественный спутник: Гандхарв.

Тяготение: 1,3 земного.

Атмосфера пригодна для дыхания вплоть до высот 7000 м».

– Пригодна местами, – мрачно заметил Тревельян. – Если вблизи нет вулканов, сернистых гейзеров, свежих лавовых полей или еще какой-то гадости.

Трафор испустил печальный звон.

– В воздушной среде, насыщенной парами серы и вулканическим пеплом, мой корпус будет подвержен коррозии. Нужно что-то предпринять, эмиссар.

– Ты за свою шкурку не переживай, – сказал Ивар. – Ты справочный агрегат и потому останешься на базе. Пик Шенанди, высота шестнадцать километров и самые стерильные условия. Там даже воздуха нет.

– Без воздуха человек не способен функционировать.

– Верная мысль. Поэтому нас там никто не тревожит, ни людоеды-кочевники, ни бароны-разбойники, ни хитрые торговцы. Вокруг снега и льды, холод и смерть, а под силовым колпаком сносная атмосфера, три домика, садик, тишина, покой… Жаль, что приходится спускаться! Внизу совсем не так приятно. Сказать по правде, планета омерзительная, и людишки там тоже не подарок.

– Не спускайтесь, – посоветовал Мозг. – Вы координатор миссии, и ваше дело – руководить.

Тревельян прикрыл глаза. Райские пейзажи Гондваны мелькнули перед ним – теплое синее море, пляжи с золотым песком, сочная зелень магнолий и пальм, хрустальные дворцы вдоль бесконечной набережной, смуглые девушки, танцующие на площадях, мягкие очертания гор, одетых лесами… Все это было так мирно, так прекрасно! Так непохоже на знойные пустыни Пекла, на скудные оазисы, жалкие посевы, нелепые замки и хищных обитателей этих твердынь!

Вздохнув, он пробормотал:

– Координатор… Руководитель… Ха! Ко всякой бочке затычка, вот я кто!

На неощутимое мгновение палуба всколыхнулась под его ногами, мир разлетелся на мириады осколков, исчез и снова выплыл из темного мрачного небытия. Транспорт ГР-15/4044 сделал первый прыжок к системе Горькой Ягоды.

* * *

Солнце тут было щедрое – звезда класса G с заметным золотым оттенком, погорячей и поярче земного светила. Согласно видеофильмам, хранившимся в архиве ФРИК, восходы и закаты на Ягоде казались феерией света и красок – особенно над океанами, где золотистое и розовое сливалось с голубым и синим. Но теперь остатки атмосферы не позволяли наблюдать подобные зрелища, а от океанов остались только глубокие впадины в планетарной коре. В данный период своей геологической истории Горькая Ягода походила на Марс – такой, каким он был до заселения земными колонистами.

Однако существовали проекты терраформирования планеты, восстановления атмосферы, водной среды и плодородия почв с последующей реанимацией жизненных форм от бактерий, планктона и насекомых до высших животных. Над этим трудилась большая команда специалистов с Земли, и основные грузы, доставленные транспортом, предназначались для нее. Как и в системе Хаймора, корабль лег в дрейф в нескольких световых часах от солнца, из распахнутых шлюзов выплыла пятерка квадропланов, и роботы принялись расстыковывать баржи с оборудованием, танки и криогенные цистерны. Затем их собирали длинными цепочками, чтобы отбуксировать на орбиту Горькой Ягоды, и эта операция грозила затянуться на сутки. Ивар провел их в заботах и трудах, знакомясь с отчетами регулярно сменявшихся раванских миссий и размышляя, как диким северянам удалось прорваться в предгорья Поднебесного хребта. В отчетах говорилось о дюжине эстапов, благополучно внедренных в Кьолле и портовых городах, о том, что на смену бронзовому веку постепенно приходит железный, о мореходных экспедициях на дальний юг и новых торговых путях, частью морских, частью сухопутных, которые связали Вритру и Раху с Хирой, центральным континентом. Это были полезные сведения, дополнявшие опыт, полученный Иваром на Пекле двадцать лет назад, в период стажировки. Однако никаких гипотез о переходе через горы, совершенно неприступные для примитивных кочевых племен, у него не появилось. Может быть, люди Серого Трубача были не так примитивны, как полагали эксперты ФРИК?

Утомившись от бесплодных размышлений, он отправился к портрету Анны Кей.

– Вот и еще один этап позади, девочка. Мы добрались до Горькой Ягоды.

Она задумчиво сморщила лоб.

– Странное имя для планеты, Ивар. Это плохое место? Хуже, чем Равана, о которой ты рассказывал?

– Пожалуй. Но это имя связано не с планетой, а с тем, что когда-то здесь случилось. Для своих исконных обитателей Ягода вовсе не горчила, это для нас, пришельцев с Земли, она горька на вкус. Наше название, наша вина…

– Ты говоришь загадками. Почему?

– Я сотрудник Фонда, а у нас не любят обсуждать такие темы, хотя о Ягоде помнят. О Горькой Ягоде, Руинах, Рухнувшей Надежде… Помнят как об ошибках, что не должны повториться… Давным-давно, еще не зная о Пороге Киннисона, мы попытались прогрессировать эти миры, что кончилось печально – общепланетными войнами и катастрофами. – Ивар покачал головой. – Понимаешь, намерения были лучше некуда, технический ресурс огромен, усилия настойчивы и бескорыстны… все было, только не хватало ума и осторожности.

– Мне вспоминается древняя поговорка, – сказала Анна. – Благими намерениями вымощена дорога в ад.

– Вот именно, – согласился Тревельян и попросил: – Давай оставим эту тему, милая. Ты ведь изучаешь древнюю историю, так? Скажи мне, что ты будешь делать, когда закончишь колледж? Останешься на Ваале? Будешь преподавать, писать книги, ездить в экспедиции?

Она встряхнула светловолосой головкой.

– Вряд ли, Ивар, я останусь на Ваале. На Ваале, как и в других колониях, нет древней истории… Только в одном из миров это понятие имеет смысл – на Земле. Скорее всего, я полечу на Землю и займусь каким-нибудь древним таинственным народом. Ливийцами, или тангутами, или индейцами кечуа…

– Значит, теперь ты на Земле, – сказал Тревельян. – Восемь миллиардов населения, сотни мегаполисов, тысячи университетов… И где же тебя искать? Конечно, есть справочная служба, но вдруг ты уже не Анна Кей? Случается, что люди меняют имя…

Ее глаза потемнели.

– А ты хотел бы меня найти? Хотел бы снова встретиться со мной?

– Предположим, да.

– Я, наверное, изменилась… Ты ведь сейчас в нашем будущем, Ивар… Сколько лет прошло?

– Тридцать два. Ты по-прежнему красива и молода… Мы почти ровесники.

– Льстец! – Анна улыбнулась. – Думаю, если захочешь, ты меня найдешь – имя я менять не собираюсь. Если я буду изучать ливийцев, ищи меня в Триполи или Каире, а если тангутов – в Пекине или Хабаровске.

– А если займешься индейцами?

– Тогда в Ла-Пасе или Лиме.

– До скорой встречи, дорогая, – промолвил Тревельян. – Вот наведу порядок на Пекле и вместо Гондваны отправлюсь на Землю. Чего я на этой Гондване не видел? Пальм, песка да соленой воды? Так этого добра и на Земле хватает. Если, скажем, ты изучаешь ливийцев, мы с тобой съездим к морю Тассили. Я там еще не бывал, а говорят…

Мелодичный перезвон прервал его речи. Вслед за ним раздался голос бортового компьютера:

– Разгрузочная операция завершена, эмиссар. Судно следует далее согласно штатному расписанию.

– Покажи, что у нас еще осталось за хвостом, – распорядился Тревельян.

Анна исчезла, и в раме, что обрамляла ее портрет, появилась корабельная корма. Длинного шлейфа барж-контейнеровозов, решетчатых ферм и криогенных цистерн со спящим зоопарком там уже не оказалось, болтались лишь полдюжины емкостей с водой и сжиженной дыхательной смесью. Это был самый объемный груз, предназначенный для Пекла, для базы на горе Шенанди, что возносилась в стратосферу. Все остальное – почту, одежду, продукты и технику – хранили трюмы корабля, уже пустые на три четверти. Сравнительно с командой, трудившейся на Горькой Ягоде, раванская миссия была невелика.

Вернув на место портрет девушки, Тревельян послал ей воздушный поцелуй, распрощался и отправился к Мозгу. Следующий час он провел, беседуя с искусственным интеллектом на языке кочевников, полном рычаний и хрипов. Под конец у него разболелось горло.

* * *

Предполагалось, что транспорт выйдет к Пеклу от Горькой Ягоды за восемь прыжков. Большая часть маршрута пролегла в Провале, но, разумеется, не в его глубинах, а у границы ветви Ориона, где все же попадались звезды и блуждающие планетоиды. Не слишком часто – примерно один объект на двести кубических парсеков.

Провал тянулся гигантским изогнутым серпом между двумя Рукавами галактической спирали, ветвью Ориона и ветвью Персея. Его ширина составляла тринадцать тысяч триста светолет, и пока ни один корабль землян, кни’лина, дроми или хапторов не перебрался на другую сторону этого потока тьмы. Но с контурным приводом он несомненно был преодолим – ведь бино фаата, технологическая раса гуманоидов, сумели его пересечь на своих огромных звездолетах. Они свершали это много раз, атаковали Землю, потом ее колонии на рубежах Провала, но в этих войнах удача им не улыбнулась. Битвы, однако, были кровавыми и упорными, потери – чудовищными, и разгром фаата не мог воскресить миллионы погибших. Прошло уже семь столетий, как они исчезли, но память об их нашествии еще не подернулась пеплом забвения, а само имя фаата вызывало ненависть и страх. Возможно, по этой причине опасались летать в другой Рукав, а к тому же в собственной ветви хватало многолетних споров и конфликтов, сопровождавших рост и упадок звездных империй.

Но, если не считать фаата, таившихся за Провалом, эта область была удобной для навигации. В отсутствие тяготеющих масс прыжки через Лимб могли достигать десятка парсек, что вдвое-втрое сокращало полетное время. Стартовать от Горькой Ягоды, выйти в Провал, преодолеть большое расстояние, затем нырнуть к двойной системе Асура и Ракшаса… Этот маршрут был оптимален по всем параметрам, кроме одного: вид Провала, пересекавшего черной лентой звездные россыпи, неизбежно нагонял тоску. Правда, имелась альтернатива – сидеть на жилой палубе и не заглядывать в отсек управления. Тревельян так и делал.

После третьего прыжка корабль двигался в Провале, в двух парсеках от его границы. Конечно, этот рубеж был условностью и существовал лишь на звездных картах; если сравнить два парсека с шириною черной пропасти, вопрос о том, где находился транспорт ГР-15/4044, на границе или внутри Провала, выглядел полной бессмыслицей. Но навигация, как и другие области знаний, строилась на моделях, и Звездный Атлас с координатами светил являлся самой точной галактической моделью. Во всяком случае, по мнению бортового компьютера; если он утверждал, что корабль в Провале, с этим не приходилось спорить.

Изучив вдоль и поперек отчеты раванских миссий и зафиксировав самое важное в памяти, Тревельян практиковался в местных языках. Из всего многообразия диалектов и наречий, имевшихся на Пекле, он выбрал три, знакомые ему по первой экспедиции: шас-га – язык кочевников, язык Кьолла и торговый жаргон, на котором общались в приморских городах. Он их, в принципе, знал, но верное произношение требовало хороших вокальных данных, крепкой глотки и усиленного тренинга. Наконец его горло стало справляться с рычанием и воем, хрипом и скрежетом, и он решил перевести на шас-га какой-нибудь героический эпос, песнь о Роланде или повесть о Ланселоте Озерном. Помнилось ему, что кочевники ценят устное творчество, так что подходящий рассказ мог спасти от вертела и котла – по крайней мере, на время.

Он как раз трудился над переводом, то декламируя отрывки вслух, то заставляя Мозг откорректировать семантику, когда заверещал сигнал тревоги. Это случилось так внезапно, что Ивар подскочил и опрокинул кресло. Но сигналы звучали недолгое время и казались не похожими на вой сирены в миг опасности – видно, натягивать скафандр или бежать к спасательным ботам не было нужды.

– Получена просьба об экстренной помощи, – раздался голос бортового компьютера. – Меняю курс. Ваше согласие, эмиссар?

– Да, – пробормотал Тревельян, – конечно. Помощь в Пустоте – святое дело.

Впрочем, его согласия не требовалось, но бортовой компьютер был неизменно вежлив с пассажирами. С древних времен навигационные устройства на беспилотных зондах и транспортах программировались так, что сигналы бедствия имели приоритет перед полетными задачами; поймав их, судно шло на выручку любому кораблю, инопланетному или земному. То был безусловный рефлекс, заложенный в компьютер и побуждавший его к цепочке стандартных действий: выйти в зону сигнала, связаться с объектом, терпящим аварию, оценить ущерб, выслать ремонтных роботов и, если нужно, снабдить экипаж дыхательной смесью, водой и продовольствием. В случае, если ремонт невозможен, принять на борт живых существ, доставить их к населенной планете и следовать по заданному курсу. Тревельян отлично понимал, что эта программа будет выполняться независимо от его желания, даже если Пекло сгорит в огне и развеется прахом.

«Задержка нам некстати, – пробудившись, буркнул командор. – Что за кретин болтается в Провале? И что там могло приключиться? Пиво кончилось? Или гальюн затопило?»

– Сейчас узнаем, – сказал Тревельян. – Корабль, расшифровать сигнал! Координаты и все остальное… кто они, где и что произошло… Докладывай!

Космический СОС или просьба о помощи, отправленная по дальней связи, включала, кроме координат, обозначение терпящей бедствие расы, причину аварии и данные о состоянии судна. Тот, кто оказывал помощь, должен был знать, чем рискует и куда попадет после прыжка, в сгусток астероидов или газовую туманность, в корону звезды, что превращается в сверхновую, или к водородному гиганту наподобие Юпитера, с множеством спутников и бурной атмосферой. Собственно, от этого зависел успех операции, которая временами была затруднительна и даже невозможна – например, в зоне боевых действий или в точке сингулярности, вблизи черной дыры.

– Координаты OrP27.05.88, – произнес компьютер. – Дистанция двадцать семь парсек, направление перпендикулярно оси Провала. Расчет курса завершен. Два прыжка до финиша.

«В самом Провале сидят, – прокомментировал призрачный Советник. – Какого черта их туда понесло? Дьявольщина! Неужели…»

Он смолк, но ментальная волна удивления накрыла Тревельяна. Похоже, этот неведомый корабль пытался пересечь Провал! Почти пересек, если двигался от Рукава Персея и одолел дорогу в двенадцать тысяч светолет… Но кто мог лететь из этой безмерной дали? Кто, кроме бино фаата? И если так, кем они были, вестниками мира или войны?

– Что случилось с ними? – спросил он охрипшим голосом. – Почему не докладываешь?

– Просьба о помощи зафиксирована, но обстоятельства катастрофы не поддаются расшифровке, – сообщил компьютер. – Использован стандартный межгалактический код, но в нем восемьдесят два процента ошибок. К сожалению, эмиссар, нельзя восстановить послание во всех деталях.

– Как такое может быть? Код несложен, и это основа коммуникации всех известных рас! – Изумленный Тревельян запустил пальцы в шевелюру. Потом его глаза потускнели, меж бровей прорезалась морщина, и он тихо промолвил: – Или эта раса не очень известная? Возможно, враг, что обитает по другую сторону Провала? Бино фаата? Ты разобрался, кто они?

Он с облегчением вздохнул, услышав ответ:

– Это не фаата, эмиссар. Это сильмарри.

Глава 3. Сильмарри

Сильмарри были особым народом, не столько загадочным, сколь непонятным и не имевшим, как остальные расы, ни материнского мира, ни планет-колоний, ни рукотворных инструментов, ни даже языка или того, что каждое племя разумных считает своей историей и чем гордится. История – судно в океане времени; его дорога от факта к факту, от события к событию предполагает отсчет истекших годов, столетий, тысячелетий, ибо без опоры дат реальное прошлое становится мифом, хаосом легенд и басен, невнятным бормотанием безголосого певца. Течения времени несут корабль истории, волны подпирают его, покачивают, кружат, и всякому ясно, что без этой подвижной среды, соединяющей минувшее с грядущим, нет ни корабля, ни иного плавучего средства, где можно было бы спасти воспоминания о прошлом. У сильмарри их, похоже, не имелось, как и понятия о времени.

У Йездана Сероокого, мудреца кни’лина, сказано: не обладающий собственной тенью стоит у башен, чьи тени густы и длинны.

* * *

Даже спустя тысячелетие от начала межзвездных перелетов Галактика не являлась открытой книгой для человечества. Этот диск с плотным центральным ядром и тремя спиральными ветвями, включавший более ста миллиардов светил, оказался слишком огромен, слишком необъятен – сто килопарсек в поперечнике и два килопарсека в толщину. Ни один народ – кроме, возможно, древних даскинов – не изведал, сколь глубоки пропасти между ветвями, сколь жарок огонь, пылающий в галактическом ядре, и что ожидает странника, добравшегося до самой дальней дали – звездных шаровых скоплений и Магеллановых Облаков. Может быть, эти далекие миры обитаемы, но кто владеет ими, чьи корабли бороздят Великую Пустоту?

К счастью или к несчастью, мрачные прогнозы древних астрофизиков об уникальности разумной жизни во Вселенной не оправдались – разум был если не повсеместным явлением в Галактике, то достаточно частым и рядовым. Его носители имели различный облик, странную или привычную землянам физиологию, сходный или отличный метаболизм; одни по всем параметрам считались людьми, другие походили на людей лишь внешне, третьих, произошедших от инопланетных ящеров, птиц, теплокровных хищников или обитателей водной среды, никак нельзя было заподозрить в родстве с гуманоидами.

История, традиции и образ жизни этих созданий казались такими же разными, как их обличье. О Древних, загадочных даскинах, владевших Галактикой миллионы лет назад, люди не знали почти ничего, хотя их реальность не подвергалась сомнению – исчезнув, они оставили младшим расам кое-какие артефакты, контурный двигатель, звездную лоцию, что называлась Портуланом Даскинов, сеть подпространственных тоннелей и память о своем могуществе. Лоона эо были народом не настолько древним, как даскины, но все же почтенного возраста, пережившим детскую тягу к власти и самоутверждению; теперь это миролюбивое богатое племя стремилось не воевать, не захватывать, а торговать. Правда, чужих они не допускали в свои косми-

ческие города, но активно общались с другими мирами с помощью сервов-биороботов, гигантских транспортных судов и рас-посредников. Внешне подобные людям или, скорее, сказочным эльфам, они, однако, не являлись гуманоидами, общались между собой телепатически, имели четыре пола и размножались способом ментальной конъюгации [7]. Метаморфы, еще один мудрый древний народ, владели даром изменять свои тела, ни с кем не воевали и не торговали, не заселяли иные миры, а берегли от агрессии собственный, сделав из его координат Великую Тайну Вселенной. Никто не бывал в их звездной системе, затерянной среди мириадов солнц, но все высокоразвитые расы знали про их наблюдателей – эмиссары-метаморфы, неотличимые от автохтонов, имелись чуть ли не в каждой звездной метрополии. Вреда от них не было никакого, пока поднадзорный народ не проявлял излишней резвости – скажем, намерений стать гегемоном в огромной области пространства. В подобные моменты всегда находилась другая раса с теми же целями, и неминуемое столкновение гасило амбиции конкурентов, а иногда и жизнь на их планетах. Метаморфы, большие умельцы интриг и закулисной борьбы, фактически играли роль стабилизирующего фактора в Галактике.

Очевидно, в том была жестокая необходимость. В отличие от лоона эо, метаморфов или благожелательных парапримов младшие расы стремились не к интеллектуальному совершенству, а к звездной экспансии, захватывая все новые системы, колонизируя планеты, наращивая боевой потенциал и размножаясь быстро и бесконтрольно. Галактика отнюдь не являлась полем для мирных контактов, обмена культурными достижениями и помощи, которую мудрецы со звезд могли предложить не столь продвинутым братьям по разуму, – все это были лишь прекрасные иллюзии, порождения мечтателей-гуманистов, такие же зыбкие, как миражи пустыни. В реальности же раса, освоившая технику перемещений в Лимбе, распространялась в окрестностях материнской планеты на сотню-другую светолет, создавала звездную империю (сектор влияния, согласно принятой в Галактике терминологии) и с неизбежностью, рано или поздно, сталкивалась с соперниками. Причины возможных конфликтов были разнообразными и диктовались физиологией, социальным устройством и прошлым опытом каждого народа. У дроми, происходивших от ящеров, темп воспроизводства потомства был очень высок, и демографическое давление понуждало их к непрерывным территориальным захватам. Хапторы и кни’лина, две гуманоидные расы, считали самих себя венцом творения; встреча с другими гуманоидами – например, с землянами – являлась шоком для столь самолюбивых и эгоцентричных существ. Их первой реакцией было неприятное изумление, второй – откровенная ненависть, а третьей – попытка уничтожить тех, чей облик представлялся им издевкой Бога или Мироздания. Фаата, генофонд которых был чрезвычайно близок к земному, пережили в прошлом сокрушительные катастрофы и потому считали, что заселение сотен миров и покорение их обитателей – лучший способ предотвратить грядущий коллапс. Свои основания к конфронтации – иные, но, очевидно, столь же веские – имелись у негуманоидных рас, у лльяно, айхов и всех остальных, которым человеческий облик казался уродливым, привычки – мерзкими, а дар к мышлению – крайне сомнительным.

В клубе звездных империй, сообществе избранных, больше всего уважали силу, и всякий новый его член был вынужден доказывать мощь своей цивилизации, ее монолитность при внешних угрозах, способность ответить ударом на удар и решимость идти до конца, каким бы он ни являлся ужасным. И потому Земля воевала. Бились с фаата, чей гигантский звездолет вторгся в Солнечную систему и был уничтожен в ледяной пустыне Антарктиды, бились с ними далеко от Земли, у Беты и Гаммы Молота, бились в глубинах Провала, и заняли те битвы триста лет без малого. Затем наступил черед дроми, хапторов, кни’лина… Семь веков Земная Федерация росла и крепла под блеск метателей плазмы и аннигиляторов, побеждая врагов и превращая их пусть не в друзей, не в союзников, но в соседей, признавших в Земле равного соперника, которого опасно задевать. Друзей в Галактике ни у кого не имелось, а понятие «дружба», крайне неясное, расплывчатое, заменяли вещи конкретные: общность интересов, взаимная выгода, вооруженный нейтралитет. Даже с лоона эо, с которыми мирные отношения поддерживались доброе тысячелетие, люди были не друзьями, но торговыми партнерами, а для тех, кто нанимался к ним на службу, – хозяевами. Правда, честными и щедрыми.

Последние триста лет область Галактики, известная на Земле как Рукав Ориона, наслаждалась миром и относительным спокойствием. Фаата, пришельцы из ветви Персея, больше не пытались пересечь Провал и взять реванш за поражение; дроми регулировали свою численность и вместо аннексии чужих миров приспосабливали к обитанию холодные планеты красных солнц; хапторы и кни’лина, слегка отрезвев после недавних кровавых побоищ, усилили дипломатический контакт с Землей и согласились на совместные проекты – создание смешанных колоний, исследовательские экспедиции и благотворительные миссии. Последнее начинание регулировал ФРИК, комплекс земных ин-

ститутов, опекавших культуры, не достигшие порога Киннисона [8] и пребывавшие на дотехнологической стадии. Их было не слишком много, но и не мало – почти у каждой двухсотой звезды класса G, то есть подобной Солнцу, а также в системах красных гигантов и двойных звезд (хотя там разумная жизнь и жизнь вообще являлись экзотикой и редкостью). Гелири и Хаймор, Пта и Селла, Сайкат и Осиер, Пекло и Розовый Дым, Сакура и Трини, Эльсинор и Тербордла… В одних мирах уже ковали железные мечи да плуги и отправлялись в странствия на парусных судах, в других еще не было сплавов крепче бронзы и кораблей надежнее пирог, а в третьих дикари забивали добычу камнями и обожженными палками. Такие планеты и меньшие братья, что населяли их, числились под патронажем Фонда, который привлекал к своим проектам хапторов, кни’лина и все технологические расы, готовые помочь благому делу специалистами, финансами и оборудованием. Что до самих этих рас, их органов власти и управления, социологии, культуры, философии, традиций, секторов влияния, промышленного и военного потенциала, то в эти проблемы Фонд не входил, оставляя их университетской науке и компетентным экспертам из разведки Звездного Флота.

Сильмарри, однако, не относились к примитивным племенам и в то же время выпадали из списка технологических рас. Если понимать под технологией машины из пластика и металла, разнообразные производства на планетах и в космосе, армии роботов, добычу сырья, энергостанции, компьютеры, голопроекторы, то этих артефактов у сильмарри не имелось. Не было и планет, служивших постоянным или временным пристанищем, центров науки и культуры, органов власти, жилищ и городов; не было даже области пространства, которая могла бы считаться их родиной. Они являлись вечными странниками, пересекавшими Млечный Путь из конца в конец, единственным примером кочующей цивилизации, не связанной с планетами и звездами, самодостаточной, мобильной и отвергавшей контакты с миром разумных существ, оседлых обитателей Галактики. Возможно, в их восприятии эти создания были не живыми существами, а чем-то вроде природных явлений, опасных или смертоносных, подобных жестким излучениям светил, магнитным бурям, черным дырам или астероидному рою. Мысль, что кто-то может властвовать над частью Великой Пустоты, провести границу, посягнуть на право передвижения, была им непонятна и чужда; они летали всюду, избегая лишь торговых трасс и населенных планет. Они защищались в случае атаки, но никогда не нападали первыми – даже на врагов, на тех, кто ненавидел их, боялся и мешал свободному полету. В Галактике к ним относились по-разному: лоона эо уважали, считая безобидной древней расой; земляне, хапторы, кни’лина и терукси старались их не задевать (хотя, побуждаемые любопытством, следили, как они мигрируют вдоль ветви Ориона); дроми и бино фаата враждовали с ними, и корни этой вражды тянулись в далекое прошлое.

Корабли сильмарри, похожие на бесформенные кучи серой глины, были живыми тварями, порождением космоса; вероятно, первой жизненной формой, возникшей на заре времен в газопылевых туманностях еще до того, как появились звезды. Вопрос об их разумности оставался открытым, но не было сомнений, что присутствие сильмарри одушевляет их, ибо корабль вместе с экипажем являлся разумным существом. Этот симбиоз не допускал исключений; сильмарри обитали в каждом корабле, составляя с ним семейную ячейку, существовавшую тысячи или миллионы лет – так долго, как длилось их нескончаемое странствие. У земных специалистов существовало множество гипотез об их происхождении, и кое-кто считал, что эта раса – паразиты, возникшие в гигантском организме корабля и после долгой эволюции поднявшиеся к высотам разума. Но для всей остальной Галактики их разум был непонятен и чужд.

Внешний вид сильмарри тоже не способствовал взаимопониманию. Они походили на огромных белесых червей, способных вытягивать тела на десять-пятнадцать метров, лишенных конечностей и, вероятно, органов зрения и слуха. Тактильно-ментальное восприятие мира делало беседы с ними непростым занятием – тогда, когда они желали с кем-то пообщаться. Для их активной жизнедеятельности требовалось немногое: температура от минус сорока до плюс шестидесяти по Цельсию, кислородно-азотная смесь с давлением в пятую часть земного и вода, обогащенная микроскопической органикой. Водяные пары и микроорганизмы, присутствующие в дыхательной смеси, являлись пищей и всасывались через кожу.

Номады космоса – так называли этот народ. Бесспорно, сильмарри лучше приспособились к существованию в Великой Пустоте, чем остальные галактические расы. Для всех разумных Пустота была холодным, мрачным и долгим путем, что вел от одного убежища к другому, безжизненной пустыней, что пролегла между планетами и солнцами, но для сильмарри то был дом – или, скорее, гостеприимная усадьба, где можно прогуляться, зачерпнуть энергию у любой звезды, раздобыть кислород и воду на подходящей планете и, встретив сородичей, обменяться новостями.

Но космос не благоволит никому. Великая Пустота безжалостна, сурова и враждебна жизни, и в ее просторах даже у номадов бывают неприятности.

* * *

К удивлению Тревельяна, транспорт после второго прыжка вынырнул неподалеку от звезды. Наличие светил в Провале не исключалось, но все же случай был редкий – вернее, единственный, что подтверждалось справкой в Звездном Атласе. По древней классификации Герцшпрунга—Рессела [9], эта звезда являлась красным карликом с температурой поверхности в три тысячи градусов и светимостью на три порядка ниже, чем у земного Солнца. Тусклая, как угасающий уголь, она, однако, могла протянуть еще миллионы лет и обогреть планету, кружившую очень близко к светилу – ближе, чем Меркурий в Солнечной системе.

Впрочем, этот мир и умирающее солнце интересовали Тревельяна гораздо меньше, чем предстоящая встреча с сильмарри. Обмен информацией с ними был чрезвычайной редкостью, и, пока транспорт двигался на гравитяге к чужому кораблю, Ивар просмотрел все сообщения о достоверных контактах. Их оказалось немного.

В 2125 году отряд под командой адмирала Врбы, личности почти легендарной, столкнулся с кораблем сильмарри в системе Гондваны. Адмирал вел шесть крейсеров и фрегат к границе Провала, к Бете и Гамме Молота, мирам, занятым тогда фаата; то была операция возмездия за атаку на Землю и разгром земной флотилии у марсианской орбиты. Несомненно, Врба торопился, но все-таки послал фрегат для изучения странного объекта – в те годы о сильмарри не знали ничего, кроме факта их существования. Их корабль дрейфовал на дальней окраине системы, а погруженный в спячку экипаж бездействовал – как выяснили много позже, этот сон являлся частью акта размножения. Ксенологи с фрегата проникли на корабль и осмотрели его, оставив для потомков уникальные видеозаписи и заодно обессмертив свои имена. Иван Асенов и Хельга Сван, сотрудники Исследовательского корпуса Звездного Флота, вспомнил Тревельян, всматриваясь в кадры почти тысячелетней давности.

Перед ним раскрылся огромный отсек, простиравшийся на сотни метров во все стороны и озаренный слабым светом – вероятно, он занимал весь объем корабля. Его заполняли тонкие прозрачные гибкие поверхности, пересекавшиеся под острыми и тупыми углами в хаотическом разнообразии – лабиринт из множества камер-ячеек, не имевших ни пола, ни стен, ни потолка, а лишь обрамляющие пластины с круглыми отверстиями диаметром около метра. Структура, выращенная кораблем, удобная для передвижения лишенных конечностей существ, чьи тела зато могут произвольно изгибаться, вытягиваться и скользить из дыры в дыру, используя их края как опору… Кое-где вдоль сочленения пластин пролегали нервные волокна, похожие на кабели из темного вещества, раскрываясь глубокими, словно огромные тюльпаны, чашами, точками коммуникации экипажа с кораблем. Сквозь заполнявшую объем прозрачную структуру, подобную обители призраков, виднелся центральный стержень, будто бы отлитый из черного пластика, – разгонная шахта, что позволяла кораблю погружаться в Лимб. Некий биологический орган, если корабль был живым, но понять его метаболизм и устройство Тревельян не мог – как, впрочем, все остальные специалисты, сколько их есть в Галактике.

Вздохнув, он перешел к другим сообщениям. Во время Третьей Войны Провала сильмарри, атакованные боевыми модулями фаата, вроде бы запросили помощи. Точнее, так решил капитан тяжелого крейсера «Мадрас» – как всегда, послание сильмарри было неразборчивым, и, может быть, они хотели не спастись, а уничтожить побольше врагов и погибнуть со славой. Но капитан «Мадраса» лишил их этой возможности, распылив десяток модулей. Сильмарри удалились, не вступая в контакт. Было ли им известно, что за спасение принято благодарить? Было ли понятно, что такое благодарность?..

В 2502 году корабль сильмарри лег на орбиту Юпитера и стал погружаться в его бушующую атмосферу. Монитор-спасатель, отправленный с Каллисто, шел параллельным курсом, пока сильмарри не попросили оставить их в покое. Просьба была убедительной – плазменный импульс рядом с кормой монитора. Затем их судно исчезло в Красном Пятне [10], и больше его не видели.

В двадцать седьмом и двадцать восьмом веках сильмарри иногда приближались к земным кораблям, сопровождая их во время разгона – как правило, вдали от оживленных трасс, на границах звездных секторов или в ничейном пространстве. Зафиксирован случай, когда сильмарри попросили выслать инертный органический объект, необходимый для восстановления массы их корабля. С пассажирского лайнера «Королева Мод» им отправили катер с двадцатью тоннами искусственного белка, после чего корабль сильмарри окутался светом, подобным сполохам полярного сияния. Возможно, то был знак благодарности, которого не дождался капитан «Мадраса».

Увиденное и прочитанное лишь раззадорило Тревельяна. Конечно, являясь социоксенологом ФРИК, он изучал примитивные расы, которым что полеты в космосе, что в атмосфере мнились волшебством, долей ангелов или демонов. Динамика социальных структур, миграции племен, нашествия варварских орд на относительно цивилизованные государства, теософия и религиозные обряды, движущий пассионарный импульс и, наконец, поиск аналогий в земной истории, что позволяло предсказать развитие событий, – вот проблемы, которыми он занимался на Осиере и Сайкате, Хайморе, Пекле, Пта и в других мирах. Сильмарри были вне его компетенции и сферы интересов Фонда, так что Ивар не стал бы утверждать, что одержим профессиональным любопытством. Просто любопытством – так было точнее.

Корабль сильмарри завис примерно в астрономической единице [11] от местного светила, и транспорт добирался к нему около суток. Последний час Тревельян провел в отсеке управления, наблюдая, как на обзорных экранах медленно растет темное пятнышко, подсвеченное лучом развертки. Недалекое светило казалось отсюда маленьким красноватым диском, раз в семь-восемь меньше земного Солнца.

Они приблизились к сильмарри на десятую мегаметра, и бортовой компьютер сбросил пару зондов с осветительной аппаратурой и голокамерами. В лучах прожекторов темная масса обрела объем и цвет, став похожей на серое облако с выпирающими тут и там коническими холмами. Первый зонд обогнул эту конструкцию, и в поле зрения появилась черная трещина – несомненно, разрыв оболочки.

«Куча грязи, – заметил командор, взиравший на картину с помощью глаз Тревельяна и видеодатчика в обруче. – Куча грязи, и кто-то не так давно ее поджарил. На аннигилятор не похоже, дыра была бы основательней. Думаю, плазмой влепили».

– Других кораблей здесь нет, – сказал Ивар, покосившись на экран локатора. – С кем они могли сражаться? И где?

«С бинюками, если идут из ветви Персея. Могли повстречать их в Провале. Фаата наверняка контролируют границу».

– Но разрыв выглядит свежим и уже затягивается, – возразил Тревельян. В свете прожектора было видно, что регенерация идет вовсю – из трещины летели комья обгоревшей плоти, ее края подергивались и смыкались. – Вряд ли они повстречали фаата, дед. У этих тактика известная – вцепились бы как волки и не отпустили. Тут что-то другое!

«Зачем спорить? Спроси!» – подвел черту Советник и замолк.

– Корабль, – позвал Тревельян. – Передай, что здесь земное судно. Пусть сообщат, что там у них случилось. Какая помощь нужна и…

Монитор устройства связи внезапно вспыхнул, и в его серебристой глубине появилась россыпь крохотных точек. Они двигались, вращались у нескольких центров, пытаясь сложиться в какие-то знаки или картины – работал транслятор с галактического кода, универсальная программа общения с любым инопланетным кораблем.

– Идет передача, эмиссар, – доложил компьютер. – Дешифровка, как и прежде, затруднена.

«Червяки, что с них взять! – буркнул командор. – Ни рук, ни ног, ни головы, а если мозги найдутся, так тоже раком повернуты. Не для них этот код, малыш. Я, пожалуй, погорячился… Какой разговор с червяками? Ни спросить, ни понять…»

Тревельян, однако, еще не расстался с надеждой. Корабль сильмарри был велик, три-четыре километра в поперечнике, а в просмотренных Иваром материалах сообщалось, что эти космические левиафаны растут непрерывно, год за годом, столетие за столетием. Семейная ячейка в таком огромном корабле могла состоять из тысячи сильмарри, а их коллективный разум – средство мощное. Если не понять друг друга на уровне картин и символов, есть способ иной – прямое ментальное общение. Но это уж на крайний случай, подумал он; лезть в инопланетный мозг было неприятным, а иногда и опасным занятием.

Прошла еще минута, и бортовой компьютер сдался.

– Ошибки в коде, эмиссар. Качественная трансляция невозможна.

– А не качественная? – спросил Тревельян, сдвинув наголовный обруч на затылок. Ответа не было – очевидно, такой вариант не имел для компьютера смысла. Повинуясь программе спасения и приказу пассажира, он попытался связаться с сильмарри, но мельтешение точек в серебристой пустоте не сделалось более понятным.

– Выслать ремонтных киберов и сварочные агрегаты, эмиссар?

– Нет. – Хмурясь, Ивар оглядел просторную рубку, капитанский мостик с единственным креслом, экраны и созвездия голографических огней, горевших успокоительной зеленью. – Никаких киберов, приятель! У нас объект биологической природы, так что лазерная сварка неуместна. Скорее всего, это будет воспринято как агрессия.

– Обязан оказать помощь, – упрямо возразил компьютер. – У объекта разрыв оболочки. Необходимо…

– Умолкни, – велел Тревельян, запустив в волосы пятерню. Он поскреб в затылке под обручем, хмыкнул и произнес: – Меня сопровождает искусственный разум. Может, он разберется… У него семантические цепи не чета твоим, а еще поливалентное мышление… Подключи-ка его к каналу внешней связи.

«Хорошая мысль, – одобрил командор. – Наша жестянка будет покруче, чем этот недоумок».

– Жду ваших распоряжений, эмиссар, – прошелестел в вокодере голос Мозга. Эти звуки, совсем не похожие на суховатую речь бортового компьютера, несли эмоциональную окраску, ибо Мозг в полной мере сознавал себя личностью. Кое-какие чувства тоже были ему не чужды – командора он побаивался, а Ивара боготворил.

– Мы повстречались с кораблем сильмарри, – сказал Тревельян. – Просят помощи, но непонятно, в чем и какой. Связь в твоем распоряжении. Сделай милость, потрудись переводчиком.

– Приступаю к работе, – кратко проинформировал Мозг. Затем над панелью устройства связи взметнулся световой цилиндр, и в нем возникли символы галактического кода; они кружились все стремительнее, все быстрей, пока темп вращения не стал бешеным. Тревельян уже не мог различить темных значков, но по тому, как пригасала и вспыхивала световая голограмма, было понятно, что передача чередуется с приемом – Мозг набирал необходимую статистику. Вероятно, ошибки, что допускали сильмарри, не дублировались полностью, и сравнение вариантов ответа позволяло выделить верную информацию. По крайней мере, ее часть, доступную для дешифровки.

«Соображает, мерзавец!» – одобрил командор, и в тот же миг вращение светового цилиндра остановилось. Ивар покосился на экран, но там все было по-прежнему: точки блуждали в серебристой глубине стайкой бестолковых мурашей.

– Некорректная задача, – сообщил искусственный разум. – Ответ получен, но вероятностная оценка невелика, от тридцати до тридцати шести процентов.

– Это меня устраивает, – произнес Тревельян. – Ну, так в чем у нас дело?

– Сведения об аварии и ее причинах отсутствуют. Они хотят знать, кто вы такой, эмиссар. Есть обстоятельства, при которых помощь принять невозможно. – Мозг сделал паузу и добавил: – Надеюсь, моя дешифровка правильна.

Ивар сдвинул брови.

– Хотят знать, кто я такой? Очевидно, мою расовую принадлежность?

– Да, эмиссар. Повторяется термин… странный термин… – Мозг словно поперхнулся, – корень, сучок, отросток… пятисучковый или существо с пятью отростками. Они передают изображение… вот такое.

Точки, блуждавшие по экрану, сбежались вместе, соединившись в нечто подобное кляксе или морской звезде, нарисованной ребенком. У звезды было пять лучей, исходивших из центрального пятна – два подлиннее, два покороче и один толстый и округлый. Тревельян взирал на загадочную картинку в некотором ошеломлении.

– Пятисучковый… хмм… И что это, по твоему, значит?

– Не могу интерпретировать, эмиссар.

– Вот как! – Ивар нахмурился. – Дед, а ты что скажешь?

«Скажу, что у тебя мозги прокисли. Пошевели извилинами, парень! Нарисовано то, чего нет у червяков: две руки, две ноги и голова. Это гуманоид – конечно, в их представлении. И если они явились с другой стороны Провала, то перед нами не просто гуманоид, а…»

– …фаата, – закончил Тревельян. – Их враг, а помощь от врага принять нельзя. Никак нельзя! Это унизительно! – Он уставился на световой цилиндр, сиявший над панелью, размышляя о том, что гордость есть у всех разумных тварей, даже у странных существ, живущих в чреве космического левиафана.

Голос Мозга прервал его мысли.

– Ваши инструкции, эмиссар?

Ивар повернулся к изображению «морской звезды».

– Пошли им эту картинку обратно, а с ней – координаты Солнечной системы. У них есть понятие о галактическом коде, так что с координатами разберутся, сообразят, откуда мы явились. Затем повторяй вопрос: какая помощь им нужна? Повторяй, пока не сможешь дешифровать их сообщения.

В столбике света над передатчиком снова поплыли, закружились темные значки. Тревельян смотрел на них, задумчиво щурясь; искушение заглянуть в корабль сильмарри терзало его. Ввести зонд в эту черную трещину, пока она не заросла, проникнуть внутрь и взглянуть на лабиринт ячеек, хаос прозрачных поверхностей, огромные белесые тела, скользящие из отверстия в отверстие, на чаши-цветки у нервных окончаний и вытянутый стержень двигателя… Соблазн был велик; никто, кроме Хельги Сван и Асенова, древних ксенологов, не видел этой картины, да и они не наблюдали экипаж в активной фазе.

Вздохнув, Тревельян тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Осторожность превозмогла любопытство; он сознавал, что дистанция от непрошеного гостя до врага короче волоса.

Снова раздался голос Мозга:

– Им нужна вода, эмиссар, много воды. Теперь они знают, что вы – другой пятисучковый, не такой, как обитающие за Провалом. Они просят вас о помощи.

– Пятисучковый… – пробормотал Тревельян. – Хорошее опредедение для гуманоидов! Правда, если разобраться, сучков больше пяти… нос, уши, пальцы и кое-что еще… – Он ухмыльнулся и сказал: – Кажется, ты стал лучше их понимать. Молодец!

– Моя заслуга невелика. Эти создания быстро учатся.

– Ну, ладно. Сообщи, что я отправляю им контейнер с водой.

Он отдал приказ бортовому компьютеру, и выплывший из шлюза квадроплан направился к корме, к водяным цистернам. Последняя в их длинной цепочке была отстыкована, квадроплан пристроился к ней сзади и подтолкнул цистерну к кораблю сильмарри. Повернувшись к боковому экрану, Ивар следил, как она удаляется, мигая алым огоньком. Компьютер выслал еще один зонд, летевший рядом и освещавший ее прожекторами.

«Это он зря усердствует, – заметил командор. – У червяков нет глаз».

Согласно кивнув, Тревельян прошелся между пультом и капитанским мостиком. Рубка была просторна, тридцать четыре шага в ширину, и отсутствие людей делало это расстояние чуть ли не бесконечным. Эти сильмарри, думал он, кажутся такими непонятными, такими странными… Но в конечном счете все зависит от привычек, воспитания и точки зрения. Еще, разумеется, от физиологии и технического уровня, достигнутого расой… Что бы сказали эти червяки, узнав, что на огромном корабле одно-единственное существо, некий ксенолог Ивар Тревельян? Одна живая тварь, два искусственных разума, душа умершего в памятном кристалле и три сотни портретов-голограмм, чьи назначение – развеять скуку путника… Наверное, это тоже показалось бы им странным.

Цистерна приблизилась к кораблю сильмарри. Один из конических холмов на его поверхности начал вытягиваться в длинное щупальце, его конец раскрылся темной беззубой пастью, охватившей торец цистерны. Казалось, пасть сейчас проглотит ее, но миновала минута-другая, и водяной танк – видимо, опустошенный – был отброшен в сторону.

– Заглотил. Узнай, хватит ли, – произнес Ивар, посматривая на экраны.

В световом столбе вновь закружились темные значки.

– Этого достаточно, – сообщил криогенный разум. – Они благодарят.

– Из благодарности шубу не сошьешь. Спроси, не могут ли они поделиться информацией.

– Какого рода? – поинтересовался Мозг секундой позже.

– Я хочу знать, откуда они двигаются и кто на них напал. Следы атаки заметны – эта дыра в корпусе с обожженными краями. Они сражались с фаата?

– Придется подождать, эмиссар Тревельян. Сложное сообщение.

Световой цилиндр над панелью передатчика ярко вспыхнул, затем его блеск угас, сделавшись подобным тлеющему разряду. Вспышка, угасание, свет, темнота… Они чередовались в стремительном рваном ритме – Мозг вел диалог с сильмарри, пытаясь передать вопросы Ивара и понять ответы. Похоже, это было нелегко – темп обмена нарастал, и вскоре световые проблески слились в едва заметное глазу мерцание.

– Эмиссар, в общих чертах я завершил дешифровку. – В голосе Мозга слышалось явное ликование. – Они идут с другой стороны Провала. Такие полеты зовутся у них… терминологическая трудность, не могу осуществить точный перевод. Вероятно, что-то связанное с их физиологией или эмоциональным состоянием… Проделанный путь истощил запасы влаги, необходимой для корабля и обитающих в нем существ. Они вышли к этой звездной системе и обнаружили, что мир около красного солнца безлюден и богат водой. В подобных ситуациях они спускаются к поверхности планеты и пополняют… отсутствие термина – видимо, ресурс или запас. Они попытались это сделать, снизились над океаном и получили внезапный удар. Плазма высокой температуры. Источник неизвестен – возможно, природный разряд или искусственное образование. Вернувшись в пространство, они передали сигнал о помощи и стали ждать, когда корабль залечит рану. Корабль был сильно поврежден, а без воды регенерация идет очень медленно. Они могли погибнуть.

– Это все?

– Да, эмиссар. Теперь они уходят.

– Любопытно!.. – протянул Тревельян, направился к мостику и сел в кресло перед обзорным монитором.

Корабль сильмарри, похожий на тучу серого пепла, вдруг озарился радужным светом. Белые, розовые, фиолетовые полотнища плыли и колыхались вокруг него будто сполохи полярного сияния, словно паруса или знамена, трепещущие под незримым ветром, что налетел из космической тьмы; краски мерцали, оттенок белого опала переходил в алый рубин, затем – в искристый аметистовый блеск и матовую глубину черного жемчуга. Это было так неожиданно, так прекрасно! Тревельян вздохнул в восхищении, а командор пробурчал:

«Что за иллюминация?»

– Думаю, благодарность. Такое видели на одном нашем лайнере, поделившемся с сильмарри искусственной органикой… «Королева Мод», рейс с Земли на Высокую Гору… – Тревельян хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. – Корабль! Запись ведется?

– Да, эмиссар. Можно вернуться к маршруту следования?

– Нет, не торопись. – Прищурившись, Ивар смотрел, как космический дом сильмарри, погасив сияние, тает на обзорном экране. – Прими на борт зонды и ложись в дрейф. – Он бросил взгляд на курсоуказатель. – Мы примерно в астрономической единице от светила… эта орбита вполне подойдет. Надеюсь, ты просканировал звезду и планетоид?

– Разумеется, эмиссар. Стандартная процедура. Данные подготовлены для Звездного Атласа.

– Выведи их на экран.

Информация о звезде, собранная датчиками корабля, была краткой: тип – красный карлик, спектральный класс М, температура поверхности – три тысячи градусов Кельвина, масса – 0,17 солнечной. Несмотря на скромные размеры и малую светимость, звезда исправно обогревала свой единственный мир, бывший похолоднее Земли, но ненамного. Там имелась кислородная атмосфера, океан изрядной глубины, большой континент и два огромных острова, почти материка. Наклон планетарной оси к плоскости эклиптики [12] – полтора градуса, период вращения – 47,3 часа, период обращения вокруг светила – 176 суток, год почти равен земному. Масса 0,78 земной, диаметр – 11 210 километров, плотность 4,8, расстояние до звезды – 0,32 астрономической единицы.

– Подходящая планетка, – пробормотал Тревельян, ознакомившись с этими данными.

«Подходящая, – согласился призрачный Советник. – Как раз для тайной базы фаата у наших рубежей. Ну, что будем делать?»

Они переглянулись – разумеется, ментально. При жизни командор Олаф Питер Карлос Тревельян-Красногорцев был храбрецом, хорошим стратегом и отчаянным авантюристом; его потомок Ивар Тревельян вполне унаследовал от предка страсть к приключениям и любовь к опасным играм. Обычно они понимали друг друга без слов, но в данном случае все-таки стоило обсудить диспозицию.

– Надо провести разведку, – сказал Тревельян. – Конечно, на Пекле серьезное положение, но три-четыре дня ничего не решают. Опять же как понимать серьезность. Если здесь затаились фаата…

«…тогда гори это Пекло синим пламенем! – закончил командор. – Безопасность Земной Федерации всегда имеет приоритет!»

– Значит, летим?

«Это необходимо, парень».

– Но транспорт пусть остается на орбите. Возьмем квадроплан.

«Только хорошо вооруженный».

– У нас на борту нет оружия.

«Есть горные лазеры для Пекла. Один можно смонтировать на этой каракатице… как ее?.. квадроплан?..»

– Да. Еще нужны продукты, бластер, гравипланер и полевой комплект.

«Еще скафандр. Есть у нас боевые?»

– Нет. Есть кожа-биот для усиления мышечной активности и скоб [13].

«Бери скоб, он надежнее».

– Мозг тоже придется взять.

«Эту железяку? Зачем?»

Тревельян поскреб в затылке.

– Я знаю множество наречий, но не фаата’лиу [14]. Изучать его бесполезно – нужна либо операция на горле, либо специальный транслятор. Если мы возьмем языка, то будем нуждаться в переводчике.

«Ладно. Согласен. Пусть жестянка тоже летит».

Связавшись с бортовым компьютером, Ивар велел подготовить квадроплан и оставаться на нынешней орбите. Затем встал, спустился с мостика, вышел в коридор и направился к портрету Анны Кей.

– Я ненадолго покину тебя, девочка.

– Мы уже прилетели на Равану, Ивар?

– Нет, болтаемся в Провале у какой-то звезды. Мне нужно сделать инспекционную вылазку на ее планету.

Услыхав про инспекцию, хмурая дама с соседнего портрета оживилась и уже открыла рот для непрошеных советов, но Тревельян коснулся рамы и отключил ее. Он глядел на милое личико Анны, она смотрела на него, и оба улыбались. Потом девушка сказала:

– Возвращайся быстрее ко мне, Ивар. Я буду скучать.

– Три или четыре дня, моя красавица, больше я не задержусь. Три или четыре дня…

Прощаясь, он поднял руку и улыбнулся ей в последний раз.

Глава 4. Мир близкий, мир далекий

Небо раскололось. Чудовищная трещина рассекла его яркую синеву от северного горизонта до южного, открыв бездонную пропасть, в которой не было звезд. Солнце исчезло, и вместе с ним погасли огоньки заатмосферных станций и портов, скрылись два естественных спутника планеты, белесые призрачные полумесяцы, видимые даже днем. На станциях и спутниках был сосредоточен Флот Вторжения, мириады больших и малых дисков, транспорты с боевой автоматикой, шагающие и летающие сокрушители, заряды ядовитой плесени, комплекс геопланетных катастроф и зеркала, способные испарить океан потоком отраженной энергии. Несокрушимая мощь, плод многовековых усилий! Все провалилось в небытие.

Края трещины расширялись и уходили за горизонт, накрывая тьмой планету, отсекая ее от Вселенной, от жизни, света и тепла, от тысяч близких и далеких звезд. Небо сделалось черным гигантским тоннелем, прорезавшим Галактику; то была дорога в никуда, путь наказания, жестокой вечной кары. Планета падала в этот колодец неисчислимые годы, что складывались башнями геологических эпох. Время замерло, тишина сковала мир, ужас перехватывал дыхание. Многие погибли от страха, но в грядущих кровавых веках их участь казалась счастливой. Крылья смерти милостиво прикоснулись к ним, избавив от мук и унижений, от болезней, генетического вырождения и потери разума… Да, им в самом деле повезло!

Тоннель или колодец, что мнился бесконечным, имел, однако, дно. Падение кончилось, мрак сменился мутной желтизной, небо снова стало небом, но не прозрачным и синим, как прежде, а розовато-серым, будто в луже жидкой грязи растворилась кровь. Солнце потускнело, покраснело, а в ночных небесах пролегла широкая темная лента, потеснившая звезды; лишь по ее краям виднелись жалкие пригоршни огоньков, далеких, как воспоминания о прошлом. Прошлое полнилось величием и горделивыми надеждами, настоящее – мрачной убийственной тоской. Одряхлевшее солнце и одинокий мир перед холодным ликом светила… В какие бездны их забросили? Какую уготовили судьбу?

Прозябание, забвение, упадок… Великий Враг не уничтожил их, но заключил в темницу. В узилище, где вместо стен – пустота, а вместо стражей – мрак и холод…

Фардант Седьмой очнулся. Его видения не были снами – спать, в силу своей природы, он не мог и грезил о минувшем наяву. Память предков, тех, что некогда соединили свои разумы, не исчезла, не распалась под грузом истекших лет, и ее фантомы всплывали с регулярным постоянством. Может быть, это являлось необходимостью, внедренным в мозг Фарданта алгоритмом, напоминанием о цели, для которой он существовал; может быть, в картинах, что приходили к нему, таилась некая подсказка, что-то способное помочь в восстановлении разумной жизни или хотя бы в борьбе с соперниками. Этого Фардант не знал, но не отказывался от миражей былого, то пронизанных величием погибшей расы, то грозных, мрачных и пугающих. В конце концов, это было единственным доступным ему развлечением.

Он вытянул ментальный щуп, раскрыл его в широкий веер и прикоснулся к миллиардам тварей, что мельтешили в подземельях и на поверхности материка. Все они были его частицами, плодом его усилий распространиться на большую территорию и оттеснить соперников подальше; одни – отпрысками-исполнителями, другие – имитацией той жизни, которую он помнил и старался воспроизвести. Этих он контролировал изредка; слишком многочисленные и почти безмозглые, они существовали и размножались сами собой, не требуя забот и не внушая тревоги, когда их настигала гибель.

Работники-исполнители занимались делом. Целая армия рыла ходы глубоко под землей, следуя за изгибами рудных жил; добыча была невелика, но без нее Фардант не мог возобновлять потери, случавшиеся в битвах с Гнилым Побегом и Матаймой. Стражи бдили у защитной полосы, закопавшись в осыпях, спрятавшись в трещинах и щелях; их чуткие сенсоры раскачивал ветер, а цветы-зеркала, что росли на вершинах утесов, питали их энергией. Между внешним защитным барьером и внутренней границей тянулись поля энергоцветов и убежища сокрушителей; эти частицы Фарданта дремали – в активной фазе их назначением была война. Зато в огромном комплексе, где находился его главный модуль, как всегда, царило оживление: в полной тишине и темноте дальних галерей трудились рабочие отпрыски, сверкали световые резаки над биологическими чанами, крохотные побеги формировали биомассу, ползали в гипотермических камерах, отбирая клетки-образцы. Шла подготовка к новому эксперименту, но с ним Фардант Седьмой не торопился – вынырнув из мира грез, он размышлял над возможной ошибкой. Его создания превосходны, но разум их спит… Почему? Пока он не нашел ответа.

На границе восприятия его ментальный щуп соприкоснулся с разумами соперников. Сознание Матаймы, отродья Нелюдимых, было холодным, как льды в полярных океанах, и недоступным, как дальние звезды. Спрятавшись за непроницаемым барьером, он резко оттолкнул Фарданта. Он ни с кем не желал говорить, опасаясь, что ускользнувшая мысль раскроет его планы. Он был подозрителен и осторожен – самое древнее существо среди пяти бессмертных и самое слабое. Домен Матаймы лежал на севере континента, в области, бедной энергией и ресурсами, и это место он выбрал не сам – туда его вытеснили Фардант и Гнилой Побег.

Побег, как обычно, фонтанировал яростью. Ярость была неплохой ментальной защитой от внешнего проникновения, но Фардант сумел бы ее преодолеть. Однако зачем? Чтобы вновь окунуться в чувство сожаления, испытать горечь, столкнувшись с темной тучей отрицательных эмоций?.. Побег являлся его творением, ветвью, отщепленной от ствола, которую он отправил на юго-запад, чтобы оборонять побережье от посягательств Тер Абанты Кроры. Это случилось очень давно, когда Фардант хотел создать других бессмертных, размножив собственное «я». Но эти планы рухнули, ибо Побег стал не союзником, а ненавистным врагом.

В ответном импульсе Тер Абанты Кроры читалась насмешка. Он был силен, не слабее самого Фарданта, так как его небольшой материк почти не подвергся разрушениям в эпоху смуты, и в его горных районах сохранились рудники. Кроме того, материк располагался на экваторе, в зоне максимальной радиации звезды, и сокрушителей Кроры переполняла энергия. Он мог бы послать их по воздуху на побережье, в домен Побега, и уничтожить все, что шевелится на земле и под землей, но вряд ли он это когда-нибудь сделает. Гнилой Побег напоминал Фарданту о былом провале, являлся знаком поражения, символом несбывшихся надежд, и это тешило соперника. Боль для одного, а для другого – развлечение и радость… У Кроры был мстительный нрав и тяга к злобным выходкам.

С Даззом Третьим временами удавалось пообщаться. Его материк, немного меньший, чем у Тер Абанты Кроры, лежал на востоке среди океанских вод, в другом полушарии, что делало Дазза самым безопасным конкурентом. Стратегический модуль утверждал, что если захватить центральный материк и домен Кроры, Дазз превратится в младшего партнера и вполне надежного союзника. Но так далеко Фардант не заглядывал.

«Да будешь ты благополучен и вечен, – приветствовал Дазз Фарданта и после паузы добавил: – Кажется, последние эксперименты не были успешными?»

«Я порождаю одних безмозглых тварей, – с горечью признался Фардант. – Возможно, генетический материал дефектен, но другого на планете нет. Жаль!»

«Жаль», – согласился Дазз.

Он ничем не мог помочь, как и другие бессмертные – лишь в криогенных камерах Фарданта хранились клетки, пригодные для воссоздания живой органики. Объяснений этому факту не было. Фардант полагал, что древние жители планеты, ставшие его первоосновой, имели склонность к изучению собственных тел и интеллекта. Но у Гнилого Побега сей талант не проявился.

Очередная мысль Дазза просочилась сквозь ментальный барьер:

«Существа из Внешнего Мира… Ты знаешь о них?»

«Какие существа? – Фардант почувствовал волнение. – Посланцы Врага? Или?..»

«Мне удалось их сканировать. На Врага не похожи и отличаются от нас – тех, какими мы были. Очень странные… – Дазз Третий снова сделал паузу. – Странные, но живые».

Волнение все сильнее охватывало Фарданта – ни один космический странник не приближался к их солнцу и миру тысячи Больших Оборотов. Но мир вместе со своей звездой медленно дрейфовал к границам пропасти, в которую его забросил Враг, и потому не исключалось, что они приблизились к межзвездным трассам и ареалу распространения разумной жизни. Эта жизнь, при всем ее отличии от соплеменников Фарданта, могла послужить бесценным подспорьем в его опытах.

«Существа опустились в твоих владениях?» – с трепетом спросил он.

«Нет. Корабль… что-то подобное кораблю, но будто бы живое, зависло над океаном у домена Тер Абанты Кроры. Крора велел сокрушителям распылить его».

«И это удалось?» – Мысль Фарданта переполнилась горечью.

«Нет. Существа улетели. Их корабль велик, но самые зоркие стражи его не увидят – кажется, обшивка поглощает излучения. Мой сканирующий луч был отражен с ничтожной интенсивностью».

Ментальный контакт распался.

Крора, порождение Темных Владык! Проклятый Крора!

Фарданта захлестнула ненависть. Некоторое время он прикидывал, не направить ли своих сокрушителей на юго-запад, чтобы разделаться с Кророй раз и навсегда. Но эта мысль была неразумной, и стратегический модуль ее заблокировал. Скорее всего, сражение кончится тем, что сила Фарданта и Кроры будет подорвана, отпрыски перебиты, подземные убежища разрушены, и в результате их владения разделят Матайма и Гнилой Побег. Все же оптимальное решение – ждать, терпеть, надеяться, не нарушать баланса… Может быть, кто-то из Внешнего Мира снова прилетит?

* * *

Огромная серебристая чаша антенны дальней связи повернулась, направив раздвоенное острие излучателя к Провалу. Разглядеть Провал с орбиты комплекса ФРИК «Киннисон» и вообще из Солнечной системы не представлялось возможным – сотни ярких и тусклых звезд скрывали бездну между галактическими Рукавами. Но недоступная глазу черта тем не менее существовала, являясь понятием умозрительным, но важным – границей Земной Федерации. В этом качестве Провал был особенно удобен, так как границы секторов влияния [15] обычно проводили вдоль не подходящих для колонизации естественных объектов. Таких образований в Галактике насчитывалось множество: темные и светлые туманности из разреженного газа, окрестности черных дыр и звезд на стадии сверхновой, районы, бедные стабильными светилами классов G и K, и, наконец, Провалы, разделявшие ветви галактической спирали. За тысячу лет космической эры ближайший к Земле Провал сделался не столько изученным, сколько привычным феноменом: корабли не углублялись в эту ледяную пустоту, но на ее рубеже были десятки процветающих колоний, включая самые древние – Тхар, Роон и Эзат.

Но излучатель антенны смотрел не на них. Искусственный разум «Киннисона» нацелил острие в другую точку, к системе двух светил, что были обозначены в земных каталогах как древнеиндийские демоны. Там, вокруг огромного красного Асура, вращался мир Равана, и второе солнце, белый Ракшас [16], взирало на него раскаленным яростным глазом. Не самый благополучный из галактических миров, чье грозное имя «Равана» вскоре сменилось уничижительным «Пекло»… Но что считать благополучием? По вселенским меркам Раване очень повезло, так как на ней появилась жизнь – и не просто жизнь, а разумная. Пожалуй, этим носителям разума было не сладко среди пустынь, гигантских гор и огнедышащих вулканов, но не прошло и трех тысячелетий с момента зарождения цивилизации, как удача снова улыбнулась им. Улыбка была щедрой: земной экспедиционный корабль добрался до Раваны, и младшие братья по разуму очутились под опекой старших. Однако пока что счастья это никому не принесло.

Пока, повторил консул Сокольский, всматриваясь в экраны, где в темной глубине, заслоняя звезды, поблескивала серебристая конструкция. Пока, ибо мельницы истории мелют медленно, а первый хлеб, что выпекается в ее горниле, всегда замешан на крови. Невеселая мудрость, но другой гуманоиды не знали – ни бино фаата и земляне, ни терукси и кни’лина, ни осиерцы и хапторы. Возможно, то был их фирменный рецепт прогресса.

– Полная готовность, – пророкотало под сводами отсека связи. Консул был здесь один; искусственный мозг «Киннисона» не нуждался в помощи людей, чтобы ориентировать антенну.

– Отправляй сообщение, – сказал он.

Излучатель антенны окутался яркой дымкой, затем с его заостренных концов сорвалась ослепительная молния. Этот краткий миг едва улавливался глазом – посылка пакета спрессованной информации занимала не более сотой доли секунды. Мощный энергетический импульс рассек пространство, и молния исчезла, чтобы, проскользнув сквозь безвременье Лимба, возродиться во многих парсеках от комплекса «Киннисон» – там, где плыл вокруг Асура спутник связи. Его орбита была согласована с вращением Раваны, так что оба небесных тела, искусственное и естественное, всегда находились по одну сторону от солнца. Компьютер, управлявший станцией, принял сообщение, расшифровал его и отправил на планетарную базу. Затем откликнулся, и эхо-импульс заставил снова вспыхнуть антенну «Киннисона».

– Получено подтверждение, консул Сокольский, – доложил мозг. – Ожидается передача с Раваны.

Сокольский молча кивнул. Межзвездные контакты в реальном времени являлись делом непростым, если учесть сложность вычислений, необходимых для наведения антенны, и прорву энергии, поглощаемой излучателем. Тем не менее он мог в любой момент связаться с мирами, где находились курируемые группы, принять отчеты и тут же переслать свои советы и инструкции. Это считалось привилегией консула, которой Сокольский обычно не злоупотреблял, помня о нуждах коллег и стоимости дальней связи. Но в этот раз случай был особый.

Бледное сияние заволокло антенну. Серебристая чаша как бы всасывала мерцающий над ней туман, то вспыхивавший, то пригасавший, и эта игра теней и света длилась долго, больше четырех минут. Огромный объем информации, подумал Сокольский. Вероятно, с Пекла пересылали результаты визуальных наблюдений.

Сияние погасло.

– Приступаю к дешифровке, – сообщил интеллект «Киннисона».

– Есть запросы на дальнюю связь в ближайшее время? – поинтересовался консул.

– Сорок минут связь в вашем распоряжении, консул. Ориентация антенны сохраняется.

– Благодарю.

Пульт, экраны и часть акрадейтовой переборки внезапно растаяли, словно отсек раскрылся в космическую пустоту. Изображение дрогнуло, поплыло, и Сокольский увидел планету, но не зеленую и голубую Землю, вблизи которой парил «Киннисон», а серо-желтый шар, перечеркнутый редкими грядами облаков. Желтизна пустынь и охра плоскогорий кое-где переходили в темно-фиолетовые и черные тона морей и проливов, похожих на бесформенные кляксы, соединенные тонкими нитями; над пиками хребтов, рассекавших континенты, висела грязная дымка из пыли и пепла, по склонам катились багровые потоки лавы, и там, где раскаленный камень встречался с водами, били фонтаны пара. Этот вид на Пекло с орбитального спутника был знаком Сокольскому и приятных воспоминаний не пробуждал.

– Идет визуальная запись, – раздался голос «Киннисона». – Продолжительность – семь минут тридцать две секунды.

Горный хребет центрального материка стремительно приблизился, его вершины пронзили розовый купол небес, исчезнув вместе с солнцами, огромным красным и белым, похожим на раскаленную монету, затем между двух отрогов раскрылась пасть ущелья, что выходило на покатый склон. Эта обширная пустошь, заросшая высокой желтоватой травой и скелетообразным кустарником, кишела животными и людьми. Ближе к ущелью стояли сотни возов с огромными колесами и высокими плетеными бортами; на одних громоздились тюки, корзины, связки копий и стрел, другие были прикрыты пологами из кож и пестрой ткани. Перед ними ряд за рядом тянулись конусообразные палатки, и южный ветер развевал пучки волос на высоких шестах с вплетенными в них медными шариками и дисками. По окраинам пустоши паслись табуны рогатых скакунов, шевелились фигурки людей, рубивших траву длинными широкими клинками или копавших рвы и глубокие колодцы, пылали костры и булькало варево в тысяче котлов. Воины, полуголые или в кожаных доспехах, конные или пешие, носились среди возов и палаток, что-то перетаскивали, запасали воду и траву, ели, спрятавшись от зноя под телегами или укрывшись в тени утесов, двигались сомкнутым строем, выставив пики, или плясали у пылающих огней. Крики и топот, звон меди и рев животных, треск горящего хвороста и хруст срезаемой травы висели над этим станом как грозовая туча.

– Здесь Белые Плащи, – пробормотал Сокольский, разглядывая кочевую орду, – Люди Песка, Люди Ручья, Зубы Наружу, Пришедшие С Края и десять-пятнадцать других Очагов… Вся северная степь, клянусь Владыкой Пустоты! Сколько их тут!

– Тридцать две тысячи, с ошибкой полтора процента, – заметил искусственный разум. – Желаете знать точнее, консул?

– Нет. Точность вполне достаточная.

Консул вытер с висков испарину. По масштабам земной старины тридцатитысячная армия казалась небольшой – римляне, гунны, персы, монголы, арабы собирали воинства куда внушительней, не говоря уж о китайцах. Однако для малолюдной планеты пустынь и гор это была огромная сила, способная разрушить поселения и крепости, пожрать их обитателей и пустить на ветер труд десятков поколений. После нашествия варваров оазисы Кьолла будут мертвы, от торговых городов останутся руины, связь с югом континента оборвется, домашние животные одичают или попадут в котел, поля зарастут травой, а корабли сгорят в кострах кочевников. Все пойдет прахом, а прах развеется по ветру… Для Сокольского, вложившего в Равану десятилетия жизни, такая мысль была нестерпимой.

Изображение приблизилось и укрупнилось. Теперь перед консулом пылал костер, а вокруг него, мерно раскачиваясь, подтягивая колени чуть ли не к подбородку, плясали воины. Их руки были мускулистыми и длинными, почти до колен, ногти заостренными и кривыми, так что ладонь походила на лапу коршуна или орла. На лицах, узких, как лезвие секиры, с желтоватыми пигментными пятнами на лбу, застыло выражение отрешенности, длинные космы темных волос свисали на грудь, прядями струились по спине, кожа, вымазанная жиром, блестела, в руках покачивались бронзовые топорики. На Пекле, жарком, сухом и бедном древесиной, костры разжигали не для обогрева, а чтобы приготовить пищу, и были те костры невелики. Но для этого масла и топлива не пожалели – пламя в рост человека бушевало и гудело. Ритуальный костер, подумал Сокольский и спросил:

– Танец Голода? Я не ошибся?

– Нет, консул. Согласно отрывочным наблюдениям за кочевниками, танец Голода выглядит именно так. Пляска означает, что…

Сокольский махнул рукой.

– Я помню, помню! Большая резня, мясо в котлах и груды костей… Такое не забудешь!

Резким движением воины вскинули свое оружие, ударили топором о топор, и бронза протяжно зазвенела. «Шас-га! – разом выдохнули танцующие. – Шас-га! Ррит, Ррит!»

Ррит был великим богом Голода, и пляска в его честь казалась вполне уместной, если судить по истощенному виду северян. Кожа обтягивала их лишенные жира тела, мышцы и кости выпирали, зрачки алчно поблескивали, хищный оскал и вытянутые челюсти делали лица похожими на волчьи морды. У этой расы обитателей Пекла губы были короткими, не прикрывавшими зубов, и мнилось, что они постоянно ухмыляются. Ухмылка была плотоядной.

– Конец трансляции, – сообщил искусственный разум, и картина исчезла. Однако голопроектор не отключился, и часть стены по прежнему затягивал мерцающий туман.

– Что-то еще? – вымолвил Сокольский, устало прикрыв глаза.

– Да. Координатор Энджела Престон просит уточнить, когда эксперт Тревельян появится на Пекле.

– Мне кажется, через семь или восемь дней. Справься в графике его полета.

– Слушаюсь. – Пауза. Затем: – Через семь дней, консул. Согласно расписанию, он прибудет на Равану в двенадцать пятьдесят по времени базы.

– Передай это Престон. Нет, не так! – Сокольский поднял веки. – Отправь следующее сообщение: Тревельян будет у вас через семь дней, если не случится ничего непредвиденного.

Глава 5. Крушение

Летать на квадропланах Ивару еще не приходилось. Обычно он десантировался в «утке», универсальной транспортной капсуле, одноместной и совсем небольшой, что вполне отвечало целям его посещения той или иной планеты. Фонд Развития Инопланетных Культур не афишировал свою деятельность среди аборигенов, предпочитая изучать их скрытно и влиять на их прогресс тайными путями. Решение вполне разумное, так как объяснить, откуда взялись земляне и чего они хотят, как правило, не представлялось возможным. Даже для лучших умов архаичной цивилизации земные эмиссары были не пришельцами со звезд, а добрыми богами или злыми демонами. Выбор того или другого варианта зависел от теологических воззрений автохтонов и нрава конкретного их представителя, с которым пытались войти в прямой контакт: оптимисты считали землян божествами, а пессимисты – дьяволами. Обе эти ипостаси были не подходящими для эмиссаров, ибо дьявол подозревался в хитрых кознях, а от бога ожидалась масса благ, желательно быстро и задаром. В нетехнологических сообществах религия играла важную роль, но влиять на нее тоже приходилось тайно, не объявляя себя божеством либо пророком. Пророки чаще всего оказывались на костре, в петле или на гладко оструганном колу.

По этим причинам Тревельян приземлялся на крохотных «утках», часто спрятанных под оболочку голографического миража, похожих на облако, птицу или клочок небесной синевы – конечно, если небо в пункте назначения было синим. Но с другими оттенками проблем тоже не возникало – фантомные устройства могли создать любую иллюзию.

На грузопассажирском квадроплане такой аппаратуры не нашлось, зато корабль был куда просторней одноместной скорлупки, где кроме пилота с трудом помещалась пара ящиков. Форма квадроплана копировала крест: в центре – сфероид пассажирской кабины восьмиметрового диаметра, с четырех сторон – четыре цилиндрических трюма-крыла длиной по двадцать метров. Эти отсеки предназначались для грузов, были просторны и снабжены торцовыми и донными люками, крышки которых могли откидываться, образуя пандусы. Каждый из четырех грузовых трюмов охватывало широкое кольцо гравидвижка, так что в целом аппарат обладал дивной остойчивостью: мог зависнуть в облаках или над грунтом, взлетать и приземляться в сильный шторм и маневрировать в воздухе с изяществом ласточки. Силовой защиты у квадроплана не было, но корпус, как у всех космических транспортных средств, был выполнен из броневого противоударного композита. Еще имелась внутренняя акрадейтовая обшивка, способная к трансформации и изменению молекулярной структуры – на тот почти невероятный случай, если броню пробьет метеорит. В общем, машина казалась такой же простой и надежной, как древний штопор для извлечения пробок.

Что до удобств, то их Тревельян тоже оценил во время семичасового перелета к планете. Мягкие кресла в кабине управления, расположенной в верхней части сферы, жилая каюта с душем в нижней, компенсатор инерции, большие обзорные экраны, свежий воздух и музыкальный бар-автомат с напитками – все было не хуже, чем на огромном транспортном корабле. Даже уютнее, ибо скромный размер помещений не порождал чувства одиночества, а в баре, помимо фруктовых соков, нашелся отличный коньяк. Смакуя его под нежные мелодии Вивальди, Тревельян любовался бархатной тьмой Провала и обсуждал с командором детали предстоящей операции. К советам деда стоило прислушаться – с боем или с миром он исследовал сотни планет, тогда как Ивар был не слишком опытен в заатмосферной разведке и орбитальном зондировании. Он был из тех разведчиков, что больше ходят, чем летают; его, как волка, кормили ноги.

Когда аппарат завис над северным полюсом в трех планетарных диаметрах, Ивар натянул навигационный шлем и, не отключая бортовой компьютер, взял управление на себя. Предстояли сложные маневры – четыре витка по разным траекториям над неизвестным и, вероятно, враждебным миром. Он собирался облететь планету от полюса к полюсу, затем – в экваториальной плоскости и дважды под углом в сорок пять градусов к планетарной оси, с юго-запада на северо-восток и с юго-востока на северо-запад. Командор считал, что четыре витка позволят картировать местность и изучить околопланетное пространство, где могли затаиться сторожевые сателлиты. Правда, тайная стратегия была не самым сильным местом у фаата – скрытности, секретным акциям и терпеливой длительной разведке они предпочитали масштабные сражения и оккупацию планет.

Включив локаторы и видеоаппаратуру, Тревельян ушел на первый виток. Возможность внезапной атаки его не тревожила – он находился в тридцати мегаметрах [17] от планеты, и достать корабль с такого расстояния было непросто. Любой объект, имевший массу покоя – боевые ракеты, плазма или поток антивещества, – двигался слишком медленно, что позволяло его заметить и своевременно увернуться. Электромагнитное оружие – к примеру, лазер – было эффективнее на больших дистанциях, но только в пустоте; если стрелять с планеты, часть энергии рассеивалась в атмосфере. Атмосфера же тут была вполне приличная – давление как на Земле в тысяче метров над уровнем моря, двадцать пять процентов кислорода, водяные пары и углекислый газ в следовых количествах, остальное – азот. Типичный состав для землеподобного мира, способного поддерживать жизнь.

Каждый виток занял около получаса. Когда облет был закончен, планетарная сфера развернулась над пультом в голографической проекции: обширный континент, закованный на севере в панцирь из снега и льда; к западу, на экваторе – материк поменьше, величиной с Австралию; россыпь островов в океане, один из которых почти не уступал размером западному континенту. Рельеф был пустынный или гористый, но горы показались Тревельяну невысокими; видимо, ветер, дожди и ураганы, несущие песок, сгладили хребты, превратив их в плоскогорья. Кое-где виднелись каменные россыпи, напоминавшие руины городов, и маячили серо-зеленые пятна леса или покрытые лишайником равнины, но изобилия зелени не наблюдалось; всюду на суше преобладали оттенки песка и скал – желтый, коричневый, черный и красный.

Изображение планеты медленно вращалось. Сутки вдвое дольше земных, вспомнилось Тревельяну; сутки дольше, год меньше, и наклон планетарной оси практически отсутствует – значит, нет смены сезонов… Ниже планетарного сфероида скользили физико-химические данные: вероятный состав коры, соотношение площади суши и океана, альбедо, диапазон температур на поверхности. Планета была холоднее Земли: на экваторе – двадцать градусов Цельсия, в умеренных широтах – восемь-десять. Однако она поддерживала жизнь и обладала кислородной атмосферой; мир, вполне пригодный как для землян, так и для их врагов фаата.

– Искусственные объекты в космосе не обнаружены, – сказал Ивар, покосившись на экран локатора. – Внизу тоже ничего… кажется, ничего… – Он пригляделся к едва заметным пятнам, то ли теням, отброшенным горами, то ли древним развалинам, то ли серому растительному покрову. – Хотя вот эти образования мне подозрительны. Надо бы проверить, но как?

«Взгляни на данные о плотности коры, – посоветовал командор. – Фаата не такие болваны, чтобы соорудить базу прямо на поверхности».

Мысленно вызвав нужный массив, Тревельян склонился к экрану. Его глаза сузились, ноздри раздулись, словно ощущая запах приключения.

– Подземные каверны, – произнес он, – полости с повышенным содержанием органики и металла. Сколько их! Под ледяным щитом на севере… в лесном районе центрального материка… на западном побережье… еще на малом континенте и океанских островах… Дед, это целая инфраструктура! Сотни, тысячи пещер!

«А я что говорил! Наверняка ангары для боевой техники, склады, казармы и, разумеется, линии обороны! – Командор на мгновение смолк и призадумался. – Хотя странная история… Наших червяков подбили мощным метателем плазмы, что для фаата не характерно. Как правило, они используют аннигиляторы».

– Аннигилятор разнес бы корабль сильмарри в пух и прах, – возразил Тревельян. – Может быть, фаата хотели не уничтожить их, а заставить приземлиться? Взять пленных и…

«Зачем им пленные червяки? – прервал его Советник. – Бывало, фаата брали пленных, но исключительно гуманоидов – у них с рождаемостью проблемы, необходим генетический материал. Червяки для этого не годятся, сам понимаешь. К тому же я носом чую, что били не для острастки, стреляли на поражение… Ты уж мне поверь!»

Ивар молча склонил голову – не в тех он был чинах, чтобы спорить с дедом по поводу военной тактики. Поднявшись и сняв шлем, он заглянул в передний грузовой отсек с установленным там горным лазером – три его ствола, выведенные наружу вместе с поворотным механизмом, гарантировали приличный сектор обстрела. После этого он направился в левый трюм, проверил, надежно ли закреплены контейнеры с оборудованием, поглядел на трафора, который растекся по полу плоской лепешкой, и возвратился в рубку. Спрятал на груди обруч с памятным кристаллом командора, потом сел, напялил шлем и резко хлопнул по подлокотнику. Страховочные ремни тотчас обхватили тело, а под креслом заверещал компенсатор инерции.

«Никак решил спуститься?» – полюбопытствовал дед.

– Надо же прояснить ситуацию. Вдруг там не фаата, а дроми или хапторы? Они к нам тоже теплых чувств не питают.

«Это верно. Снижайся, парень, только место выбери с умом и помни, что с пятисот километров они тебя достанут. Чем угодно достанут, аннигилятором, лазером, бластером… А корабль у нас не крейсер, не фрегат, а грузовая лоханка без силовой защиты».

– Бог не выдаст, свинья не съест, – сказал Тревельян. – Переключу локатор в режим интравизора [18] и проскользну над западным материком. Он небольшой, пересечем минуты за три, просветим полости, сделаем запись… Затем – свечкой вверх, только нас и видели!

«Неплохой вариант, – одобрил Советник. – Не забудь, однако, выполнить формальности. Порядок есть порядок».

– Разумеется. – Тревельян повернулся к вокодеру, назвал дату, свое полное имя, звание и должность, индекс транспортного корабля и номер рейса. Затем нахмурился в задумчивости, поглядел на локатор и произнес: – По праву первооткрывателя нарекаю эту планету именем Хтон [19]. Основание: многочисленные подземные каверны, обнаруженные при орбитальном зондировании.

– Зафиксировано и передано на базовое судно, – произнес бортовой компьютер.

– Подключись к лазеру, – распорядился Тревельян. – Если нас атакуют, стреляй на поражение. Все! Идем вниз.

Под вой компенсатора он резко увеличил скорость, затем притормозил, и через двенадцать минут судно погрузилось в атмосферу. Последний виток завершился где-то между южным полюсом и экватором, и сейчас квадроплан летел к северо-востоку над беспокойной поверхностью океана. С высоты двух километров она казалась ровной, как отшлифованный серо-зеленый камень, но в приближении виделись огромные валы и брызги летящей по ветру пены. Только колыхание волн оживляло пейзаж – ни кораблей, ни птиц, ни морских обитателей локаторы не засекли. Полная безжизненность этих бескрайних владений воды и ветра угнетала.

Вдали появилась темная полоска береговой линии, и Тревельян начал снижаться. Древнее правило военных пилотов – чем ниже летишь, тем безопаснее – было справедливо и на этот раз, а перед теми древними асами имелось преимущество: бортовой компьютер. Не очень разговорчивый и без претензий на особый интеллект, но обладавший нечеловеческой реакцией.

Берег приблизился. Стали видны утесы – у их подножий, то вгрызаясь в камень, то отступая назад, ярилась вода. Скалы были голыми – ни мхов, ни лишайников, ни водорослей.

– Стерильная планета, – пробормотал Тревельян, делая мысленное усилие. Аппарат взмыл над скалами и заскользил над каменистой равниной, усыпанной черным щебнем. Здесь, однако, была какая-то растительность – над щебенкой торчали кусты с искривленными, изломанными ветвями, лишенные листьев и похожие на тысячи задранных к небу паучьих лап. Ивару почудилось, будто они склоняются вслед кораблю, но картина промелькнула слишком быстро.

Небольшой западный континент, который он пересекал сейчас по диагонали, оказался гористым. Береговая равнина поднималась к хребту или краю плоскогорья, рассеченному глубокими трещинами и каньонами; кое-где поблескивала вода, и над стремительным течением горных речек искрились радуги. Решив, что ущелье послужит хорошим укрытием, Тревельян направил машину к ближайшему разлому, откуда потоком струилась вода. В этой реке было нечто странное, и он еще не успел осмыслить странность, как заговорил Советник:

«Обрати внимание, малыш: реки не продолжаются на равнине и не стекают в океан. Почва поглощает воду».

– Думаешь, под землей водосборник?

«Не сомневаюсь. Все нуждаются в пресной водице, даже такие ублюдки, как фаата».

Мимо уже проносились стены ущелья и пенистая бушующая река. К обрывистым склонам с расселинами и пещерами цеплялась растительность – все те же кусты-пауки и что-то похожее на карикатурные деревья; их перекрученные стволы с жалкими пучками листьев в безмолвной мольбе тянулись к пролетающему кораблю. Маленькое красное солнце стояло в зените, заливая каньон скудным сумрачным светом. Крестообразная тень квадроплана, прыгая по камням и водным бурунам, скользила внизу.

Аппарат вырвался из ущелья и запетлял среди утесов и невысоких гор. Они находились уже километрах в трехстах от побережья и двигались с огромной скоростью; броня квадроплана начала светиться, а складки местности стали неразличимыми, словно ее задернули бурым покрывалом.

«Если у подножия гор водный коллектор, то база должна быть поблизости, – заметил призрачный Советник Тревельяна. – Держи ушки на макушке, паренек. Как бы нас не…»

Сверкнула молния, и квадроплан подскочил вверх, уходя от огненного жала. Горный лазер в переднем отсеке развернулся, алый трезубец ударил в скалу, взметнулись пыль и камни, затем над осевшей вершиной расцвел фонтан огня. Что-то неясное мелькало в нем, расточаясь в дыму и пламени; ветер подхватывал темные лохмотья, кружил и рассыпал на скалы серый прах. Эта картина, уже отдаленная в реальности на много километров, мерцала на боковом экране, записанная голокамерами корабля. Будто комментируя ее, бортовой компьютер сообщил:

– Первая цель поражена.

«Что у нас на локаторе? – поинтересовался командор. – Мы уже над базой? Над самым гадючником или еще в защитной зоне?»

– Не знаю, дед. Некогда взглянуть.

Сцепив зубы, Тревельян замер в объятиях кресла. Шлем раскаленными клещами сжимал череп, пальцы окаменели на подлокотниках, на лице выступила испарина. Они находились в центральной части континента, там, где хаос огромных бесформенных глыб и скал перемежался с пологими горами. Слившись со своим крестообразным аппаратом, Ивар мчался над каменными осыпями, бесплодными склонами, разломами, что змеились тут и там; не сбавляя скорости, он огибал высокие пики и видел, как в них распахиваются щели бойниц. Не руки, а мысль Тревельяна управляла сейчас кораблем, но даже ментальный импульс был недостаточно быстр, и потому коллоидный мозг человека нуждался в помощнике, в холодном стремительном машинном разуме. Для Ивара это было привычным; его эпоха являлась временем прочного союза людей с искусственными интеллектами.

– Атака, – произнес бортовой компьютер, и сотни молний настигли квадроплан. Возникло ощущение, что их порождают каждый утес, каждая горная вершина; огненный кокон сомкнулся вокруг корабля, Тревельян, ослепленный яростным блеском, на мгновение прищурился, взвыли компенсаторы, гася инерцию, и сквозь их стоны пробился спокойный голос:

– Вторая цель поражена. Третья цель поражена. – Пауза. – Разгерметизация правого трюма. Четвертая, пятая и шестая цели поражены. – Пауза. – Задет кормовой гравитатор. Снижение мощности на шестьдесят процентов. Седьмая цель поражена. – Пауза. – Разгерметизация правого трюма ликвидирована. Поражены цели восемь и девять. Попадание в носовой трюм, гравитатор выведен из строя. Десятая цель пора…

«Убирайся отсюда! – Ментальный вопль командора ударил в виски как набат. – Мы в зоне перекрестного обстрела! Двигай к морю! К морю, на максимальной скорости!»

«Мы и так уже на максимальной, – отозвался Тревельян. – Быстрее нельзя, сгорим!»

Он подавил искушение умчаться вверх, в стратосферу, и выйти в космос, где сопротивление воздуха не сдерживало полет. Подъем занял бы немного времени, но корабль в небе – отличная цель, и поразить ее можно за долю секунды… Помня об этом, Ивар прижимался к спасительной земле и маневрировал, пытаясь укрыться в скалах. Мерный голос компьютера, перечислявшего свои победы и потери, по-прежнему раздавался в рубке:

– Шестнадцатая цель поражена. Пробоина в кормовом отсеке, гравитатор выведен из строя. Левый гравитатор поврежден, потеря мощности тридцать процентов. Поражены цели семнадцатая и восемнадцатая. Нарушен баланс двигателей. Восстановление займет…

Квадроплан встал на дыбы, послышались треск и скрежет, запахло горящим акрадейтом. Пылающие иглы пронзили мозг Тревельяна, жаркая волна прокатилась по позвоночнику; он заорал, но шлем не сбросил – лишиться ментального управления было смерти подобно. Скорость упала, но все же аппарат выровнялся, перевалил последнюю горную цепь и устремился к проливу, что отделял западный материк от центрального. До моря было километров сто двадцать.

– Срезана часть правого трюма, – сообщил компьютер. – Гравитатор необратимо поврежден. Пробита водяная цистерна. Устройство космической связи разрушено, восстановлению не подлежит. Цели для ответной стрельбы не наблюдаются.

Плазменные разряды погасли. Раскачиваясь и содрогаясь, квадроплан мчался к морскому берегу.

«Будь осторожен, – посоветовал командор. – У побережья может находиться еще один оборонительный пояс».

Ивар снизился почти до самой земли и взглянул на пульт. Они лишились передатчика и одного из двигателей, два других тянули процентов на десять номинала, а последний, менее поврежденный, – на семьдесят. Машина, однако, держалась в воздухе и двигалась с прежней скоростью. Ее надежность восхитила Тревельяна. Впрочем, он понимал, что без серьезного ремонта от планеты им не оторваться.

Внизу мелькнули прибрежные скалы, развернулась серо-стальная поверхность пролива, и вслед кораблю снова ударили молнии. Квадроплан закачался сильнее. В днище ударила волна, подбросив аппарат.

– Попадание в левый трюм, – зазвучал голос бортового компьютера. – Двигатель теряет мощность.

Левый гравитатор был последней надеждой Тревельяна – кажется, слишком хрупкой. Он начал поднимать машину, чувствуя, что с каждой секундой она все тяжелее идет вверх. Над морем грудились темные облака, и там, где их подсвечивало солнце, облачная масса казалась пропитанной кровью. Тучи висели высоко, и искалеченный квадроплан не смог к ним подняться. Но все же Ивару удалось разглядесь противоположный берег.

«Дотянем до суши?» – спросил командор.

– Пожалуй. Найдем уединенное местечко, сядем на грунт, починимся. Если только… – Тревельян вдруг почувствовал, как на лбу выступает холодный пот. – Компьютер, что у нас с грузом в левом трюме? И что с трафором?

– Трафор цел, – раздалось в ответ. – Сгорели три контейнера.

– Какие?

– Продовольствие, напитки и гравипланер, – сообщил невозмутимый голос.

– В водяной цистерне что-нибудь осталось?

– Нет.

Наступило угрюмое молчание. Корабль уже преодолел пролив, и теперь внизу расстилалась дикая бесплодная местность – равнина, засыпанная серой пылью, с глубокими кратерами и оврагами, словно прочерченными гигантским плугом. Иногда этот унылый пейзаж сменял ослепительный блеск серебристой поверхности стекла или металла, некогда расплавленного, а потом застывшего зеркальными озерами. Впрочем, Тревельян не мог поручиться, что видит стекло или металл – блеск слепил глаза.

«Похоже, – заметил командор, – нам придется поголодать».

– Не нам, а мне, – мрачно уточнил Ивар. – Правда, бар-автомат загружен, но запасов в нем немного. Нужна вода.

«Ищи ручей или реку, малыш».

– Спасибо за совет. Ремонтный док нам тоже не помешает.

Словно в ответ на это замечание компьютер сообщил:

– Мощность двигателя падает. Теряем высоту.

Слева по курсу вставали горы, а где-то на востоке, как помнил Тревельян, лежал за серой пустыней большой оазис в форме шестиконечной звезды. Туда не дотянуть, мелькнула мысль. Но, очевидно, двигаться к оазису не стоило; там, где зелень и изобилие вод, наверняка есть люди – надо думать, целый гарнизон в подземной базе. Помянув фаата недобрым словом, Тревельян повернул на северо-восток, к горам.

– Снижаемся, – отрапортовал компьютер. – Дистанция до грунта восемьсот метров… семьсот пятьдесят… семьсот…

Горы вставали стеной с запада на восток и были невысокими – не горный хребет, а его руины, то ли разбитые ковровой бомбардировкой, то ли источенные временем. Пологие увалы тянулись в пустыню, зарываясь в серый песок словно пальцы великана; между ними, среди каменных россыпей, ближе к подножиям утесов что-то посверкивало – слюдяные пластинки или, возможно, кристаллы соли. Либо вода, решил Тревельян, с трудом удерживая аппарат от падения.

– Пятьсот метров, четыреста пятьдесят, четыреста… – монотонно бубнил компьютер.

Ивар сбросил скорость, потом завис над сравнительно ровной площадкой, почти свободной от камней. Теперь он разглядел, что здесь и в самом деле есть вода – маленькое озерцо, принимавшее крохотный водопад, который прыгал по крутому склону. Изображение на экране дрожало, квадроплан сильно раскачивало – от песка и скал поднимался поток нагретого воздуха. Прежде, при исправных двигателях, такая мелочь не мешала кораблю застыть в полной неподвижности, но сейчас он держался в воздухе чудом.

– Данный полетный режим грозит катастрофой, – напомнил компьютер. – Рекомендуется аварийная посадка. До грунта двести восемнадцать метров. Падение с такой высоты…

– Ясно, что костей не соберем, – буркнул Тревельян, направляя машину к земле. Взметнув тучи серой пыли, он с лязгом и скрежетом опустился между озерком и трещиноватым барьером увала, снял шлем и вытер ладонью пот с лица. Затем посидел минут пять с закрытыми глазами, чувствуя, как прибывают силы – медицинский имплант под левым ребром принялся за работу, восстанавливая гормональный баланс.

«Взгляни на показания локатора», – напомнил призрачный Советник.

– Успеется, дед. – Водрузив на голову обруч, Тревельян распорядился, чтобы были взяты пробы грунта, воды и воздуха. Пока трудились анализаторы, он заглянул в левый трюм, сморщил нос – оттуда тянуло запахом горелого, – велел проветрить помещение, потом, шагая по накренившейся палубе, вернулся в кресло, выпил сока и сжевал пластинку концентрата. В пищевом баре-автомате имелся запас продовольствия дней на пять-шесть, но два контейнера с запасом еды и питья были сожжены плазменной струей, пробившей корпус, а вместе с ними сгорел гравипланер. Антенна передатчика исчезла, а сам он превратился в лом. Мозг, к счастью, не пострадал, и полевое оборудование тоже уцелело.

На экран высыпали цифры и символы, результаты анализов. Бортовой компьютер докладывал, что воду в этом мире можно пить, воздухом – дышать, и что вирулентной микрофлоры не наблюдается – ничего такого, с чем бы не справился медицинский имплант. Температура тоже была приемлемой – плюс восемь по Цельсию. Ознакомившись с этими данными, Тревельян произнес:

– Не так плохо, как ожидалось. Связи у нас нет, зато с водой проблем не будет. Что с кораблем? Подняться можем?

– Нет, – сообщил компьютер. – Правый двигатель не подлежит восстановлению, остальные требуют ремонта в стационарных условиях. – Он помолчал и добавил: – В доке.

– Где я тебе док возьму? – буркнул Тревельян. – Сам справляйся!

– Невозможно, – раздалось в ответ. Потом, словно в утешение, компьютер заметил: – Пробоины в обшивке заращиваются, герметичность восстановлена. Питания по нормативам хватит на четыре дня.

– Связь с базовым кораблем отсутствует. Значит, нельзя вызвать другой квадроплан, – добавил Ивар.

«Это в любом случае бесполезно. Квадроплан – беспилотный аппарат. Без тебя его собьют, а если лоханка и доберется сюда, так в виде решета. Не советую рассчитывать на помощь».

– Спасибо, дед, это звучит очень ободряюще.

Встав, Тревельян направился к шлюзу, но Советник опять напомнил:

«Локатор. Взгляни на его показания».

– Не сейчас. Пока еще светло, я хочу осмотреться.

Раздвинулась внутренняя диафрагма, потом открылся люк. Без колебаний Ивар спрыгнул вниз, на почву неведомого мира, и отошел на пару десятков шагов. Под башмаками скрипел песок, сильные порывы ветра холодили кожу, в сумрачном низком небе, прячась за вершины гор, висело багровое негреющее солнце. От скал протянулись длинные тени, свет меркнул и наступала ночь – долгая ночь Хтона, почти равная суткам Земли.

Квадроплан лежал у скалистой гряды, что выступала из песка, смыкаясь на севере с горным склоном. Оттуда струился ручей, наполняя озерцо, и, если не считать журчанья воды и посвиста ветра, вокруг царила мертвая тишина. Невысокие горы вставали изрезанной стеной, уходившей на северо-восток и юго-запад, насколько хватало взгляда; кое-где среди коричневых и черных утесов виднелась серебристая растительность, то ли кусты, то ли низкие, приникшие к грунту деревья. С юга к горам подступала пустыня: серый песок, серые пологие барханы, серое блеклое небо и ветер, круживший серую пыль. На своем веку Тревельян повидал немало пустынь, ледяных, холодных или жарких, но эта внушала особое уныние. От нее исходил ментальный запах безнадежности.

На миг Ивару почудилось, что щупальца пустыни проникли в его разум и копошатся в голове, точно незримые пиявки, обыскивая память, бесцеремонно роясь в ее кладовых и закромах, высасывая все подряд: лица друзей и знакомых, картины юности, пейзажи Земли и иных миров, где ему довелось побывать, что-то еще, связанное, быть может, с его работой и предстоящей миссией. Было ли это ментальным вмешательством? Несмотря на весь свой опыт и тренировку, он не мог утверждать, что подвергается телепатической атаке; его ни к чему не принуждали, ничего не требовали, и охранявшие сознание барьеры не были нарушены. Вполне возможно, что воспоминания навеял пустынный безжизненный ландшафт – пустыни, степи и морская ширь обладали своеобразным гипнотическим эффектом, связанным с их необъятной безбрежностью.

Пожав плечами и отвернувшись от серых пространств, Тревельян направился к кораблю. Он обошел вокруг квадроплана, хмурясь и недовольно посапывая; трудолюбивый ветер заметал песком отпечатки его следов.

Машина находилась в самом бедственном состоянии. Она уже не была похожа на крест – половина правого грузового отсека исчезла, а двигатель, что окольцовывал его, расплавился и свисал с корпуса потеками металла и обгоревшей пластмассы. В остальных трюмах темнели пробоины, уже затянутые акрадейтом, броневая обшивка потеряла зеркальный блеск, большие кольца гравидвижков были смяты, и сквозь дыры в кожухах торчали обрывки проводов. Но, как утверждал бортовой компьютер, их можно было починить, найдись где-нибудь в окрестностях ремонтный док, киберы-монтажники и запчасти. В принципе, чтобы выйти в космос и добраться до грузового судна, хватило бы двух движков, но перебрать их вручную казалось невыполнимой задачей.

«Крышка нашему корыту, – заметил командор. – Хотя, если собрать из трех движков один, то, может, еще и полетаем».

– На одном моторе всю конструкцию не поднять, – возразил Тревельян.

«Всю не нужно. Лишнее отрежем. Достаточно оставить пассажирскую кабину и левый грузовой отсек».

– А ведь это мысль!

Склонив голову к плечу, Тревельян снова уставился на свой летательный аппарат. Квадроплан не был приспособлен для контакта с твердой поверхностью и не имел посадочных штанг, лыж, колес или других упоров. Сейчас машина стояла на зарывшемся в почву сфероиде центральной кабины, упираясь в песок обрубком правого трюма и высоко задрав левый. Кажется, это положение было устойчивым и позволяло откинуть крышку люка в днище. По команде Ивара люк раскрылся, и трафор с заключенным в нем криогенным Мозгом, осторожно переставляя ноги, сошел на грунт. Форма, принятая роботом, являлась походной: туловище в виде широкого блюдца, шесть нижних конечностей и четыре манипулятора с многопалыми кистями.

– Вызывали, эмиссар? – проворковал Мозг нежным контральто.

– Да. У нас проблемы. Разбит передатчик, и корабль, как видишь, поврежден.

Выдвинув два щупальца со зрительными органами, трафор осмотрел машину и заметил:

– В самом деле поврежден. Я заключаю, что в ближайшее время мы не сможем вернуться на транспортное судно и, следовательно, опоздаем на Равану.

– Это уж как пить дать, – согласился Тревельян. – Но опоздание лишь первая часть проблемы, а другая – как бы не остаться тут навсегда. Впрочем, если ты починишь двигатели…

Мозг вытянул манипулятор, отставил палец, превратил его в лазерный резак, в щуп тестера, в отвертку и снова в палец.

– Теоретически это возможно, эмиссар. – Его голос сделался густым и басовитым, как у солидного инженера. – В моих базах данных сосредоточены все нужные сведения о гравитационном приводе, а также описания ста сорока двух конструкций с детальными чертежами и технологиями сборки и ремонта. Однако…

– Есть сомнения? – поторопил Тревельян.

– Есть. Отсутствуют практические навыки, эмиссар. Этот механизм, – Мозг звонко стукнул манипулятором по днищу, – является не монтажным роботом, а универсальным. Другие реакции, иная моторика, а также интеллект, слишком высокий для практической деятельности. Меня создавали, чтобы управлять другими агрегатами, а не подменять их в решении частных задач. Я – технический координатор и в этом качестве способен на…

«Ишь, щеки надувает, консервная банка! – возмутился командор. – Тоже теоретик выискался! Ты его, малыш, приструни! Гаечный ключ в зубы, и за работу!»

Советник был несомненно прав, и Тревельян, указав на один из двигателей, строго молвил:

– Демонтировать, разобрать и собрать! Выполнишь, тогда и появятся нужные навыки. – Он поглядел на тусклое солнце, что садилось за горами, и ощутил неимоверную усталость. Полет и схватка с неведомым врагом отняли столько энергии, что он едва держался на ногах. – Пока ты трудишься, я, пожалуй, вздремну. Вечером все порядочные люди должны ложиться спать, – пробормотал Тревельян, направляясь к люку.

Он опустился в кресло, но уснуть ему не удалось.

«В третий раз напоминаю: взгляни на данные локации», – раздалось под черепом. Командор отличался упрямством, редким даже для военного человека.

Ивар протяжно зевнул.

– А подождать нельзя? В конце концов, я тут, и фаата тоже никуда не денутся.

«Здесь не фаата, парень. Кто угодно, только не они».

– Ты уверен? – Сон слетел с Тревельяна.

«Абсолютно. У этих тактика совсем другая. Оружие фаата – не метатель плазмы, а аннигилятор, и если объект не уничтожен, они высылают боевые модули. – Помолчав, командор добавил: – Будь уверен, модули нас бы в клочья разнесли. Ты бы теперь не в кресле дрых, а догорал на том плоскогорье в какой-нибудь трещине. Однако…»

– Однако я еще жив, – буркнул Тревельян, поворачиваясь к локатору и включая запись. – Мы сканировали полости на западном материке… Скажи мне, дед, если здесь фаата, что я могу увидеть?

«Ангары с боевыми модулями. Центр управления – там должна быть большая сфера, символ власти их предводителей. Отсеки, где держат солдат. Квазиразумное устройство – оно как осьминог с массой щупалец. Батареи аннигиляторов. Возможно, корабль-матку – скорее, не в подземелье, а на поверхности. Эту лохань под землю не спрячешь – пять километров в длину, два в ширину… Есть что-нибудь такое?»

– Нет, – сказал Тревельян. Перед ним на мониторе плыли неясные тени, очертания каких-то механизмов, многорукие существа, что суетились в тоннелях и подземных залах, тонкие линии коммуникаций, пещеры со странными машинами, дробившими горную породу. Ничего похожего на боевые модули, формой напоминавшие коробок, никаких подземелий с аннигиляторами, осьминогами и солдатами… К тому же доля органики у наблюдаемых объектов была ничтожно малой, а составлявшие их соединения дистанционному анализу не поддавались.

– Кажется, там древние роботы, и крыша у них изрядно того… – промолвил Тревельян. – Агрессивная некросфера, остатки прежней цивилизации… Хотел бы я знать, сколько им лет!

«Вот и выясни, – предложил Советник. – Раз они в тебя стреляли, значит, согласно Глику-Чейни [20], устрой-

ства весьма примитивные. Найдешь командный центр, перехватишь управление, и вся эта шайка – твоя. У них приличный ИТР [21], так что нашу посудину отремонтируют в лучшем виде».

– Пожалуй, что так, – сказал Тревельян и призадумался. Ситуация переменилась радикально: если здесь не бино фаата, старинные враги Земли, разведывать на Хтоне нечего. В Галактике существовали планеты с руинами древних культур, некогда процветавших, но с течением лет склонившихся к закату. Их изучение было делом археологов, а не Звездного Флота и не ФРИК; сам Тревельян занимался цивилизациями живыми, способными к развитию и прогрессу. Этот мир на галактических задворках, обитель спятивших роботов, не представлял для него интереса, и он уже жалел о потерянном времени и неизбежной задержке. Опаздывать на Пекло без веских причин не хотелось, а база фаата у рубежей Федерации была причиной куда как веской. Если же ее тут нет, то что остается? Пустое любопытство?.. Нет, не только, подумал Ивар, вспомнив о сильмарри. Помощь терпящим бедствие – святое дело, и, значит, он выполнял свой долг.

Это его успокоило. В конце концов, контакты с сильмарри так редки, что оправдают любое опоздание – и, к тому же, что он мог поделать? Бортовой компьютер реагирует на сигналы бедствия независимо от воли пассажира… Случай экстраординарный, и он был в полном праве осуществить расследование… Собственно, это его обязанность как гражданина Федерации – вдруг на Хтоне оказались бы враги?.. Фаата или, положим, дроми, с которыми сражался дед… Сражался и погиб под яростным светом Бетельгейзе, завещав потомкам: будьте бдительны!

Так что Пекло подождет, думал Ивар, уплывая в сон. Подождет… Пекло подождет… Само собой, мало приятного в том, что Серый Трубач перешел горы, но данный факт еще не повод к панике. Разберется он с этим Трубачом, непременно разберется, и никакая задержка тому не помешает…

Веки его сомкнулись, дыхание стало тихим и ровным, но он еще не погрузился в беспамятство, пребывая на пороге мира сновидений. Кто-то неощутимый и незримый был рядом с ним, готовясь шагнуть в его грезы и даже странным образом как будто направляя их. Гигантские вершины Поднебесного хребта возникли перед Тревельяном, ринулись вверх, исчезая в серых тучах, вспыхнули над ними два светила, белое и красное, и их лучи, подобные клинкам, вонзились в песок бескрайней равнины. Он снова был на Пекле – мчался на гравипланере, спускаясь с гор, и жаркий ветер овевал его лицо.

Глава 6. Воспоминания. Пекло

Гравипланер спускался с огромного пика Шенанди, чья вершина вознеслась над атмосферным слоем, пригодным для дыхания. На этой горе, недоступной местным обитателям, возвели под силовыми куполами базу ФРИК, и там, под светом Асура и Ракшаса, журчала речка с питьевой водой и росли полдюжины сосен, розовый куст, дуб и две березы. В понятиях Пекла – просто рай! В том раю остались старшие коллеги Тревельяна – координатор группы Карел Гурченко, вулканологи Крис Аллен и Кэти Гравина, лингвист и этнограф Такеши Саи и метеоролог Жаннат Азимбаев. Присланный им в помощь юный Ивар Тревельян являлся практикантом Ксенологической Академии в ранге временного наблюдателя. Чтобы получить лицензию и стать полноправным сотрудником ФРИК, ему полагалась стажировка в одном из патронируемых миров, среди которых были места вполне приятные – скажем, Хаймор с теплым бирюзовым океаном или Сакура, где в воздухе, напоенном сладким ароматом, кружились над плодовыми рощами белые мотыльки. Но судьба Тревельяна не баловала – на жеребьевке он вытянул Пекло, мир, в котором не водились мотыльки и не зрели сладкие плоды. И с океаном тут было напряженно – вместо него плескались десятки небольших морей, соединенных множеством проливов.

Планер мчался уже над предгорьями, и Ивар, сбросив маску, вдыхал запахи нагретых камней, серы и песка, что приносили ветры пустыни. Позади возвышался окутанный дождевыми тучами и облаками пепла горный хребет, впереди лежала бесконечная бурая равнина, а между равниной и подножиями гор, там, где с утесов текли редкие водные потоки, протянулась цепочка оазисов. Хребет перегораживал Хираньякашипу, центральный материк, от западных проливов до восточных, и за ним, в северных засушливых степях, кочевали длиннорукие варвары-каннибалы. Точных сведений о тех краях не имелось – поговаривали, что там появился великий вождь Серый Трубач, Брат Двух Солнц, объединивший племена кочевников. Дальний юг был заселен какими-то дикарями, тоже еще неведомыми посланцам Фонда, а экваториальная область, температура в которой достигала пятидесяти-шестидесяти градусов, оставалась необитаемой и безжизненной. Там, под жаркими лучами Асура и Ракшаса, клубился над морями пар, ветер вздымал его ввысь, сбивал в тяжелые плотные тучи и нес их на север, к Поднебесному Хребту. Водяные пары смешивались с вулканическим пеплом и пылью, охлаждались у горных склонов, покрытых вечным льдом, и проливались дождями. Дожди питали хоссы, временные реки и ручьи, дарившие жизнь оазисам. Оазисы шли длинной чередой вдоль рубежа пустыни, и этот пояс в десять тысяч километров являлся самым плодородным, самым приспособленным к жизни на всей планете.

Земля Кьолл, страна Баронов Подножия Мира… Собственно, слово «кьолл» обозначало владыку оазиса, независимого князя или короля, но земляне считали кьоллов баронами – их владения были слишком малы и не тянули на княжество или королевство. Средний оазис занимал территорию в тридцать шесть квадратных километров и мог прокормить трехтысячное население, включая сотню бездельников – двор и боевой отряд барона. Малая численность этих дружин и бесплодная местность между оазисами не позволяли захватить чужие владения – точнее, захватить и ограбить по временам удавалось, а контролировать и править – нет. Имперская идея была чужда благородным кьоллам; в этом мире еще не родился свой Александр Македонский.

Легкая машина Тревельяна повернула на восток. Сейчас он двигался над торговой тропой, соединявшей оазисы и проходившей у кромки утесов; слева поднимались красные и коричневые скалы, справа, в километре-другом от них виднелся край пустыни, обозначенный серовато-желтым оттенком песка. Местность по обеим сторонам торгового тракта была не совсем бесплодной – здесь попадалась кое-какая растительность, слишком корявая и чахлая, чтобы признать ее за настоящие деревья или хотя бы кусты. Вспомнив о соснах и березах, что росли на базе, Тревельян с тоской вздохнул. К местной флоре даже слово «зелень» не подходило – лиственный покров большей частью имел красноватый, бурый и желтый цвета.

За час, одолев четыреста двадцать километров, он проскользнул над тремя оазисами. О кьоллах, что правили ими, Ивар ничего не знал – он не успел еще выучить имена и родословные всех владетелей этой земли, хотя с самыми заметными персонами все же познакомился. Разумеется, заочно, в голографической проекции; сведения о них, заботливо собранные Гурченко и его предшественниками, хранились в компьютере базы. Барон Эльсанна правил самым большим оазисом, где обитало тысяч восемь народу, и его замок – или Очаг, как говорили в Кьолле, – имел целых четыре этажа. Барон Икангасса был исключительно волосат: грива волос спускалась до ягодиц, а усы, в общем-то нехарактерные для раванцев, свисали почти до подбородка. Барон Аппакини отличался воинственностью; набрав войско в две сотни бойцов, он грабил соседей и даже ходил на племена пустыни – брать у них было нечего, кроме блох и вшей, зато барона овеяла слава великого полководца. Очагом Янукерре правили два брата, Янукерре-старший и Янукерре-младший, большие женолюбы; в их гареме можно было поглядеть на женщин из торговых городов, на обитательниц Вритры и Раху, и даже, как утверждали Такеши и Гурченко, на девушек с дальнего юга. Гарем обслуживал не только двух баронов, но также их уважаемых гостей – особенно если те заявлялись с подарками. У барона Уммизака был в телохранителях степняк-людоед из-за Хребта, тварь свирепости необычайной, с огромными клыками; утверждали, что он любому перекусывает горло и в три приема отгрызает голову. По сравнению с такими выдающимися кьоллами барон Оммиттаха, в чей домен направлялся Тревельян, был не очень знаменит, хотя и у него имелось хобби – жратва и выпивка. Тушеного удава он проглатывал в один присест и запивал его пятью кружками хмельного пойла.

На торговом тракте не встретилось ни караванов, ни одиноких путников. Стоял сезон песчаных бурь, неподходящее время для торговли; начинались они внезапно, длились двое-трое суток и хоронили все живое под тоннами песка. За бурей приходили Сыновья Пустыни, разгребали песок, добивали выживших и брали свою законную добычу – мясо вьючных животных и груз. Людей они, правда, не ели, но выпивали кровь – в пустыне всякая жидкость была драгоценна.

Планер Тревельяна летел в сотне метров над землей и не поднимался выше над обитаемыми оазисами. Бесшумный аппарат скрывала завеса, имитирующая облако, и к тому же автохтоны Пекла редко глядели вверх. Птиц на этой планете не водилось, а небо, когда Асур и Ракшас стояли в зените, пылало таким яростным светом, что могло ослепить любопытного смельчака. Что же до ливней, дарующих жизнь Кьоллу, то здесь их не ждали и с нетерпением не посматривали в небеса: всякий знал, что дожди идут в горах, и влага приходит к земле с потоками хоссов.

В часе пешего хода от Очага Оммиттахи Тревельян спустился вниз и покинул планер. Жара и тяготение тут же навалились на него двойным грузом: температура была за сорок, а гравитация на треть больше земной. Впрочем, к этому он подготовился, особенно к сухому палящему зною и почти полному отсутствию влаги в воздухе – медицинский имплант быстро восстановил терморегуляцию. Пот, кативший по лицу и спине, высох, обжигающие прикосновения Ракшаса превратились в приемлемое тепло, и лишь непривычная тяжесть напоминала, что он не уроженец этой планеты, а чужак. Обликом он тоже походил на жителя Кьолла: тощее, без капли жира тело, плосковатый нос, низкий лоб, маленькие темные глазки под выступающими дугами бровей, огромный рот и черные густые волосы до плеч. Кэти Гравина, бывшая по совместительству врачом, хорошо потрудилась над его внешностью; когда все закончилось и Ивар взглянул в зеркало, то сам перепугался. Человек, однако, привыкает ко всему – тем более стажер, которому не положено капризничать.

Тревельян поправил свисавшую с костлявых плеч хламиду и сделал несколько шагов, убедившись, что ремни сандалий не натирают ноги. Затем он подвесил на плечо фляжку с водой, подпоясался куском веревки и сунул за нее сучковатую ветку дерева сеннши, принадлежность своего ремесла. Он был хишиаггином, служителем Бога Воды Таррахиши, самого почитаемого божества в этих краях. Но уважение, которым пользовался бог, на его адептов не распространялось – если хишиаггин не мог найти сладкую воду, его подвешивали за ноги. Обычно голым и на солнцепеке.

На левой руке Тревельяна сверкал широкий, от запястья до локтя, бронзовый браслет, знак посвященного хишиаггина. Его украшали девять маленьких красных гранатов, расположенных в виде руны воды, и грубовато отчеканенные листья сеннши. Кроме того, в браслете был пульт управления приборами, что оставались в планере – передатчиком, настроенным на волну базы, интравизором и компактной, но мощной лазерной установкой.

Тревельян нажал на красный камень, и его аппарат, окутавшись туманной пеленой, поднялся в небо. Белесоватая дымка парила у вершин утесов, и когда Ивар тронулся в путь, последовала за ним – облачко, почти незаметное на фоне блистающего неба. Шагал он быстро. От нагретых скал тянуло жаром, их поверхность рассекали трещины, и временами попадались довольно глубокие пещеры с кучками сухого тростника и черными кругами кострищ. Эти гроты служили убежищем путникам, когда Ракшас, знойное белое солнце, поднимался в зенит, и все живое, включая песчаных удавов, искало благословенную тень. В пещерах можно было отсидеться в период бури, если она оказывалась не очень длительной, спрятаться от хищника Четыре Лапы, развести огонь и запечь в углях мясо и плоды дигги. Временами, при очень большом везении, даже случалось спастись от разбойников.

Небо над пустыней, от которой Тревельяна отделяли корявые заросли, казалось ясным. Слабое утешение; песчаная буря могла налететь в любой момент, ибо атмосферный фронт на границе предгорий и знойной равнины был неустойчив, и давление менялось с поразительной быстротой. Жаннат Азимбаев, метеоролог, предупреждал, что смерчи возникают внезапно, мчатся со сверхзвуковой скоростью и способны насыпать гору песка за считаные минуты. Поэтому все обитаемые оазисы прятались под защитой горных отрогов, а если скалы были слишком низкими, поверх возводилась стена. За последние десятилетия кьоллы очень усовершенствовались как в строительных работах, так и в ирригации, освоив полезные навыки, внедренные пришельцами с Земли. Но воды для питья – сладкой воды, как ее здесь называли, – все равно не хватало.

Ивар шел уже минут сорок. Тропинка полезла вверх, на скалистый гребень, заставив сбавить темп. Несмотря на все технические ухищрения, медицинский имплант и дополнительный слой кожи, Тревельян сильно вспотел; хотя белая звезда уже прошла зенит, ее лучи, вместе с теплом, струившимся от красного светила, выжимали влагу точно губка. Он сделал пару глотков из фляжки и, поднявшись на скалы, остановился, чтобы передохнуть и осмотреться. Впервые он видел Очаг кьоллов не в голографической проекции, а наяву, и в первый раз он должен был вступить в контакт с людьми из патронируемой расы. Это вызывало трепет, граничивший с неуверенностью. Внезапно он понял, сколь велика – поистине огромна! – дистанция между теорией и практикой.

Внизу, защищенный двумя горными отрогами, лежал оазис, удел барона Оммиттахи. Формой владения напоминали треугольник – два отрога, западный и восточный, постепенно сходились, а промежуток между их дальними концами перегораживала стена. Удел был небольшим: пять деревушек у самых скал, розоватые поля дигги и местного злака, похожего на просо, пастбища, загоны для скота и сеть нешироких канавок, связанных с речкой, струившейся с гор. Там, где она падала на равнину и разделялась на искусственные протоки, виднелось массивное каменное строение о двух этажах, замок местного феодала. Одним крылом замок упирался в отвесный утес, к другому была пристроена широкая башня с воротами, на плоской крыше поблескивал металл – там расхаживали воины в медных наплечниках и шлемах. По данным Такеши Саи, в Очаге Оммиттахи жили тысячи две народу, но в ближайший год это число сократится – если, конечно, не отыскать новый источник сладкой воды. Обычно этим занимался Гурченко, да так успешно, что слава его облетела все оазисы от западного края до восточного. Но на этот раз поиски возлагались на практиканта.

Раздался скрип сандалий, звон металла, и из-за камней выступили два воина: грязные туники до колен, широкие кожаные пояса, шлемы-горшки над гривами нечесаных волос, на плечах – гнутые пластины из позеленевшей меди, за спинами – сарассы. Воняло от них так, что Тревельян невольно сморщился.

– Га! – сказал воин, который выглядел повыше и покрепче. – Хишиаггин! Не Ирри, другой. Молоденький!

Под именем Ирри в этих местах был известен Карел Гурченко. Его тут уважали; он обладал большим талантом дипломата и тяжелым кулаком.

– У него сладкая вода, – молвил воин пониже, впившись взглядом в тревельянову фляжку. Его огромный рот растянулся в ухмылке. – Вот молодое мясо, и вот вода, чтобы его запить… Что скажешь, братец?

– Но-но! – Тревельян отступил на несколько шагов и поднял с земли камень. – Прочь с дороги, безмозглые онкка! Я пришел к вашему кьоллу!

Воины молча скалились, пожирая его голодными взглядами. С точки зрения цивилизованных гуманоидов, хоть землян, хоть кни’лина или терукси, они казались жутко уродливыми: пасти от уха до уха, сальные пряди волос, низкие лбы, жидкая поросль вокруг почти безгубых ртов. Ивар с сожалением припомнил, что сам выглядит точно таким же.

Высокий воин махнул рукой.

– Иди, хишиаггин. Мы не жрем всякое дерьмо. А вот водой ты мог бы с нами поделиться.

– Как-нибудь в другой раз, – буркнул Тревельян и резво поскакал вниз по тропе. За ним протяжно взвыл сигнальный рог – два стоявших в дозоре мерзавца, хоть и были голодны, о службе не забывали. Впрочем, жители Кьолла уже три столетия не питались человечиной, и потому их регион считался самым цивилизованным на планете.

Спустившись вниз, Тревельян перепрыгнул оросительную канаву и направился к замку мимо полей дигги и пастбищ, где под присмотром голых грязных подростков бродили хффа, нелепая помесь осла с козлом. Они усердно поедали желтую колючую траву, оставляя тут и там клочья длинной, свисавшей до земли шерсти, и временами, пронзительно взревывая, тыкали друг друга рогами. Одинокий путник привлек внимание мальчишек-пастухов, тут же решивших поразвлечься: целая банда бросилась к дороге, подбирая на бегу колючки и навоз. Тревельян остановился, погрозил им кулаком, скорчил жуткую рожу и лязгнул зубами. Недоросли замерли – похоже, разглядели браслет хишиаггина. Адепты водяного бога не отличались безобидным нравом и могли, при случае, отходить до крови своим поясом-веревкой.

По пути к замку он преодолел еще несколько канав. В них бежала мутная вода с ощутимым сернистым запахом – влага, что проливалась над горами, была основательно смешана с вулканическими испарениями и содержала столько всякой гадости, что уроженец любого мира Земной Федерации протянул бы ноги от нескольких глотков. Но на Пекле эту воду пили и ели взращенных на ней животных и плоды, насыщенные отравой, так как микрофлора в желудках аборигенов нейтрализовала яды. Однако для этого приходилось пить и чистую воду, ту, которую называли «сладкой», полученную из колодцев, естественных скважин и гейзеров. Под оазисами располагались водяные линзы, и хишиаггины умели их находить, но случалось, что вода была плохой, насыщенной солями, или водоносный горизонт залегал слишком глубоко и докопаться до воды не удавалось. В этом случае жизнь хишиаггина была недолгой.

Тревельян приблизился к скальному уступу, с которого с шумом падала река, разделяясь затем на водоводные канавы. Перед ним громоздились грубые ступени из базальтовых плит; эта лестница вела к замковой башне и уже распахнутым воротам. Поднявшись, он увидел небольшую процессию, что двигалась ему навстречу: два воина с медными сарассами, два – с рогами хффа на высоких шестах, трое богато одетых мужчин, а за ними – тучный барон Оммиттаха в огромных сапогах, штанах из шерсти хффа и потертой куртке, расшитой тусклым бисером из ракушек. Брови барона срослись на переносице и свисали вниз неаккуратными пучками, маленькие глазки были сонными, под носом топорщились усы длиной в два пальца – признак благородной крови и принадлежности к древнему роду. В левой руке барон держал жбан с местным пивом, а в правой – маринованный плод дигги размером с небольшую дыню.

Встав на колено, Тревельян плеснул на баронский сапог из фляжки, что было высшим знаком почтения.

– Пусть Таррахиши будет щедр к твоему Очагу, великий кьолл…

– Пусть, – согласился Оммиттаха. Потом отхватил крепкими зубами кусок дигги, прожевал, запил из кружки и уставился на Тревельяна, озирая его от сандалий до торчавшего над ушами колтуна. – Ты не похож на Ирри, хишиаггин. Где Ирри?

– Я Кахх, его ученик. Ирри послал меня сюда, услышав, что одно из твоих селений скоро лишится сладкой воды.

– Почему он не пришел сам?

– Охотился в горах, и Четыре Лапы прыгнул на него из-за камней. Теперь Ирри лечит раненую ногу.

Сунув диггу одному из приближенных, барон распахнул куртку, почесал короткими толстыми пальцами живот и с сомнением заметил:

– Выходит, Кахх, ты ученик… Не знаю, будет ли вода, которую ты найдешь, благословенной.

– Будет, – успокоил его Тревельян. – Ирри хорошо обучил меня, великий кьолл. И Бог Воды милостив ко мне.

– Лучше бы дождаться Ирри, – пробурчал Оммиттаха, явно собираясь сбить цену. – Мои люди верят, что на него помочился сам Таррахиши. Ирри всегда находил нам сладкую воду.

– Я тоже найду. Я же сказал, что Таррахиши милостив ко мне. Он помочился на меня дважды.

Барон отхлебнул из жбана.

– Так все хишиаггины говорят. Послушать вас, вонючих потомков хффа, так у Таррахиши уже и мочи не осталось, всю на вас излил… – Он принюхался к кружке, но пить не стал и внезапно рявкнул: – Три водных браслета! Тонких, золотых! Согласен?

– Нет, великий кьолл. Два широких, как платили Ирри.

Серебряные и золотые браслеты сами по себе ничего не стоили, так как на Пекле универсальной валютой была вода. Тонкий золотой браслет из кованой проволоки соответствовал бочонку сладкой воды примерно в тридцать литров, а восемь тонких браслетов равнялись одному широкому. Серебряными браслетами измеряли горькую воду, ту, что текла в горных ручьях и предназначалась, в основном, для полива. Соотношение между горькой и сладкой водой зависело от конъюнктуры, от наполнения потоков и скважин в том или ином Очаге, от времени года и спекуляций торговцев. Местное общество было примитивным, но о ростовщиках-банкирах, называвшихся тольтарра, тут уже знали – правда, в их банках хранились не монеты, а питьевая вода.

– Два широких… – задумчиво молвил Оммиттаха и приложился к кружке. – Ученику нужно быть скромнее, Кахх. Пять тонких.

– Но я ученик самого Ирри! – Тревельян гордо задрал голову. – Один широкий и три тонких. Только из уважения к тебе, великий кьолл.

Барон молча приспустил штаны и показал, как он ценит уважение хишиаггина. Член у него был чудовищный, не меньше, чем у земного жеребца. Воины с сарассами и шестами одобрительно заржали.

– Ты мерзок, как те ублюдки, что бегают в пустыне, – сказал Оммиттаха, швырнув на землю пустой жбан. – Ты разгневал меня, хишиаггин! Возможно, я не позволю тебе искать воду в моем Очаге. Возможно, я прикажу закопать тебя в землю или бросить связанным в песок. Солнечные боги Уанн и Ауккат выпьют твою кровь, а мясо достанется змеям.

– Тогда люди в твоем Очаге начнут умирать, а женщины будут приносить уродов, – заметил Ивар. Как и предупреждали Такеши с Гурченко, Оммиттаха оказался скуповатым.

– Умирать? – Барон поковырял в ухе. – Пусть дохнут! Придет другой хишиаггин, найдет воду, и бабы нарожают здоровых щенков. Это дело нехитрое!

– Никто из хишиаггинов не станет искать воду за четыре тонких браслета, – упрямо возразил Тревельян.

– Га! Дам один широкий.

– Широкий и два тонких, великий кьолл.

– Ты торгуешься, как презренный туфан! Широкий и тонкий!

Народ туфан обитал в приморских городах западного побережья. Эти прирожденные купцы действительно умели торговаться и были очень жадны. У таких песка в пустыне не выпросишь.

– Широкий и тонкий. – Тревельян снова опустился на колено и в знак согласия капнул на сапог барона воды. – Да будет так! Таррахиши слышал нас!

Он мог продать свои услуги гораздо дешевле, но стажировку бы тогда не засчитали. Ему полагалось войти в образ служителя Бога Воды, ни один из которых не работал даром или за малую плату; в этом мире искусство хишиаггина ценилось высоко, и многие из них были так же богаты, как ростовщики-тольтарры.

Барон рыгнул и подтвердил свое согласие наклоном головы. Затем повернулся к своим приближенным:

– Вот Абби, мой тольтарра. Он проводит тебя, хишиаггин. Иди!

Тольтарра оказался мужчиной средних лет с бегающими глазками, одетым куда роскошнее Оммиттахи: башмаки, штаны и пояс из пестрой узорчатой кожи песчаного питона, алая рубаха с прорезями на рукавах, отороченных черным шнуром, золотые водные браслеты от запястья до локтя. Но, несмотря на это облачение, достойное вельможи, выглядел он жуликоватым.

Вслед за Абби Тревельян спустился с лестницы. В молчании они миновали деревушку, окруженную рощицами дигги и вонявшими навозом загонами для хффа. Деревня, три десятка плетеных хижин и колодец с дремавшим рядом стражником, была пустой; ее обитатели суетились среди корявых, стелющихся по земле насаждений, складывая кучами большие желтоватые плоды. Диггу затем сушили и растирали в муку, или мариновали в каменных бочках, или выжимали масло в давильном чане, а в свежем состоянии пекли, что позволяло избавиться от привкуса серы. В Кьолле дигга считалась важнейшим продуктом, почти таким же ценным, как сладкая вода.

Тревельян незаметно нажал один из камешков на своем браслете. Включился интравизор в планере, парившем белым облачком в знойных небесах; прибор сканировал земные недра в поисках грунтовых вод, невидимых рек и заполненных влагой каверн. Вода в подобных линзах часто находилась под давлением, и в этом случае попытки докопаться до нее могли закончиться трагедией: мощный поток, прорвав последнюю преграду, швырял землекопов вверх на пять, на десять или двадцать метров. Было желательно найти такой источник, который лежал бы неглубоко под поверхностью, являлся не слишком буйным, но обильным, дававшим воду на протяжении нескольких лет.

Когда деревня осталась позади, Ивар вытащил из-за пояса ветку и сказал:

– Во имя Таррахиши! Я готов просить его о милости. В каком селении иссякла вода?

– Не в этом, достойный хишиаггин. – Абби, зазвенев браслетами, махнул рукой в сторону колодца. – Здесь еще много сладкой воды, а кончилась она у тех бездельников, что живут на краю Очага. Там мой дом. Если найдешь воду, будешь моим гостем.

Тревельян презрительно скривился и потряс веткой сеннши.

– Если! Ты сомневаешься, что я могу это сделать?

– Какие сомнения, Кахх! – Тольтарра принялся кланяться и делать почтительные жесты. – Разве можно сомневаться в ученике Ирри, которого я отлично знаю! Правда, он никогда не говорил, что у него есть ученик. Времена нынче нелегкие, урожай дигги скуден, хффа отощали, воды повсюду мало, и по дорогам Кьолла бродит столько самозванцев…

– Времена всегда нелегкие, – молвил Тревельян. – Что же до самозванцев, то отличить их просто: они не прошли обучения, не взысканы Таррахиши и ничего не умеют. А я – настоящий мастер! Скоро ты увидишь, как я работаю!

Абби раззявил широченную пасть.

– Га! Увижу, если позволят.

Эта загадочная фраза повисла в воздухе. То ли ростовщик на что-то намекал, то ли познания Ивара в языке кьоллов оставляли желать лучшего. Язык он выучил под гипноизлучателем, и считалось, что он владеет местным наречием в совершенстве – но кто мог за это поручиться? Кроме слов, были другие способы общения – интонация, жесты, бессвязные восклицания, а также непонятная ухмылка, бродившая по лицу тольтарры. Похоже, он над чем-то веселился.

За плодовыми рощами лежала более пустынная местность, поросшая желтой травой. Здесь, среди куч навоза, бродили хффа, а в дальнем конце пастбища виднелись хижины деревни, приткнувшейся под горным отрогом. Эта скалистая гряда достигала метров тридцати в высоту и, очевидно, служила надежной защитой от песчаных смерчей. Ее рассекали трещины, а в самом низу, чуть выше уровня земли, зияло отверстие большой пещеры.

Абби вытянул руку к этой дыре.

– Вот мой дом, хишиаггин, и вот селение, в котором иссяк колодец со сладкой водой. Дальше ты пойдешь один. Люди здесь меня ненавидят, считают, что я обязан дать им воду. Но я не так богат, чтобы поить три сотни бакку.

Бакку в вольном переводе означало «голодранец». Поморщившись, Тревельян бросил:

– Скоро воды хватит всем.

Свернув к деревне, он зашагал по лугу, распугивая пасущихся животных и огибая груды вонючего навоза. Отсутствие компании его устраивало – пришла пора пообщаться с планером, и лишние свидетели тут были ни к чему. Оказавшись в середине пастбища, Ивар включил передатчик, поднес к губам браслет и сказал:

– Доложить результаты измерений.

Безликие голоса приборов заторопились, зашептали. Анализ был завершен, карта водоносного горизонта составлена и привязана к прежнему колодцу, что находился в центре поселка. Питавший его пласт не иссяк, лишь опустился уровень подземных вод, и добраться до влаги можно было в нескольких местах на окраине деревни. Правда, новый колодец придется рыть поглубже, метров на десять-двенадцать вместо восьми, но кьоллы – искусные землекопы и хорошие строители. Стены колодцев они выкладывали из камней, скрепляя их известью и древесными смолами.

Кроме близких к поверхности вод, интравизор также оконтурил линзу, что находилась под лугом, прямо под ногами Тревельяна. Но этот обильный и сладкий источник практической ценности не имел: глубина залегания – от сорока до шестидесяти метров, вода под давлением в несколько атмосфер, над линзой – скальные породы, базальт и оливин. Пробиться с медной киркой сквозь эту каменную крышу было нереально, да и ни к чему.

Тревельян сориентировался на местности, выбрал подходящую точку в нескольких шагах от деревенских хижин и уверенно направился туда. Его заметили – между домами уже собиралась толпа. Женщины с растрепанными космами, похожие на ведьм, голые дети и подростки, старики, чьи кости грозили прорвать кожу… Ввалившиеся глаза, пересохшие рты, гнилые зубы, ноги в багровых язвах… Мужчин, в это время трудившихся на полях, Ивар не разглядел, но в толпе было пять или шесть уродов – верный признак того, что в чистой питьевой воде тут нуждались не первый год.

Встав в выбранном месте и вскинув вверх руку с браслетом, он призвал Таррахиши, умоляя его о милосердии и щедрости. Затем обратился к жителям поселка:

– Я Кахх, хишиаггин. Сейчас я вознесу Пять Молений и подкреплю их Пляской Вод, дабы умилостивить великого бога. Надейтесь, люди! Я найду вам сладкую воду, если позволит Таррахиши! Готовьте кирки и мотыги!

Толпа молчала, но народ все прибывал и прибывал. С ближних и дальних полей бежали мужчины, такие же тощие, грязные и косматые, как прекрасная половина местного человечества. Еще притащились десятка два стариков и старух, настолько ужасных видом, что Тревельян боялся на них взглянуть.

Он начал Первое Моление, затем перешел ко Второму, но зрители не проявляли энтузиазма. Совсем наоборот – они глядели на него с явным подозрением. Никто не повторял за ним слова священных гимнов, никто не впадал в транс, не бился в истерике, не поднимал в надежде взоров к знойным небесам. Но Карел Гурченко, инструктируя Тревельяна, говорил, что поддержка толпы не обязательна, хотя и желательна – чем больше будет криков и визга, тем скорее Бог Воды обратит на хишиаггина свой милостивый взор.

Ивар закончил с Третьим Молением, потом с Четвертым и Пятым и закружился в танце. Он высоко вскидывал ноги, вертел задом, подвывал и энергично размахивал сучковатой ветвью сеннши, поводя ею во все стороны света; предполагалось, что во время пляски бог направит его к нужному месту, где ветка опустится, обозначая, где копать колодец. Для пущего эффекта Тревельян раскусил маленькую капсулу, хранимую за щекой, и по его губам и подбородку потекли хлопья беловатой пены. В общем, он старался изо всех сил, точно придерживаясь советов Такеши и Гурченко. Под занавес, издав пронзительный крик, Ивар воткнул ветку в землю и рухнул рядом с ней, демонстрируя полное изнеможение. Затем буркнул: «Finis coronat opus!» [22] – поднялся и приказал:

– Копайте здесь!

Но толпа по-прежнему безмолвствовала. Одна из женщин подняла горсть вязкого навоза хффа, струйки вонючей жижи потекли меж пальцев; подростки тоже стали собирать навоз и камни, и все это происходило в гнетущей тишине. Наконец старуха с обличьем гарпии ткнула в Ивара костлявым пальцем и завизжала:

– Это не Ирри! Это какой-то недоделанный онкка!

Слово «онкка» могло трактоваться по-разному в зависимости от тона и экспрессии произношения. Сказанное тихо оно означало личность не самого проворного ума, а если повысить голос, получалось просто глупец или, положим, дурачок. Но сейчас случай был другой, ибо высокий тон и визг определяли крайнюю степень оскорбления. Так что Тревельян не сомневался, что его обозвали кретином. В лучшем случае, придурком.

Гордо выпрямившись, он ударил в грудь кулаком и произнес:

– Я Кахх, ученик Ирри!

– Но не Ирри! – возразила старая ведьма, и тут же в толпе загомонили:

– Не Ирри, нет, не Ирри…

– Один из тех, что выдают себя за его учеников…

– Тоже обманщик…

– Найденная им вода не будет сладкой и благословенной…

– От этой воды только гниль в животе…

– И у баб в утробе тоже…

– Ибо самозванцы не угодны Таррахиши…

Затем это глухое бормотание перекрыл яростный вопль: «Бей!» – и в Тревельяна полетели навоз и камни. От камней он еще мог увернуться, но дерьмо метали чаще, и эти снаряды были опаснее; Ивар понимал, что если залепит глаза и он потеряет ориентировку, конец окажется печальным – либо растопчут, либо забьют до смерти. Кьоллы, да и другие обитатели Пекла, не отличались милосердием, а эти, из Очага Оммиттахи, забывшие вкус настоящей воды, не уступали свирепостью северным варварам.

Камень попал Тревельяну в голову, другой ударил в колено, балахон промок от липкой вонючей жижи, от визга и рева звенело в ушах. Кьоллы надвинулись на него – уродливые фигуры, ощеренные пасти, искаженные лица, стиснутые кулаки… Повернувшись, он бросился бежать.

То ли по велению судьбы, то ли по наитию, он мчался к скалам и пещере Абби. Несмотря на высокую гравитацию, он обогнал толпу; эти люди были слишком истощены, слишком иссушены жаждой, чтобы сравняться с ним в силе и резвости. Но ярость и многочисленность делали кьоллов опасными, и что бы ни стало поводом к их злобе, Тревельян не мог их уничтожить. Было так легко послать команду планеру, ударить лазерным лучом, сжечь толпу или хотя бы напугать… Но об этом он даже не думал. Он был ксенологом, стажером ФРИК, а первая заповедь Фонда гласила: не поднимать оружия на братьев меньших. Что-то, конечно, допускалось – камень против камня, меч против меча, стрела против стрелы, но не огненные молнии, не потоки плазмы, не фризеры, не ядовитые газы, не излучатели ментальных волн… Таким оружием сражались лишь равные против равных.

Он пересек луговину огромными прыжками, перескочил невысокую изгородь и миновал загон, где в песке дремали откормленные удавы. Мрачный зев пещеры распахнулся перед ним. В ее глубине пылали факелы, а перед входом, сунув ладони за пояс, стоял тольтарра Абби и ухмылялся во весь рот. Слева и справа от него вытянулись шеренги стражников с копьями и сарассами, и было их изрядно, тридцать или сорок человек. Пожалуй, этот отряд мог бы сровнять деревню с землей и перебить всех ее жителей, о чем они прекрасно знали. Оглянувшись, Тревельян увидел, что толпа остановилась перед изгородью. Пылающие яростью глаза погасли, рев превратился в глухое бормотание, и ни одна рука не поднялась, чтобы метнуть камень или зловонный ком навоза.

– Вот и ты, Кахх, вот и ты! Успел к самому ужину! – воскликнул Абби. – Ты принял мудрое решение, сбежав ко мне. Презренные бакка, – он покосился на толпу, – постоят, поворчат и уйдут, не посмеют схватиться с моими людьми. Так что ты в безопасности и даже, как я вижу, цел, хотя и перемазался в дерьме. Великая Камма, Богиня Песков! Как ты смердишь, хишиаггин! Твой вид и запах не подобают для трапезы в приличном доме… – Тольтарра поскреб темя, покачал головой и с прежней ухмылкой закончил: – Но я добр и дам тебе горькую воду, чтобы умыться и отчиститься, после чего мы займемся тушеным удавом и пивом. А сейчас отойди подальше и жди, пока не принесут кувшины. Дальше, Кахх! Еще дальше!

* * *

Удав был неплох – во всяком случае, Тревельяну удалось разжевать и проглотить несколько ломтей с консистенцией резины. Но мутное пойло, которое здесь называлось пивом, в горло не лезло, хотя, как все курсанты Академии, он прошел особую тренировку и при нужде мог питаться травой, корой, кузнечиками и червяками. Тольтарра Абби жрал так, что кости хрустели на зубах, и поглядывал на гостя с сочувствием – видно, считал, что на его аппетит влияет нервное потрясение. Запив удава парой добрых глотков, он подвинул к Тревельяну блюдо с маринованной диггой.

– Крепкое пиво нужно заедать. Кушай, Кахх!

Пахла дигга неприятно, выглядела мерзко, но отказываться – значило обидеть хозяина. Ивар закрыл глаза, нашарил скользкий плод и впился в него зубами. На вкус дигга напоминала огурец, замаринованный в серной кислоте. Желудок сразу взбунтовался, но заработал медицинский имплант, вшитый под ребрами, подавив бунт в зародыше. Однако в животе бурчало, глотка горела, и Тревельян глотнул воды из фляги. Потом сказал:

– Похоже, ученики Ирри являются в этот Очаг не в первый раз. Сколько их было до меня?

– Четверо, и все просили не меньше двух широких браслетов. Первый ничего не нашел и удалился с миром. Второй заставил рыть колодец у скал, копала вся деревня с восхода красного солнца до захода белого, но вместо воды наткнулись на гнездовище змей. Воины Оммиттахи повесили этого хишиаггана на воротах башни. Третий не знал ни одного из Пяти Молений и был с позором изгнан. Четвертого, объявившего себя учеником Ирри, забили насмерть камнями и палками. Он оказался не таким резвым, как ты.

Тревельян кивнул.

– Да, бегаю я быстро. И я в самом деле ученик Ирри.

– Возможно, возможно. Я знаю Ирри, он бывал здесь не раз и кушал диггу с моего блюда. – Отодвинув груду костей, тольтарра рыгнул и вытер пальцы о подол рубахи. – Так ты говоришь, что он лечит раненую ногу? Четыре Лапы бьет когтями как ножом, и раны от них опасные… Значит, у Ирри будет еще один шрам, кроме того, что на спине.

– Нет у него шрама на спине, – сердито молвил Тревельян. – Если хочешь меня проверить, Абби, так сделай это поумнее.

Тольтарра довольно захихикал и закивал головой.

– Верю, верю! Ты – ученик Ирри! Я наблюдал за тобой и видел, что ты все делаешь верно, твои Моления и Танец как у лучших мастеров. И ты похож на Ирри.

– Нет, не похож! Ирри глядит на солнца вдвое дольше меня, и его волосы достают до коленей!

– Я не о прожитых днях говорю. Вы оба… – Тольтарра хитро прищурился, – вы словно ничего не боитесь. Ничего и никого. Ни кьолла Оммиттахи, ни его воинов, ни разбойников, что прячутся в пустыне, ни даже людоедов за Поднебесным Хребтом.

– Чего бояться тому, кто взыскан Таррахиши? – сказал Тревельян. – Стоит мне мигнуть, и бог придет на помощь, и от любых обидчиков останется лишь куча мусора.

– Га! Хотел бы я на это посмотреть! Га, га, га! – Разинув пасть, Абби захохотал. – Значит, куча мусора? Но от этих бакку ты удирал очень быстро!

– Они не ведают, что творят. Я их прощаю.

– Он их прощает! Га! – Тольтарра захлопнул рот и поднялся с обеденной циновки. – Ладно, ученик Ирри. Пойдем, я хочу тебе что-то показать.

Они вышли из вырубленной в скале камеры, служившей трапезной, в довольно широкий коридор. Наступило лучшее время суток – белое солнце двигалось на закат, огромное красное еще не коснулось горизонта, и воздух заметно остыл. Тут, в пещере, под многометровым слоем базальта, было не больше тридцати пяти градусов. Абби повел Тревельяна в глубь своего подземного убежища, мимо бочек и корзин с запасами еды, мимо большой пещеры, в которой ночевали стражники, мимо ходов в опочивальни, занавешенных шкурами горных кенгуру, прямо к лестнице с грубыми неровными ступенями. Хозяин и гость спустились вниз, в тесный грот, где горели факелы и стоял на страже рослый воин – судя по обличью, не кьолл, а наемник из людей пустыни. Он протянул тольтарре факел, затем, напрягая мышцы, отворил тяжелую дверь. За ней снова были ступеньки, ведущие к маленькой камере с прорубленным в стене узким и низким проходом. Абби сдвинул закрывавший его щит, и они, склонив головы, перебрались в большую пещеру.

Воздух в этом подземелье был сырой, температура не выше двадцати градусов, и Тревельян заметил, как зябко ежится его проводник. С высокого свода со следами обработки срывались и падали капли воды. Внизу, в вырубленных в камне продолговатых бассейнах, тоже поблескивала вода, причем не мутная, как в горных хоссах, а кристально чистая, явно из хороших источников или глубоких колодцев. Насчитав семнадцать емкостей, Ивар решил, что этой водой можно было бы полгода поить всех жителей деревни. Пожалуй, и дольше – тут хранилось кубометров сто пятьдесят.

– Ты богатый человек, Абби, – молвил он.

– Разве это богатство! – водный банкир пожал плечами. – У Ошши из владения Янукерре три таких пещеры в разных Очагах, а у Загга одна, но величиной намного больше. Да и тут я мог бы держать столько воды, сколько не увезут все хффа кьолла Оммиттахи. Часть моих хранилищ пустует.

Присмотревшись, Тревельян увидел, что внутренность бассейнов выложена блестящим металлом. Он таинственно сиял сквозь воду, и пламя факела дробилось в этих зеркалах на множество отражений.

– Серебро?

– Да, Кахх. Твой учитель посоветовал мне покрыть камень тонкими листами. Сказал, что сладкая вода будет лучше сохраняться.

– Он прав. – Ивар поднял взгляд к сводам пещеры. – На твоем месте я бы обшил такими листами потолок. Если, конечно, это тебя не разорит.

– Не разорит. Этот металл – не вода и не пища. В предгорьях его много, и он бесполезен. Слишком мягкий для оружия.

Тольтарра смолк. Что-то ему нужно, подумал Тревельян, ощущая исходившие от Абби волны нерешительности. Шестое чувство подсказывало Ивару, что Абби, мошенник и хитрец, ищет способ его облапошить.

– Если бы ты открыл источник для этих бакку, и Оммиттаха, наш великий кьолл, тебе бы заплатил, то найденное принадлежало бы ему. Треть воды он отдал бы деревне, две трети забрал себе, – произнес наконец тольтарра.

– Я знаю. Обычай повсюду таков: кто платит хишиаггину, тот и хозяин воде.

– Если ты возьмешь плату из моих рук, и мои люди выроют колодец, хозяином буду я.

– Прокляни меня Камма, если не так! Мы вроде бы сошлись на одном широком браслете и одном тонком?

– Вы с Оммиттахой, – напомнил Абби, хитро усмехаясь. – А я – не великий кьолл, но всего лишь бедный тольтарра. Ты сам видишь, что мои запасы почти иссякли. – Он махнул в сторону бассейнов.

– Какая же твоя цена?

– Три тонких браслета.

– Так, – сказал Тревельян. – Пришли к тому, с чего начали!

– Четыре, больше не могу, клянусь благоволением Таррахиши! Вспомни, Кахх, ведь я тебя спас! Спас, помог отчиститься, накормил и напоил! И подумай еще вот о чем: ты проделал долгий путь и потерял много времени. Неужели уйдешь, ничего не заработав? Что скажет Ирри?

– Скажет, что я продешевил, – буркнул Ивар. Он уже не сомневался, что стал жертвой пары проходимцев, Абби и кьолла Оммиттахи. Ярость бакку, доведенных до отчаяния, была для них товаром, отличным поводом вступить в сговор и сбить цену. В Кьолле да и вообще на Пекле это не являлось чем-то удивительным; одни раванцы были глупы и злобны, другие – хитры, но все без исключения не забывали о собственной выгоде.

– Четыре тонких, – повторил тольтарра и зазвенел водными браслетами. – Еще дам тебе мешок маринованной дигги.

– Сам ее жри, – содрогнувшись, промолвил Тревельян. – Мне надо подумать. Если соглашусь, укажу тебе место на красном рассвете.

Ракшас, белое солнце, раньше вставал и раньше садился, чем огромный красный Асур, и потому на Раване были два восхода и два заката. Интервал между восходами двух солнц испытывал прецессию с периодом в сто двадцать тысяч лет, и когда-нибудь, в далеком грядущем, тут вообще не будет ночи, а только белый и красный дни. Но Тревельян искренне надеялся, что ему не придется наблюдать это любопытное явление.

– На красном! – Подтверждая договор, Абби омочил палец в воде и провел им по лбу Тревельяна. – Пойдем наверх, хишиаггин. Тут слишком холодно, и моя шкура уже примерзла к костям, а влага жизни не согревает рук и ног… Пойдем, я отведу тебя в опочивальню. Женщину прислать? Есть девки из торговых городов, а еще не очень тощие из местных… Хочешь?

– Лучше пришли пива и маринованной дигги, – обреченно сказал Тревельян.

* * *

Ночью он выбрался из пещеры к отхожему месту, яме с брошенной поверх доской, и, сидя там, связался с Гурченко.

– Какие впечатления, стажер?

– Мрачные. – Из ямы тянуло едкой вонью, и этот запах напоминал о вчерашних неприятностях. – Я, собственно, хочу узнать про некого тольтарру Абби. Он говорит, что с вами знаком.

– Знаком, – подтвердил координатор.

– Что вы можете о нем сказать?

Тишина. Потом в вокодере, что был вмонтирован в браслет, прошелестело:

– Тот еще жук. Ты с ним, стажер, поаккуратнее. Если можешь, не входи в контакт.

– Поздно. Оммиттаха поручил меня его заботам.

– Хмм… И что?

– Воду я нашел, но это не вызвало у населения положительной реакции. Навозом забросали, – пожаловался Тревельян.

– Сочувствую. Меня тоже забросали… в первый раз.

– Зато теперь вы чрезвычайно популярны. Ходят тут всякие… что ни хишиаггин, так ваш ученик… двоих отпустили, одного повесили, другого забили камнями. Я получаюсь пятый.

– Если тебя повесят, практику не зачту, – строгим тоном предупредил координатор. – Воду ты нашел? Нашел! Теперь заставь их выкопать колодец. И гонорар получи. Не меньше широкого браслета!

– Дают четыре тонких.

– Это демпинговая цена. Торгуйся, стажер! Чему тебя в Академии учили?

Тревельян слез с доски и отошел подальше от выгребной ямы.

– Координатор?

– Да?

– Можно устроить маленькое чудо?

– Не рекомендуется.

– Это сработает на ваш авторитет и магический имидж. Я ведь здесь как положено представился, учеником Ирри. И еще объяснил, что мы взысканы Таррахиши и что он на нас обоих помочился, на вас и на меня.

– Я сам на тебя помочусь, если нарушишь инструкцию! Никакого самовольства!

– Точно, никакого, – подтвердил Тревельян. – Вот, связался, прошу разрешения… такое маленькое чудо… совсем крохотное… сущая безделица… – Он подумал и привел последний довод: – Ученика Ирри не должны забрасывать дерьмом. Ну, а если уж забросали, должен быть адекватный ответ.

Минуты две или три в вокодере слышалось только дыхание Гурченко. Потом он хмыкнул и произнес:

– Ладно, дьявол с тобой! Чудо так чудо… Расскажи, что собираешься делать.

И Тревельян рассказал.

* * *

Когда огромный диск Асура начал всплывать над пустыней, Ивар, не прикоснувшись к утренней трапезе (после вчерашней дигги еще бурчало в животе), залез на утес поближе к пещере, подальше от деревни. Он поднялся не очень высоко, так, чтобы снизу не могли добросить камень, и, обнаружив небольшой карниз, встал там и вскинул руки к знойному небу. Отсюда селение просматривалось во всех деталях: убогие хижины, разбросанные на окраине луга, старый иссякший колодец, загоны хффа, которых еще не выгнали на пастбище, и очаги во дворах, сложенные из закопченных камней. В очагах тлел сухой навоз, луг был завален свежим дерьмом, и ароматы от них, смешиваясь с запахами выгребной ямы, грязной одежды и прокисшей дигги, творили столь мощную симфонию вони, что Тревельян едва дышал.

Все обитатели селения от мала до велика собрались у крайних домов – видно, народ любопытствовал, что будет делать изгнанный вчера хишиаггин. Вдруг спустится вниз и подойдет поближе? На этот случай были заготовлены дубины и рогатины, камни и все тот же навоз. Абби, водный ростовщик, стоял у входа в пещеру, с надеждой взирая на Тревельяна. Кроме надежды его хитрая рожа сияла довольством – как-никак, он сторговал жреца Таррахиши совсем по бросовой цене. Стражники Абби растянулись цепочкой на границе пастбища и, многозначительно покачивая сарассами, следили за деревенскими бакку, чтобы никто не приближался и не мешал хишиаггину колдовать. Вид у них был суровый.

– Начинай! – сказал тольтарра, помахав Тревельяну. – Красное солнце встает.

– Служение богу не терпит суеты. Тем более, если мы хотим снискать его благосклонность, – отозвался Ивар и принялся за Первое Моление. Он произносил священные слова не торопясь, ясно и отчетливо, но временами приходилось делать передышку – в те моменты, когда ветер от деревни задувал в его сторону. За Первым Молением последовали Второе и Третье, Четвертое и Пятое, занявшие, с учетом перерывов, около получаса. Затем, испустив последний пронзительный вопль, Тревельян взглянул на браслет и убедился, что планер висит туманным серым облачком над серединой луга и лазерная установка приведена в готовность. Она была настроена на мощный единичный импульс; узкий луч лазера пробьет почву и каменную крышу над водной линзой, а дальше… Дальше ярость Таррахиши могла излиться без помех.

На этот раз Пляска Вод, которую исполнил Ивар, была не такой энергичной, как прошлым днем, – он боялся свалиться с узкого карниза. Подпрыгивал он невысоко и не размахивал веткой сеннши, а тыкал ею в сторону луга, подогревая балетное действо криками и завыванием. Однако все ритуальные па были исполнены и зафиксированы камерами планера, так что Гурченко, строгий экзаменатор, не сумел бы ни к чему придраться.

Закончив с танцами и слегка запыхавшись, Тревельян перевел дыхание и посмотрел вниз. Жители деревни волновались: кто осенял живот знаками, отводящими дурное, кто с опаской косился на стражей, кто потрясал колом или палкой, кто вопил, что этот онкка, поддельный хишиаггин, найдет не сладкую воду, а горькую и вонючую. Такое случалось – в некоторых подземных источниках вода была насыщена солями и совсем непригодна для питья. Хишиаггины каким-то таинственным образом чувствовали это, но только пожилые, искусные, взысканные удачей и умудренные опытом. Что до молодых, те, бывало, ошибались и могли дожить до зрелых лет, лишь полагаясь на резвость и выносливость в беге.

– Где копать? – крикнул водяной банкир, задрав голову. – Мои люди пригонят сотню бакку с мотыгами, и они…

– Хвала богам, копать не придется. Таррахиши поможет своему слуге, – сказал Тревельян, вытянул ветвь к середине луга и прикоснулся к камешку на браслете. Сверкнула молния, почти невидимая в свете двух солнц, земля застонала под обжигающим лучом и полыхнула огненными языками, а вслед за пламенем поднялась жуткая черная туча – камень, обращенный в прах и пепел. Туча еще не успела рассеяться, как мощная струя воды с грохотом взметнулась в небо, достав, казалось, до парившего над пастбищем облачка. Давление в подземной каверне было велико, и фонтан ударил на высоту тридцати метров. Затем стремительные потоки обрушились вниз, размывая почву и превращая ее в трясину. Налетевший ветер раскачивал водяной столб, разносил холодные брызги, и на периметр луга хлынул настоящий ливень. Очевидно, это позволило зрителям преодолеть ошеломление и страх; воины Абби и кьоллы из деревни, запрокинув лица и раззявив рты, глотали драгоценную влагу и вопили: «Га, га! Сладкая вода! Благословенная вода! Сладкая вода!»

– Мое! – заорал тольтарра. – Мое! Я заплатил!

– Еще нет, – откликнулся Тревельян, перекрывая рев разбушевавшейся стихии и не делая попыток спуститься. – Во-первых, платы я еще не вижу, а во-вторых, воды тут хватит всем. Скоро ты в этом убедишься, мой хитроумный приятель.

Фонтан бил с прежней неукротимой энергией и силой. Лужа посреди пастбища ширилась, углублялась и росла. Собственно, уже не лужа, а целое озеро! Вода несла сухую траву, навоз, кожурки дигги, клочья шерсти хффа и другой разнообразный мусор; яростные волны, что надвигались на селение, уже никто не назвал бы чистыми и сладкими. Тем более, благословенными.

Невиданное дело – наводнение на Пекле!

Дождь по-прежнему лил с безоблачных небес, но люди, утолившие жажду, кажется, сообразили: что-то идет не так. Половина луга уже исчезла под бурными потоками, жители деревни начали пятиться, стражники Абби отступили к пещере, а сам тольтарра глядел на озеро и столб воды уже не с вожделением, а с ужасом.

– Останови! – взвизгнул он, вытянув руки к Тревельяну. – Останови это, хишиаггин! Мой дом, мое хранилище, мое достояние! Все будет затоплено и уничтожено!

– Но ты сможешь пополнить запасы, – сказал Ивар, представляя, как смесь навоза и земли хлынет в бассейны, выложенные серебром. – Ты ведь этого хотел, не так ли?

Фонтан – точнее, мощный гейзер – продолжал трудиться, с ревом извергая сотни тонн воды. Дождь не прекращался; Тревельян промок до нитки, со скал текли ручьи и ручейки, почва внизу превратилась в болото, и песчаные удавы Абби, которым изобилие влаги было вредно для здоровья, судорожно бились в мокром песке. Озеро все расширялось и расширялось, и крайнюю хижину селения уже лизнула первая волна, будто пробуя на вкус плетеные тростниковые стены. Тревожно заревели хффа, между домами заметались люди, оскальзываясь и падая в грязь и жидкий навоз. Тревельян почувствовал себя отомщенным.

– Кахх! Ты можешь справиться с этим… с этим… – Абби, не зная, как назвать озеро (в языке кьоллов не было подходящего слова), тыкал в сторону водоема пальцем.

– Могу, но не хочу, – заявил Тревельян, напрягая голос. – Ты и эти бакку, что живут в деревне, оскорбили Таррахиши. Гнев бога должен излиться. Кто я такой, чтобы ему мешать?

В деревне между домами уже бушевала вода, и перепуганные жители тащили детей и добро к возвышенности у скал. Воины Абби тоже полезли на утесы, стараясь, однако, держаться подальше от Тревельяна. Край озера неумолимо надвигался на пещеру – вход в нее был расположен не очень высоко.

– Бакку закидали тебя дерьмом, и Бог Воды разгневался! – завопил ростовщик. – Но я-то тут при чем? Я тебя спас и накормил! Как я мог разгневать Таррахиши?

– Четыре тонких браслета, – напомнил Тревельян. – Бог не любит жадных.

– Я дам тебе шесть! – Абби встал в проеме пещеры и раскинул руки, словно желая защитить свои богатства от воды. – Дам шесть! – повторил он, звеня браслетами.

– Га! – Тревельян сплюнул, что было знаком крайнего презрения.

– Восемь! Восемь тонких или один широкий! Успокой божественный гнев!

– Га, га, га!

Первая хижина развалилась под напором воды, и ее тростниковые стены отправились путешествовать по озеру. Хффа с протяжными стонами мчались к скалам вслед за толпой людей. На дороге, за дальней деревней, появились воины во главе с человеком в пестрых одеждах – надо думать, приближенным великого кьолла. Оазис был невелик, и в баронском замке уже услышали шум и, несомненно, разглядели фонтанирующий гейзер. Наверное, Оммиттаха догадался, что обнаружен источник, и теперь решил выяснить, хорошо это или плохо. С одной стороны, целое озеро сладкой воды – хорошо, и даже очень, а с другой, вопли, что доносились до замка, не были криками радости.

Вода плеснула на сандалии тольтарры. Он взвизгнул.

– Широкий браслет и два тонких!

– Ты не со мной торгуешься, а с богом, – напомнил Тревельян.

– Сколько ты хочешь? – Тонкие струйки потекли в пещеру, и Абби теперь приплясывал в грязной лужице. – Два широких, как просил вначале?

Два широких золотых браслета давали право почти на полтонны воды. Щедрый гонорар! Плата для самых опытных хишиагинов, которых в Кьолле насчитывалось не более десятка. Но Тревельян опять с презрением сплюнул.

– Два широких – чтобы найти воду, а успокоить божество стоит подороже. Четыре! Четыре, Абби, и не думай слишком долго! Иначе вся твоя сладкая вода станет горькой!

– Ты разоряешь меня!

– Еще нет, но это случится очень скоро.

Ивар поднес к губам браслет и отдал команду перенастроить излучатель. Затем спустился пониже и поглядел на ростовщика. Тот уже стоял в воде по щиколотку.

– Так мы договорились, почтенный Абби?

– Да! Да, вымогатель! Чтоб Камма сглодала твои кости! Чтобы твой прах развеялся в пустыне на все четыре стороны! Чтоб ты лишился волос, а твоя печень сгнила в утробе змеи! Чтобы твой детородный орган…

– Вот об этом не надо, – сказал Тревельян, протягивая руку. – Я жду, приятель. Оплата принимается вперед.

Когда четыре золотых обруча легли в ладонь, он торжественно поднял к небу ветку сеннши и выкрикнул: «Вечером – деньги, утром – стулья!» Эту почтенную цитату он произнес на земной лингве, так что здесь его вопль мог сойти за непонятное, но могущественное заклинание. Паривший в небе планер тут же откликнулся пучком молний, ударивших широким конусом. Вода в центре озера забурлила, вскипела, облако пара взметнулось вверх; лазерные лучи – на этот раз малой мощности – проникли в скальный грунт, расплавили породу, и какое-то время жидкий базальт, остывая и твердея, сражался с водной стихией. Потом канал, просверленный над линзой, закрылся, гейзер исчез, осыпавшись мириадом брызг, вода отхлынула, и только мутное озеро и грязь на его берегах напоминали о недавней катастрофе.

Тревельян втянул носом воздух и поморщился – пахло от водоема не очень приятно.

– Эту жидкость можно использовать для полива, – заметил он, нацепив браслеты на правую руку. – Состав у нее подходящий, и дигга вырастет отменная. Лишней она не будет, Абби, – твои удавы сдохли, и ты лишился мяса. – С этими словами Ивар снял сандалии, ступил босиком на влажную землю и ухватил ростовщика за локоть: – Теперь пойдем, тольтарра. У нас еще много дел.

– Во имя всех богов! Куда ты меня тащишь, хишиаггин?

– В селение. Соберем сотню-другую бакка, и я укажу, где копать колодец. Людям нужна сладкая вода, ведь так? Да и тебе она не помешает.

Абби тут же воспрянул духом, окинул озеро хозяйским взглядом и зашлепал по мокрому песку, перешагивая через мертвых удавов. Рев гейзера смолк, над лугом и водоемом повисла тишина; только чавкала грязь под ногами да слышалось, как за спиной Ивара причитает ростовщик:

– Сладкая вода! Конечно, мне нужна сладкая вода, но посланная гневом Таррахиши тоже не помешает. Я ее продам… за серебро, но продам… ты, Кахх, верно сказал: для полива она годится… можно все поля залить, отсюда и до башни кьолла… он тоже будет доволен – вырастет дигга, вырастут травы, хффа дадут приплод, бакку размножатся… Но без сладкой воды все равно не обойтись! Ты ведь найдешь ее, хишиаггин? Великий кьолл не верил, что ты ученик Ирри, и недоумки-бакку тоже не поверили… но теперь все знают, что ты угоден Богу Вод… найденное тобой поистине благословенно… Моя вода! Это будет моя вода! Я дал тебе четыре браслета, и ты найдешь мне сладкую воду!

Когда Тревельяну надоело слушать это бормотание, он обернулся и сказал:

– Даром? Я еще в своем уме, приятель! За этот труд ты заплатишь отдельно.

Глава 7. Мир близкий, мир далекий

Этот летательный аппарат не походил на образ, переданный Даззом Третьим. Пришельцы из Пустоты, что появились недавно, те, кого пытался распылить Тер Абанта Крора, были многочисленны, и их звездолет напоминал серое дымное облако, повисшее над вулканом. И, по сообщению Дазза, их корабль казался очень странным, будто бы живым, но с его обитателями, тоже, разумеется, живыми, не удалось наладить ментальный контакт. Это означало, что они во многом отличаются от канувших в вечность соплеменников Фарданта и тех галактических рас, с которыми они сражались в древности.

Аппарат, летевший с запада, от океанского побережья и домена Побега, выглядел как два скрещенных цилиндра с центральным сферическим ядром. Его очертания являлись вполне определенными, не размытыми, а результат сканирования подтверждал, что перед Фардантом искусственный объект, изготовленный из неизвестного материала. Конструкция тоже была незнакомой – во всяком случае, в памяти Фарданта ничего подобного не обнаружилось.

Корабль мчался стремительно, что ограничивало время сканирования, но Фардант все же отметил массу повреждений: корпус, пробитый во многих местах, разрушенные двигатели, потеки вскипевшего металла на обшивке, обгоревшие концы цилиндров. Несомненно, аппарат прошел над континентом Кроры и подвергся атаке его сокрушителей. То, что он уцелел, удивило Фарданта; вероятно, этот объект нелепой формы, плохо приспособленной к полетам в атмосфере, обладал поразительной маневренностью и живучестью. Однако отпрыски Кроры изрешетили пришельца, и, хотя он еще держался в воздухе и двигался с изрядной скоростью, катастрофа была неминуема. Он падал, быстро приближаясь к поверхности планеты у северных гор, и, наконец вышел из зоны визуального сканирования. Какие-то мгновения Фардант Седьмой, задействовав зрительные органы стражей границ, ожидал вспышку взрыва, но в сумрачном небе над горным хребтом не появилось молний и огненных всплесков. Либо этот аппарат не использовал энергию взрывоопасных веществ, либо опустился плавно, избежав полного разрушения.

Последняя мысль вдохновила Фарданта. Не полагаясь больше на сканеры, он вытянул на запад ментальный щуп, раскрыл его широким веером и прикоснулся к чужому разуму. Вернее, к нескольким разумам, что находились в точке посадки корабля. Два из них принадлежали живым существам, а третий – искусственному мыслящему устройству, подобному отпрыскам Фарданта, но более сложному, осознающему свое существование и не лишенному индивидуальности. Фардант не смог бы спроектировать интеллект такого уровня, да и не стремился к этому – в конечном счете, все его побеги и вспомогательные модули, даже обладавшие частичной автономией, являлись им самим. Тем не менее он понимал, что существа из Внешнего Мира могли применять другие способы для расширения сознания и памяти – не достраивать свой разум, а создавать независимые от их ментального поля агрегаты. Предки Фарданта тоже шли таким путем, и результат их усилий был налицо: четверо бессмертных на безлюдной планете. Пятеро, если считать с Гнилым Побегом… Но этот последний был не создан заново, а отщеплен Фардантом от собственной личности.

Эти соображения промелькнули мгновенно и исчезли, так как казались ему очевидными. Он сосредоточился на разумах, принадлежавших не искусственному устройству, но живым существам. Представить их телесное обличье и особенности физиологии Фардант не мог, но ясно ощутил ментальную мощь и сложность их сознаний. В одно он даже не сумел проникнуть, да и другое имело защиту в виде ментальных барьеров и отражающих чужую мысль экранов. Прикоснувшись ко второму, не столь защищенному разуму мысленной волной и получив едва заметный отклик, Фардант возликовал: чудилось, что уровень этой структуры как раз таков, какого он хотел достичь в своих созданиях. На миг он усомнился в принципиальной стороне эксперимента: восемь тысяч Больших Оборотов, сотни попыток, и в результате – внешне прекрасные, но безмозглые твари! Однако, если использовать пришельца как генетический материал…

Он с поспешностью отдернул щуп, чтобы не обнаружить своего присутствия. Ментальная чувствительность пришельца была неизвестной, и взламывать его барьеры пока не стоило – они могли оказаться такими же прочными, как у Матаймы, Дазза или Кроры. Решив, что осторожность не помешает, Фардант Седьмой отключил связь с отпрысками, кроме каналов пограничной стражи, и погрузился в размышления.

Вероятность, что одна из звездных рас доберется до его планеты, была невелика, но, конечно, нулю не равнялась. Он знал, что его мир, вместе со своим светилом, дрейфует в пропасти меж галактическими рукавами, постепенно продвигаясь к ее рубежу, к области, где возрастает плотность звезд, среди которых, надо думать, есть обитаемые системы. Возможно, размышлял Фардант, их контролирует Великий Враг, но крайне сомнительно, чтобы его наблюдатели следили за каждым кораблем и всеми межзвездными трассами, которых в Галактике миллионы. Так что по мере дрейфа к краю Провала растет вероятность посещения его затерянной во тьме планеты, случайного контакта или целенаправленной экспедиции.

Он мог рассчитать эту вероятность и оценить реальность другого, уже состоявшегося варианта – двойного посещения, встречи двух кораблей. Корабль, о котором сообщил Дазз, и этот второй аппарат, что опустился у северных гор после нескольких Малых Оборотов… Такое событие вряд ли являлось случайным, и Фардант, обдумав ситуацию, сделал правильные выводы: встреча была запланирована. Возможно, это экспедиция двух звездных рас, или первый корабль, поврежденный сокрушителями Кроры, позвал второй на выручку… Но, конечно, не приземлившийся на западе – тот слишком мал для дальних перелетов и, похоже, не вооружен. Это разведчик, решил Фардант, вдруг осознав, что на границе его системы находятся два звездолета чужаков. Если они подобны тем, что строились когда-то его расой, тем боевым кораблям, что составляли Флот Вторжения, лучше их не задевать. Либо они расправятся с бессмертными и их планетой, либо вызовут Великого Врага… То и другое было страшным.

«Крора совершил ошибку!» – мелькнула мысль. Крора, порождение Темных Владык!

Это означало, что надо торопиться. Установить контакт с двумя живыми разумами, убедить их в своем миролюбии, направить их гнев на Тер Абанту Крору. И надо сделать это первым! Фардант понимал, что те же опасения могут появиться у Матаймы, Дазза и даже Гнилого Побега. Надо спешить! Любой из них без колебаний повернет внешнюю силу, что явилась в мир, против соперников, и никто не пожелает объединиться… Так уже бывало – недаром древние сотворили четверых бессмертных, а не одного.

Подключив свой стратегический модуль, Фардант еще раз взвесил ситуацию. Его домен был ближе остальных к месту посадки – или крушения?.. – инопланетного корабля. Летательная машина могла добраться до северных гор за восьмую долю Оборота, но как ее встретят пришельцы – после того, как Крора чуть не уничтожил их? Послать в машине отпрысков? Но Фардант сомневался, что сможет держать их под контролем на далеком расстоянии. Обычные отпрыски тут не годились, как и другие примитивные устройства, и он решил, что должен сформировать Контактера, разумный и почти автономный побег. Запустив его синтез (что требовало примерно такого же времени, как путь к горам), Фардант снова вытянул ментальный щуп, прикоснулся к разумам живых пришельцев и замер в ошеломлении. Один из них по-прежнему прятался за непроницаемым экраном, но у второго защитный барьер был много слабее, чем прежде, процесс мышления замедлился, ритмика жизненных функций упала; чудилось, что существо погибает – может быть, от повреждений, полученных при катастрофе, или по иным причинам. Однако агония не наступила, и вскоре Фардант решил, что наблюдает некий спад активности, странный коллапс, связанный с физиологией пришельца. То был удобный случай проникнуть в его разум, пусть не в глубинные области мозга, но хотя бы в зону, где хранились самые яркие воспоминания – из тех, что оставляют в памяти неизгладимый след. Фардант оживил их ментальным усилием и содрогнулся. Гигантские горные вершины встали перед ним и ринулись вверх, исчезая в серых тучах, вспыхнули в небе два светила, белое и красное, и их лучи, словно удары молний, вонзились в песок бескрайней равнины. Чудовищная, жуткая картина! Но самое страшное было в том, что он словно бы падал – или падал по-настоящему, овеваемый знойным воздушным потоком, устремившись с небес к грозившим смертью раскаленным песчаным холмам.

Затем последовали сцены, едва понятные ему, лежавшие на грани осознания. Существо, чей мозг он зондировал, очутилось в примитивном мире, что вызывало удивление: ведь эта раса владела техникой межзвездных перелетов и создавала мыслящих отпрысков! Однако Фарданту явились картины пустынных безводных пространств, убогих строений, жалкой растительности и всевозможных тварей, служивших, видимо, пищей для местных носителей разума. Они обитали на поверхности жаркой планеты, где не было ни дорог, ни транспортных средств, ни взлетных полей, ни механизмов или крупных конструкций, подобных существовавшим когда-то в мире Фарданта. Сами эти существа, мерзкие видом и агрессивные, казались похожими на животных, отличаясь от них лишь скудной одеждой, неразборчивой речью и жалкими орудиями. Ментальная связь с пришельцем, застывшим в коллапсе, передавала большую часть его ощущений, и Фардант, подключив аналитические блоки, быстро разобрался с языком. Этот язык был столь же примитивен, как обитатели планеты, и не содержал почти никакой информации – имевшее смысл тонуло в реве, вое и визге. Кажется, пришелец что-то искал или пытался о чем-то договориться, совершая под громкие вопли непонятные телодвижения. Одним из его последних воспоминаний являлась катастрофа, вызванная энергетическим лучом, ударившим в землю с небес, – единственный знак высокой культуры, доступный пониманию Фарданта. Возможно, подумал он, жаркая пустынная планета – вовсе не прародина пришельца?.. Возможно, перед ним колониальный мир, заселенный в древности и одичавший с течением лет?.. В истории его собственной расы такое иногда случалось.

Данных, чтобы сделать это заключение, было недостаточно, и он решил, что проведет сеанс ментальной связи в другой период коллапса. Память пришельца могла открыть пути к его родному миру и к прочим мирам, где побывал этот космический странник, и тогда, быть может, станут ясны его намерения и цель. Фардант, не забывавший ничего, помнил о звездолетах, что затаились где-то во тьме, и об угрозе атаки; его стратегический модуль утверждал: чем больше он получит информации, тем вероятнее мирный контакт с инопланетной силой. К тому же твари, наблюдавшиеся в видениях пришельца, хоть и казались дикими, но походили на предков, создавших самого Фарданта и трех других бессмертных. Вертикальная ориентация тела, парные конечности и их число, кожные покровы и массивный верхний выступ, где размещались органы чувств – все это, за исключением деталей, было таким же, как у предков и у тех созданий, которых синтезировал Фардант. Он уже не сомневался, что с хромосомами пришельца, если тот согласится их предоставить, акт творения будет успешным. Конечно, изученный им язык – примитивное и не очень удобное средство общения, но все же лучше, чем ничего. К тому же оба живых существа, что опустились с гор, обладают способностью к ментальной связи… Так или иначе, с ними удастся договориться!

Разорвав мысленный контакт, Фардант полностью переключился на отпрысков, трудившихся над Контактером. Синтез был уже завершен, и его новый органосиликатный побег, заключенный в прочную броню и должным образом запрограммированный, ждал распоряжений. Вложив в его разум всю информацию, полученную от пришельца, Фардант направил отпрыска к летательным машинам. Вскоре одна из них вырвалась из подземелья через раскрытый шлюз и устремилась на север. Тысячи глаз Фарданта следили за ее полетом в ночной темноте, под небесами с россыпью редких звезд, тлеющих на границе космической пропасти.

* * *

Консул Юи Сато читал лекцию в Малом Южном Зале Академии. Делал он это во плоти, иными словами – лично, так как во многих вопросах, включая преподавание, являлся строгим консерватором. Никто не мог его убедить, что голограмма, в сущности, ничем не хуже живого профессора, и что вести занятия удобнее из кабинета на станции «Киннисон», не затрудняя себя полетами на Землю. Но, по мнению консула, лекция была не просто передачей информации из профессорских уст в курсантские уши, а действом сакральным, крепившим связь поколений и неформальные контакты. Ему нравилось общаться и с самыми юными курсантами, и с теми, кто был уже стажером, почти сотрудником Фонда; зная их не первый год и выбирая лучших, он пополнял свои исследовательские группы. Важная причина, чтобы не расстаться с Академией и полной учебной нагрузкой… Обычно у консулов ФРИК на это не хватало времени.

Ксенологическая Академия не относилась к числу старинных учебных заведений, таких, как университеты Парижа, Пекина или Москвы; она была организована в двадцать пятом веке и тремя столетиями позже передана Фонду Развития Инопланетных Культур, для укрепления кадровой базы. Академия располагалась в Андалусии, в местах благодатных и солнечных, у синих вод Гибралтара, откуда в ясный день можно было разглядеть африканское побережье. Аудиторный корпус, построенный в виде восьмигранной башни, выглядел невысоким: всего шесть этажей, где находились учебные кабинеты, Большой Зал и четыре Малых, ориентированных по странам света. Из окна Южного открывался вид на море и древнюю скалу, которую в давно прошедшие эпохи именовали Столбом Геракла.

Сейчас Юи Сато стоял на подиуме у широкого оконного проема, затянутого дымкой силовой завесы. Просторный зал, имевший форму амфитеатра и погруженный в полутьму, казался почти пустым; тут собрались десятка три юношей и девушек в зеленоватой униформе с серебряными нашивками стажеров. Академия не была военизированным учреждением, однако традиции в ней чтили; форма, знак года обучения, кольцо выпускника и некоторые другие раритеты оставались неизменными на протяжении трех веков.

– Осиер, – произнес Юи Сато. – Тема сегодняшней лекции – Осиер. Хотя мы продолжаем работать в этом мире, занести его в список побед и успехов пока что нельзя.

Курс, который он читал, являлся заключительным, последним перед стажировкой. Официальное название – «Специфика контакта с прогрессируемыми расами в нетиповых условиях» – встречалось только в учебной программе, во всех же иных ситуациях упоминали о «провальном курсе» или, в лучшем случае, об истории неудач и ошибок. Ее полагалось изучать беспристрастно и тщательно, так как цена проваленной миссии была исключительно высока и временами приводила к упадку культур и краху цивилизаций – собственно, к их уничтожению. И консул, призывая будущих специалистов к осторожности, рассказывал о Руинах и Ледяном Аде, о Горькой Ягоде и Пепле, Рухнувшей Надежде и Чертовой Дыре. Имена миров говорили сами за себя, и все они были даны землянами, сотрудниками Фонда – напоминание о неудачах, не подлежащих искуплению. Тема была тяжелой и давалась Юи Сато нелегко.

Но сегодня он говорил об Осиере, мире живом и относительно благополучном. К счастью, Осиер не понес ущерба от контактов с земными эмиссарами, но и каких-либо выгод не получил – все попытки прогрессировать его канули, как вода в песок.

В оконном проеме за спиной Юи Сато развернулась карта полушарий: огромный восточный материк размером с Евразию и Африку и два небольших на западе, вытянутых по меридиану. Земли запада были безлюдными, восток населяло множество рас, народов и племен, подчиненных централизованной имперской власти. Империя, занимавшая стратегически важный регион в середине континента, в течение нескольких столетий привела к покорности все королевства, княжества, торговые республики и вольные города, всех дикарей на юге и севере, даже морские пиратские кланы и разбойный люд, ютившийся в горных ущельях. При этом индексы технологического и социального развития этой культуры были не очень высокими – не больше, чем у Италии или Франции в эпоху Средневековья. Конечно, полной адекватности не наблюдалось – в одних отношениях Осиер превосходил древние земные страны, в других уступал им, демонстрируя редкое упорство и неприятие новых идей. Так, в Империи не ездили верхом на лошадях и не пытались создать конное войско, хотя экипажи и фургоны были превосходными; суда прибрежных территорий, ходившие под парусами и на веслах, перевозили любые товары, однако пускались лишь в каботажное плавание; металл выплавлялся древними способами, нефть из естественных скважин не разделяли на фракции, соль добывалась из морской воды, а порох и бумага были неизвестны. Зато всю обитаемую часть континента, за исключением тропиков и северных лесов, охватывала сеть дорог, тянувшихся от Западного океана до Восточного, соединявших города и воинские лагеря, снабженных постами охраны и связи, а также конным транспортом для перевозки грузов и состоятельных персон. Остальные, включая отряды солдат, шли по дорогам пешком, ибо лошади стоили дорого, и колесницы полагались лишь военачальникам и благородному сословию. Но, несмотря на мелкие недоработки в техническом плане, Империя осуществила то, что для монголов и китайцев, персов, римлян и арабов было лишь мечтой, – она реально правила миром. Ни врагов, ни конкурентов, ни соперников у нее не имелось, и потому в ее владениях царил порядок. Редкие попытки к бунту тут же пресекались, бунтовщики сгнивали в рудниках, а их вождей вешали быстро и высоко.

– В результате мы наблюдаем стагнацию, – вымолвил Юи Сато, закончив с анализом имперских порядков. – Стагнацию или, как минимум, очень замедленное развитие, нетипичное для гуманоидных рас даже в архаическую эру. Наши полевые исследования подтвердили тысячелетнюю неизменность приемов земледелия, строительства и обработки металла, отсутствие тяги к морским экспедициям, постоянство транспортных артерий, стабильность популяции в различных регионах и умелое демпфирование социальных конфликтов. Казалось, ситуация ясна: в отсутствие войн, мятежей и религиозной розни всякий полезный эстап будет воспринят позитивно и быстро охватит весь континент. Но так не получилось.

– Даже с последним эстапом? – спросил белокурый юноша с лицом античного Аполлона. Он был терукси [23] и, кроме редкой красоты, ничем не отличался от землян. Девушка, сидевшая рядом с ним, смотрела на красавца с обожанием.

Консул кивнул.

– Да. Убедившись в тщетности своих усилий, мы решили, что нам противодействует Империя, косная структура, отвергающая новые идеи. Вполне понятно, что насильственное внедрение эстапов исключалось, как и попытка усилить периферийные страны и противопоставить их имперской власти. Несомненно, это вызвало бы гражданскую войну со всеми ее ужасами, и такой вариант был отвергнут. – Повернувшись к карте Осиера, Сато обвел световым лучом западные материки. – Мы избрали другой путь, распространив в одном из осиерских университетов информацию о западных землях, а заодно – о шарообразности планеты. Предполагалось, что моряки, получив эти сведения, пересекут океан и обоснуются на новых континентах, а вслед за ними хлынут переселенцы – все недовольные, сколько их есть в Империи. Обнищавшие дворяне, беглые преступники, безземельные фермеры, пираты, все голодные и сирые… Так, как случилось на Земле после открытия Нового Света.

– Проект Гайтлера, – сказал юноша-терукси. – Гайтлера, Сойера, Колесникова и Тасмана.

– Правильно. Я вижу, ты, Дайнос, заранее ознакомился с нашей темой. – Сато улыбнулся. – Итак, группа Гайтлера осуществила свой план, после чего мы законсервировали осиерскую базу, удалившись с планеты на пятьдесят лет. Последний эстап был слишком масштабным, и для его реализации требовалось время. Мы считали, что западные земли, после их заселения, станут противовесом Империи, что там сложатся новые государства, более динамичные и воспримчивые к новизне. Это подтолкнуло бы прогресс на всем Осиере.

«Но мы снова ошиблись», – подумал консул и смолк. За его спиной карта Осиера сменилась медленно проплывавшими по экрану таблицами, графиками и формулами, математическим обоснованием проекта Гайтлера. Пока курсанты знакомились с этим не требовавшим комментария материалом, Сато размышлял о причинах ошибки.

Главными, несомненно, были самонадеянность и гордость. Фонд молчаливо исходил из того, что идея помощи братьям по разуму пришла в голову лишь человечеству Земли, что до нее недодумались другие высокоразвитые расы – ни лоона эо и кни’лина, ни, тем более, дроми, фаата и хапторы. Но Галактика слишком огромна, чтобы в ней отыскался только один народ, склонный к бескорыстному гуманизму, и в результате произошедшее на Осиере стало полной неожиданностью. Там Фонд столкнулся не с косностью средневековой Империи, а с гораздо более серьезной силой, с тайными цивилизаторами, чья мощь равнялась или превосходила могущество землян.

Парапримы… Эта загадочная раса полагала, что естественное развитие нельзя торопить – во всяком случае, продвигать вперед с той скоростью, какая выбрана землянами. Противодействие парапримов на Осиере было упорным, и хотя оно не являлось прямой конфронтацией, а носило скрытый характер, все эстапы ФРИК, в том числе план Гайтлера, гасились быстро и эффективно. Нет, Осиер нельзя было отнести к удачам Фонда Развития Инопланетных Культур!

– По прошествии пятидесяти лет, – сказал Сато, когда экран за его спиной опустел, – мы направили на Осиер эмиссара. Его задача заключалась в проверке действенности последнего эстапа, но никаких позитивных сдвигов он не обнаружил. Он…

Над темноволосой головкой девушки, сидевшей рядом с парнем-терукси, мелькнул световой блик, и Юи Сато не закончил фразу.

– Ты хочешь о чем-то спросить, Сельма?

– Если позволите, профессор… – Она вежливо приподнялась. – Этим эмиссаром был Ивар Тревельян?

– Да, моя девочка.

В аудитории загалдели, что на лекциях Сато было редкостью:

– Тревельян, социоксенолог…

– Тот, кто нашел на Осиере парапримов…

– Его наградили Почетной Медалью…

– Нет, за Осиер и парапримов – Венком Отваги!

– Ошибаешься, Грегор. Он получил Обруч Славы! Я точно знаю!

– Он работал на Хайморе и Гелири…

– Еще на Пта…

– Он…

Чей-то голос перекрыл бормотание сокурсников:

– Расскажите нам о Тревельяне, профессор! Ведь он учился в нашей Академии, так? Учился у вас?

Консул поднес ладонь к лицу, скрывая улыбку. Тревельян был очень популярен среди стажеров вообще и среди девушек в частности; едва ли не каждый выпускник рвался к таким же подвигам в иных мирах, мечтал о приключениях и примерял во сне Обруч Славы или Венок Отваги. Ну, на худой конец – Почетную Медаль.

– Я расскажу вам о последней миссии на Осиере, ибо такова тема лекции, – промолвил Сато, когда шум стих. – Но это будет и рассказ про Тревельяна, так как он являлся ее исполнителем и прошел от Восточного океана до Западного. Пересек весь огромный континент в обличье рапсода… Очень занимательная история, из которой, я надеюсь, вы извлечете полезный урок.

Над головой Сельмы снова замелькали световые блики. Сато повернулся к ней:

– Хочешь еще о чем-то спросить?

– Да, профессор. Где Тревельян сейчас? Мы слышали, что он участвовал в Сайкатском проекте, и там случилось что-то нехорошее… Он по-прежнему на Сайкате? Вернее, на станции, построенной кни’лина?

– Нет. – Юи Сато сделал жест отрицания. – У Тревельяна срочная миссия на Пекле. По моим сведениям, он приближается сейчас к двойной системе Асур-Ракшас.

Но это было совсем не так, о чем, правда, консул не догадывался.

Глава 8. Пустыня

Спал Тревельян долго, почти шесть часов, хотя обычно ему хватало четырех. Картины Пекла проплывали перед ним, такие реальные, такие зримые, словно он возвратился к годам своей юности, к первому полету за пределы Солнечной системы и к первому погружению в жестокий дикий мир, один из тех, где будет затем проходить его жизнь. Только в снах или в мнимом бытии, сотворенном компьютерной сетью, можно было вернуться в прошлое, ибо ни земляне, ни другие галактические расы не властвовали над временем, и, кроме древних даскинов, никто не умел шевелить его пласты и поворачивать их вспять. Но даскины давно исчезли из обитаемой Галактики, не поделившись ни с кем своей тайной.

Он очнулся в кресле, у пилотской панели своего полуразрушенного корабля. Освещение кабины было отключено, и та же тьма царила на обзорном экране – беспросветный мрак Хтона, в котором не различались земля и небо, горы и растительность, озеро и водопад. На пульте светились только два огонька, не разгонявшие темноты: зеленый подтверждал, что система жизнеобеспечения еще функционирует, а красный, аварийный, – что двигательной секции более не существует. Уставившись на этот крохотный огонек, Тревельян вспомнил о своем распоряжении Мозгу – чинить двигатель – и тоскливо вздохнул. Значит, не удалось… Кажется, управлявший квадропланом компьютер был прав: ремонт возможен только в доке.

– Свет, – произнес Ивар, и кабина озарилась неярким сиянием, исходившим от стен. Он потер ладонями лицо, встал и машинально ощупал наголовный обруч. Диадема с вмонтированным в нее кристаллом призрачного Советника была на месте.

Разминая суставы, Тревельян несколько раз присел и покрутил руками. Сонные видения еще не совсем покинули его, и он не смог бы сказать, где предпочитает находиться: в залитых светом пустынях Пекла или в темных пустынях Хтона. Любой из этих вариантов обладал своими преимуществами и недостатками: так, на Пекле было жарковато и напряженно с водой, зато там обитали люди, пусть даже такие мерзкие, как тольтарра Абби и барон Оммиттаха; Хтон же являлся планетой прохладной, с изобилием вод, но без людей. Те твари, что суетились в подземельях Хтона, вряд ли имели что-то общее с гуманоидами, с подобными червям сильмарри или с рептилиями дроми.

Велев бортовому компьютеру отдраить люк и включить прожектора, он выглянул наружу. Яркий световой поток падал на корпус трафора, будто в недоумении застывшего у кормового движка. Сейчас Мозг имел форму колонны с множеством выступающих из нее гибких щупалец с видеодатчиками, инструментами, захватами, похожими на клешни краба, и миниатюрными анализаторами. Колонна едва заметно покачивалась на четырех голенастых ногах и тихонько жужжала. Рядом с ней, на почве, лежал пластиковый лист с аккуратно разложенными деталями гравидвижка. Их было с дюжину – крохотные трубки, пара блестящих кристаллических зернышек, воронка энерговода, черная коробочка с торчащими из нее контактами и что-то еще. Тревельян оглядел эту выставку и буркнул:

– Ну, в чем дело?

– Боюсь, практика не согласуется с теорией, эмиссар, – тоном обиженного ребенка отозвался Мозг. – Как вы приказали, я разобрал кормовой гравидвижок, заменил испорченные узлы, взяв их из носового, и снова собрал механизм. Я действовал точно по инструкции, но двигатель не работает, а эти детали, – он вытянул манипулятор к пластиковому листу, – оказались лишними. Но это, видимо, не так. Сейчас я размышляю, куда их пристроить.

– Давно размышляешь? – спросил Тревельян.

– Два часа тридцать три минуты. Тут что-то не стыкуется, эмиссар. Вот, например, этот модуль… – Трафор приподнял черную коробочку. – Он не предусмотрен инструкцией сборки, и я не знаю, куда его установить.

«Знакомый случай, – заметил, пробудившись, командор. – Если сопляк-механик делает ремонт и находит лишние детали, жди взрыва реактора».

– Гравидвигатели не взрываются, – вздохнув, произнес Тревельян.

«Это, конечно, большое их преимущество, парень. Не взрываются и не работают, верно? – Советник выдержал паузу. – Ну, что будем делать?»

– Что собирались. Отправимся в оазис, и если там действительно найдутся роботы, попробуем с ними столковаться. Либо они починят квадроплан, либо дадут другое транспортное средство. Лететь-то всего ничего! Жаль, что нельзя связаться с кораблем и вызвать другой аппарат… – Наморщив лоб, Ивар поинтересовался: – Кстати, какое расстояние до этого оазиса? Ты в курсе, дед?

«Около трех тысяч километров к юго-востоку, и все через пустыню, – сообщил командор. – Из нашей железяки механик плохой, но вместо осла она сгодится. Дней пять-шесть, и будешь на месте. Двигайся, малыш, не жди рассвета! Эта ночь будет тянуться еще восемнадцать часов».

Тревельян почесал в затылке.

– Согласен, время терять ни к чему, но припасов у нас лишь на четверо суток. Надо бы рекогносцировку провести… Тут есть какие-то растения – может, и съедобная живность найдется. – Он повернулся к трафору: – Вот что, приятель, хватит дурью маяться. Собери детали, сложи их в левом трюме и распакуй походное оборудование. Потом возьми нож, бластер и все фляги и вылезай наружу. А я пока умоюсь.

– Слушаюсь, эмиссар, – вымолвил Мозг, подхватил лист пластика и ринулся к трюмному люку.

Тревельян спустился на грунт и зашагал к ручью и маленькому озеру. Лучи прожекторов подсвечивали дорогу, заставляя частицы песка искриться подобно бриллиантам; над сбегавшим со скалы ручьем повис зыбкий радужный мостик. Ветер стих, и в мертвой гулкой тишине слышалось только журчанье воды. Небо, залитое смолистой тьмой Провала, казалось почти беззвездным; лишь у северного горизонта мерцали искры далеких светил. Где-то там, в безбрежном пространстве, кружилась у двух своих солнц планета Равана, столь же недосягаемая сейчас, как центр Галактики.

Встав на колени у озера, Тревельян омыл лицо и шею, попробовал воду на вкус – она была свежей, холодной и прозрачной. Он пил ее из горсти, чувствуя, что медицинский имплант не проявляет активности – значит, никакой заразы и вредных веществ в жидкости не содержалось.

– Такая же, как в горных источниках Земли, – сказал Тревельян, вставая.

«Хорошо, хоть вода есть, – согласился командор и тут же без перехода добавил: – Кстати, пока ты дрых без задних ног, я ощутил некую ментальную активность. Очень слабую, но я ее засек».

Ивар приподнял бровь.

– Нас зондировали?

«Не нас, а тебя. Я, как-никак, кристаллическая структура и неплохо защищен. У меня встроенный телепатический экран, а твои барьеры естественного происхождения. Во сне их эффективность падает».

– Ты в самом деле думаешь, что кто-то шарил у меня в мозгах? – спросил Тревельян, с тревогой припоминая свои сны.

«Точно не уверен, ментальное поле было очень слабым. Тебе ведь известно, что встречаются животные-телепаты – а откуда мы знаем, кто тут бродит в окрестностях?»

– Не знаем, так сейчас узнаем, – произнес Тревельян и решительно направился к кораблю. У люка уже маячил трафор, растянувший свою синтетическую плоть в большую тарелку с загнутыми краями. В тарелке лежали большой, похожий на мачете нож, ручной лазер, маленькая фляжка и три канистры, каждая на двадцать литров. Сгрузив фляги на землю, Ивар подвесил клинок к поясу, взял в руки бластер и велел бортовому компьютеру выключить прожектора. Затем уселся, скрестив ноги, на круглой платформе и ткнул пальцем направо.

– Давай туда. Иди медленно, на малой высоте, у самого горного склона. Осмотримся и поищем живность.

Трафор плавно приподнялся и заскользил в полутора метрах над песком. Его движение было беззвучно, как полет бестелесного призрака в астрале; тьма послушно расступалась перед платформой и смыкалась позади, горный склон скользил по правую руку, и кое-где у его подножия торчала скудная поросль, толстые стебли то ли с ветвями, то ли с длинными шипами. Тревельян неплохо видел в темноте, и ему почудилось, что стебли иногда колышутся или подрагивают, что при полном отсутствии ветра выглядело подозрительным. Вскоре он разглядел каких-то существ, возившихся в зарослях, и хлопнул трафора по упругой оболочке:

– Видишь тех тварей? Излови-ка мне одну.

Робот приблизился к кустам, стремительно выбросил манипулятор и тут же приподнял его вверх. Зажегся свет, ударивший с края платформы, и Тревельян увидел странное создание, висевшее прямо перед ним: туловище с редкой жесткой щетиной, шесть не очень длинных лап, круглая голова с тремя глазами и парой длинных ушей, вытянутое, как у свиньи, рыльце. Зверь, которого щупальце трафора обхватило поперек туловища, не пытался освободиться, не дрыгал лапами и висел совершенно неподвижно. Кажется, он не догадывался, что его поймали.

– Шестилапый трехглазый кролик, – сказал Тревельян.

«Скорее, поросенок, – возразил Советник. – Размер подходящий, опять же щетина и рыло…»

Ивар кивнул.

– Ну, пусть будет кросенок.

«Не пойдет, на крысенка похоже. Лучше поролик. – Командор на секунду смолк, потом заметил: – Выглядит довольно аппетитно. Не пора тебе позавтракать?»

– Давно пора. – Тревельян поднял бластер, затем, словно передумав, опустил оружие. – На разумную тварь этот поролик не похож – головенка маленькая, извилин явно немного. Никакого любопытства, и интеллект в глазах не мелькает… можно, пожалуй, рискнуть… Мозг, умертви его!

– Не могу, эмиссар. Вы забыли о первой теореме психокибернетики. Если это живое существо, я не в состоянии выполнить такой приказ.

– Да-да, конечно! Прости, я забыл. Лишать кого-то жизни – моя исключительная привилегия.

«Если эта тварь – живая», – с недоверием пробурчал Советник.

Бластер в руке Ивара приподнялся, и тонкая лазерная нить прошила череп существа. В ответ – ни крика, ни визга, ни вопля и никаких движений, похожих на предсмертную конвульсию; поролик даже лапой не дрыгнул. Его бессмысленные глаза с прежним равнодушием пялились на Тревельяна.

– Интере-есно… – протянул тот. – Выходит, зверюшка-то с фокусом! – Ивар вытащил нож и приказал Мозгу: – Перехвати его за уши и держи крепче. Завтрак отменяется. Вместо него займемся вивисекцией.

Нож был непростым – лезвие заточено как бритва, а сплав прочностью не уступал металлокерамике. Таким клинком древесный ствол перерубишь и не заметишь – конечно, если рубить нормальное дерево. Но шестиногий кролик оказался прочнее древесины: Тревельян нанес удар, и лезвие застряло в черепе удивительной твари. С трудом вытащив клинок, он убедился, что глубина ссадины меньше пяти миллиметров и никакой крови в ней не видно. Но на этот раз существо задергало лапами – видимо, инстинкт самосохранения был ему не чужд.

– Сейчас поглядим, как ты устроен, – произнес Тревельян и располовинил поролика лазером. Мозг, выдвинув с края платформы пюпитр, опустил на него обе части тушки, от которой пованивало горелым пластиком. Распорядившись добавить света, Ивар принялся разглядывать упругую голубоватую плоть, из которой торчали синие кости и почти незаметные глазом тончайшие трубки с мутноватой жидкостью – видимо, заменявшей кровь. В голове существа не нашлось никаких признаков мозговой ткани, но вдоль позвоночника тянулся белесый жгут толщиною в палец; чего-то похожего на сердечную мышцу тоже не было, но в основании каждой из лап пульсировал звездообразный орган, разгонявший по трубкам мутную жидкость; оставшийся объем тушки занимал морщинистый мешок, разрезанный сейчас надвое, забитый сложной системой все тех же тонких трубок и какой-то темноватой массой – похоже, питательным веществом. Тревельян решил, что мешок заменяет зверьку легкие, желудок и, возможно, другие органы. В голове, под прочной черепной костью, у него обнаружилось нечто подобное шлангу, соединявшего ротовое отверстие с мешком-желудком.

Закончив визуальное исследование, Ивар отодвинулся.

– Сделай анализ.

Манипуляторы трафора зашевелились и, словно гибкие змейки, начали тыкаться в голубоватую мышечную ткань, засасывать жидкость, касаться костей. При нужде Мозг был способен сформировать небольшую аналитическую лабораторию – весьма полезная возможность в походных условиях. Не прошло и минуты, как он доложил:

– В основном, эмиссар, кремнийорганика с небольшой добавкой белковых и неорганических компонентов. Мешок заполнен остатками растительности, пищеварительный фермент – синильная кислота, кости – почти чистый силикатный окисел. Присутствуют металлы: железо, платина, медь…

– Хватит, – сказал Тревельян. – Кушать его я точно не буду. Даже с имплантом мне этот шашлык не переварить.

«Как эта зверюга размножается? – спросил Советник. – Есть какие-то репродуктивные органы?»

– Возможно, дед, но я их не нашел.

«Ну, и на что это похоже?»

– На продукт искусственной эволюции. Наполовину робот, наполовину живое существо. Во всяком случае ясно, что фаата тут ни при чем.

«А я что говорил! – От командора пришла ментальная волна удовлетворения. – Примитивная тварь, вряд ли способная к телепатии. Этих монстров тут много, но никаких мысленных импульсов я не ощущаю».

– Я тоже, – согласился Тревельян, на мгновение прислушавшись. Затем он сбросил разрезанную тушку на песок и приказал: – Возвращаемся. Возьмем полевой комплект, и в дорогу!

Добравшись до квадроплана, он осмотрел обшивку и убедился, что все пробоины закрыты акрадейтом, включая огромную дыру в правом трюме. Затем набрал воды в канистры и флягу, прошел в пассажирский отсек, съел питательный брикет и выпил все, что оставалось в кухонном агрегате, пару стаканов сока и немного коньяка, а остальные брикеты сложил в маленький контейнер. Эти сухие пластинки размером в ладонь могли превратиться в аппетитное жаркое и другие блюда, но лишь при надлежащей обработке в баре-автомате. Тащить с собой такую тяжесть Ивар не собирался, но это его не расстраивало – в полевых условиях он был неприхотлив.

Сняв комбинезон, он вытащил скоб, хранившийся в левом грузовом отсеке и уцелевший при всех передрягах, натянул его и тщательно расправил – так, чтобы внутренняя поверхность прилегала к коже. Теперь он выглядел словно легендарный титан – искусственные мышцы скафандра бугрились на плечах, груди, спине, конечностях, а шлем с гребнем видеокамеры напоминал вооружение греческих гоплитов. Скоб не предназначался для работ в пустоте, не был снабжен воздушным фильтром и регенерационным модулем, но его оболочка являлась надежной защитой даже от лазерного луча. Пористая внутренняя ткань регулировала температуру и поглощала все телесные отходы, мышцы позволяли двигаться быстро и неутомимо, блок энергопитания подзаряжался автоматически от солнечного света и любых видов излучений. Большое преимущество в сравнении с кожей-биотом, которую Тревельян носил на Сайкате! Кожа усиливала мышечную активность за счет резервов организма, восполняемых только обильной едой и своевременным отдыхом.

К поясу Тревельян подвесил флягу, закрепил бластер у бедра, рассовал по карманам всякие мелочи. Прихватив палатку, контейнер с пайком и запасные батареи, он встал в проеме люка и вызвал бортовой компьютер.

– Загерметизируй аппарат и перейди в режим ожидания. Я появлюсь через несколько суток, местных суток. Скажем, через пять, шесть или семь. Твоя задача: ждать и сохранить корабль в целости. Все понятно?

– Да, эмиссар, – прошелестело в ответ. – Реакция на внешние воздействия?

– Пассивная оборона. Стрелять только при угрозе полного демонтажа.

Ивар спрыгнул на землю, и люк закрылся за его спиной. Он начал грузить багаж: палатка, обойма с батареями, три канистры, пищевой контейнер… На платформе трафора для него осталось не так уж много места.

– Моя грузоподъемность ограничена, – сообщил Мозг, когда Тревельян уселся на тючок с палаткой.

– Перебьешься. Тут тяготение четыре пятых земного, и я не требую, чтобы ты гнал как яхта на Лунной регате. Сорок километров в час меня вполне устроят.

Круглая платформа медленно приподнялась и не спеша поплыла прочь от корабля. Они направлялись на восток, в пустыню; тьма окружала их со всех сторон, и даже острое зрение Тревельяна не позволяло разглядеть ту далекую черту, где темное небо смыкалось с темной землей. Обернувшись назад, он увидел лишь неясные очертания утесов, громаду квадроплана с задранным вверх грузовым отсеком и кусты у подножия скал, где шебуршили шестиногие кролики. Под днищем его тарелки тянулась каменистая почва с песчаными проплешинами, а впереди были только мрак и неизвестность.

Трафор удалился от горного склона едва ли на сотню шагов, когда в небе зажглась туманная звезда. Огонек, окруженный двойным ореолом, парил в вышине, все больше напоминая опалесцирующее ночное насекомое; его контуры то удлиннялись, то вновь превращались в светлое пятнышко, будто в воздухе танцевал мотылек или жук, высматривая место для посадки. Прищурившись, Тревельян уставился на него, потом велел роботу сбавить ход, включить видеозапись и прозондировать окрестности.

– Искусственный летающий объект, эмиссар, – доложил Мозг, вытянув вверх манипуляторы с инфракрасными датчиками. – Форма примерно цилиндрическая, длина шесть с половиной метров, диаметр – около двух. Судя по совершаемым эволюциям и отсутствию ионного выхлопа, аппарат с гравитационным приводом.

Последнее Тревельяна не удивило – любая техническая культура довольно быстро отказывалась от винтовых, турбореактивных и ракетных двигателей, которые потребляли ядовитое горючее, загрязняли атмосферу, сверлили дыры в озоновом экране и являлись во всех отношениях ненадежными. В планетарных условиях гравидвижок был так же незаменим, как в космосе; он обеспечивал полную безопасность полета и такую свободу передвижения, какой не обладали корабли на реактивной тяге.

– Стой! – велел Ивар. – Остановись и посигналь прожектором. Пусть они поймут, что мы не прячемся.

Это было не совсем верно, так как сам он спрыгнул на землю, метнулся в ложбинку среди песчаных дюн и залег там, изготовившись к стрельбе. Процедура первого контакта была разработана до тонкостей, но документ, определявший ее, принадлежал не Фонду, а разведке Звездного Флота. Главный принцип был таким: демонстрировать миролюбие, но держать чужаков на прицеле.

Хочешь мира, готовься к войне, говорили латиняне. А древние индейцы майя, обитатели тропических лесов, добавляли: если собрался перешагнуть змею, прижми ей голову палкой.

Небесный светлячок пошел вниз, коснулся невидимой почвы, и его сияние поблекло. Чужая машина приземлилась не так далеко от трафора, но разглядеть ее Ивару не удавалось – мешали ритмичные световые вспышки. Затем на их фоне возник темный силуэт и, слегка раскачиваясь, направился к земному роботу.

«Похоже, у нас гость, – заметил командор. – Что-то он мне напоминает… Ну, конечно! Чемодан, поставленный на попа! Чемодан с ногами!»

Чемоданы Ивар видел только в древних фильмах едва ли не тысячелетней давности, но сравнение оценил. К нему приближалось нечто прямоугольное и плоское, вытянутое вертикально; высота этой конструкции казалась явно больше ширины, ширина – больше толщины, и с обоих боков, посередине корпуса, к ней были приделаны ноги кузнечика с огромными ступнями. Двигался этот монстр тоже как кузнечик, прыгая на два-три метра и каким-то чудом сохраняя равновесие.

«Чемодан, но ручки у него нет. Рук и башки тоже», – пробурчал Советник.

– Это ничего не значит, – откликнулся Тревельян, приподнимаясь на колени. – Роботы способны к трансформации, а это несомненно робот. Поменьше, чем наш трафор, но в его корпусе хватит места для десятка конечностей.

«И для оружия, – добавил командор. – Так что, малыш, не зевай! Бог знает, что упаковано в этом ходячем сундуке!»

Тревельян, последовав совету деда, бластер не опустил и велел трафору усилить освещение. Видимо, чужак воспринял это как сигнал остановиться – он замер, похожий на приземистого гнома без рук и головы, но с длинными согнутыми ногами. По его корпусу блуждали световые пятна, нижний торец почти касался песка. Под черепом у Тревельяна прозвучало: «Он хочет потолковать с нашей железякой. Любопытно, с чего начнет? Ставлю свои ордена против пробки от шампанского, что с теоремы Пифагора. В двух случаях из трех начинают с нее».

Но чужак заревел. В этих оглушительных воплях, перемежавшихся рыком, скрежетом и карканьем, Ивару чудилось что-то знакомое, будто звучала песня, слышанная сотню раз, но исполняемая по прихоти певца в иной тональности или с непривычным аккомпанементом. Он поднялся с колен, склонил голову к плечу, прислушался и вдруг в изумлении раскрыл рот. То была речь кьоллов, обитателей Раваны! Их грубый неблагозвучный язык, к тому же искаженный, исходивший как бы из металлической глотки чудища, произносившего звуки слишком низко и басовито, с лязгом и грохотом. Но несколько слов он все же разобрал. «Прислан владыкой! – твердил прилетевший монстр. – Хрр… Владыка дарит почет, пищу и воду. Хрр… Владыка шлет благословения… – И снова: – Хрр… Прислан владыкой!»

– Это не теорема Пифагора, – произнес Тревельян, шагая к чужому роботу. – Жаль, что я с тобой не поспорил, дед. Хотя, с другой стороны, ни шампанского, ни пробки в наличии не имеется. А то бы пропали твои ордена!

«Они и так у тебя хранятся, – сообщил командор. – Лежат в твоем сейфе на Земле, так что о них ты не тревожься, ты сны свои лучше вспомни. Теперь я уверен, что кто-то копался в твоей голове. Что тебе снилось? Пекло?»

– Пекло, – подтвердил Тревельян. – В полный рост и весьма отчетливо. О чем думал и беспокоился, то и приснилось… Хотя не исключаю, что сны были вызваны внешним импульсом.

«Местный владыка поработал, хмырь, который шлет благословения, – буркнул командор. – Но глубоко он не залез – во всяком случае, до речевого центра не добрался».

Ивар кивнул, остановился перед чемоданом-роботом, прочистил горло и, взяв тон пониже, захрипел на диалекте кьоллов:

– Ты кто есть? Воин, слуга, посланец? Поведай о своей сущности и сущности владыки. Где он и чего желает? Хочет мира или войны?

– Есть посланец и слуга, – раздалось в ответ с жутким акцентом. – Другое… хрр… другое трудно сказать. Мало нужных слов. Не хватает, чтобы обозначить сущность. Хрр… Нет, чтобы передать и понять.

– Это не есть мои слова, – пояснил Тревельян. – Это слова других, очень глупых, слова онкка. У меня много своих слов, и я дам их тебе и твоему владыке. – Он повернулся к трафору и похлопал по краю платформы. – Вот мой слуга. Он даст слова, много нужных слов. Пошлет слова прямо в то место, куда идут приказы твоего владыки. Где такое? Покажи!

Он имел в виду коммутационный порт. Место, куда идут приказы владыки… Других терминов, чтобы описать это техническое устройство, в языке Кьолла не имелось.

В корпусе робота, в самом центре, сдвинулся щиток, обнаружив темное отверстие.

– Здесь, – каркнул посланец. – Веления владыки идут сюда. Идут через… хрр… – Он смолк, подбирая нужные понятия. – Идут через длинный, тонкий, похожий на веревку. Ее конец… хрр… должен быть такой конец, чтобы привязать к этому месту.

Кабель и специфической формы разъем плюс сигналы определенной частоты и амплитуды, мелькнуло в голове Ивара. Мозг вполне мог справиться с этой задачей.

– Мой слуга сделает так, чтобы привязать прочно, – прохрипел он, глядя, как трафор вытягивает в сторону посланца щупальце. Его конец вдруг распался на сотни тончайших нитей; они коснулись разъема, проникли внутрь, расплылись, меняя очертания, приспосабливаясь к чужому устройству. Щупальце, соединявшее двух роботов, вздрогнуло и застыло – сейчас Мозг определял параметры связи и область памяти для передачи данных. Алгоритм этой операции был отработан веками контактов с инопланетными расами и мыслящими механизмами с различным уровнем интеллекта.

Прошли две минуты, три, четыре… Наконец раздался голос Мозга: сочным басом он доложил, что информационный канал налажен и для загрузки данных нет препятствий. Что загружать? Земную лингву?

– Нет, – покачал головой Тревельян. – Это, пожалуй, лишнее, мы ведь еще не лучшие друзья. Будем общаться на языке хапторов, вариант альфа.

«Мудрое решение», – одобрил командор.

Языки высокоразвитых рас, даже гуманоидов, имевших сходную физиологию, сильно различались, ибо каждый народ обладал своими культурными традициями, неповторимой историей, уникальным психическим складом, своими представлениями о Вселенной и месте человека в ней, о том, что есть добро и зло, жизнь и смерть, мирское и божественное. Кроме этих отличий, связанных с философией и семантикой, существовал и чисто биологический аспект: устройство гортани, не позволявшее произносить некоторые звуки, выдерживать тональность чужой речи и говорить с должной скоростью. Эти последние трудности разрешались техническим путем или упорной тренировкой, что лишь подчеркивало разницу; войти же в круг понятий чужого языка можно было только в ментальном трансе.

Но земные лингвисты давно отметили, что в сфере научных терминов, в том, что касалось физики, химии, математики и даже отчасти биологических наук, языки галактических рас смыкаются более тесно, чем в таких областях, как быт, культура, история, религия, социология. Вполне объяснимый феномен: науки о живой и неживой природе отражали объективную реальность, тот факт, что Галактика одна для всех, как и законы этой части Мироздания. Поэтому вариант альфа, он же технический жаргон землян и кни’лина, фаата, хапторов, дроми и всех остальных был понятнее, чем собственно язык; у любого народа он являлся обезличенным, привязанным не к исторической ретроспективе, не к повседневному бытию, а к категориям более вечным и неизменным. Проще говоря, дважды два повсюду равнялось четырем.

Глядя на двух роботов, пересылавшего и разъяснявшего информацию и старавшегося ее принять и понять, Тревельян размышлял над тем, почему он выбрал язык хапторов. Их технический жаргон ничем особенным не отличался от вариантов альфа прочих рас и все же был им назван – с почти бессознательным желанием, чтобы его считали хаптором. Хапторов в Галактике не любили за их высокомерие, воинственность и презрение к другим разумным существам, а земляне, кни’лина и терукси не жаловали их вдвойне: хоть хапторы считались гуманоидами, облик у них был жутковатый. С Земной Федерацией они воевали в двадцать шестом столетии, и война была недолгой, но кровопролитной: после атаки на земные колонии Звездный Флот уничтожил сотни кораблей и сжег десятки баз на границе сектора хапторов.

Ненависть тех времен не угасла, подумал Ивар. Контакт с местным владыкой может сложиться неудачно, и если в грядущем проистекут от этого неприятности, пусть они будут не у землян, а у хапторов. Тем более, что скоб очень похож на их боевое облачение.

Он отцепил с пояса флягу, сделал несколько глотков воды и взглянул на таймер – его золотистая полоска светилась на запястье. Мозг закачивал данные в чужого робота уже двенадцать минут – видимо, какие-то понятия нуждались в толкованиях и объяснениях. Но потеря времени не тревожила Ивара; главное, что некое могущественное существо выслало к нему парламентера и, вероятно, питает мирные намерения. Владыка дарит почет, пищу и воду… владыка шлет благословения… Хрр! Кто же тогда обстрелял квадроплан над западным континентом? И кто пытался сжечь сильмарри?.. Похоже, владыка тут не один…

«Верная мысль, – влез в его думы Советник. – Один стреляет, другой благословляет… Междоусобица! И затеяна не роботами, а силами иной природы – теми, кто способен убивать. Ты для них или враг, или союзник».

«Хочешь сказать, что я должен вмешаться в местные свары?» – мысленно спросил Тревельян.

«Нет, не хочу. Твое задание – на Пекле, вот и постарайся туда добраться. Ты нуждаешься в помощи, чтобы покинуть эту дыру, и я считаю, что даром тебе не помогут. Узнай, что им нужно, пообещай, обмани и делай ноги».

«Обман – недостойное дело», – возразил Ивар.

«Обман – военный тактический прием».

«Мы, дед, не на войне».

«Ты в этом уверен, малыш? Вернись и взгляни на свою посудину. Кажется, сейчас она похожа на заштопанный дуршлаг? Или я ошибаюсь?»

Возразить было нечего, и Тревельян решил не ввязываться в споры. Тем более, если смотреть на вещи реально, старик прав: все здесь выглядит подозрительным. Солнце с единственной планетой, заброшенные в тьму Провала… Отсутствие белковой жизни… Подземелья с массой искусственных тварей, произведенных неведомо кем… Чья-то враждебность, столь же непонятная, как миролюбие… Гнетущая пустота, пустые горы и равнины – при том, что технология тут на высоте…

Он посмотрел на чужого робота и увидел, как Мозг отдергивает щупальце. Затем послышался голос трафора – на этот раз нежное контральто:

– Работа завершена, эмиссар. Можете с ним разговаривать.

Заметив, что все еще держит в руках излучатель, Ивар сунул его в зажим у бедра и сказал на альфа-хапторе:

– Уточни твой статус.

– Контактер. Искусственный отпрыск владыки Фарданта Седьмого.

Голос был шелестящим, выговор – ясным, отчетливым, без рева, лязга и хрипенья, и слов, кажется, хватало – все же хапторы являлись цивилизованной расой.

– Кто я для тебя и твоего хозяина? – спросил Тревельян.

– Существо из Внешнего Мира. Пришедший из Великой Пустоты.

Этим термином почти все расы в Галактике обозначали космос, и робот-посланец взял его из альфа-хаптора. Синонимы – межзвездное пространство, космический вакуум – употреблялись реже и несли меньшую смысловую нагрузку. То, что разделяло звезды, было не просто вакуумом или пространством, но Пустотой, Великой Пустотой.

Ивар присел на край платформы и оперся на тюк с палаткой. Стоявший напротив Контактер ритмично покачивался между длинных ног, будто плоская гирька часового маятника. Приемный порт был снова спрятан под щитком, и на корпусе робота горели шесть световых пятен – видимо, датчики, воспринимавшие изображения и звуки.

– Твой владыка понял верно: я – Пришелец из Великой Пустоты, – сказал Тревельян. – А кто твой господин? Искусственное создание, подобное тебе?

– Ответ отрицательный. Он потомок обитателей этой планеты.

– Где же они, эти обитатели?

Ритм покачиваний сделался чаще. Был ли это способ подчеркнуть эмоции?.. Но голос робота звучал по-прежнему сухо и ясно.

– Население этого мира погибло.

– Причины?

– Недостаток ресурсов, взаимное истребление и вырождение. Владыка даст более подробную информацию.

– Владыка – биологический объект?

В техническом жаргоне хапторов понятие «биологический» означало «белковая структура». Если вспомнить про шестиногих тварей, данный вопрос нуждался в уточнении – возможно, кремнийорганика была основой местной жизни.

– Отчасти биологический, – сообщил Контактер. – Ядро владыки – мозговые ткани нескольких его предков. Но в результате шести обновлений его протяженность и мощь возросли. К основному ядру добавилось много модулей и отпрысков.

«Киборг, – проворчал Советник, – проклятый киборг! Никогда не доверял киборгам!»

«У нас их просто нет», – напомнил Тревельян. На Земле не сращивали человеческий мозг с механизмами; правда, этот запрет не являлся законом, а носил этический характер.

Окинув взглядом темное небо, он подумал, что эта ночь будет длиться еще часов десять, если не больше. Но мрак его не угнетал; ему доводилось бывать на планетах, которые при свете дня выглядели много страшнее безлюдной пустыни Хтона. Взять хотя бы Пекло или Селлу, где чудовищные растения высасывали кровь… Там, на Селле, ночь была самым спокойным временем – во тьме жизнедеятельность хищных джунглей замирала.

– Значит, владыка Фардант, твой повелитель, добавил к биологическому ядру много модулей и отпрысков, – произнес Ивар. – В том числе, тебя? Как он тобой управляет? Ментально?

– Ответ отрицательный. Ментальная связь с отпрысками невозможна. – Внезапно присев и чиркнув нижним краем корпуса по песку, робот сообщил: – Это полуавтономный агрегат. Создан для контакта с Пришедшим из Пустоты. Создан убедить его в добрых намерениях владыки.

– Твой владыка знает, что такое добро и что такое зло?

Эти понятия формулировались на альфа-хапторе с предельной ясностью, без разночтений и тумана оговорок, свойственных земным философам. В отличие от этой публики, хапторы не любили копаться в сложных нравственных императивах.

– Добро – процветание, победа и изобилие энергии, зло – поражение и разрушение, недостаток ресурсов и коллапс, – произнес Контактер. Затем подумал и добавил: – Владыка Фардант Седьмой есть добро.

– Готов согласиться, – отозвался Тревельян. – Но над западным континентом – тем, что лежит за морским проливом, – мой корабль обстреляли. Твой господин об этом знает?

– Знает и считает злом. Но его территория не на западе, а на юго-востоке. Там Существо из Внешнего Мира будет в безопасности. – Ритм раскачиваний робота изменился – теперь он был неторопливым и плавным, с большой амплитудой, будто Контактер снова и снова кланялся Тревельяну. После нескольких таких поклонов он сообщил: – Владыка ждет. Здесь плохое место, слишком далекое от стражей границы. Здесь нельзя задерживаться.

«Видишь, и граница тут есть, и стражи! – встрепенулся командор. – Этот ящик прав, лучше убраться отсюда. Кончай, парень, лясы точить!»

– Что ж, пойдем, – сказал Тревельян и зашагал к летательному аппарату. Шел он легко, хотя временами проваливался в песок по щиколотку – мощные мышцы скоба несли его как на крыльях, словно он был ночной птицей, парившей над безмолвием дюн и камней. Трафор, подсвечивая прожектором и придерживая щупальцами груз, двигался следом, Контактер замыкал их маленькую процессию. Скрип песка под его огромными ступнями был единственным звуком, который улавливали уши Ивара.

Внезапно он повернулся и, отыскав взглядом темный прямоугольник Контактера, произнес:

– Мой корабль атаковали на западе, а территория владыки Фарданта – на юго-востоке. Значит ли это, что он здесь не единственный властелин? Существуют и другие? Те, у которых свои понятия о добре и зле?

– Ответ положительный, – донеслось из темноты.

Больше робот не сказал ни слова.

Глава 9. Сражение

Аппарат плыл между темным небом и темной землей словно батискаф в лишенных света океанских глубинах. Это была странная конструкция: решетчатый каркас из какого-то прочного материала, имевший форму огурца, с массивными цилиндрами двигателей на обоих концах. Пространство между ними предназначалось для груза и пассажиров, но эти последние явно не принадлежали к гуманоидам и вообще к живым существам. Люди и им подобные путешествуют сидя или лежа, для чего необходимы кресла, койки или, на худой конец, криогенные саркофаги; если же путники стоят, то под ногами у них пол, а сверху потолок. Здесь ничего такого не имелось; для размещения нижних конечностей существовали небольшие выступы, а верхнюю часть тела удерживали гибкие захваты, прижимавшие пассажира к раме. Этот каркас, состоявший из двенадцати тонких продольных стержней и такого же числа соединенных с ними колец, более всего напоминал древнюю корзину для бумажного мусора, сплетенную из проволоки. Внешняя обшивка отсутствовала, и в пустоты в половину метра можно было бы запросто провалиться, если бы не окружавший машину светящийся силовой экран. Судя по всему, этот воздушный транспорт предназначался для перевозки роботов, и, хотя он был невелик, набивалось их сюда изрядно – Тревельян насчитал четырнадцать подножек и гибких креплений с каждой стороны.

Сам он устроился поудобнее в этой пустотелой решетчатой корзине, опустившись на платформу трафора, который цеплялся щупальцами за стержни каркаса. Контактер стоял рядом; большие ступни упирались в подножку, корпус охватывала широкая лента, прижимавшая его к поперечному кольцу. Движение, каким бы стремительным ни был полет, не ощущалось – видимо, силовой экран предохранял от встречного воздушного потока. Казалось, что они висят в черной пустоте, где единственными маяками были мерцавшие на краю Провала звезды.

С земли аппарат поднялся плавно, никакого гула двигателей Ивар не слышал и потому заключил, что у машины действительно гравитационный привод. Это вселяло надежду; вероятно, местные обитатели, кем бы они ни являлись, могли помочь в ремонте квадроплана. Их летательный аппарат, несмотря на простоту, был изделием высокой технологии, а значит, у них имелось необходимое производство. И там они собирали не только роботов и транспортные суда, но кое-что еще: на двух поперечных кольцах, более массивных, чем остальные, были закреплены стволы излучателей. Хтон, мертвый мир с точки зрения живого существа, знал войну, и это тревожило Ивара. Война, как его учили, являлась борьбой за некие преимущества, определяемой жадностью, честолюбием, стремлением к власти и славе – в общем, была прерогативой разумных тварей. Если в битвах сражались роботы, автоматические боевые корабли и другие механизмы, за ними всегда стоял разум живых созданий и негативные чувства, ненависть, страх, эгоцентризм, властолюбие. Теоретически можно было представить цивилизацию мыслящих машин, даже вообразить движение их некросферы к прогрессу, но таких прецедентов, как войны, инициированные роботами и только роботами, Галактика не знала. В подобных делах Тревельян, как и другие сотрудники ФРИК, опыта не имел.

Но эти местные владыки, интеллекты с массой вспомогательных устройств, которых они называли отпрысками, – являлись ли они в полном смысле некросферой? Контактер упомянул, что исходное ядро Фарданта состоит из нейронных тканей некогда живых существ – значит, его сотворили как симбиоз живого и неживого, как композитную личность. Как киборга? Да, в каком-то смысле, но способного к развитию, не сожалеющего о потере прежних сущностей и тел и, вероятно, стремящегося к некой цели. Какой? И сколько таких владык на Хтоне? Как минимум, два; один оказался врагом, другой предлагает пищу, воду и почет – словом, искреннюю дружбу.

«Это твои фантазии, – заметил командор, подслушавший мысли Тревельяна. – Не своди все к черно-белой ситуации враг-друг. Реальность сложнее бинарной логики».

«Конечно, – согласился Ивар. – Я лишь пытаюсь выстроить первую модель, самую простую».

«Простые модели обманчивы, парень. У нас мало данных, а потому попробуй выяснить что-то еще. Например, о других владыках. Источник информации – перед тобой».

«Кажется, он не расположен говорить на эту тему».

«Не расположен, ха! Клянусь Великой Пустотой, по временам твоя наивность изумляет! Ты человек, а это значит, что хитрости в тебе побольше, чем у робота. Больше, чем у этого полуавтономного чемодана! Разговори его!»

– Гмм… – произнес Тревельян. Потом добавил: – Хрмм! – и перешел на альфа-хаптор: – На юго-востоке я наблюдал зону, покрытую растительностью, и многочисленные полости в земле. Их обнаружили анализаторы моего корабля. Мы летим в этот район планеты?

Молчание.

– Там находится твой владыка Фардант Седьмой?

Опять ни слова.

– Это постоянное место его пребывания?

Мертвая тишина.

– Послушай, – сказал Ивар, – ты утверждаешь, что создан для контакта. Контакт означает общение, то есть двухстороннюю передачу информации. Я сделал немало – научил тебя своему языку, передав массив как минимум в сто тысяч символов, не считая разъяснений. Информация, полученная от тебя, на два порядка меньше. Ты, Контактер, считаешь это нормальным?

– Данное устройство действует в рамках полученных инструкций, – прошелестел робот-чемодан.

Уровень его псевдопсихики – так кибернетики обозначали «душу» мыслящих устройств – был, очевидно, таким же, как у земных компьютеров среднего класса, и лежал чуть выше порога Тьюринга. Если в подобный агрегат заложить программу персонификации, он будет упоминать о себе в первом лице, использовать местоимение «я» и при аудиоконтактах его не отличишь от человека. Это, тем не менее, не означало, что устройство обладает самосознанием; его «я», «мне», «мое», «меня» генерировалось чисто программным путем. Без надлежащей программы такие искусственные разумы описывали самих себя без помощи личных местоимений, употребляя слова «это устройство», «этот агрегат» и тому подобное. Такая терминология служила знаком ограниченных мыслительных способностей, тогда как более высокий искусственный интеллект мог обрести индивидуальность и осознать себя в полной мере. Но это достигалось не путем внешнего программирования, а в процессе внутреннего развития, в контакте с людьми, в результате долгого воспитания или резких эмоциональных нагрузок. Мозг, увезенный Тревельяном с Сайкатской станции, получил самосознание именно таким путем, став полноценной личностью. Контактер, похоже, был к этому не способен.

Ну, не всем танцевать менуэт, кому-то нужно и пол мести, решил Тревельян, вновь подступая к Контактеру:

– Твои инструкции запрещают упоминать конечную точку полета?

– Ответ отрицательный.

– Тогда скажи, куда мы направляемся.

– На юго-восток. В ту зону с полостями, которую упомянул Пришедший из Пустоты. Там вместилище владыки Фарданта.

– Когда мы к нему доберемся?

Робот назвал меру времени хапторов, которая примерно составляла пять с четвертью часов. Ивар довольно кивнул.

– Так, уже лучше! А где мы пребываем сейчас?

– Вблизи границы.

– Эта граница отделяет область Фарданта от земель других владык?

– Владыки Фарданта, Пришедший из Пустоты, – почтительно произнес Контактер, дождался, пока вопрос не повторят с необходимым титулованием, и ответил: – Граница отделяет домен владыки от гор и пустыни.

– А что за ними? Другие владения?

– Ответ положительный.

«Разговорился! – возликовал командор. – Дожми его, только осторожно!»

Тревельяну хотелось узнать, сколько на Хтоне таких независимых владений, но прямой вопрос был бы, наверное, преждевременным. Он поглядел на таймер, прикинул, что скорость этой проволочной корзинки невелика, но все же километров четыреста они одолели. Значит, граница лежала примерно на таком расстоянии от пункта посадки квадроплана.

– Ты говорил, что границу охраняют стражи, – снова начал он. – Они похожи на тебя?

– Нет. Это сокрушители.

– Кого же они сокру…

Над аппаратом промелькнула молния, в воздухе раскатился грохот, и незащищенное лицо Ивара опалило нестерпимым жаром. В яростном блеске на миг высветилась земля, до которой было метров двести-триста, вздыбленные крутые холмы, поросшие странными, похожими на блюдца цветами, огромные плоские камни и темная паутина трещин и оврагов. Затем снова наступила темнота, мнившаяся по контрасту еще более глубокой и беспросветной. Но мрак отступил не дольше чем на секунду; молнии ударили вновь, их длинные голубоватые стрелы протянулись сверху, снизу, со всех сторон, погрузив Тревельяна в жаркое грохочущее пламя преисподней. Он сообразил, что их обстреливают из метателей плазмы и что атака ведется сзади и сверху, где, очевидно, зависли машины врага. Залпы не повредили летательный аппарат; похоже, их не собирались распылить на атомы, а вынуждали приземлиться.

Эта мысль была верной – аппарат ринулся вниз, к спасительной земле, где холмы, овраги и скалы сулили убежище. В зыбком свете плазменных вспышек Ивар разглядел, что почва под ними будто вскипела: из трещин, из щелей под каждым камнем хлынули потоки многоруких монстров в блестящих панцирях, из цветочных зарослей высунулись стволы, и ответный залп выплеснул в небо сотни огненных копий.

«Попали мы в заварушку! – рявкнул под черепом командор. – Ты уж, парень, не высовывайся! Забейся в щелку и сиди тихо!»

Именно это Тревельян и собирался сделать. Какие бы силы ни вступили в битву под небесами Хтона, то была не его война.

Платформа под ним заколебалась.

– Ваши распоряжения, эмиссар? – тонким голоском спросил Мозг.

– Следовать за мной, вести запись и беречь имущество, – распорядился Ивар, поворачиваясь к Контактеру. – Объясни, что происходит. Почему на нас напали? Кто напал?

– Матайма или Гнилой Побег. – Видеодатчики на корпусе робота поблекли, ступни подрагивали, словно он готовился бежать. – Но здесь граница, здесь много сокрушителей владыки. Они защитят Пришедшего из Пустоты.

– Ну-ну, – сказал Тревельян и лязгнул зубами – их машина резко приземлилась. Но не она одна – с неба пролился дождь извергающих пламя болидов. Эти устройства не уступали величиной его аппарату, но выглядели иначе – плоские змеи или гусеницы с броневым покрытием, безголовые, но с округлыми горбами, откуда торчали стволы метателей. Вал этих монстров ринулся к холмам, а навстречу ему хлынули легионы защитников, чудовищных многоногих жуков, а может, пауков – в мерцающем свете плазменных молний Тревельян не успел разглядеть их как следует. Между кольцами его машины возник проход, он бросился туда, преодолел слабое сопротивление силового поля и помчался вверх по склону холма. Контактер, показывая дорогу, резво прыгал впереди, его безрукое туловище раскачивалось между длинных ног, на задней части корпуса горели световые пятна – очевидно, он ни на секунду не выпускал Ивара из вида. Они поднялись к огромному валуну, придавившему холм, и перед Тревельяном раскрылся зев пещеры. Последние защитники покидали ее, торопясь в битву: грозно растопыренные клешни, когтистые лапы, цилиндры излучателей по бокам, сверкающие панцири. Теперь Тревельян рассмотрел их как следует – они и правда походили на жуков размером с одноместный краулер.

«Боевые роботы, – заметил призрачный Советник. – Не такие эффективные, как наши УБРы [24], но для драки годятся. Посмотрим, малыш?»

– Непременно, – отозвался Ивар. Мозг, принявший форму торпеды, шмыгнул мимо него в пещеру.

– Быстрее, Пришедший из Пустоты, – раздался голос Контактера. – Здесь надежное убежище.

– Куда торопиться? Пока нам никто не угрожает.

Встав на пороге, Тревельян включил видеозапись и обвел взглядом высокие холмы. Вероятно, это были искусственные сооружения – они тянулись налево и направо, чередуясь в шахматном порядке, так что ложбины в первом ряду перекрывали возвышенности во втором. Со своего места он не мог увидеть, сколь глубока эта линия обороны, но, вероятно, двумя рядами она не ограничивалась. Каменные глыбы, венчавшие холмы, имели разнообразную форму и походили то на шлемы, то на плоские шапки, то на руины древних строений; почти под каждой такой скалой темнело отверстие входа, а прямо над ним торчали стволы метателей. Растительность с блюдцеобразными цветами, которые Ивар заметил сверху, исчезла, но вскоре он разглядел приникшие к земле шары из плотно сжатых лепестков – видимо, то были какие-то устройства для наблюдения, связи или сбора энергии. Пейзаж разительно отличался от пустыни и гор, где совершил посадку квадроплан – не дикая местность, но рубеж, укрепленный по всем правилам местной фортификации.

Перед ним, на песчаной равнине, в блеске голубоватых потоков плазмы, шла апокалиптическая битва. Она разворачивалась стремительно; сотни механических бойцов с той и другой стороны стали уже грудами оплавленной керамики или растеклись в пылавшие багровым лужи, но ожесточенная схватка не затихала. Атакующие и оборонявшиеся перемешались на пространстве двух или трех квадратных километров, залпы излучателей сделались реже, и в ход пошли клешни, резаки, когтистые лапы и таранные удары бронированных туш. Ивар видел плоскую гусеницу, что вытянула корпус вверх и жгла из лучеметов многоногого робота; несколько жуков облепили ее снизу, вгрызаясь в неподатливый панцирь. Другая машина из числа нападавших попробовала взлететь, но жуки висели на ней целыми гроздьями; похоже, они добрались до двигателей – летающая гусеница вдруг рухнула с восьмиметровой высоты и взорвалась, похоронив десяток победителей. Такие огненные фонтаны все чаще вспыхивали над массой сошедшихся в схватке чудовищ, наполняя воздух дымом и раскаленными обломками. Сражение не было безмолвным – лязг и скрежет, хищное шипение разрядов, визг резаков и звон столкнувшихся тел временами перекрывались грохотом очередного взрыва. Вместе с огнем и обломками вверх летели тучи песка, и мнилось, что все это механическое воинство старательно закапывается в землю, чтобы там, в недрах Хтона, растерзать врагов и упокоиться на веки вечные.

Тревельян был потрясен. Ему приходилось участвовать в схватках и крупных сражениях, но в любом из них бились люди, а значит, существовал предел противоборству: если треть войска пала, враг бежал, если отряд окружили, враг сдавался. Но битва машин не признавала компромиссов и хоть была бескровной, велась до последней капли энергии и до последнего механизма, способного стрелять и двигаться. Жестокое зрелище, подумал Ивар и тут же решил, что мысль неверна: жестокость – прерогатива человека.

Не жестокое, нет – просто жуткое.

«Ты такое видел, дед?»

«Разумеется. – Пауза. – Видел и знаю, что с непривычки можно окочуриться. Когда мы отбивали у дроми Тхар, был сброшен десант вместе с роботами. Наши УБРы против их механических жаб… То еще побоище, малыш! Мне стукнуло двадцать, и я сражался в группе поддержки. Я это видел… И до седых волос не мог забыть!»

Поле перед холмами шевелилось как живое. Изломанные полуразбитые механизмы терзали друг друга под покровом наползавшей тьмы; по мере того, как редели вспышки молний, она становилась все более непроницаемой и густой. Тревельян уже не мог различить отдельные машины, ни гусениц, ни жуков. Но атака противника явно захлебнулась.

– Думаю, наши одолевают, – сказал он вслух.

«Какие наши? Наших тут нет, – проворчал командор. – Тут все кругом чужие. Мерзкие железные ублюдки! Тень других ублюдков – тех, что населяли этот мир!»

– Я про жуков, – уточнил Тревельян. – Они, вероятно, стражи границы, упомянутые Контактером. Отпрыски-сокрушители Фарданта.

Советник издал ментальный смешок.

«Надеюсь, он не идиот и подготовил резервные части».

– Что ты имеешь в виду?

«Тактику и стратегию, малыш, тактику и стратегию. Враг нанес удар, выманил защитников из укрытий и связал боем. Теперь пора ударить вторично. Если ударят, кто защитит эту фортецию? Есть ли резерв, или граница оголена?»

– А ведь в самом деле… – Тревельян хотел почесать в затылке, но пальцы наткнулись на шлем скоба. – В самом деле, дед! Пойду-ка я побеседую с Контактером. Не пора ли убираться отсюда, пока не поздно…

Он повернулся, но в этот миг небо озарили молнии, огненный ливень пал на сражавшихся, не разбирая своих и чужих, и страшный взрыв потряс воздух. Вспышка ослепила Ивара, грохот оглушил его, а ударная волна сшибла с ног и бросила на колени. Он вцепился пальцами в землю. Если бы не скоб, мощный порыв воздуха швырнул бы его в пещерный тоннель и, ломая кости, покатил по каменному полу. Ожил медимплант, насыщая кислородом кровеносные сосуды глаз; сквозь слезы и мелькание темных пятен Тревельян разглядел жидкую пылающую массу, что колыхалась на месте поля боя, и сотни летательных аппаратов, спускавшихся на холмы. Но ни один защитник не вышел им навстречу.

«Второй удар, – проинформировал Советник. – Пора уходить, малыш. Точно пора!»

Поднявшись с колен, Ивар юркнул в тоннель, ведущий с поверхности в глубь пещеры, и сразу наткнулся на Контактера. Его верный спутник не исчез в безопасных глубинах, а, повинуясь инструкциям и долгу, терпеливо поджидал Существо из Внешнего Мира. За ним маячил трафор, принявший вид усеченного конуса; его верхушка была вогнута, и там, словно в корзине, лежали канистры, тюк с палаткой и прочее имущество.

– Вниз! – приказал Тревельян на альфа-хапторе. – Вниз, соратники, да поживей! Наверху припекает! Ты, – он хлопнул по корпусу Контактера, – показывай дорогу!

Оказалось, что Контактер может двигаться с изрядной скоростью, прыжками вдвое длиннее прежних. Мозг не отставал; что до Ивара, то могучие мышцы скафандра почти без усилий несли его вперед, а медицинский имплант подбрасывал в кровь адреналина. Они промчались по коридору, что извивался крутыми зигзагами, миновали широкий пандус и очутились в подземном каземате – видимо, служившем арсеналом. Его середина была пуста, вдоль стен тянулись мерцавшие неярким светом порожние ячейки для роботов-жуков, а в дальнем конце зияли отверстия трех тоннелей.

Остановившись, Тревельян махнул в их сторону рукой.

– Эти проходы ведут в другие камеры?

– Да, Пришедший из Пустоты. Все подземные помещения связаны в единую систему. В них обитают стражи границы.

– Не вижу ни одного, – сказал Тревельян, покрутив головой.

– Атака была внезапной. Кто-то из бессмертных отправил сюда много своих сокрушителей.

Ивар нахмурился, его лоб прорезали морщины.

– Бессмертных? Во Вселенной нет ничего бессмертного и вечного.

– Но повелители этого мира бессмертны, Пришедший из Пустоты.

– Ладно, пусть так! – Решив, что разберется с этим попозже, он спросил: – Скоро ли придет подмога? Другие стражи?

Контактер закачался между ног-ходулей.

– Неизвестно. Это устройство не может получить инструкции от владыки. Враги экранируют связь.

«Не рассчитывай на быструю помощь, – посоветовал командор. – Чтобы отбить нападение, собраны большие силы, и думаю, что граница оголена на много километров. Но наверху есть метатели плазмы. Кажется, довольно мощные орудия. Если они задержат десант, ты успеешь смыться».

– Вопрос, куда, – пробормотал Тревельян и снова повернулся к Контактеру. – Ты, должно быть, знаешь план подземелий. Есть ли поблизости место, где можно отсидеться?

Пол под его ногами ощутимо дрогнул, с потолка посыпались мелкие камни – орудия дали залп. Контактер присел, то ли испугавшись, то ли пытаясь сохранить равновесие.

– Если чужие сокрушители блокируют входы и выходы, на поверхность не попасть, – произнес он ровным голосом. – Затем побеги врага начнут обыскивать подземелье. Они двигаются очень быстро и могут прокладывать новые тоннели. Здесь от них не уйти.

Новое сотрясение, более мощное, едва не сбило Тревельяна с ног. Возможно, враг ответил ударом на удар, уничтожив защитные батареи. Или они еще действовали?.. Задрав голову, он увидел, что на потолке проступила сетка мелких трещин.

– Нужно уходить отсюда, – Ивар двинулся к тоннелям. – Надеюсь, у тебя есть запасной план. Контактеры обычно предусмотрительны.

– К северу от укреплений границы лежит древний город, – молвил робот за его спиной. – Его руины занесены песком, но подземная часть и транспортная магистраль должны сохраниться. Не очень надежное убежище, но спрятаться там можно.

Обогнув Тревельяна, Контактер прыгнул в средний проход, уходивший в непроницаемую тьму. Едва беглецы очутились под его сводами, как сзади с треском и грохотом рухнул потолок. В воздухе закружилась мелкая пыль, мешая разглядеть дорогу, испуганный трафор ринулся вперед, ударил Ивара под колени, но, выдвинув сиденье, успел подхватить его и спеленать гибкими щупальцами.

– Отпусти меня, дурачок. – Тревельян встал на ноги и вытащил из зажима бластер. – Не паникуй и включи прожектор.

– Я обязан принять меры к вашему спасению, эмиссар.

– Спасай еду и воду. Без пищи я определенно загнусь. – Ивар вскинул оружие и обвел лазерным лучом периметр прохода. В лицо пахнуло жаром. Вновь загрохотали камни, и, окончательно закупоривая тоннель, потекла багровая лава. – Можно шагать побыстрее, – сказал он в спину Контактеру.

На время они были в безопасности. В луче прожектора тянулись грубо обработанные желто-серые каменные стены, коридор то шел ровно, то начинал вилять, изгибаясь раз за разом под прямыми углами, иногда попадались глубокие темные ниши и проходы, ведущие к камерам-арсеналам. Дважды им пришлось пересечь заполненные ячейками помещения, но жуков-защитников в них не было – надо думать, они погибли при первой атаке. Разглядывая породу, в которой был вырублен этот подземный лабиринт, Ивар мрачнел все больше и больше – их окружали не прочный базальт или гранит, а слои песчаника. Ему вспоминалось предупреждение Контактера – вражеские машины двигаются быстро и могут прокладывать новые тоннели… Пробить ходы сквозь мягкий песчаник не составляло большого труда.

Они свернули в другой коридор, потом в третий и четвертый. Их проводник двигался уверенно – видимо, план лабиринта был впечатан в его память. Кроме прожектора трафора тут не имелось другого света, и Тревельян заключил, что стражи границы в нем не нуждаются. Коридоры казались довольно широкими и высокими, рассчитанными на передвижение масс защитников, но ни одного жука навстречу беглецам не попадалось. Далекие звуки, шорохи и потрескивания, которые улавливал чуткий слух Ивара, шли не из глубин подземной цитадели, а с поверхности – может, орудия еще метали плазму, а может, враг уже сломил защитников, и теперь огромные плоские гусеницы расползались в лабиринте, сокрушая его стены.

– Контактер! – Голос Тревельяна гулко раскатился в тоннеле. – Скажи, такие нападения бывают часто?

– Ответ отрицательный. Владыки поддерживают динамическое равновесие. Масштабная атака и неизбежные потери ослабят нападающую сторону, и в результате…

– Нас преследуют, эмиссар! – трагическим контральто выкрикнул Мозг. – Слева и справа… еще сверху… Мой локатор фиксирует три объекта значительной протяженности. До того, который над потолком, осталось…

Свод треснул, и вниз посыпались пыль и щебень. «Излучатель на максимум! К бою!» – рявкнул командор. В луче прожектора засверкали броневые пластины на панцире огромной гусеницы; она протискивалась в щель, и резаки на ее корпусе бешено вращались, перемалывая камень. Контактер шарахнулся в сторону.

– Огонь! – сам себе скомандовал Ивар. Тонкий фиолетовый луч перечеркнул панцирь, располовинив врага; передняя часть с грохотом рухнула на пол, задняя застряла в отверстии. Конечно, бластер Тревельяна не мог сравниться с горным лазером, оставшимся на корабле, но все же это было мощное оружие. Десантники Звездного Флота пользовались им в ближнем бою.

– Сзади! – завопил трафор.

Тревельян обернулся и прожег дыру в броне гусеницы, что лезла из левой стены. Справа песчаник тоже поддался под напором резаков и гигантского корпуса, и он всадил туда весь оставшийся заряд. Потом извлек из рукоятки батарею и заменил на новую.

«Круто! Сразу видно, моя кровь! – восхитился командор. – Эх, был бы у нас такой лазер на Сайкате, мы бы живо всех успокоили!»

Но вспоминать о сайкатских приключениях времени не оставалось.

– Для генерального сражения энергии все равно не хватит, – молвил Ивар и, перешагнув через обломки чужого робота, ткнул Контактера стволом. Затем перешел на альфа-хаптор: – Так мы говорили о неизбежных потерях и их результате… Ну, и каков же он?

– Владыка, сохранивший больше сил, уничтожит противника, – отозвался его проводник и вновь запрыгал по коридору.

– Значит, это нападение – экстраординарный случай. И чем же оно вызвано?

– Пришедшим из Пустоты. Все видели его корабль, все ощутили его ментальную волну, и все хотят его пленить.

– Зачем?

– У каждого свои причины.

Ответ был явно уклончивым, но Тревельян решил не настаивать. Тактику переговоров с инопланетянами, которой придерживался ФРИК, разрабатывали лучшие умы на протяжении столетий, причем учитывалось, что собеседник, даже искусственный разум, может лгать. Ложь была реакцией на нежелательные вопросы, а потому сбор сведений производили большей частью косвенным путем, извлекая истину из намеков, жестов, ментальных импульсов и замечаний, казалось бы, не имевших отношения к делу. С роботами и разумными машинами так получалось не всегда, однако Фонд настаивал на выполнении своих рекомендаций. И был совершенно прав, ибо искусственные интеллекты, включая сервов [25] лоона эо, несли неизгладимый отпечаток разума своих создателей.

– Помнится, ты упомянул Матайму и еще одного владыку, – молвил Тревельян, шагая вслед за Контактером. – Владыку со странным именем Гнилой Побег… Кто же из них напал на твоего господина?

– Гнилой Побег.

– Почему ты так думаешь?

– У Матаймы другие сокрушители, и его домен лежит далеко на северо-востоке. А домен Гнилого Побега рядом, на западном берегу. Ближе, чем вместилище владыки Фарданта.

– За морем – континент, где обстреляли мой корабль. Может быть, враг пришел оттуда? Кто там обитает?

– Тер Абанта Крора. Но эти сокрушители – не его и не владыки Дазза Третьего.

– В этом мире пять владык? Трое на большом материке и двое – на малых, за морем?

– Ответ положительный, – сообщил Контактер, не прекращая стремительных прыжков.

«Наконец-то мы разобрались с местной геополитикой! – От Советника пришла волна довольства. – Выходит, диспозиция здесь такова: население вымерло, завещав территорию пяти киборгам-ублюдкам, что пакостят по мелочи друг другу. А нынче появился ценный фрукт, и все желают поскорей его схарчить… Ну, что скажешь, парень?»

«Нормальная гипотеза, вполне приемлемая. – Тревельян вздохнул. – Осталось выяснить сущие мелочи: как Хтон очутился в Провале и в чем моя ценность».

«Мозгов у них недостает, – предположил командор. – Кто твой к себе прибавит, тот и будет главный пан».

«Есть другие соображения, дед?»

«Есть, но только неприличные. Ты с чемоданом на альфа-хапторе толкуешь, а он нюансов не передает… Вдруг тут не владыки, а владычицы, пять изголодавшихся баб! Представляешь?»

Но ничего представить Ивар не успел – позади раздался лязг, и, повернувшись, он обнаружил, что за ним ползет полуразбитая гусеница. Видимо, та, что вылезла из правой стенки, мелькнула мысль. Живучая, однако, тварь! Под одобрительное мурлыканье командора он раскромсал ее лазерным лучом.

– Мозг, кто-то еще нас преследует?

– Вблизи никого, эмиссар, – доложил трафор. – Но в плотной среде мои возможности ограничены. Максимум действия локатора – метров сто – сто пятьдесят. Дальше… – Он в задумчивости принял форму сферы с гигантским, похожим на человеческое, ухом. – Дальше я фиксирую сотни объектов, но не отчетливо. Не могу утверждать, находятся ли они в тоннелях или прокладывают ходы в породе.

– Этого достаточно. Молодец! Про запись не забыл?

– Запись ведется непрерывно, эмиссар.

Итак, роботы врага все же проникли в подземелье… Внезапно Ивар ощутил тяжкое ярмо усталости. Скоб и медицинский имплант трудились исправно, и его ощущение скорее всего не было связано с физиологией, а являлось следствием нервной перегрузки. Тьма нескончаемой ночи, странное создание, служившее ему проводником, полет в беззвездных небесах, губительный блеск молний, жуткая схватка сокрушителей и бегство – все это разом навалилось на него, выжимая, выдавливая последнюю энергию. Мысли стали вялыми, зыбкими, как утренний туман, и казалось, что еще секунда-другая, туман рассеется и в голове воцарится звенящая пустота. Он посмотрел на таймер, убедился, что до рассвета еще пять часов, и подумал: надо отдохнуть. Поесть, выпить воды, поспать… Хотя бы с полчаса – пища и имплант сделают остальное.

Тоннель вывел их в просторный зал, стены которого тонули во мраке, если не считать разноцветных светящихся линий, что оконтуривали проходы. Судя по их количеству – десятка три, если не больше – и по тому, что в центре зала смутно угадывались силуэты каких-то огромных машин, это помещение было не арсеналом, а транспортным узлом или пунктом контроля. Здесь Контактер остановился и начал медленно поворачиваться. Пятна видеодатчиков на его корпусе сделались интенсивнее, стали двигаться быстрее, и Тревельян решил, что его спутник осматривается.

Наконец робот сказал:

– Один из тоннелей ведет к магистрали, что тянется на север до самого города. Расстояние… – Он назвал меру, что соответствовала тремстам двадцати земным километрам.

– Очень далеко, – с усталым вздохом признался Тревельян. – Долго добираться.

– Нет, если магистраль еще действует. Но это очень древний механизм, Пришедший из Пустоты. Надо проверить, в каком он состоянии.

– Ну так иди и проверь, – сказал Ивар, опускаясь на пол. – Пошлешь сигнал моему роботу, и мы придем к тебе. В какой тоннель мы должны нырнуть? Каким он обозначен цветом?

– На языке, которому обучили данное устройство, цвет называется парр-ахаша.

– Пятый синий у хапторов… синий с сиреневым оттенком… – пробормотал Тревельян и закрыл глаза. – Ну, ты иди, дружок, иди… отправляйся.

Сон его был коротким, но глубоким, и приснилась ему Анна Кей, девушка с портрета. Будто стоит он в коридоре у ножек юной красавицы и рассказывает, как слетал на безлюдную планету, где пасутся в кустах шестилапые роботы-кролики, где обитают пять владык со странными именами, и один из них прислал к нему монстра, похожего на чемодан, но, в сущности, неплохого парня; он, Ивар, поднялся с этим созданием в небеса в корзинке из проволоки, а потом, когда их сшибли наземь, долго блуждал в подземелье, где за ними гонялись бронированные гусеницы. В его пересказе история выходила не очень страшная и даже, пожалуй, смешная – Анна то и дело улыбалась.

Очнувшись, он поглядел на таймер и выяснил, что сон длился тринадцать с половиной минут. Съев плитку сухого рациона, Ивар выпил воды, вытряхнул последние капли в ладонь, протер лицо и почувствовал себя освеженным. Затем наполнил флягу из канистры и спросил:

– Что сообщает наш приятель?

– Ничего, эмиссар, – отозвался Мозг. – Если бы пришла информация, я бы вас разбудил.

«Странно, – проворчал призрачный Советник. – Чемодан – шустрый парень, за четверть часа десять километров отмахает, а магистраль вряд ли так далеко. Не нравится мне его молчание! Ох, не нравится!»

– Мне тоже, – сказал Тревельян, вытащил бластер и двинулся к проходу, помеченному сиреневым.

Этот коридор был высоким и просторным, но довольно старым – камень стен кое-где раскрошился, башмаки взметали древнюю пыль, и попадались места с просевшим потолком. Освещения, как и в других тоннелях, не было, но Ивар велел трафору пригасить прожектор, а заодно перейти в боевую форму. Теперь за ним бесшумно скользил выпуклый диск с десятком манипуляторов и торчавшей на кронштейне головкой излучателя. Края диска слабо светились, и этого хватало, чтобы различить дорогу и любые препятствия на расстоянии двадцати шагов.

В быстром темпе они одолели метров пятьсот или шестьсот и очутились в естественной полости, заваленной бесформенными глыбами. Пещера была огромна; возможно, отсюда брали камень для облицовки казематов и тоннелей. Ее стены покрывал фосфоресцирующий лишайник, с потолка свисали сосульки сталактитов, на дне струился неглубокий ручей, и на обоих его берегах виднелись какие-то полуразобранные агрегаты – должно быть, останки землеройной техники. Коридор, ведущий в пещеру, превратился в насыпь, пересекавшую пространство от стены до стены и уходившую в темное отверстие в дальнем конце подземелья. Насыпь – точнее, дамба, мощенная большими плитами песчаника, – сохранилась неплохо для старинного сооружения; плиты ее потрескались, в швах между ними и в разломах светился лишайник, но в общем и целом эта дорога была широкой и прямой.

В самой ее середине, изогнувшись горбом на плоских камнях, маячила бронированная гусеница. Перед ней застыл знакомый угловатый корпус, уже лишенный ног; нагрудную пластину Контактера сжимали гибкие, длинные, покрытые чешуей щупальца. Пленивший его монстр прикрывался Контактером как щитом, выставив наружу горб со стволами метателей плазмы. И эти стволы глядели прямо Ивару в лицо.

Его реакция в скафандре не уступала стремительности боевого робота. Мозг еще не успел осознать грозившей опасности, как мышцы скоба, повиновавшиеся инстинкту, швырнули Тревельяна за край насыпи. Одновременно с этим движением лазерный луч скользнул под сводом пещеры, срезав оружие врага. Затем выстрелил трафор, и гусеница осела на каменные плиты.

– Сейчас добьем, – произнес Тревельян, поднимаясь. Он сделал несколько шагов, целясь из бластера, но вдруг хриплый вибрирующий голос заставил его остановиться.

– Н-не надо-о… н-не надо-о же-ечь огне-ем… я-аа хочу-у го-оворить…

Я! На альфа-хапторе и на любом другом языке это определяло не только разум, но личность с самосознанием. Робот, мыслящая машина или искусственный интеллект, не прошедший воспитательного цикла, свою индивидуальность не осознавали. «Я», прорвавшееся сквозь мучительные хрипы, принадлежало не электронному созданию, а существу. Возможно, такому же призраку, как заключенный в кристалле командор.

Тревельян опустил излучатель, но оружие трафора все еще глядело на странную тварь. Трафор обошел ее сбоку и в любой момент мог разрезать пополам.

«Кто говорит с нами?..» – мелькнуло у Ивара в голове. Конечно, не робот-гусеница; она послужила лишь передаточным звеном, через которое некто более разумный добрался до блоков памяти Контактера и его речевого центра. Последний орган был, видимо, поврежден – слова звучали хрипло и неотчетливо.

«Домен Гнилого Побега ближе, чем домен Фарданта, – напомнил командор. – Наш покойный чемодан сообщил об этом. Жаль, что его продырявили… Я успел к нему привязаться».

Кивнув, Тревельян опустился на плоскую плиту и молвил:

– Говори. Я слушаю.

– Ты, При-ишелец из Внешнего Мира-а… ты – жи-ивой?

– Вне всякого сомнения. А ты?

– Жи-ивой ча-астично. Отщепленна-ая мозговая ткань дру-угого существа… Фа-арданта…

Ивар отметил, что речь становится более внятной. Очевидно, его собеседник учился на ходу, используя Контактера как ретранслятор.

– Фардант, – произнес он, сложив руки на коленях. – Это имя мне знакомо. Не знал, что Фардант способен размножаться. Другие владыки – Матайма, Дазз и Тер Абанта Крора – тоже его отщепленная мозговая ткань?

– Н-нет. Только я.

– Значит, ты – Гнилой Побег.

– Это-о… это-о… – Завывания невидимого собеседника смолкли; похоже, он искал нужный термин в альфа-хапторе. Наконец послышалось: – Это позорное прозвище, Пришелец! Фардант, Матайма и другие носят древние имена. Так звали сотворивших их, отдавших им свои плоть и разум в эпоху битвы с Великим Врагом… А я – отщепленный! Отщепенец, изгой… Зови меня Изгоем, если не хочешь умереть!

Далекая и очень слабая ментальная волна коснулась разума Тревельяна. Кажется, этот Гнилой Побег, желавший, чтобы его называли Изгоем, сильно гневался. Да что там гневался – он был разъярен!

– Кто говорит о смерти? – промолвил Ивар, стараясь излучить максимум дружелюбия. – Ты не стрелял по моему кораблю, а ваши с Фардантом споры меня не касаются. Раса, к которой я принадлежу, не вмешивается в чужие конфликты. У тебя и у меня нет оснований, чтобы враждовать. Я не питаю вражды даже к Тер Абанте Кроре.

– Тогда зачем ты здесь? Почему не улетаешь?

Это был щекотливый вопрос. Признаваться, что он не может покинуть планету и нуждается в помощи, Ивару не хотелось. Рано или поздно такое признание будет сделано, но не сейчас. Гнилой Побег, убийца Контактера, симпатий ему не внушал.

Из всех вариантов ответа он выбрал самый нейтральный:

– Мне любопытно.

– Ло-ожь! – прогремел гневный вопль. – Ло-ожь!

«Этот Стручок не жалеет глотку чемодана, – заметил командор. – Мерзкий тип! Однако стоит его послушать. Он помянул Великого Врага… Это кто же такой?»

«Выяснится со временем». – Ивар потер висок, отметив, что концепция лжи Побегу знакома. Затем он произнес на альфа-хапторе: – Ложь или правда, не тебе судить. Ты ничего обо мне не знаешь.

– Знаю! Знаю! Хрр… – Слова вылетели с яростным хрипом. – Твой аппарат поврежден сокрушителями Кроры… ты не можешь покинуть наш мир… ты его пленник! И ты отправился к Фарданту!

– Какое до этого дело Изгою? Здесь не твой домен, и я иду, куда хочу. К Фарданту, Матайме или Даззу… Только не к тебе.

– Ко мне, Пришелец, ко мне! Ты будешь пойман моими отпрысками и приведен ко мне – скоро, скоро! И здесь ты останешься навсегда!

– Тебе что-то нужно? – Тревельян прищурился, подумав о возможности поторговаться. – Что-то такое, что я могу тебе дать?

– Ничего, Пришедший из Пустоты, мне не нужно ничего. Нужно Фарданту, да поглотит его Великий Враг! Для меня ты – прах и пыль, а для Фарданта – последняя надежда. Недостающее звено! И потому он тебя не получит.

«Этот малый сильно не любит родителя, – пробормотал командор. – Такое и у нас бывает. А вот дроми, жабы чертовы, родителя как бога почитают! Хотя детишек в семействе сотни две».

– Значит, тобою движет ненависть, – промолвил Тревельян. – Ты собираешься меня пленить и думаешь, что это касается только тебя и Фарданта. Это, Изгой, узкий взгляд на проблему! А широкий таков: ваш мир против нашего. Я прилетел на малом, почти безоружном корабле, но есть у нас и такие, что превратят твою планету в облако плазмы. Мой народ, как было сказано, в чужие конфликты не лезет, но обид не прощает. Обидишь меня – расплатишься жизнью!

Плоский корпус Контактера приподнялся в хватке щупалец и грохнул о камни.

– Ты снова лжешь, Пришелец! Когда-то в этом мире обитали миллиарды, десятки миллиардов… слишком много, чтобы беспокоиться об одном ничтожном существе. У вас, уверен, так же. Ради тебя не пришлют корабль, ибо ты ничтожен и никому не нужен. Я сделаю с тобой что захочу.

Ноздри Тревельяна гневно расширились. Он встал, вскинул лазер и произнес:

– Верно тебя назвали Гнилым Побегом! Повторю еще раз: ты ничего обо мне не знаешь, ты не измерил ни величия моего, ни ничтожности, и ты не ведаешь, в чем сила моей расы и какова она. Вдруг ты столкнулся с тем самым Великим Врагом, с которым бились твои предки?

Лазерный луч разрезал гусеницу. Щупальца, что обхватили Контактера, бессильно повисли, и его корпус с грохотом рухнул на камни.

Глава 10. Мир далекий, мир близкий

Послание пришло на «Гондвану», когда лайнер, вынырнув из Лимба, набирал скорость для очередного прыжка. Сейчас «Гондвана» находилась в пространственном рукаве длиною в миллиард километров, который использовали корабли множества рас – чаще всего, торговые транспорты лоона эо. Рукав был направлен к северному галактическому полюсу и ограничен с трех сторон газопылевым облаком, обширной туманностью, тянувшейся от края до края на пять с половиной световых месяцев. С четвертой стороны вращались вокруг древнего светила космические глыбы, останки распавшихся в прошлом планет; причина этой катастрофы была никому не известна.

Лайнер мог бы включить защитный экран и двигаться прямо в туманности, но среди капитанов и навигаторов это считалось верхом непрофессионализма. Обычно маршрут пролагали сквозь пустоту, сквозь чистый вакуум, и в этом смысле рукав был подходящим местом для разгона: на кубометр – не более трех частиц, залетевших из облака. Астронавты Земной Федерации называли этот объект Тропой Вальдеса – в честь адмирала Сергея Вальдеса, который в молодые годы служил наемником лоона эо. Семь столетий назад, командуя крохотным бейри [26], защищавшим торговое судно, он встретился здесь с тяжелым крейсером хапторов, вступил с ним в бой и протаранил, направив свой кораблик в пасть аннигилятора.

Пакет информации, достигший антенн «Гондваны», был отправлен с «Киннисона», базовой станции ФРИК, и предназначался консулу Пьеру Каралису. Консул со своим штатом входил в состав большой экспедиции, чьим назначением являлась звезда Кауза Прима, а целью – контакт с парапримами, народом, еще неизвестным Земной Федерации. Их следы обнаружились на Осиере в период миссии Ивара Тревельяна, что, безусловно, стало открытием века. Цивилизация с высоким индексом развития и, к тому же, весьма гуманная, разделяющая этические принципы Фонда в отношении младших рас! О таком партнере можно было лишь мечтать! Каралису вменялось в обязанность перевести мечты в область реальных действий, совместных проектов, прогрессорских миссий и тому подобного.

Впрочем, такие задачи рассматривались как частное дело Фонда, а основным все же являлся контакт с парапримами, включавший дипломатический обмен и заключение дружественных договоров. По давней традиции этим занимались дипломаты и эксперты в области науки и культуры, а доставляла их к месту рандеву эскадра Звездного Флота – обычно тяжелый крейсер в сопровождении двух-трех фрегатов. Было замечено, что боевая мощь землян очень способствует переговорам, которые движутся тем успешнее, чем больше в эскадре стволов и кораблей.

Но с парапримами такое не проходило. Этот народ отличался редким миролюбием, а также настойчивостью и упорством; подобное сочетание, да еще кое-какая информация, полученная Тревельяном на Осиере, говорили в пользу их могущества. Вполне возможно, они рассматривали людей как младшую расу, которую стоит слегка вразумить и направить на путь истинный, дабы земляне не кичились своим стремительным прогрессом, своей наукой, техникой и своими пушками. Пушек парапримы вообще не желали видеть и потому земных экспертов, дипломатов и консула ФРИК отправили не на военном корабле, а на почти безоружном лайнере. Правда, очень внушительном: три километра в длину, двадцать палуб с прогулочными галереями, масса оборудования плюс экипаж и экспедиционный корпус – без малого тысяча сто человек.

Просторное судно! Каралису отвели на третьей палубе апартаменты, достойные консула, – в этих коридорах, каютах, лабораторных отсеках и залах для совещаний можно было потеряться. Тем более, что штат его миссии состоял лишь из девяти сотрудников, восьми живых и одного призрака. По всем прогнозам, самым щекотливым в будущих переговорах являлся вопрос об Осиере (его, вытеснив землян, прогрессировали парапримы, с чем Фонд мириться не желал), и потому в группу Каралиса включили специалистов по осиерскому проекту. Если говорить точнее, двух бывших помощников Гайтлера, авторов плана миграции с восточного материка на западный, глобального эстапа, который с треском провалился. Сойер, один из них, был еще жив, и консул назначил его своим заместителем; второй, Колесников, недавно умер и, перебравшись из бренной плоти в памятный кристалл, сделался Советником Каралиса.

Обычно консул и его Советник общались ментально, но сейчас Колесников был подключен к преобразователю – устройству, что позволяло ему видеть, слышать и говорить. Этот прибор, шток с навершием для кристалла и датчиков изображений и звуков, являлся частью пульта связи в кабинете Каралиса. Пульт и часть переборки над ним заволакивал туман, предвестник трансляции послания; Каралис и Сойер, сидевшие в креслах, молча всматривались в эту серебристую пелену.

– Пьер, – раздался знакомый голос Сокольского, затем, сменив туманную дымку, возникло его лицо. – Есть новости, Пьер. Помнишь тот корабль, что отправлен с Сайката к Раване? Тот, с которым вылетел Тревельян? – Сокольский сделал паузу. – К нам пришло сообщение бортового компьютера. Стандартный рапорт, запись, что высылается в случае сигнала бедствия: координаты, принадлежность судна, запросившего помощь, причины аварии и все такое. Похоже, Тревельяну пришлось задержаться. Сейчас он в Провале.

– Это что за Тревельян? – прищурив выцветшие глаза, спросил Сойер. С годами он сделался забывчив, а годы его были немалые. – Помнится, был этакий шустрый парнишка в Академии… вроде бы слушал у меня какой-то курс… Но вот какой?

– Внеземные культуры и их история, – гулким басом напомнил Колесников. – Ты ему внеземные культуры читал, а я – психологию гуманоидных рас. Теперь этот парнишка знаменитость. Кавалер Венка Отваги! И парапримы, к которым мы летим…

Советник смолк, ибо в этот момент изображение Сокольского исчезло, сменившись мрачной тьмой Провала. Потом с левой стороны выплыла звезда, тусклый красноватый диск, похожий на круглую дыру, прорезанную в черной завесе, а справа – видимо, оттуда, где находился земной корабль, – вспыхнул свет прожекторов. Их лучи скользнули по серой бесформенной массе с выпирающими тут и там буграми и замерли на широком коническом холмике. Внезапно его вершина стала вытягиваться в длинное толстое щупальце, точно странный объект хотел слизнуть с небес Провала красную звезду.

Сойер ахнул.

– Сильмарри! Клянусь своим последним днем, судно сильмарри!

– Ты не ошибся, старина, – пробасил Колесников, поворачивая навершие с глазком видеодатчика к Каралису. – Твое мнение, Пьер? Если бы меня спросили, я бы сказал, что этот Тревельян на редкость везучий малый!

– Контакт с сильмарри – необычный случай, – согласился консул, прикидывая, насколько это задержит Тревельяна.

– Я такого вообще не помню, – заметил Сойер.

Глаз видеодатчика уставился на него.

– Не помнишь, потому что стар! Старый пень! Я говорил тебе, подключай искусственную память или перебирайся ко мне! Я теперь не забываю ничего! – И Колесников стал перечислять, кто, когда и где повстречался с сильмарри и чем завершились эти рандеву.

Каралис слушал, не перебивая. Список был коротким, а Колесников нуждался во внимании, ибо перешел в призраки недавно и не вполне освоился в новой своей ипостаси. Случалось, что в первые годы призраки бывали слишком разговорчивы.

– Им нужна вода, – произнес Сойер, щурясь и глядя на скользившее под кораблем сильмарри текстовое сообщение. – Им нужна вода, и они связались с нами… Подумать только, с нашим земным судном!

– Наш транспорт просто оказался ближе, – вымолвил консул. – Но я согласен с тем, что факт сам по себе замечательный, и с тем, что Тревельяну повезло. – Каралис вздохнул. – Но как бы ни вышло нам боком это везение! Он помог сильмарри, переслал им цистерны с водой, а после ринулся на планету… смотрите, у этой звезды есть спутник… тоже любопытный факт… Но зачем Тревельян туда отправился? Что ему там надо?

– Может быть, об этом мы еще узнаем. – Сойер по-прежнему глядел на экран, где вместо корабля сильмарри появился крестообразный аппарат земного происхождения. – Послание еще не закончено. Если нашлась причина для задержки, о ней, вероятно, сообщат – или бортовой компьютер, или сам Тревельян.

Но заместитель Каралиса ошибся: мелькнули последние строки рапорта, блестящий крестик квадроплана канул в темноту и растворился в ней, как крупинка соли в океанских водах. На фоне серебристой мглы вновь возникло лицо Сокольского.

– Ивар улетел, не оставив сообщения. – Сокольский с озабоченным видом потер висок. – Я информировал Сато и Ортегу, и мы решили, что отлучка недолгая, два-три дня, максимум – неделя. На столько он может задержаться, если возникла необходимость. – Пауза. Лицо отдалилось, и теперь было видно, что консул стоит в отсеке связи «Киннисона». – Но мы обеспокоены, Пьер. Все это выглядит странно – и экспедиция Ивара, и звезда с планетой, словно заброшенные в Провал, и вызов сильмарри… Возможно, он что-то узнал у них?.. Что-то требующее срочной проверки?.. Если он не отзовется в ближайшие дни, мы пошлем корабль. – Сокольский сделал прощальный жест. – Сообщи свое мнение, Пьер. Легкого тебе пути. Всем, кто меня слышит: легкого пути и удачи.

Он улыбнулся, исчез с экрана, и вместе с ним растаял серебристый флер. Каралис и Сойер переглянулись, потом консул махнул рукой, приказывая повторить трансляцию. Они просмотрели запись до середины, когда в вокодере раздался голос капитана:

– Приветствую, Пьер. Вы изучили сообщение?

– Да, Иштван.

– Что-то касается нас? Нашей экспедиции и парапримов?

– Нет, капитан. Внутреннее дело Фонда.

– Принял к сведению. Будет ответ?

– Не сейчас. Нам нужно посовещаться. Но после очередного прыжка я хотел бы установить контакт с «Киннисоном».

– Хорошо. Я распоряжусь, чтобы связисты это учли.

Вокодер тихо щелкнул, и они опять повернулись к экрану. Там, освещенный прожекторами, маячил корабль сильмарри, и тусклая красная звезда висела над ним словно кулак, поднятый для удара.

* * *

Нападение было внезапным, но не представляющим опасности. Пять или шесть сотен прилетевших с запада сокрушителей не могли взломать оборону на дальнем рубеже – тем более, что стратегический модуль стянул туда силы из всех подземных камер, что находились поблизости. Гнилой Побег сильно рисковал – эта атака сулила не выгоды, а распыление ценных ресурсов и неизбежные потери, которые его ослабят. Впрочем, действия Побега не подчинялись логике; временами им управляла ненависть, толкая его на выходки злобные, бессмысленные, безрассудные. В этот раз он мог бы сильно навредить, уничтожив аппарат с пришельцем, но машина опустилась на границе и Контактер увел прилетевшего из Пустоты в тоннель, под защиту орудий и боевых отпрысков. Убедившись в этом, Фардант Седьмой велел стратегическому модулю завершить сражение и, отключив свой мозг от вспомогательных блоков, погрузился в раздумья.

Он анализировал данные, посланные Контактером на пути от гор к границе. Сведения казались ему неполными, ибо ментальная связь с самым совершенным из побегов была невозможна – их разум (скорее, система команд, внедренных в память) генерировал слишком слабые волны, и потому приходилось использовать примитивный и долгий обмен на базе энергетических импульсов. Но все же посланец Фарданта отправил ряд сообщений, и самое важное из них было посвящено средству коммуникации в том мире, откуда прилетел чужак.

Он, безусловно, был существом, а не искусственным созданием. С эпохи, когда мир Фарданта населяли миллиарды, ныне обратившиеся в прах, с тех самых времен помнилось ему, что исчезнувшие соплеменники, странствуя среди звезд, искали жизнь. Не только потому, что живое тянется к живому; возможно, это главное, но существовали и другие, не столь романтические причины. Любая населенная планета была сокровищем, считалась миром, годным для колонизации; раз атмосфера, тяготение, земная твердь и воды не враждебны жизни, то подойдут и существам, явившимся с другой звезды. Местных обитателей уничтожали или, уменьшив в числе, сгоняли, как диковинные экспонаты, в резервации, а мир их занимала раса победителей. И шла она от планеты к планете, двигалась вслед за Флотом Вторжения, пока однажды не раскололись небеса…

Фардант Седьмой заблокировал эти жуткие воспоминания. Пусть прошлое не страшит, не пугает, а способствует пониманию настоящего; вот он, бессмертный владыка погибшего мира, столкнулся с расой, которая тоже ищет жизнь, чужую жизнь – ищет, чтобы ее покорить, ибо другая цель бессмысленна. Об этих поисках говорили вопросы существа, не допускавшие двойного толкования: кто твой господин?… где обитатели этого мира?.. твой повелитель – биологический объект?.. Пришелец надеялся встретить живых, а отпрыска Фарданта считал машиной, такой же, как его собственный спутник, искусственный разум, обучивший Контактера языку.

Язык!.. Этот новый язык!.. Он был поразительным, ибо включал терминологию галактической расы, настолько сложную и разветвленную, что часть абстракций осталась непонятной. Совершенное средство общения, отличное от скудного набора слов, который Фардант извлек во время коллапса из памяти пришельца… Значит, сделанный им вывод верен: примитивный мир, явившийся в воспоминаниях, был так же чужд для звездного странника, как и планета пяти владык, заброшенная в пустоту Провала. В чем он сам признался Контактеру, сказал на убогом наречии: это не мои слова, это слова других, слова глупцов… Тот мир – не прародина пришельца! Но что он делал среди населявших его дикарей?

То же, что делали предки, подумал Фардант. До столкновения с Врагом, до катастрофы, они решали, какую расу стереть с лица Вселенной, какую сохранить, но низвести до уровня животных или оставить в разумной фазе как полезных слуг. Выбор зависел от результатов разведки и изучения потенции к развитию; слишком перспективных уничтожали, дабы не иметь проблем в грядущем. Вероятно, звездный странник занимался такими же исследованиями и потому…

Связь со стратегическим модулем внезапно восстановилась, и Фардант осознал, что на границе катастрофа. Его отпрыски-стражи, оставив подземелья, уже добивали врагов, но в следующее мгновение над полем боя сомкнулись черные тени и с неба хлынул огненный поток. Не меньше тысячи новых сокрушителей, проинформировал стратегический модуль, пока защитники твердынь Фарданта и те машины, с которыми они сражались, горели под ударом плазмы и оседали вниз, сплавляясь в единую массу с песком. Гибель сотен стражей Фардант воспринимал как боль, хотя его мозг и вспомогательные агрегаты не знали болевых ощущений; страдание, однако, порождалось не физиологией, а чувствами потери и совершенной ошибки. Гнилой Побег его перехитрил! Это казалось невероятным – больше того, нестерпимым!

Молнии плазменных метателей, оборонявших рубеж, пронзили небо, и враг нанес ответный удар – по входам в тоннели, по стволам орудий и побегам-наблюдателям. Затем картины схватки начали гаснуть в сознании Фарданта, словно долгая ночь планеты слизывала их огромным черным языком. Он еще успел заметить, как часть атакующих приземлилась и как машины Гнилого Побега стали зарываться в почву; он ощутил, что Контактер и пришелец спускаются вниз, под защиту каменных сводов и метателей; услышал слова звездного странника, велевшего показывать дорогу… Потом связь пропала. Сокрушители Побега накрыли район схватки полем помех.

Не мешкая, Фардант отправил на границу сокрушителей с другого рубежа. Эта вторая оборонительная линия располагалась за внешним периметром, гораздо ближе к нему, чем центральные подземелья, и боевые побеги могли добраться до врагов за двадцатую долю Малого Оборота. Но все-таки не мгновенно! Двадцатая часть – время недолгое, однако пришелец мог умереть еще быстрее.

Приняв неотложные меры, Фардант Седьмой обратился к тайному смыслу происходящего. Ему казалось, что атака не связана с Пришедшим из Великой Пустоты, но теперь он не был в этом уверен. Случайное совпадение или целенаправленный акт? Он обсудил ситуацию со стратегическим модулем. Не было сомнений, что сокрушители Побега, даже прорвав периметр, не одолели бы второго рубежа: в своем домене Фардант располагал намного большими силами, чем его противник. И все же Гнилой Побег решился нанести удар… решился, несмотря на потери, понимая, что атаку отразят, что из десятка его сокрушителей вернутся один или два… Означало ли это, что он желал пленить пришельца? Но для чего? Зачем?

Повод есть у каждого из владык, признался себе Фардант. Пусть Матайма, Крора и Дазз Третий не разделяют его стремлений к возрождению жизни, но разве нет других причин? Корабль из Внешнего Мира двигался быстрее, чем любой летательный аппарат… не исключалось, что он обладал каким-то оружием… он мог перемещаться в Пустоте… он пролетел над доменом Кроры и, поврежденный, все же не погиб… наконец, у пришельца был спутник, искусственный разум высокого уровня, кладезь ценной информации… Захвативший их получит преимущество. Может быть, такое огромное, что из пяти владык останется один.

Фардант Седьмой еще обдумывал эту мысль, когда экранировка над периметром была снята. Вытянув ментальный щуп, он прикоснулся к защитным экранам Гнилого Побега и ощутил торжество и ненависть. Перед ним возник пришелец – в каменоломне, на дороге, что вела к древнему городу; путь звездному страннику преграждал сокрушитель, его башня с плазменными метателями исчезла, полуразбитый корпус распластался на каменных плитах. Но боевая машина еще функционировала, и в ее щупальцах висел Контактер. Его речевой центр находился под контролем Побега.

«…если не хочешь умереть!» – воспринял акустический блок, один из тысяч неподвижных датчиков, связанных с Фардантом.

Звездному страннику угрожали, но он не боялся. Он говорил, что не хочет враждовать даже с Тер Абантой Кророй, повредившим его космический корабль. Он пытался переубедить Побега, но это было невозможно.

Побег впал в ярость. Обычное для него состояние, когда ментальное поле над западным берегом дрожало, сотрясалось и свивалось смерчами, как воздух во время песчаной бури. Бред искалеченного разума… Он не желал ни знаний, ни технической информации, ни преимуществ над соперниками, ровным счетом ничего; им владела лишь одна идея: отнять пришельца у Фарданта.

«…да поглотит его Великий Враг! Для меня ты – прах и пыль, а для Фарданта – последняя надежда. Недостающее звено! И потому он тебя не получит!»

Вопль неуправляемого гнева, подумал Фардант Седьмой, слушая, как пришелец пререкается с Побегом и грозит ему гибелью. Затем сверкнула молния, Контактер, освободившись из захвата щупалец, с грохотом рухнул на камни, и голос Побега смолк. Мощность энергетического разряда была огромной – у существа из Внешнего Мира нашелся все же веский аргумент! Обогнув расплавленного отпрыска, странник зашагал к тоннелю, ведущему в древний город.

Распорядившись, чтобы подготовили другого Контактера, Фардант вернулся к размышлениям. Пришелец говорил о силе своей расы, о кораблях, способных превратить планету в пар, он угрожал, и это подтверждало прежний вывод: новое племя, как предки Фарданта, распространялось в космосе, исследуя Галактику в поисках обитаемых миров, захватывая их, уничтожая сопротивлявшихся. Новое! Фардант не верил, что это существо – Великий Враг; тот, кто расправился с Флотом Вторжения, с предками и их планетой, не нуждался в кораблях и не имел телесного обличья. Но и в этом случае опасность была реальной и меньше не становилась – молодая раса могла распылить Фарданта и весь его мир с тем же успехом, что и древний противник.

Он решил, что существо со звезд нужно держать в заточении – так же, как собирался сделать Гнилой Побег. Однако Побегу пришелец был нужен живым, как артефакт, ускользнувший от Фарданта, как знак торжества и победы, как символ причиненного страдания. Фардант Седьмой преследовал другие цели. Он помнил о корабле, доставившем пришельца и затаившемся где-то у тусклой звезды, что согревала его планету; помнил, что пришелец мог обратиться за помощью, и что ждать ее недолго, если звездный корабль вооружен и несет экипаж. Стратегический модуль подсказывал: реакция будет стремительной! Но если за странником никто не прилетит, он не должен вернуться на корабль и в свой мир, ибо в этом опасность. Он останется здесь, в убежище Фарданта, и не обязательно живым; ткани и органы хранятся в криогенных камерах многие тысячи Оборотов. Неиссякаемый источник для попыток воссоздать разумных тварей!

Затем мысли Фарданта Седьмого направились в другую сторону.

Недостающее звено, сказал Побег… Слова, исторгнутые гневом, но в них была сокрыта истина: гены пришельца необходимы, чтобы планета стала обитаемой, и чтобы он, Фардант, обрел бойцов, способных размышлять и действовать, а также подчиняться его воле. Однако чудилось Фарданту, что смысл сказанного более глубок: пришелец – то, что стоит между ним, бессмертным владыкой, и теми существами, что формируются в биологических чанах. Он создавал их, уничтожал и снова создавал… Девятьсот сорок четыре раза за восемь тысяч Больших Оборотов! Он пытался пройти путем долгой, очень долгой эволюции, но ему чего-то не хватало. Знаний? Опыта? Удачи? Животворной искры в древних клетках? Или переходного звена – того, что явилось в его мир из Пустоты?

Он вытянул ментальный щуп, коснулся разума пришельца и понял, что тот устал – так, как может уставать подвластный времени живой организм. Даже у существ, произведенных им, энергетический обмен был много сложнее, чем у обычных отпрысков, и факторы, влиявшие на жизнедеятельность, с трудом поддавались учету. Что он станет делать? – подумал Фардант, не прерывая телепатического контакта. Как идет процесс восстановления? Что ему нужно для этого – влага, тепло, питательные вещества?

Вдруг Фарданту показалось, что ментальный барьер звездного странника истончается и слабеет, словно он выпадал из окружающего мира. Ощущение росло и крепло, подтверждая, что это существо вновь погружается в свой странный коллапс, ныряет в неподвижность и малую смерть, лишенную действий, чувств и осознания реальности. Особая жизненная фаза, догадался Фардант, время релаксации, когда связь организма с внешней средой минимальна.

Он осторожно проник за барьер и едва ощутимым импульсом направил мысль пришельца в прошлое. Картины, явившиеся ему на этот раз, отличались от мира знойных пустынь и гигантских гор; солнце было теплым и ласковым, растительность – буйной и пышной, и среди древесных крон блистала и переливалась синяя поверхность океана. Пришелец беседовал на непонятном языке с мохнатой тварью, напоминавшей животное, однако способной к членораздельной речи – самый удивительный факт, отмеченный Фардантом. Когда беседа завершилась, пришелец встал, сделал какие-то жесты верхними конечностями, потом направился к морскому берегу и ожидавшему там аппарату. Машина взлетела, звездный странник начал что-то говорить, но слова, как и прежде, остались непонятными, так как язык не был похож на переданный Контактером. Фардант не смог – вернее, не успел – его расшифровать; сеанс был слишком кратким, а обсуждавшиеся проблемы – явно непростыми.

Глава 11. Воспоминания. Осиер

Робот Побега и мертвый Контактер остались позади. Тревельян шел к тоннелю в дальней стене, чувствуя, как напряжение капля за каплей покидает его. В скобе он двигался уверенно и быстро, почти не прилагая физических усилий, и все же ощущал усталость. Ее не мог превозмочь медицинский имплант, вживленный слева под ребрами, так как усталость была не телесной, связанной не с утомленными мышцами, а с потрясением разума и чувств. Конечно, существовали лекарства, способные заглушить ее на время, тормозившие нервные реакции, лишавшие тонкости восприятия и потому применявшиеся редко. Человек мог восстановить душевное равновесие иначе, древними и эффективными способами, к числу которых относились медитация и сон. В них и нуждался Тревельян. Он слишком мало спал; тринадцать минут – недостаточно, чтобы вернулась привычная ясность ума и острота ощущений.

У входа в тоннель Ивар остановился, снял с платформы трафора канистру и выпил воды. Подумал, стянул шлем, плеснул холодную струйку на голову и шею. Отдыхать было нельзя; где-то в переходах и залах подземного лабиринта блуждали, разыскивая его, боевые роботы. Возможно, тварь, поймавшая Контактера, подала сигнал, и в пещеру уже торопится стая сокрушителей… Он вздохнул и повернулся к Мозгу:

– Нас преследуют?

– Никого на грани восприятия, эмиссар.

«Кажется, оторвались», – пришла мысль Советника.

Ивар кивнул.

– Хорошо. Двигаемся дальше. Поищем магистраль, ведущую к старому городу. Надеюсь, там можно будет укрыться и передохнуть.

Они вступили в тоннель. Очевидно, это было такое же старинное сооружение, как дамба и проложенная по ней дорога; поверхность стен и потолка хранила следы землеройных машин, в полу зияли трещины и выбоины, кое-где встречались груды осыпавшихся мелких камней, перемешанных с обломками древних агрегатов. Здесь царили тьма и мертвая тишина. Трафор, снабженный гравиприводом, бесшумно плыл в воздухе, мягкие подошвы скафа не шаркали и не скрипели, и Тревельян не слышал даже собственных шагов. Точно призрак, он двигался вслед за световым пятном прожектора, огибая каменные завалы и кучи мусора. В кучах, видимо, копались, разыскивая и выбирая ценное сырье – Ивар видел лишь бесформенные куски пластика и керамики, но ни одной металлической детали. Останков прежних обитателей планеты тоже не попадалось, ни костей, ни черепов, ни каких-либо предметов, напоминавших украшения или одежду.

Шли быстро, в полном молчании. Командор, казалось, о чем-то размышлял, но лишь невнятный отзвук его мыслей доносился до Тревельяна. Думал ли он о нынешнем их положении или погрузился в прошлое? Какие картины всплывали в памяти предка? Ему было о чем вспомнить; в 2310 году, юным энсином, он высадился на Тхар, а после семьдесят с лишним лет бороздил пространство, водил корабли и десанты, сражался с дроми, бился с хапторами, горел и замерзал, а в промежутках между битвами залечивал раны. Еще не забывал о женщинах и произвел потомство, достойное героя… Да, воспоминаний у него хватало!

Впереди появилось неяркое зарево. Через сотню шагов проход оборвался на полукруглой площадке, сделанной будто бы из голубоватого, слабо светившегося фарфора, покрытого толстым слоем пыли. Подошвы Тревельяна потревожили ее, материал засветился сильнее, а за Иваром протянулась цепочка отливавших бирюзой следов. Площадка висела над пропастью, черным пространством, падавшим вниз на неведомую глубину; в стенах этого огромного колодца зияли темные круглые пасти тоннелей.

Едва Тревельян ступил на голубую поверхность, как в воздухе зажегся яркий луч и откуда-то из-под площадки всплыла конструкция, похожая на широкое тупоносое суденышко с матовым колпаком. Капсула – несомненно, транспортное средство – замерла там, где начинался луч, уходивший в один из тоннелей; средняя часть колпака сдвинулась, и Тревельян разглядел восемь кресел с вогнутыми сиденьями. Он уставился на них во все глаза – то были первые предметы, принадлежавшие вымершей расе и говорившие о внешнем виде исчезнувших существ.

– Они могли сидеть, – пробормотал Ивар. – Судя по размерам капсулы и кресел, рост поменьше, чем у нас, и сложение, вероятно, более субтильное… Гуманоиды?

«Задницы не похожи, – отозвался командор. – Гляди, сиденья как блюдца! Нижняя часть, должно быть, требовала особой упаковки. Может, хвост у них имелся?»

Усмехнувшись, Тревельян хмыкнул и приказал трафору:

– Залезай! Груз поставишь между кресел, сам ложись поверх и форму прими подходящую. Не выключай гравитатор – возможно, для этой машины ты тяжеловат.

– Слушаюсь, эмиссар! – Мозг, вместе с багажом, ринулся в капсулу.

«Транспортный узел тут или пересадочная станция, – заметил Советник. – Эта голубая платформа – перрон, а от него шли силовые лучи ко всем тоннелям. Сейчас, надо думать, лишь одна магистраль сохранилась, та, что к древнему городу. И сколько мы там будем куковать?»

– До рассвета, – сказал Ивар. – Надеюсь, к тому времени владыка Фардант разберется с владыкой Гнилым Побегом и пришлет за нами еще одну летающую корзинку. – Он втиснулся в кресло – оно было хоть странной формы, но удобным – и хлопнул по колену: – Поехали!

Словно повинуясь этой команде, колпак закрылся, и капсула, набирая скорость, нырнула в тоннель. Изнутри ее верхняя часть оказалась прозрачной, но любоваться было нечем – быстрое движение смазало желто-серый камень стен в однотонную полосу, вид которой действовал усыпляюще. Тревельян опустил веки и расслабился. Погружаясь в сон, он чувствовал, как едва заметный ментальный импульс касается сознания, осторожно скользит, не пытаясь проникнуть в глубинные слои, но будто спрашивая: что ты покажешь на этот раз?.. в какие миры уведешь?.. в какие пропасти и бездны?..

Он сонно улыбнулся и подумал: «Земли, приятель, ты не увидишь. Ни Земли, ни Гондваны, Роона, Ваала и других наших планет. Вот крейсер могу показать! Тяжелый крейсер с дюжиной аннигиляторов! Или что-нибудь жуткое – хищные деревья Селлы, кратеры на Горькой Ягоде, тундру Ледяного Ада… Такое, от чего волосы дыбом и мороз по коже – если, конечно, то и другое у тебя имеется».

Улыбка таяла на губах Ивара, мысли текли неторопливо, как волны в ласковых морях Гондваны. Ни угрожать, ни пугать ему не хотелось, для передачи же полезной информации было рановато, так как подобный акт требует доверия. Он вспомнил Осиер – не странствия по городам и дорогам, по рекам, джунглям и горам, а тот последний день, когда он встретился с Аххи-Секом, Великим Наставником и эмиссаром парапримов. Вспомнил зеленый остров среди синих вод, пальмы, что окружали полянку с хижиной, яркое солнце и звучный рокочущий голос собеседника. Недолго длилась их беседа, и, похоже, во мнениях они не сошлись… Но толковали как специалисты, как два разумных существа, обеспокоенных одной проблемой и ищущих пути к ее решению.

Пусть смотрит, подумал Ивар, уплывая в сон. Пусть! Ничего не поймет и будет озадачен… вроде влез в чужую голову и подсмотрел, а что к чему – неясно… Нет причин торопиться и откровенничать. Как сказал премудрый Аххи-Сек, быстро и много – не значит хорошо.

Сон, завладевший Тревельяном, унес его на Осиер. Дальние дороги, тайны, битвы, приключения и очаровательные женщины… Хоть кончилось все это неудачей, миссия была приятная. Во всяком случае, куда приятней, чем драма на Сайкате.

* * *

Последний эстап, план Гайтлера не сработал. Это стало ясно уже тогда, когда Тревельян крутился на орбите, изучая планетарную поверхность. На восточном материке жизнь так и кипела; там стояли города, тянулись меж ними дороги, плыли по рекам галеры, парусники и грузовые плоты, вздымали пыль торговые караваны, зеленели поля и фруктовые рощи, а кое-где даже шла война, что было, в общем-то, не характерно для центральной Империи и окружавших ее государств. А вот на западе, за океаном – тишина! Ни струйки дыма над поселением, ни корабля в гавани, ни лодки на реке, ни охотников в степях западных континентов, переполненных всякой живностью… Это означало, что все усилия Фонда Развития Инопланетных Культур опять ушли водой в песок. Хотя последняя попытка, оформленная в виде учения о шарообразности мира, считалась теоретиками ФРИК самой масштабной и самой надежной за двести восемнадцать лет присутствия на планете.

Тем не менее Тревельян приземлился и, повинуясь долгу, обследовал населенный материк от Княжеств Архипелага и королевства Хай-Та, лежавших на востоке, до западных пиратских гаваней Шо-Инга. Путешествовал он под видом певца Тен-Урхи из Братства Рапсодов, цеха уважаемого и грозного, так как его мастера, кроме услаждения почтенной публики, стояли на страже справедливости и обращались с мечами столь же ловко, как с лютнями и флейтами. С компанией этих лихих молодцов Ивар вырезал шайку барона-разбойника в Этланде, потом отправился на север, в Манкану, где бунтовал один из князей – может, хотел переплыть океан, да не пускали имперские власти?.. Гипотеза не подтвердилась, и он собрался двинуться на запад, в имперскую столицу Мад Аэг, но тут его пленили работорговцы, и был он закован в цепи, отвезен в дикий южный край и продан вождю какого-то варварского племени. Разделавшись с ним, Ивар месяца два выбирался из джунглей, сражался со всяким зверьем, блуждал в лесах и плыл по рекам, пока не достиг центральных провинций Империи у внутреннего моря Треш. И тут он встретил Хьюго Тасмана.

Тасман, сотрудник ФРИК, был оставлен на Осиере для поддержки плана Гайтлера: предполагалось, что он подтолкнет заморскую экспедицию и при нужде финансирует ее или даже возглавит, сыграв роль местного Колумба. Что он и попробовал сделать, но успеха не достиг: все его усилия блокировались, любые попытки кончались крахом, и наконец стало ясно, что в этом мире Фонд столкнулся с таинственным противодействием. В конце концов Тасман лишился связи с осиерской базой ФРИК, и его сочли погибшим. Он прожил в Империи полстолетия, разбогател, обзавелся семейством, собрал огромную библиотеку, привык к неспешному существованию и уже не хотел возвращаться в лоно суетливой земной цивилизации. Не хотел и не мог, так как был предупрежден: не покидать Осиер и под угрозой смерти не разглашать его загадок.

С такими предупреждениями Ивар уже встречался и сам их получил. Похоже, они исходили от Братства Рапсодов, от его Великого Наставника и иерарха Аххи-Сека: овальная пластина величиной в ладонь с изображением событий будущего – в двух вариантах, благополучном и более печальном, который последует с неизбежностью, если не выполнить волю главы рапсодов. Надо признать, этот Аххи-Сек был отличным прорицателем! Гадал он явно не на кофейной гуще, а более надежным способом, имея мощный прогностический компьютер или другую технику, еще неведомую на Земле. Так ли, иначе, но к осиерским автохтонам он не относился, являясь некой внешней силой – возможно, таким же посланцем небес, что и прогрессоры ФРИК.

После многих приключений, добравшись до Княжеств Шо-Инга и пиратских гаваней, Ивар его разыскал: обителью Аххи-Сека являлся остров в Западном океане, скрытый голографической завесой от любопытных глаз. От глаз, но не от сканеров на орбитальном сателлите, кружившем над Осиером уже не первый век. Тревельян связался с компьютером местной базы Фонда, велел расконсервировать спутник, определить координаты островка и составить его описание; затем нанял суденышко в одной из гаваней Шо-Инга и вышел в океан.

Плавание, его последнее странствие на Осиере, было удачным, и спустя несколько дней, преодолев зону невидимости, он высадился на берег. Тогда, не сейчас… В данный момент он спал, втиснувшись в узкое кресло древней машины, спал в подземелье безлюдного мира, затерянного в пустоте, спал и видел сон, подробный, яркий, возродивший в памяти канувшую в прошлое реальность. Она была так не похожа на унылый Хтон с его владыками-киборгами! Она обволакивала Тревельяна тихой музыкой, в которой шепоты моря сливались с шелестом пальмовых листьев и шорохом песка. Волны влажными языками вылизывали пляж, сияло полуденное солнце, покачивались на ветру деревья, и вся эта картина навевала такой покой, такую умиротворенность, что даже сердце начинало биться тише, словно желая попасть в такт мерному рокоту волн.

Прихватив лютню с вмонтированным в нее прибором связи, Ивар ступил на берег, сделал первые шаги. Крохотная волна ринулась следом, затем отползла с шипением, наполнив водой отпечаток его башмака. Алый краб пробежал по песку, плюхнулся в эту импровизированную ванну. Воздух пах морем и свежей зеленью. Над кронами пальм кружили птицы, но кроме деревьев ничего не поднималось к небесам, ни струйки дыма, ни мачты с антенной, ни иного сооружения.

– Благодать! – произнес Тревельян. – Покой, как на нашем острове, где база.

Осиерская база ФРИК, законсервированная на половину столетия, тоже располагалась на острове, но в Восточном океане, в тысячах километров от обители Аххи-Сека.

Призрачный Советник, чей имплант сидел у Ивара в виске, недоверчиво забормотал:

«Может, тут все закопано в землю, парень. Может, сверху благодать, а снизу – плазменные батареи, бомбы и дивизия боевых роботов. Чужаки есть чужаки… Так что ты не расслабляйся и про дроми не забывай! Про хапторов и кни’лина тоже!»

«Не думаю, что они здесь побывали, дед. Не их почерк».

Тревельян пересек полоску пляжа и, оглядевшись, зашагал по тропинке, проложенной сквозь пальмовую рощицу. Под ногами была влажная почва, но не утоптанная, а довольно рыхлая, будто ходил здесь один человек и не слишком часто. Земля даже сохранила его следы – правда, неясные, так что понять можно было одно: ходили тут босиком, и пятка у ходившего была круглая, а пальцы на ногах – довольно длинными. Может, и не пальцы вовсе, а щупальца, и в этом случае пришелец, выдававший себя за Аххи-Сека, не был гуманоидом.

Чтобы успокоиться, Ивар считал шаги. Их оказалось семьдесят шесть, а семьдесят седьмой уже пришелся на поляну, в дальнем конце которой, под деревьями виднелась хижина не хижина, бунгало не бунгало, а некая постройка с решетчатыми стенами, заплетенными густой цветущей лозой, крытая сверху пальмовым листом. Стены ее казались вроде бы пластиковыми и стояли не прямо, а с наклоном внутрь; ни двери, ни окон не было, а вместо них зиял в передней стене широкий проем, занавешенный циновкой. Кровля выдавалась далеко за периметр домика, образуя навес, поддерживаемый то ли столбиками, то ли тонкими деревцами с гладкой коричневой корой.

Тревельян приблизился, стараясь не дышать и ступать потише. Под навесом кто-то был – там, у низенького столика, похожего на мебель из страны Хай-Та, стояли пара табуретов и плетеное кресло-качалка, колыхавшееся взад-вперед, взад-вперед и чуть слышно поскрипывающее. Над спинкой торчал волосатый затылок, и, вероятно, сидевший в кресле знал о присутствии незваного гостя, но не обращал на него ни малейшего внимания.

Скрип-скрип, скрип-скрип… И снова: скрип-скрип…

Сделав еще десяток шагов, Ивар сглотнул слюну и замер с выпученными глазами. В качалке расположился не человек, не хаптор, не дроми или кни’лина. Несомненно, то был пац! С пацами он уже встречался; эти местные приматы водились в осиерских лесах умеренного пояса и в южных джунглях, представляя собой нечто среднее между гориллами и шимпанзе. От земных обезьян они отличались уродством, редкой неопрятностью, буйным нравом, острыми клыками и той же тягой к падали, какая свойственна гиенам. Впрочем, ели они все подряд, не брезгуя своими сородичами и даже людьми; человека стая пацев могла сожрать минут за пять.

Пац! – с невольным отвращением подумал Тревельян. Правда, не совсем такой, как в осиерских джунглях – шкура не рыжая, не бурая, но сероватая и к тому же не грязная, а сияющая чистотой, шерсть лежит волосок к волоску. Затем Ивар обратил внимание, что лоб у этого четверорукого довольно высок, челюсть не столь массивна, взгляд вполне осмысленный и на лапах не когти, а, скорее, ногти. И от него не воняло – во всяком случае, с двух метров не ощущалось никаких мерзких запахов.

Однако то был пац! Стопроцентный пац! Вцепившись нижними лапами в край стола, он покачивался в своем кресле, будто более важного дела в мире не существовало.

Тревельян глядел на паца, пац глядел на Тревельяна. Скрип-скрип, скрип-скрип… Так продолжалось пару минут, затем Ивар пожал плечами, решив, что перед ним прирученная тварь, четырехлапый слуга Аххи-Сека. Пацев иногда ловили и дрессировали, хотя этот процесс требовал терпения и крепких палок.

Отвернувшись от зверя, он шагнул к проему, занавешенному циновкой, и громко позвал:

– Почтенный Аххи-Сек! Великий Наставник! – Подождал немного, вслушиваясь в тишину, затем произнес: – Извини за вторжение, но, думаю, двум посланцам небес есть о чем поговорить. Например, о ситуации на Осиере и, если желаешь, о дружбе между нашими звездными расами. – Снова тишина. – Ну, не хочешь говорить о дружбе, побеседуем о чем-нибудь еще. Я могу рассказать тебе о «Пилигриме», одном из наших кораблей, и его молекулярных деструкторах. Что скажешь, почтенный Аххи-Сек? Это тебя интересует?

– Ни в малейшей степени, – раздался звучный голос за его спиной. – И здесь, двуногий, нет другого Аххи-Сека, кроме меня.

Тревельян стремительно обернулся. Пац смотрел на него и скалил зубы. Зубы, не клыки! Клыков у этого создания, кажется, не имелось.

– Вижу, ты немного удивлен? – Назвавшийся Аххи-Секом говорил на диалекте центральных имперских провинций без малейшего акцента. – Стыдно, мой юный друг! Тен-Урхи, местного рапсода, еще можно было бы понять, но для Ивара Тревельяна, представителя звездной расы и – как ты сказал?.. – посланца небес, это непростительно! Это доказывает, что вы, двуногие, высокомерны и слишком горды. Настолько обуяны гордыней, что считаете вправе явиться в чужой мир и переделывать его по собственному разумению, уподобляясь богам из ваших собственных легенд и сказок. Ускоряете то, подталкиваете это… Быстрее, еще быстрее, совсем быстро! Чтобы ваших двуногих собратьев здесь и в других мирах стало больше, стало совсем много, миллиарды и миллиарды! Чтобы всякий клочок океана и суши были под контролем, чтобы ваши машины плодились, как блохи в собачьей шкуре, чтобы эти… как их?.. молекулярные деструкторы целились в каждую живую тварь. – Он прекратил раскачиваться и закончил: – Но быстро и много не значит хорошо. Как следует из вашей собственной истории, быстрый прогресс не увеличивает счастья.

Уже на середине этого монолога Тревельян пришел в себя и уселся на табурет. Напряжение покинуло его, лицо разгладилось, дыхание стало ровным. Он был слишком опытным исследователем, чтобы дивиться обличью чужака, услышанным речам или внезапному повороту событий. И еще он был доволен, если не сказать больше – с этим существом можно было говорить, а значит, и договориться. Самое страшное, когда говорить не пытаются, а сразу стреляют из деструкторов, плазменных пушек, лазеров и прочей смертоносной машинерии. Но данный случай явно был другим. К счастью!

Дождавшись, когда Аххи-Сек замолчит, Ивар произнес с мягкой улыбкой:

– Не судите, и судимы не будете… Полагаю, это относится и к двуногим, и к четвероруким. Что до высокомерия и удивления, показавшихся тебе обидными, то ты, почтенный, не прав. Просто в лесах этой планеты водятся существа, не очень разумные, но отдаленно похожие на вашу расу, и я, сказать по правде, был ошеломлен. Прими мои извинения, если это показалось тебе оскорбительным, и перейдем к делу.

Раскрыв внушительную пасть, Аххи-Сек издал утробное уханье, означавшее, по-видимому, добродушный смех.

– Это уже лучше, гораздо лучше, Ивар Тревельян! Ну, к делу, так к делу. Хочешь сравнить наши позиции? Не имею возражений. Начнем, пожалуй, с хронологии.

– Да, формально это самый важный фактор. Итак, сколько времени Осиер находится под вашим патронажем?

– Более восемнадцати веков. И замечу, что последние два столетия, с тех пор как вы сюда добрались, были для меня довольно хлопотливыми.

– Восемнадцать веков! – Тревельян, изумленный, покачал головой. – И все это время именно ты…

– Нет, не только я. Мы долговечны, но и для нас это немалый срок. Я – пятый Хранитель этого мира. Если угодно, пятый Аххи-Сек, Великий Наставник и глава Братства Рапсодов. Того самого, к которому ты решил присоединиться.

– Созданному вами?

– Реформированному, скажем так. Организация существовала еще до нас, в глубокой древности. На благо Осиера мы расширили ее функции, усилили влияние и приспособили к своим целям.

– И эти цели?..

Аххи-Сек почесал волосатую грудь.

– Полагаю, те же, что у вас, разница только в понятии счастья. В вашем обществе его видят в прогрессе технологии, в накоплении материальных благ, во власти над природой, наконец, в той власти, которая практически адекватна насилию. Для нас счастье нечто другое.

– Просьба уточнить, Хранитель.

– Язык Осиера не слишком подходит для этого, да и ваш, боюсь, бедноват. Мало выразительных средств, не хватает терминов, не говоря уж о жестикуляции и звуковой гамме… Однако я – эксперт по двуногим, я знаю вас лучше моих сородичей и попытаюсь объяснить. – Его мимика была не совсем понятна Тревельяну – вероятно, Аххи-Сек задумался. Потом сказал: – Жизнь в гармонии с миром – это подойдет?

– Вполне. Но мы тоже к этому стремимся.

– Вы стремитесь еще ко многому другому и хотите получить все побыстрей, тогда как гармония – результат медленного и долгого, очень долгого развития. Мы, четверорукие, предусмотрительны и терпеливы, а вы, двуногие, слишком суетитесь там, где надо ждать, и ваша суетливость всегда оборачивается кровью. Взять хотя бы ваши действия тут, на Осиере… Все эти паровые машины, горючие жидкости, сплавы с добавкой хрома и никеля, зрительные трубы, седла, бумагу… все, что вы предлагали местным мастерам, купцам и нобилям… Чтобы стабилизировать обстановку, мне пришлось изрядно потрудиться, иногда даже проявить жестокость, а этого я не люблю. Нам, всей моей расе, это не нравится!

– Не вижу, что опасного в бумаге и седлах, – нахмурившись, буркнул Ивар.

– Начнете с бумаги, кончите порохом, начнете с седел, кончите боевой кавалерией!

– Такие последствия просчитывались, Хранитель. Мы удержали бы контроль за ситуацией. У нас достаточно опыта в других мирах.

Аххи-Сек вытянул над столом переднюю лапу, оказавшуюся чудовищно длинной, и прикоснулся к плечу собеседника.

– Да, Ивар Тревельян, опыта у вас достаточно, но этот мир открыли не вы, и не вам его контролировать. Поэтому уходите и не мешайте. Демонтируйте вашу базу в Восточном океане, уберите спутники… Пусть все тут идет неторопливо, шаг за шагом, и свершается в свой черед.

– Слово первооткрывателя священно, – со вздохом согласился Ивар. – Я уважаю твое мнение и доведу его до старших коллег, а те – до лидеров нашей планеты. Но, вероятно, понадобится еще не один обмен информацией, ибо вы знаете о нас много, а мы о вас – мало. К тому же не будем забывать, что Осиер населяют наши двуногие братья. Иными словами, люди, а не…

Он запнулся, и Хранитель, весело оскалившись, закончил:

– …не пацы, не обезьяны, так? Что ж, вы можете следить за нашей работой, находясь здесь в качестве частных лиц. Люди имеют право жить с людьми, никто против этого не возражает. Вот и живите на Осиере, наслаждайтесь его красотой, охотьтесь в его лесах, плавайте по его морям, пейте его вина, любите его женщин… Но живите так, как живут обитатели этого мира, не пытаясь его переделать, живите, как живет твой друг Хьюго Тасман.

– Которого ты приговорил к заключению! Прямо скажем, не очень дипломатичный акт! С большими последствиями для нашей чистой и горячей дружбы!

– Можно ли чувствовать себя заключенным, когда тебе подарен целый мир? Если бы твой друг хотел улететь с Осиера, хотел по-настоящему, он, наверное, это бы сделал.

– Несмотря на твои пророчества и угрозы? – вкрадчиво молвил Тревельян, вдруг ощутив, что их переговоры близятся к главному вопросу. А был он таким: кто сильнее?.. – и оставался пока неясным. В конце концов, деструкторы, аннигиляторы, метатели плазмы и боевые роботы – детские игрушки в сравнении с предвидением будущего.

– Пророчества временами выполняются по той причине, что в них желают верить, – заметил Аххи-Сек.

– Готов согласиться с этим. – На губах Тревельяна мелькнула коварная улыбка. – Я тоже получил от тебя предсказания, но не поверил ни одному из них. И вот я здесь, перед тобой!

– Не поверил… – с явной насмешкой протянул его мохнатый собеседник. – Как было сказано, иногда верят, и пророчество исполняется. Но бывает и так: не верят, а оно все равно исполняется. От судьбы, мой друг, не уйдешь! Вспомни, что я тебе предсказал!

Улыбка Тревельяна стала торжествующей.

– Предлагались два варианта: или я немедленно убираюсь с планеты, или закончу жизнь в темнице, в каменном мешке. Но я не убрался, и я – на твоей базе… Ни то, ни другое не исполнилось!

– Ты в этом уверен? Разве ты не улетишь через несколько дней на своем корабле? И разве это не один из предложенных вариантов? – Оскал Аххи-Сека был много шире поблекшей тревельяновой улыбки. – Видишь ли, мой дорогой рапсод, «немедленно убраться» – это твоя интерпретация. На самом деле, если бы ты попробовал убраться немедленно, то как раз очутился бы в том каменном мешке, где просидел бы до самой кончины. Другой и более приемлемый вариант развития событий таков: ты, преодолевая некоторые трудности, все же находишь меня, мы беседуем, и ты улетаешь. Что и случится в скором будущем.

«Ловко вывернулся! – раздался беззвучный голос командора. – Браво! Хитрый черт!»

– Казуистика, – сказал Тревельян, – элементарная казуистика! Фокусы, чушь, ерунда! Попытка перевернуть ситуацию с ног на голову! У нас, у двуногих, это называют так: делать хорошую мину при плохой игре. Тебе понятен смысл этого выражения?

– Понятен. – Аххи-Сек уже не ухмылялся, и его маленькие глазки под выпуклыми дугами надбровий смотрели пронзительно и остро. – Вы, двуногие, искусны в своем ремесле, мы, четверорукие, в своем… С этого острова я могу послать ментальный сигнал любому из моих помощников на континенте. Отправить без всякого напряжения, прямо отсюда. – Он коснулся лба. – Сигнал воспримут как словесное послание или как вещий сон, и это одна из граней моего искусства. Есть и другая… Ты, Ивар Тревельян, улетишь с Осиера, но жизнь твоя будет продолжаться, так? Хочешь увидеть ее конец?

Он растопырил над столом поросшие шерстью пальцы, приподнял ладонь, и под ней блеснуло что-то металлическое, округлое, небольшое. Овальная пластинка! Медальон с изображением-пророчеством! Он лежал оборотной стороной кверху, и картины не было видно. Тревельян мог поклясться, что мгновением раньше стол был пуст.

– Переверни, если хочешь узнать свою судьбу, – предложил Хранитель. – Умрешь ли ты, как говорится у вас, в своей постели, или будешь убит в каком-то из чужих миров, погребен под снежной лавиной или в океанской бездне, сожжен на костре или в огне вулкана, распят, как один из ваших пророков, пронзен копьем, обезглавлен, растерзан диким зверем… У тебя опасная профессия, Ивар Тревельян, и никакой из этих вариантов исключить нельзя. Где и как придет к тебе смерть? Ни ты не знаешь, ни я. Пока! Но стоит перевернуть эту пластинку…

«Запугивает, чучело волосатое!» – буркнул командор, но Тревельян знал, чувствовал, что это не так. Не запугивает, но предупреждает! Ему вдруг стало ясно, что перед ним не обманщик, не искушенный в казуистике хитрец, а существо с даром предвидения, который, может быть, являлся нормой для четвероруких или чем-то таким же удивительным и редким, как телепатия у человека. Так ли, иначе, но Аххи-Сек не играл с ним; просто хотел, чтобы ему поверили и в будущем, при дальнейших контактах, не забывали, что его раса не беззащитна. Ведь в конечном счете побеждает не тот, чьи пушки крупнее калибром, а умеющий предвидеть, куда упадут и где разорвутся снаряды.

Ивар поглядел на пластинку и сказал:

– Мы не будем ее переворачивать. Знание, которое ты предлагаешь, слишком тяжело и горько и не доставит удовольствия ни мне, ни тебе. Сойдемся на том, что я тебе верю и беру свои слова обратно – те, насчет казуистики и фокусов. Вполне возможно, все происходит именно так, как ты предсказал.

Огромные губы Аххи-Сека дрогнули, в глазах сверкнул веселый огонек.

– С тобой приятно иметь дело, Ивар Тревельян. Для двуногих ты на редкость толерантен.

– Профессия обязывает, – скромно заметил Тревельян, наклонившись к лютне с устройством связи. – Компьютер! Миссия завершена, можешь выслать скиммер. – Он поднял голову и объяснил: – Сюда прилетит воздушное судно и приземлится на берегу. Мне пора уходить, Хранитель. Я рад нашей встрече и сожалею, что она не состоялась раньше. Ты и я, да и эксперты с нашей базы потратили много усилий и времени. А зря!

Аххи-Сек провел над столом ладонью, и медальон исчез. Совсем человеческим жестом он покачал головой.

– Ничего не бывает зря, мой юный друг. Проходит время, тратятся усилия, и туманное становится определеннее и яснее. Вы для нас были незнакомцами, и, думаю, преждевременный контакт не принес бы пользы. Тебя я тоже хотел изучить, понаблюдать за тобой, поразмыслить… Вы, люди, такие разные!

– Понаблюдать, – выхватил слово Тревельян, вспомнив, что есть еще неясные вопросы. – Я уверен, что ты за мной следил. Но как?

– Существует много способов. Я собираю информацию со всего обитаемого континента, и не только от созданий, наделенных разумом, но и от других живых тварей. Временами данные приходят прямо из мозга человека, с которым установлена ментальная связь, но не всегда, не всегда… Если говорить о тебе, Ивар Тревельян, то я не знал и не знаю, о чем ты думаешь, что чувствуешь, только – где находишься. Примерно, так как ментальный сигнал не поддается точной локации на больших расстояниях. Я…

Он говорил, и Тревельян, посматривая на него, чувствовал, как поддается магии ровного звучного голоса. Физиономия Хранителя уже не казалась ему жуткой звериной мордой, густая короткая шерсть выглядела словно одеяние, под которым бугрились могучие мышцы, огромные лапы стали руками, а глаза – о, глаза были так выразительны, так спокойны и мудры! Не Великий Наставник сидел перед ним, не иерарх Братства Рапсодов, не тайный властитель Осиера, а такой же, как он, посланец со звезд. И делить им было нечего, и не о чем спорить.

Тревельян поднялся, протянул руку и ощутил крепкое дружеское пожатие. Ладонь Аххи-Сека казалась горячей – видимо, температура тела была у него выше человеческой.

– Я знаю этот ваш земной обычай, – молвил он. – Раскрытая рука – значит, в ней нет оружия… Так?

– Так, – подтвердил Тревельян и протянул ему свою лютню. – Вот, возьми. Здесь передатчик, и, если захочешь, ты можешь связаться с компьютером базы, послать сигнал и запросить любую информацию. И еще… – Он тронул струны, и лютня отозвалась тихим аккордом. – Еще здесь хранятся песни, все песни Осиера и Земли. Жаль, что я тороплюсь и не могу спеть тебе их сам.

– Да будет твой путь легок, Ивар Тревельян. Вы, двуногие, всегда торопитесь, – сказал Хранитель, растягивая свой огромный рот. Кажется, это означало добродушную усмешку.

* * *

Скиммер приземлился у бухты и снова взмыл в воздух вместе с Тревельяном. Повинуясь приказу, машина кружила в вышине, и на ее экранах остров был ясно виден – желтый песок, зеленые пальмы и темная фигурка под деревьями с запрокинутой головой и нечеловечески длинными руками. Одна из них поднялась, начертила в воздухе круг, затем коснулась груди. Вероятно, сердце у Аххи-Сека тоже было слева.

– Прощай, Хранитель, – тихо произнес Тревельян, потом вызвал компьютер базы.

– Слушаю, наблюдатель Тревельян.

– На этой планете есть еще один человек. Тебе известно об этом?

– Да. Хьюго Тасман, сотрудник Фонда, лингвист и доктор экспериментальной истории. Но он не выходит на связь. Ни одного сеанса примерно за пятьдесят местных лет.

– Все же попробуй до него достучаться. Скажи, что вызывает Ивар.

Прошла минута, другая, третья… Летательный аппарат по расширяющейся спирали поднимался над островом. Когда небо потемнело и в нем вспыхнули звезды, Тревельян услышал:

– Ивар, ты? Это Хьюго. Есть новости?

– Как не быть. Работа закончена, я возвращаюсь на базу, а через несколько дней здесь появится «Пилигрим». – Помолчав, он добавил: – Ну, и что ты об этом думаешь, Хьюго?

Тишина. Скиммер, пронзив атмосферу, шел по огромной дуге, что нависала над половиной планеты, от Западного океана до Восточного.

Тасман откашлялся.

– Нет, Ивар, нет. Лети один, коллега. Я… Понимаешь, нельзя прожить половину столетия без привязанностей, без обязательств, без друзей, без возлюбленных… Я не могу их покинуть, не могу и не хочу. – Он вздохнул. – Наверное, Ивар, я уже больше осиерец, чем землянин. Когда-нибудь я умру, и надо мной споют погребальные гимны, тело сожгут на костре, а прах бросят в реку, чтобы он доплыл до Границы Мира… Так и должно быть. Я остаюсь.

– Долгих лет тебе, Хьюго. Надеюсь, ты еще не скоро поплывешь к Границе.

– И тебе желаю того же. Может быть, когда-нибудь увидимся.

– Может быть.

Тасман отключился.

– Прав Хранитель, прав, – произнес Тревельян. – Если бы он хотел улететь с Осиера, он бы это сделал. Но здесь так спокойно, а наш мир так суетлив!

Яркая звезда сияла над скиммером, ее изумрудный луч колол глаза. Тревельян прищурился, всматриваясь в темноту, усеянную яркими разноцветными искрами, словно ожидая, что вот-вот среди них возникнет «Пилигрим», вынырнувший серебряной рыбкой из безвременья Лимба. Но этого, конечно, случиться никак не могло; у Вселенной свои законы, и движение звездных лайнеров, даже таких, которым любая дорога коротка, сообразуется с ними. Придется подождать, провести на базе пару дней… Ну, ничего, будет время для отчета! Непростой документ… никто ведь в Фонде да и на всей Земле не ожидал, чем обернется эта миссия… Среди сорока двух рас, известных землянам, разумные четверорукие приматы еще не попадались. К тому же такие мудрые, такие терпеливые…

Скиммер мчался над огромным континентом, и где-то внизу в стремительном темпе проносились города и страны, мелькали горы, реки, леса и поля. Удзени, Шо-Инг, Тилим, Сотара, Кольцевой хребет и Семь Провинций у моря Треш, Этланд, Княжества Архипелага… Веки Тревельяна опустились. «Что мне чудится и что происходит в реальности? – думал он. – Я сплю и лечу в каком-то аппарате… Но где и в каком? В скиммере, парящем над Осиером, или в чужой машине, в подземельях Хтона? Может быть, в них я и останусь? Может, здесь и сгниет моя плоть, а кости смешаются с песком и камнями? О том известно лишь Аххи-Секу, параприму и Великому Наставнику… Если бы он перевернул пластинку с предсказанием, я бы тоже знал… знал, где и как закончу жизнь… Вернуться к нему? Так хочется узнать… узнать наверняка…»

Машину ощутимо тряхнуло, и он проснулся. Неяркий свет бил в глаза, затхлый воздух наполнил легкие, клубы пыли вихрились над голубой поверхностью платформы. Позади темнел зев тоннеля, но направляющий луч уже погас.

«Прибыли. Тихо тут, как на кладбище, – заметил командор. Сделал паузу и добавил: – Тебя, малыш, опять сканировали. Что-то интересное приснилось?»

– Смотря для кого, – сказал Тревельян и полез из аппарата.

Глава 12. Древний город

Два часа сна вернули Тревельяну бодрость. Есть не хотелось, но он заставил себя проглотить сухой паек, запив его водой из фляги. Завтрак получился не очень изысканный, но Ивар, как любой разведчик-наблюдатель, умел не обращать внимания на мелочи. За годы странствий ему довелось приобщиться к кухне многих рас, где встречались блюда почти несъедобные, но только по первому впечатлению – при некоторых усилиях можно было справиться даже с пла, колючими ядовитыми червями, любимым кушаньем туземцев с Хаймора. Медицинский имплант, расширявший возможности человеческого метаболизма, позволял переваривать такое, о чем не поминают в приличной компании, особенно за столом.

Закончив с едой, Ивар, сопровождаемый трафором, зашагал по платформе. Крохотные смерчи пыли клубились у его колен, напоминая, что дорогу в древний город не посещали тысячи лет; свечение поверхности под ногами было тусклым, но позволяло обойтись без прожекторов. Голубоватая лента платформы уходила вдаль на километр, и, вероятно, в прежние времена здесь приземлялись сотни машин. Теперь транспортный узел был безлюден и пуст. Высокие своды над перроном пересекали трещины; неподвижный, лишенный запахов воздух казался неживым.

«Унылое местечко, – пробормотал командор. – Зато удаленное. Подходит, чтобы отсидеться».

Тревельян молчал. Тишина и пустота подавляли его, внушая мысль о тщетности существования. Могло ли такое произойти с Землей? С Солнечной системой и всей Земной Федерацией? С множеством миров, заселенных за девять столетий космической экспансии? Эта проблема оставалась загадкой для самых великих умов, какие породило человечество, и контакты с инопланетянами не сделали ее яснее. Цивилизации хапторов и кни’лина, дроми, фаата, терукси и других известных рас были сравнительно молоды и находились в поре расцвета. Поглотят ли их мрак и забвение? Когда это случится? И ждет ли Землю та же участь?..

Кто мог ответить на этот вопрос? Несомненно, мудрые даскины, правившие в древности Галактикой, но никто не знал, куда они исчезли миллионы лет назад. Возможно, лоона эо? Возраст их цивилизации был не таким почтенным, как у даскинов, но все же насчитывал пятьсот или шестьсот веков. Но если у лоона эо имелось что сказать, они не спешили делиться этим знанием с молодыми расами. Не потому ли, что было оно горьким?..

Молчание наскучило Советнику.

«Наш покойный чемодан сказал, что этот город примерно в трехстах километрах к северу от границы. Мы добирались сюда пару часов. У посудины, что нас везла, скорость небольшая».

– Имеет ли это значение? – молвил Тревельян.

«Имеет. Их воздушные аппараты тоже не очень быстрые, но могут добраться сюда за час. Я говорю о роботах Стручка».

– Надеюсь, Фардант их прикончит. Всех или почти всех.

«Нам хватит и дюжины, – буркнул командор. – Здесь тихо, но ты, парень, все же поглядывай по сторонам».

Совет был не лишним. Ивар сменил батарею в бластере, огляделся, но не заметил никакой угрозы. Ровным счетом ничего, кроме высоких сводов, пыльной поверхности и цепочки собственных следов.

– Есть какие-нибудь движущиеся объекты? – спросил он, обернувшись к трафору.

– Нет, эмиссар, – отозвался его спутник. – Но мы находимся в ста сорока восьми метрах от поверхности. Я не могу сканировать воздушную среду.

Кивнув, Тревельян ускорил шаги. Ему хотелось отыскать что-то вроде лифта, гравитационной шахты или обычной лестницы, чтобы подняться наверх. Это давало определенные преимущества, возможность держать под контролем воздух и земные недра.

Перрон вывел его в большой квадратный зал, откуда разбегались десятки тоннелей. Цветных пометок или каких-либо надписей он не увидел, но одни проходы шли горизонтально, другие – под заметным наклоном вниз, а третьи – вверх. Осмотрев их, Ивар выбрал самый широкий, направленный к поверхности. Пол здесь тоже светился голубым, своды поднимались на высоту нескольких этажей, и пыли было поменьше. Ему почудилось, что кожи коснулся слабый ток воздуха – вероятно, этот коридор имел сообщение с внешним миром.

Спустя несколько минут Тревельян убедился, что выбор правилен. Уже не тоннель, не коридор был перед ним, а широкая эспланада, постепенно уходившая вверх, озаренная голубоватым свечением стен и пола. Слева и справа в шесть ярусов тянулись просторные галереи, отделенные то рядами колонн, то ажурными решетками и витражами, то дымчатыми или янтарными пластинами какого-то материала, заполнявшего проемы. К галереям вели прозрачные цилиндры подъемников и странные лестницы со ступеньками в форме серпа; от нижнего уровня эспланады ответвлялись улицы-коридоры, а между ними, в открытом взгляду пространстве, лежал вековечный мусор. Целые горы непонятного хлама, в котором нельзя было выделить ни единого предмета, что-то похожее на обломок посуды или статуэтки, на деталь прибора, обрывок листа с изображением или хотя бы кости прежних обитателей. Можно было подумать, что эти мусорные кучи извергла какая-то гигантская мясорубка, работавшая десятилетиями или веками; кучи, груды, холмы расползлись, заполняя галереи, просачиваясь между решеток и колонн, выхлестывая на улицу серыми пыльными языками.

«Тут здорово потрудились, – заметил командор. – Очень, очень давно – хлам кажется слежавшимся и запахи отсутствуют. Или ты что-то ощущаешь?»

– Ничего, – ответил Тревельян, втягивая носом воздух. Затем остановился и велел трафору покопаться в нескольких мусорных кучах. Спустя полчаса Мозг доложил, что возраст исследуемых объектов девять тысяч лет плюс-минус столетие и что, как ожидалось, здесь не имеется ни крошки металла или иных ценных веществ. Только пластик множества видов, мелкие каменные частицы, пыль, а еще соли и окислы кальция – возможно, останки скелетов тех созданий, что населяли город в древности. Следы утилизации, подумал Ивар. Очевидно, Хтон, ни сейчас, ни в прежнем своем состоянии, не был богат рудами и минералами, и все полезное сырье подвергалось многократной переработке.

Окинув подземелье взглядом, он решил, что этот город, несмотря на разруху и непривычный вид, все-таки красив. Галереи и колоннады, многоцветные узорчатые витражи, решетки и лестницы, сводчатый потолок и таинственный голубоватый свет делали его похожим на пещеру гномов, на сказочное царство, созданное в недрах земли и потом заброшенное – от того ли, что род строителей пресекся, или по иной, не доступной пониманию причине. На планетах Земной Федерации подземных убежищ, тем более, городов, давно не возводили, так так терраформирование позволяло приспособить к человеческим нуждам любой не слишком гостеприимный мир и жить в нем под светом солнца. Люди не зарывались в землю – скорее, стремились подняться над планетой, окутать ее шлейфом заатмосферных поселений, энергетических станций и научных комплексов. Эта тенденция ширилась и нарастала век от века, знаменуя превращение землян в истинно космическую расу, привязанную к искусственным сооружениям в пустоте, а не к планетарной тверди. Но древние подземные города, укрытые в скалах или горных хребтах, еще существовали как забавный анахронизм – большей частью, на Земле и Луне. В некоторых Ивар побывал – в Гималайском научном комплексе и в старинной Лунной базе космофлота, врезанной в кратер у Моря Дождей. Однако этот город отличался от них, как отличается причудливый, украшенный перламутром ларец от строго функционального контейнера; его спроектировали для жизни миллионов обитателей, которым он должен был дарить красоту и радость.

Здесь они и упокоились, подумал Тревельян, глядя на холмы мусора. Недостаток ресурсов, взаимное истребление и вырождение, как проинформировал Контактер… Но что послужило причиной катастрофы? Агрессия из космоса? Великий Враг, напавший на планету девять тысяч лет назад?

В недоумении он сдвинул брови и наморщил лоб. Экспансия землян в Галактику началась не так давно, однако о событиях последних двадцати, даже тридцати тысячелетий, о самых масштабных катаклизмах и разрушительных войнах, о гибели цивилизаций и культур в ветвях Ориона и Персея земные историки знали. Чем-то поделились лоона эо, что-то выведали служившие им наемники, часть информации пришла от кни’лина, дроми и даже от фаата в эпоху Войн Провала; остальное было результатом археологических раскопок, астрономических исследований и компьютерного моделирования. В общем и целом недавний период галактической истории не являлся тайной, и в нем не нашлось бы никого, кто мог претендовать на роль Великого Врага. Тем более за девять тысячелетий до настоящего времени, когда даже бино фаата, одна из самых агрессивных рас, еще не вышли в космос!

Покачав головой, Тревельян снова зашагал вверх по эспланаде. Возможно, подумалось ему, Хтон сокрушили пришельцы из другой галактики? Или флот, прилетевший сюда с древних шаровых скоплений, из Магеллановых Облаков либо с другого края галактического диска? Чушь, ерунда! Если б такое случилось в сравнительно недавнем прошлом, лоона эо были бы в курсе. Вне всякого сомнения! Во все времена главной заботой этих мудрецов и тихих ксенофобов являлась космическая безопасность, так что Великий Враг не ускользнул бы от глаз их сервов-наблюдателей. Скорее всего, с этим Врагом секрета нет, а есть несоответствие масштабов: то, что казалось великим обитателям Хтона, для древней мудрой расы было мелкой неприятностью.

Стены подземелья раздвинулись, свечение пола сделалось ярче, свод взмыл на высоту доброй сотни метров, став гигантским куполом. Ивар вышел на площадь. Окружавшие ее колоннады, портики, витражи и резные решетки отличались особой изысканностью и несмотря на истекшее время неплохо сохранились. Если не считать груд вездесущего мусора, все выглядело так, словно через секунду-другую пустые пространства затопят мириады горожан, грянет веселый праздник, и мертвая тишина сменится возгласами, смехом, музыкой и шелестом одежд. Это чувство оказалось таким сильным, что Тревельян замер на половине шага, потом тряхнул головой, отгоняя наваждение, и решительно направился к центру площади.

Там высились изваяния. Четыре обнаженные фигуры, взявшись за руки, застыли на невысоком постаменте; светлый цвет камня, видимо мрамора, подчеркивал грациозность их тел, изящество поз и красоту спокойных лиц. Эти создания казались более хрупкими, чем люди, и не такими высокими, но в остальном как будто не отличались от землян, кни’лина, терукси и прочих гуманоидов. Правда, половые органы у них отсутствовали, но это могла быть вольность художника, не пожелавшего изображать низменную сторону натуры.

Потрясенный, Ивар обошел вокруг скульптурной группы, всматриваясь в прекрасные черты и ощущая себя слишком большим, неуклюжим и громоздким. Вот какими они были! – кружилось у него в голове. Не гномами из подземелий, а эльфами! Чудными существами, словно бы сотканными из воздуха и солнечных лучей!

Шумно вздохнув, он подозвал трафора, велел ему сделать запись, потом отвел взгляд от изваяний и уставился в пол. Он повидал множество рас и был достаточно опытен, чтобы не связывать обличье с внутренней сутью инопланетян. Особенно если они походили на людей! Еще в Академии, юным курсантом, он усвоил, что в сходстве таится ловушка: чувства и разум воспринимают чужих как близких родичей, приверженных тем же обычаям, что и земляне, прошедших тот же путь и обладающих близким ментальным складом. Но это было не так. Внешнее подобие и даже сексуальная совместимость еще не означали психологического сходства; красота не являлась признаком добродетели, уродство – эквивалентом гнусных намерений и омерзительных душ. Бино фаата были красивы, но холодны и жестоки, и Земля сражалась с ними долгие десятилетия; кни’лина тоже не слишком отличались от землян, но видели в них не братьев по разуму, а отвратительных ублюдков – по крайней мере, до проигранной войны. А вот с обитателями Хаймора все обошлось благополучнее, хоть походили они не на людей, а на помесь дельфина с осьминогом.

– Эльфы! – пробормотал Тревельян, снова вглядываясь в статуи. – Может, эльфы, а может, дьяволы… Да и эльфы разные бывают…

Он не мог отделаться от мысли, что где-то видел почти таких же созданий – не в реальности, не живьем, но в голографических фильмах и записях. Возможно, когда учился в Академии? На лекциях по внеземным культурам? Их читал Сойер, и там была масса иллюстративного материала… такие попадались физии, что мороз по коже! А эти, напоминающие эльфов…

«Что уставился? – спросил командор, ловивший отзвук его размышлений. – Не узнаешь? Ну, немудрено! Лицом к лицу с ними никто не встречался. Ни единый человек за восемь сотен лет. – Помолчав, он добавил: – Ты на рожи-то не пялься, ты на руки их взгляни! Взгляни и пальцы пересчитай!»

Тревельян так и сделал. Кисти были узкими, как и ступни ног, и вид их заставил его вздрогнуть. Четырехпалые! К тому же похожи на людей, но более миниатюрные и без видимых признаков пола…

– Не может быть! – пробормотал он в изумлении. – Лоона эо! Но как… откуда?.. Невероятно! Их раса процветала десять, и двадцать, и тридцать тысяч лет назад… Они не строили подземных городов, не подвергались нападению и уж во всяком случае не истребляли друг друга! Мудрый древний народ, на редкость мирный, хотя и склонный к ксенофобии… И потом, их планеты: Куллат, Арза, Файо, Тинтах и другие – совсем в другом галактическом секторе.

«Возможно, здесь была их дальняя колония», – заметил призрачный Советник.

– Здесь, в Провале? Вряд ли. Десять-двенадцать тысячелетий назад они колонизировали планеты вблизи своей метрополии. Они никогда не забирались в Провал!

«Это могло случиться раньше. Скажем, какая-то очень древняя экспедиция. Нашли этот мир, заселили его, размножились, как тараканы, а потом их кто-то прихлопнул».

– Если бы так случилось, – возразил Тревельян, – они не бросили бы соплеменников без помощи. Либо эвакуировали всех с Хтона, либо возродили бы планету… И в чем я точно уверен, они не стали бы создавать кибернетических владык и поощрять эволюцию роботов.

«У лоона эо есть сервы. Может, их рук дело? Сервам необходимы хозяева. Лишившись живых хозяев, они сконструировали Фарданта и всю остальную шатию-братию».

– Очень сомнительно, дед. Я же сказал, они своих не бросают, а сервы для них тоже свои. Девять тысячелетий прошло… – Ивар задумчиво потер висок. – За это время они могли много раз сюда добраться, сервов послать или наемников, и навести порядок. Планеты так просто не теряются, даже в Провале!

«Клянусь Владыками Пустоты! Что за детская наивность! – рявкнул командор. – Вдруг у них были осно-

вания потерять и навсегда забыть! Что мы знаем об их древней истории, парень? Что? Вот ты говоришь, эта раса процветала десять, и двадцать, и тридцать тысяч лет назад… А пятьдесят? А сто? Ты ведь знаешь о генетических опытах кни’лина, лысых ублюдков! И о том, что творят с наследственностью бинюки [27]! Не исключаю, что этот мир использовали для того же. Эксперимент закончился плохо, воспоминания о нем мучительны, даже позорны, и их постарались изъять из памяти и архивов. Только и всего!»

Выслушав эту отповедь, Тревельян поджал губы. Нет, что-то здесь было не так! С одной стороны, дед прав, о древней истории лоона эо не известно ровным счетом ничего. Но с другой… Как-то не верилось, что эта раса – пусть в далеком прошлом! – творила неблаговидные дела. Даже сто тысяч лет назад они были слишком тихими, слишком цивилизованными и наверняка защищенными не хуже, чем теперь, когда их охраняют земные наемники. Что за Великий Враг мог угрожать их отдаленной колонии? Да и зачем им этот мир, заброшенный во тьму Провала? Они давно уже не селились на планетах, а обитали в астроидах [28].

«Может быть, мы оба ошиблись?..» – мелькнула мысль у Тревельяна. Конечно, внешнее сходство велико, но на этих статуях нет надписи «лоона эо». Четыре пальца на руках и ногах? Слишком слабый довод! Все гуманоиды пятипалые, но это не значит, что люди, кни’лина и терукси – одно и то же.

Был, однако, признак, который встречался лишь у лоона эо, только у них во всей Галактике: при внешнем человеческом обличье они не имели органов размножения, характерных для гуманоидных рас, и делились на четыре, а не на два пола. Статуй тоже четыре, подумал Тревельян и, сопоставив одно с другим, снова пустился в обход скульптурной группы, всматриваясь в лица и фигуры и соображая, кто есть кто. На первый взгляд, нелегкое занятие! Половые различия у этой расы казались не столь заметными, как у людей, но все же он выделил женщину и мужчину: они стояли спина к спине, и женщина была маленькой и хрупкой, а мужчина – самым рослым, хотя мускулатурой и шириною плеч похвастать он не мог. Между ними – две переходные формы, полумужчина и полуженщина, как их обозначали на Земле; у лоона эо имелись свои названия для промежуточных полов, но Ивар их не помнил. В этом выборе лица подсказывали больше, чем фигуры и рост – генотип каждой формации был передан выразительно и ясно, с потрясающим мастерством. «Конечно, если знать, что ищешь», – пробормотал Тревельян, в десятый раз осматривая статуи.

«Закончил экспертизу? Убедился?» – с ехидством спросил Советник, но Ивар, не ответив ничего, придвинулся ближе к изваяниям и махнул трафору, приказывая сделать еще одну запись. Облаченный в скоб, он выглядел рядом с этими существами легендарным титаном.

Затем Тревельян пересек площадь и двинулся дальше по эспланаде, меж колонн и лестниц, наполовину заваленных мусором. Он шел в глубокой задумчивости, вспоминая, что ему известно про лоона эо, про Куллат, их материнский мир, и сервов, их слуг-биороботов. Мозг мог бы выдать полную справку, но Ивар сомневался, что узнает нечто новое, особенно о древних временах. Хронологическая шкала Галактики – в том, что касалось разумных созданий – уходила в минувшее на жалкие тысячи лет, и никто не ведал, что творилось за ее пределами, какие бушевали страсти и разыгрывались драмы на подмостках Великой Пустоты, под занавесом мрака, украшенным блестками звезд. События миллионолетней давности все еще оставались тайной – тайной на Земле и в других мирах, где появились цивилизации, столь юные по меркам Мироздания, что голоса их походили на неразумный писк младенца. Те, кто постарше, лоона эо, метаморфы либо парапримы, могли, пожалуй, рассказать о прошлом нечто занимательное, но не спешили с этой миссией – от того ли, что знание было опасным или способным настроить кого-то против них. Что до сильмарри, споривших древностью рода с даскинами, то они не владели речью и, очевидно, не имели понятий о прошлом, настоящем и будущем.

Решив, что загадки Хтона разъяснятся при свидании с Фардантом, Ивар ускорил шаг и через несколько минут очутился под открытым небом. Долгая ночь подошла к концу, на востоке медленно разгоралась заря, и темнота уступала место предрассветному сумраку. Проспект, последний участок которого был завален рухнувшими колоннами и стенами, вывел Тревельяна к площади, также засыпанной щебнем и песком. Миновав гигантские полуразрушенные врата, он поднялся на песчаный холм с торчавшими тут и там обломками каменных и пластиковых конструкций, отыскал ровную плиту на вершине бархана, встал на нее и огляделся.

Бури, пески и минувшие тысячелетия еще не стерли город с лица планеты. В каньонах между серых дюн еще угадывались улицы, в провалах – площади, в холмах – останки колоссальных зданий, и ветер, пересыпавший прах и пыль, иногда открывал следы былого великолепия – камень, покрытый резьбой, голубую светящуюся панель, пол с фрагментом мозаики, серпообразные лестничные ступени или цоколи колонн, украшенных геометрическим узором. Развалины тянулись во все стороны света, насколько видел глаз, уходили к горизонту волнами дюн, скрывавших руины, и в полумраке картина выглядела точно застывший морской пейзаж с обломками кораблекрушения.

«Мегаполис! – заметил командор. – Миллионов десять тут обитало или двадцать. В технологических мирах, как утверждает статистика, такие города не единичны. Значит…»

– Значит, население планеты было не меньше, чем на Земле в двадцатом или двадцать первом веке, – закончил Тревельян. – Тоже непонятная деталь. Подобный демографический взрыв у лоона эо никогда не наблюдался.

«Бог с ней, с их демографией, малыш. Дам тебе тактический совет: лучше убраться из этих развалин. Возможно, наш Стручок сообразил, куда ты скрылся, и послал вдогонку своих тварей».

– Резонно, дед.

С этими словами Ивар уселся на платформу трафора и велел двигаться на север. Северное направление казалось ему ничуть не хуже всех остальных, и ближайшая городская граница могла находиться там с той же вероятностью, как на юге, западе и востоке. Скорее всего, до нее было километров пятьдесят.

Трафор, вновь принявший форму тарелки, скользнул с холма и запетлял среди барханов, неизменно выбирая тянувшиеся к северу улицы-ущелья. Если не находилось нужных, он, взлетев на гребень песчаной горы, замирал на секунду, отыскивая оптимальный путь среди холмов, развалин и осыпей мелкого щебня. Самый подходящий транспорт для пересеченной местности, подумалось Тревельяну; небольшой, подвижный и разумный. Правда, скорость в этих нагромождениях камня и песка оставляла желать лучшего, зато курс выдерживался с точностью.

Небо серело и светлело. Порыв ветра бросил Тревельяну в лицо горсть колючих песчинок. Неторопливая заря долгих суток Хтона окрасила горизонт желтым и розовым. Еще не свет, но уже намек на него… На дне ущелий появилась растительность – такие же стебли с длинными шипами, как в месте посадки квадроплана, и странные образования, похожие на раскормленных и свившихся в клубок змей. Среди них шныряли уже знакомые Ивару шестилапые трехглазые кролики и твари поменьше, то ли ящерицы в чешуе, то ли насекомые в хитиновых панцирях. Он решил, что вся эта скудная фауна обязана своим происхождением Фарданту; вряд ли на Хтоне водились когда-нибудь звери из кремнийорганики, с синильной кислотой вместо пищеварительного сока.

Ветер сделался сильнее. Теперь его порывы срывали с гребней дюн серые песчаные языки, кружили их в воздухе, свивали в небольшие смерчи. Трафор пытался их избегать, но временами ливень из песка и мелких камешков задевал Тревельяна. В скобе это не представляло опасности, только пришлось опустить на лицо прозрачную маску.

Признаков городской окраины все еще не замечалось, холмы были так же высоки, завалы из камней и пластика встречались с прежней регулярностью, и улицы-каньоны не стали уже или мельче. Но Тревельян обратил внимание, что кроме стеблей с шипами и узловатых змеевидных растений появилось нечто похожее на траву – сизые пучки, торчавшие из трещин и щелей. Шестилапых кроликов и мелкого зверья вроде бы прибавилось; они мельтешили среди растительности и, как показалось Ивару, зарывались в песчаный грунт. Возможно, появление травы и большего числа животных являлось знаком, что город скоро кончится? Взглянув на таймер, Тревельян прикинул, что двигается больше часа – значит, позади осталось километров сорок-пятьдесят. Самое время выбраться из этих руин!

Рассвет неторопливо сменял ночную тьму, ветер усиливался. Еще не ураган, но очень похоже на бурю, которая приходит с началом дня; огромные пространства пустынь, остывшие за ночь, нагревались утренним солнцем, что нарушало равновесие воздушных масс. Тревельян был знаком с этим явлением и знал, что оно характерно для планет с более длительным суточным циклом, чем на Земле. В таких мирах линия терминатора, разделяющая ночь и день, медленно ползла по континентам и океанам, гоня перед собой штормовые ветры – и, очевидно, Хтон не был исключением. Насколько сильной будет буря?.. Скорее умеренной, чем разрушительной, подумал Ивар, вспоминая наблюдения с орбиты.

Но сейчас он находился не в кабине квадроплана, а перед ураганным фронтом. Порывы ветра раскачивали трафор, бросали из стороны в сторону как сухой листок, канистры с водой подпрыгивали на платформе, колотя Тревельяна то в спину, то по ногам, по маске струился песок, в ушах звучала песня бури – пронзительный свист на фоне шелеста и шороха. Трафор выпустил щупальца и, обхватив пассажира за пояс, нырнул в каньон, где ветер был слабее. Ивару показалось, что эта улица-ущелье открывается в пустоту – в ее дальнем конце он уже не видел развалин. Но уверенности в том не было – перед глазами, затрудняя обзор, колыхалась серая песчаная пелена.

Сквозь вой и шелест долетел голос Мозга:

– Эмиссар, атмосферные условия ухудшаются. С сожалением сообщаю, что не могу выдерживать курс.

– Переждем, – распорядился Тревельян. – Ищи каменную плиту, ровную и достаточно массивную, чтобы ее не сдуло. Там я раскрою палатку.

Подходящее место нашлось в седловине между двух холмов. Буря уже разыгралась вовсю, ветер ревел и стонал, то сдувая покров с развалин, то засыпая их грудами песка, в воздухе метались вихри, подобные гротескным танцующим фигурам. Последнее, что видел Тревельян, было краем солнечного диска, что поднимался на востоке – тусклый красный серпик чуть просвечивал сквозь завесу из пыли и песка. Определенно, Хтон не являлся местом, где можно в тишине и покое любоваться утренней зарей.

Отыскав инициирующую клавишу, Ивар надавил ее и сбросил палатку наземь. Она была изготовлена из акрадейта, биопластика, поглощавшего влагу, мусор, пыль и любые отходы и способного к трансформации – конечно, не направляемой разумом, как в случае Мозга, а заданной программно. Соприкоснувшись с каменной плитой, палатка растеклась тонким слоем, выпустила вниз поросль корней, а вверх – двойные стены защитного купола. Мгновение, и на плите воздвиглось прочное убежище с раскрытым входом; Ивар скользнул внутрь, за ним полетел багаж, а вслед за багажом вкатился трафор, принявший сферическую форму. Входной проем тут же исчез, отрезав их от пляшущих смерчей, от пыльного воздуха, от пронзительного воя и стонов урагана. Тревельян лег на бок, вытянул ноги, поднял маску с лица и облегченно вздохнул. Потом пробормотал: «Что есть счастье? Медоносные мотыльки, порхающие в человеческой душе…» По крайней мере, так утверждала Книга пророка Йездана.

Они просидели в убежище часа полтора, пока бушевал ураган и красное светило медленно всплывало на востоке. Прозрачные стены палатки подрагивали и колыхались, сбрасывая груз песка, ветер наметал песчаные валы, тут же развеивая их серой пылью, небеса светлели, принимая оттенок охры, потом небо вдруг заволоклось тучами и хлынул дождь. Каждая капля, ударившая в купол, порождала крохотную вспышку; биопластик запасался энергией, извлекать которую из воды было легче, чем из песчинок и пылевых частиц. Энергия питала корни, прорастающие в грунт; пронизав плиту основания, они уходили в склоны холмов, и ветер, не в силах сорвать палатку, лишь бесновался и выл за прочным куполом.

Тревельяну быстро наскучило созерцание смерчей и дождевых струй, и он все-таки запросил у Мозга данные о лоона эо, но, как и ожидалось, ничего полезного, связанного с древней историей расы, в них не обнаружил. Они с Советником обсудили ряд гипотез, признав их в конечном счете спорными либо недостоверными, однако эта дискуссия, хоть и оказалась бесплодной, помогла скоротать время.

Буря ярилась над древним городом, но Тревельян чувствовал себя в безопасности. Вряд ли сокрушители Гнилого Побега рискнут летать в такую погоду, а если доберутся подземным путем, то как им отыскать Пришельца из Великой Пустоты? Площадь города – минимум десять тысяч квадратных километров, заполненных руинами; найти здесь кого-то, даже используя радары, задача не простая. Но посланец Фарданта его разыщет, в этом Ивар не сомневался. Фардант поддерживал с ним ментальную связь и, вероятно, был искуснее Побега в таких вопросах.

Наконец ураганный фронт сдвинулся к западу, потянув за собой сизую пелену облаков, ветер стих, и небо приняло обычный розовато-желтый тон. Ивар вылез из палатки, сложил ее и, погрузив багаж, уселся на платформу трафора. Они двинулись в путь по ущелью, что вело на север, и вскоре развалины остались позади. Теперь Тревельяна окружала пустыня: серые песчаные барханы, пространства, засыпанные мелким щебнем, редкие скалы и чахлая растительность. Мегаполис, оставшийся на юге, походил на разрушенный временем горный хребет – руины тянулись вдоль всей линии горизонта и на расстоянии выглядели как природный феномен.

Велев трафору остановиться, Тревельян слез с платформы и, разминая ноги, несколько раз присел. Затем поднял лицо к небу. Небеса казались низкими, мрачноватыми, и тусклый солнечный шар, висевший над самым горизонтом, не слепил глаза, даже не заставлял прищуриться. Подумав, что утро на Хтоне такое же безрадостное, как вечер, он решил, что подождет здесь посланцев Фарданта. Скорее всего, явится новый Контактер в летательной машине, похожей на корзинку. Не самый удобный транспорт, но за неимением лучшего…

– Эмиссар! – Зов Мозга прервал его размышления. – Обнаружены движущиеся объекты. Приближаются с востока. Расстояние три тысячи двести метров. Три тысячи сто… три тысячи ровно… две девятьсот… две…

– Хватит, – прервал его Тревельян. – Тип объектов и сколько их?

– Машины… кажется, крупные сухопутные машины. Количество – семь экземпляров. Возможно, это роботы.

Из-за дальних барханов появились темные черточки. Они приближались довольно быстро, раскачиваясь на ходу.

– На сокрушителей Побега не похожи, – сказал Тревельян.

– Не похожи, эмиссар. Они гораздо больше, и ориентация корпуса у них вертикальная.

– Как у Контактера. – Присев на платформу, Ивар кивнул. – Это за нами, дед. Думаю, Фардант отправил пеших посланцев. Летать во время бури рискованно.

«Но они идут не с юга, а с востока», – заметил командор.

– Видимо, обошли развалины. В городе большим наземным машинам трудно перемещаться.

«Ну-ну», – молвил Советник и смолк.

Роботы шагали прямо к ним – очевидно, Тревельян попал в зону действия их локаторов. Черточки превратились сначала в серые, под цвет песка, цилиндры, затем в башни, увенчанные полусферами; основания башен были закреплены на треножниках, и три ноги или толстые лапы размеренно двигались, попирая песок. Роботы шли плотной группой и выглядели издалека точно семибашенная цитадель, которая, неизвестно зачем, решила погулять в пустыне.

Шагающие машины приблизились, и Тревельян осознал, как они огромны – с десятиэтажный дом высотой, с верхней полусферой в двенадцать или больше метров в поперечнике. Нижние конечности были короче корпуса, но тоже массивными, толстыми и мощными; они сгибались в двух местах, и каждый шаг сопровождался лязгом и грохотом. Полусфера, торчавшая над башней, как шляпка гриба, несла целую батарею; в вертикальных прорезях виднелись раструбы метателей, орудийные стволы и что-то еще, непонятное, но наверняка смертоносное. Двигательный механизм-треножник заканчивался гигантскими ступнями, а с нижнего края полусферы спускались манипуляторы, сейчас плотно прижатые к обшивке.

Серьезная техника!.. – мелькнуло в голове у Тревельяна. Фардант, наученный горьким опытом, отправил за ними не Контактера, а целый боевой отряд, который мог отбиться от сокрушителей Побега. Бесспорно, это было свидетельством высокой ценности Пришельца из Великой Пустоты.

«Триподы, – молвил командор. – Подобные машины строили у нас в двадцать первом веке. Думали, чем робот больше, тем он страшнее. Если память мне не изменяет, такая штука называлась МОКР, мобильная крепость или попросту мокрец».

– И что же? – спросил Ивар, глядя, как шагающие башни расходятся, окружая его со всех сторон. Последний трипод направился прямиком к нему. Песок под ступнями гиганта со скрипом проседал, и за машиной тянулась цепочка овальных следов.

«А ничего, – отозвался командор. – Слишком крупные боевые роботы в атаке неэффективны. В пустынях либо на каменистом грунте еще туда-сюда, но в горах или, положим, в болоте их можно использовать лишь как опорный оборонительный пункт. Помнится, выпустили два десятка таких мокрецов, а через год-другой разобрали на металлолом».

– Эти не из металла, эти из пластика, – произнес Тревельян, разглядывая внушительную башню.

«Так и наши были не из металла, – сообщил командор. – Броня утяжелит такую огромную конструкцию. Их покрывали… – Советник вдруг замолчал и после секундной паузы поинтересовался: – Как думаешь, что эта дура будет делать?»

Ивар пожал плечами.

– Что положено роботу-посланцу. Вступит в контакт, доложит о прибытии и передаст привет от владыки Фарданта. А потом…

Закончить он не успел – многопалые манипуляторы вытянулись на всю длину, сгребли его вместе с трафором и швырнули в открывшийся люк. Люк захлопнулся со звоном, и Тревельян очутился в темноте.

Глава 13. Гиганты

Скафандр спас Тревельяна от ссадин, ушибов и более серьезных ран. Его швырнули с такой невероятной силой, что он мог сломать позвоночник или разбить черепную коробку, не говоря уж о том, что клешни робота с легкостью раздавили бы незащищенное тело. Понятия, сколь хрупок человек, у этой твари явно не имелось, и пока Ивар ворочался во тьме, пытаясь найти свои руки и ноги, в душу его просочились сомнения. Был ли этот трипод из гвардейцев Фарданта? Он вел себя иначе, чем первый посланник, и тут могли быть всякие причины. Возможно, боевые роботы не так разумны, как отпрыск-контактер, и лишены устройств воспроизводства речи; возможно, их функция – охрана и защита, а не беседы с инопланетным существом; возможно, блоки их памяти слишком малы для размещения языка, даже такого несложного, как альфа-хаптор. Перебирая эти гипотезы, Тревельян подтянул ноги к животу, обхватил колени и оперся спиной о нечто твердое – видимо, о стену. Она раскачивалась вместе с полом – робот, в чьем брюхе он сидел, двигался куда-то по пескам пустыни, в сопровождении приятелей-конвойных. Огромная башня корпуса то подпрыгивала вверх, то опускалась вниз вместе с тревельяновым узилищем.

Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз…

«Похоже, малыш, мы попались, – сказал командор. – Была в старину такая пословица: попался, как кур в ощип… или во щи?.. Кстати, ты знаешь, что такое щи?»

– Знаю, дед. Не такой уж я невежда. – Тревельян вытянул руку, коснулся гладкой поверхности, сообразил, что это трафор, и раздраженно буркнул: – Чего ждешь? Сам догадаться не можешь? Свет давай!

– Прошу прощения, эмиссар, – послышалось нежное контральто. – Эта тряска плохо повлияла на мои интеллектуальные контуры. Но я уже приноровился.

Включились два прожектора. Осмотревшись, Тревельян выяснил, что находится в крохотной каморке, большая часть которой была занята его трафором. Похоже, это узилище делали наспех: стены, пол и потолок, собранные из листов пластика, казались перекошенными, и в них зияли щели и отверстия, одни размером с ноготь, а другие – с ладонь. На полу удалось бы вытянуться во весь рост, но с большим трудом; при попытке встать видеокамера на шлеме уперлась в потолок. Трафор занимал одну из стен, распластавшись по ней плоским блином и придерживая манипуляторами багаж. Ничего не потерялось, все было на месте: палатка, запасные батареи, контейнер с сухим пайком и канистры с водой.

– Вот что, друг мой, – сказал Тревельян, обращаясь к Мозгу, – принимайся-ка ты за работу. Этот прожектор подними повыше, к потолку, другой пусть светит слева, имущество сдвинь в угол, а сам перебирайся на пол и изобрази мне что-нибудь вроде сиденья. Оно должно быть со спинкой и подлокотниками… Так, хорошо! – Он уселся и добавил: – Желательно амортизировать тряску.

– Постараюсь, эмиссар.

Мозг уловил ритм движений трипода, и раскачивания прекратились. Погрузившись в синтетическую плоть, Ивар сидел с закрытыми глазами, вспоминая свой уютный транспортный корабль, его просторные палубы, жилые отсеки, кают-компанию с камином и мебелью из настоящего дерева, бассейн в спортивном зале и широкий коридор с портретами прежних пассажиров. Неплохо бы там очутиться, поболтать минутку с Анной Кей и даже с экологической инспекторшей… потом поплескаться в бассейне, съесть отбивную под чесночным соусом и запить коктейлем «пять сестер», смешанным по рецепту кни’лина… потом поразмышлять, с чего начнется его миссия на Пекле… Серый Трубач перешел горы… Серьезное событие! Очень серьезное! Пожалуй, тут…

«Перестань, – проворчал командор. – Мы пленники, малыш! И волокут нас черте куда по этой гнусной пустыне… Пора за дело приниматься».

– Пора, – со вздохом согласился Ивар. – Мозг!

– Слушаю, эмиссар.

– Средства наблюдения в порядке?

– В полной готовности, эмиссар. Голокамеры, локатор, интравизор, датчики для измерения полей и все остальное… Что я должен делать?

– Видишь дырки в потолке? Введи в них несколько контактных нитей с лазерами, локатором, видеодатчиками и протяни до наружной обшивки. Думаю, если прожечь в ней маленькие отверстия, эта махина не заметит… Пристроишь камеры где-нибудь под верхним колпаком. Мне нужен круговой обзор.

– Будет исполнено.

Серебристые щупальца-нити взмыли над головой Ивара и потянулись вверх, к потолку. Не прошло и десяти минут, как Мозг сообщил, что отверстия в обшивке проделаны и аппаратура наблюдения выведена наружу. Стены заволокло мерцающим туманом, затем появилось голографическое изображение местности: пустыня с барханами, скалами и серыми песками, тусклое красное светило и шесть триподов, окружавших машину с пленником. Их гигантские ноги вздымались и опускались, башни-корпуса покачивались в мерном походном ритме, амбразуры были открыты и орудийные стволы торчали в них, словно редкая щетина на голом черепе. Городские развалины уже исчезли за холмами, и мнилось, что на планете нет ничего, кроме песка, камней и редких пятен растительности. Солнце висело над самым горизонтом; долгий день Хтона только начинался.

– Курс? – спросил Тревельян.

– Северо-восток, эмиссар, – доложил трафор густым басом, ориентируясь по солнцу. – Примерно сорок два градуса к линии экватора.

«Не туда идем. – От Советника нахлынула ментальная волна тревоги. – Полагалось обогнуть город с востока и двигаться на юг, к большому оазису. Таким маршрутом мы к Фарданту не доберемся!»

– Значит, роботы не его. – Признав этот факт, Ивар почувствовал облегчение. В Книге Йездана было сказано, что будущее бросает тень перед собой, но не каждый способен прочесть его знаки. В данной ситуации большого ума для этого не требовалось.

«Наш покойный чемодан говорил, что северо-восточная часть континента принадлежит Матайме. Вывод, малыш, очевиден».

– Да, – согласился Тревельян, озирая окрестности. – Но что мы могли поделать? Удирать от этих гигантов рискованно. Получили бы плазмой в корму.

«Кто это мы? – ворчливо поинтересовался командор. – Твоя ошибка, парень! Зря высунул нос из города! В развалинах нас бы не нашли. Ну, ладно, ладно… Сидим мы тут, как Иона в чреве китовом, и в этом есть свои преимущества. Ты про Иону помнишь?»

– Что за экзамен, дед? То щи, то Иона… Ты Советник, так советуй!

«Совет простой: перехватить управление».

– А дальше как, почтенный предок? Ни рычагов, ни контрольной панели, ни навигационного шлема… Мне с этой машиной не совладать.

«Тебе и не надо, – сообщил командор. – Я этим делом займусь. Имплантируй мой кристалл в жестянку, и пусть он…»

Взволнованный голос трафора прервал его:

– Прошу прощения, достойный ньюри… – К командору Мозг относился с подчеркнутым уважением, именуя его «ньюри», как требовали традиции кни’лина. – Еще раз прошу простить это недостойное устройство… К нам приближаются воздушные объекты. Четыре, согласно показаниям локатора.

– На что похожи? – быстро спросил Тревельян. – На гусениц Побега или машину, в которой прибыл Контактер?

– Выясню в ближайший период времени, эмиссар. Дистанция слишком велика, но аппараты летят быстро.

Гигантские мокрецы тоже что-то ощутили. Темп их ритмичных движений изменился; машина Тревельяна внезапно замедлила ход, остальные продвинулись метров на триста-четыреста и замерли, будто совещаясь. «Интенсивный обмен радиосигналами», – доложил Мозг. Он длился не дольше нескольких секунд, потом одна из огромных башен втянула лапы треножника и опустилась на песок. Другие стали расходиться, занимая позиции в вершинах правильного пятиугольника, окружавшего центральный трипод. Этот маневр производился слаженно и четко, но был непонятен Тревельяну; ему казалось, что в схватке наземных машин с воздушными все преимущества на стороне последних.

Пять триподов остановились, треножники под их днищами начали вращаться, огромные лапы слились в зыбкий круг, и к небу, окутывая башни, взметнулись тучи грунта. Пленивший Тревельяна робот тоже всколыхнулся и словно бы начал оседать под мерное гудение; вершины окружающих барханов поползли вверх, почва приблизилась, серые холмы отрезали линию горизонта.

«Зарываются в землю, – пояснил командор. – Ну, стратеги, ну, хитрецы! Сюрприз готовят неприятелю!»

На колпак машины обрушилась груда песка, видеокамеры ослепли, но Мозг тут же приподнял их на тонких гибких нитях, восстановив обзор. Взгляду Тревельяна открылась пустыня: прямо под камерами трафора – невысокий холмик, а дальше – камни, барханы, пески и цилиндрическая башня, торчавшая на равнине, как вытянутый в небо перст. Ее навершие неторопливо поворачивалось, стволы смотрели в зенит и было их не меньше трех десятков.

– Что это значит, дед? Ловушка? – спросил Тревельян.

«Она самая. Приманка на виду, пять мокрецов в засаде, а наш, с особо ценным грузом, вовсе вне игры. Берегут тебя, парень! Очень ты нужен их хозяину! Может, плюнем на Фарданта и двинемся к Матайме? Не все ли равно, черт или дьявол!»

– Про Фарданта я хоть что-то знаю, а о Матайме ничего. Знакомый черт лучше незнакомого, – произнес Ивар и ткнул в подлокотник пальцем. – Мозг! Определился с воздушными объектами?

– Еще немного, эмиссар. Через полторы минуты они попадут в зону видимости, и я сравню изображение с данными локатора. Они похожи на известный вам аппарат, но есть отличия.

В южной части небосклона всплыл над ближними холмами темный вытянутый силуэт, за ним – еще три. Они казались более плотными, более вещественными, чем та дырявая корзинка, в которой летал Контактер. Хотя очертания были почти такими же.

– Ясно, – сочным баритоном молвил трафор. – Аппараты знакомой модели, но с экипажем. В них боевые роботы, эмиссар. Устройство, что контактировало с вами, а потом погибло, называло их сокрушителями.

«Вот и спасательная экспедиция, – заметил командор. – Целый эскорт за нами выслали, однако поздновато. Сейчас от этих бойцов пух и перья полетят».

Летательные машины развернулись, став едва заметными кружками на фоне солнечного диска, и выбросили сноп ослепительных лучей. Одинокая башня ответила шквалом огня; видимо, ее метатели были мощнее, но цель, первая из атакующих машин, перемещалась слишком быстро. Не будучи экспертом в области вооружений, Тревельян, однако, знал, что в таких поединках маневренность и скорость обработки данных важнее грубой силы; в конечном счете торжествовал победу тот, кто лучше целился и мог ускользнуть от вражеского удара. Впрочем, метатели плазмы, как и старинные ракеты, лазеры, фризеры и свомы [29], не относились к серьезным средствам истребления и в планетарном масштабе не могли тягаться с геофизическим оружием, аннигиляторами, деструкторами и кибервирусами [30].

Трипод оборонялся, нападавшие падали в стремительном пике, избегая плазменных струй, перечеркнувших небеса. Четыре машины пронеслись над башней, плюнули веером молний, и песок у подножия гиганта начал плавиться. Его огромный корпус накренился, обшивка треснула, но батареи в верхней полусфере по-прежнему вели огонь. Противник, однако, был слишком юрким – Тревельяну казалось, что ни одна из воздушных машин не задета. Он слышал, как шипит пронзенный плазмой воздух, и различал потрескивание остывающего песка. Если не считать этих звуков, битва вершилась в полной тишине.

Эскадрилья атаковала опять – вероятно, оружие воздушных аппаратов и заполнявших их сокрушителей было эффективнее на близкой дистанции. Шипение воздуха сделалось пронзительным, над почвой, закрывая башню, взметнулись клубы дыма, и кусок обшивки с грохотом рухнул вниз. Молния задела борт одной из машин, на землю полетели обугленные механизмы, в которых Ивар узнал жуков-сокрушителей Фарданта. Башнеподобный корпус трипода наклонился еще сильнее. Молнии огненной короной ветвились и дрожали вокруг его купола.

«Они стараются не сжечь его, а повалить, – пришла мысль от командора. – Правильная тактика!»

– Почему?

«Потому, что мы с тобой можем оказаться в этой штуке. Фардант хочет заполучить тебя живым».

– Я в этом не уверен, – отозвался Ивар, наблюдая, как башня медленно клонится к земле. Ее орудия еще стреляли, купол вращался, стволы двигались вверх-вниз, отыскивая цель, однако трипод был обречен: из трещин в обшивке били багровые струи, что-то горело, расточаясь желтоватым дымом, и часть метателей прекратила огонь. Камни и песок у подножия башни превратились в лавовое озерцо, над которым дрожал раскаленный воздух, и не было сомнений, что температура там адская. Пожалуй, решил Тревельян, скафандр его бы защитил, но оставался верный шанс задохнуться – воздушных регенераторов в скобе не имелось. Будь он сейчас внутри погибающего мокреца, Фардант получил бы труп с сожженными легкими. Но, возможно, это устраивало владыку? Или битва велась по другой причине, никак не связанной с Пришельцем из Великой Пустоты?

На миг Ивар прикоснулся к ментальной матрице Советника и ощутил обуревавший того азарт. Видимо, зрелище схватки напомнило деду те времена, когда он вел десантников в атаку, пилотировал истребители, командовал фрегатами и крейсерами – словом, был человеком, а не призраком в памятном кристалле. Ему хотелось принять участие в этом сражении, драться на любой стороне и с любым результатом, ибо не результат, а процесс был важен для него. Старый боевой конь, подумал Тревельян; услышал звук трубы и бьет копытами.

Башня рухнула. Вверх взметнулись брызги лавы, оседая алыми каплями на броне титана. Его орудия смолкли, колпак раскололся, из пробоин валил дым, собираясь в густое облако, щупальца бессильно распластались по земле. Машины сокрушителей Фарданта нависли над ним, словно грифы-падальщики над телом мертвеца; сквозь решетчатые конструкции виднелись темные силуэты роботов-жуков.

«Сейчас, – зашептал командор в голове Тревельяна, – сейчас…»

Роботы зашевелились. Первый жук спрыгнул на панцирь трипода. Из-под его резака веером полетели искры. Тревельян затаил дыхание.

«Огонь!» – выкрикнул командор, и, словно повинуясь его приказу, пять башен восстали над серыми песками. Яростное пламя хлестнуло из их раскрытых амбразур, потоки плазмы переплелись в воздухе, вспухли ярким оранжевым шаром, заставив Ивара прикрыть глаза. Когда он поднял веки, плазменный шар уже погас, и буйный вихрь, порожденный взрывом, играл бесформенными обломками, то подбрасывая их к небу, то кружа над песком, то с грохотом швыряя на корпус разбитого трипода. Ни воздушных машин, ни жуков-сокрушителей в окрестностях не наблюдалось – только дым и пепел, камни и прах, черные обгорелые хлопья да остывающая лава.

Пленитель Тревельяна тоже зашевелился и стал выбираться на поверхность. Вершины холмов резко ухнули вниз, со всех сторон раскрылся горизонт, и поле битвы казалось теперь небольшим пятачком, заваленным останками машин и стекловидными глыбами спекшегося камня. Лапы треножников пришли в движение, камеру наполнил негромкий рокот, кресло под Иваром качнулось, барханы и скалы поплыли назад. Шесть гигантов шагали в прежнем направлении, седьмой остался лежать в груде обломков, и ветры уже заметали его песком.

«Полководцы у этого Фарданта редкие ослы, а сам он олух, – пробурчал командор. – Никакого понятия о тактике и стратегии! И думаю я, что все вояки здесь того же уровня».

– Ну, к Матайме это не относится, – отозвался Тревельян. – Как-никак, нынче он в победителях.

«Ты не понимаешь, малыш. Ловушка-то была элементарной!»

– И что отсюда следует?

«С одной стороны, ее не распознали, а с другой, ничего хитрее не понадобилось. Это знак малого опыта и полного застоя стратегической мысли. Если тут воюют, то дальше пограничных стычек дело не идет. Оборонительная доктрина, дохлый номер! Могу утверждать это с гарантией – иначе за тысячи лет один из владык взял бы верх над остальными. – Сделав паузу, командор испустил ментальный вздох и добавил: – Я бы тут развернулся! Эх, развернулся! Я бы обороняться не стал! Первым делом нанес бы упреждающий удар по всем укрепрайонам, из-под земли бы нанес, из старых городов, при воздушной поддержке, для устрашения потенциального противника. Потом раздавил бы Поганого Стручка, обосновался на побережье и приготовил всякие сюрпризы – роботы-субмарины, боевые платформы в ближнем космосе, систему электронного подавления и батареи фризеров и свомов. И тут пошла бы у нас глобальная война! Что ни день – атаки и битвы, фланговые обходы и «котлы», сражения на суше, в море и воздухе! Я бы им показал, как нужно воевать!»

– Что за людоедские мысли, дед! – возмутился Тревельян. – Ну ты даешь! Что за кровавый агрессор!

«Я – боевой офицер Звездного Флота! – раздался в ответ ментальный рык. – Ты с кем разговариваешь, недоумок! Агрессор, людоедские мысли… Где ты тут людей увидел, где унюхал кровь, хотелось бы мне знать! Кругом одни тупые роботы да кролики трехглазые! А если так, отчего не поиграть? В оловянных солдатиков или в роботов, жуков, мокрецов и гусениц… – Он сбавил тон и горестно пробормотал: – Дьявол! Что мне еще остается?»

Обидевшись друг на друга, они упорно молчали с полчаса. Солнце Хтона застыло над горизонтом, ветер гнал по пустыне мелкий песок, заметая следы огромных роботов, голограмма вокруг Тревельяна мерно покачивалась в такт шагам трипода. С каждой минутой он уносил пленника все дальше от фардантовых владений и от корабля, оставшегося у подножий гор. Шли третьи стандартные сутки после приземления, и долг требовал поторопиться, все чаще намекая, что социоксенолог Ивар Тревельян, разведчик-наблюдатель Фонда, кавалер Почетной Медали, Венка Отваги и Обруча Славы, летел вовсе не в этот унылый мир, заброшенный во тьму Провала. Долг шептал, что его ждут совсем в другом месте, на знойной планете с двумя солнцами, где обитали не роботы, а люди. Правда, не очень приятные, склонные к резне, кровопролитию и людоедству, что было только дополнительной причиной для поспешности.

Наконец Ивар произнес:

– Если я верно понимаю, ты хотел подключиться к нашему триподу и захватить управление? Это отличная мысль!

«Еще бы, – проворчал, оттаяв, командор. – Давай-ка займемся делом, паренек. Предупреди жестянку. Мне придется взять под контроль часть его оперативных блоков. Надеюсь, обойдется без соплей и визга».

– Мозг, – произнес Тревельян, стягивая шлем.

Сиденье под ним слегка дрогнуло.

– Слушаю, эмиссар.

– Я подключу к тебе ньюри Советника. – Сняв наголовный обруч, он сдвинул пластинку, закрывавшую кристалл. – Нужно добраться до разума трипода. Цель – полное подчинение. Мой достойный предок будет руководить тобой.

Обычно Мозгу не нравилось вмешательство в его мыслительные процессы, но сейчас обошлось без возражений. Даже наоборот – он пробормотал что-то о высокой чести, о том, что послужит ньюри Советнику как самому Йездану, после чего в подлокотнике кресла раскрылся канал. Ивар опустил туда кристаллик, и крохотное зернышко исчезло в изменчивой плоти трафора. Затем раздался голос командора – на этот раз не телепатический, а вполне реальный; он использовал речевые центры робота.

– Я на месте, малыш.

– Хорошо устроился?

– Словно младенец в люльке. Приступаю к операции.

Тонкие нити взметнулись к стенам и потолку, исчезнув в голографическом мираже. Тревельян знал, что происходит: сквозь трещины и отверстия в переборках контактные нити тянулись дальше, к механизмам и управляющим блокам трипода, к оружию и датчикам восприятия, к его памяти, хранившей функциональные программы и повеления Матаймы. Эта шагающая крепость могла погибнуть в битве или победить, но не предать владыку – во всяком случае, на трипода не влияли ни убеждения, ни угрозы, ни обещания благ. Существовал единственный способ, чтобы привести его к покорности, – прямой контроль над разумом. Точнее, над заменявшим его программным блоком.

– Что там внутри? – спросил Тревельян.

– Искусственные мышцы, как в твоем скобе, только огромные. Скелета нет, несущая конструкция – панцирь. Сейчас я возьму пробу… – Командор смолк, но тут же сообщил: – Кремнийорганика, как и ожидалось.

– Источник энергии?

– Сами мышцы и вязкая тягучая среда, в которую они погружены, что-то вроде протоплазмы. Это аккумулятор огромной емкости, и от него заряжается оружие. Других энергетических источников я не нашел, но и этого хватит, чтобы шагать и стрелять. Забавная технология! Мокрецы были устроены иначе, однако способ для нас не новый. Помнится, еще лет шестьсот назад…

Огромная башня покачнулась.

– Ты давай поаккуратнее, – сказал Тревельян.

– Первая нить с анализатором – в блоке управления. Сейчас я подключу другие каналы, и мы с жестянкой обшарим его память. Держись! Может слегка потрясти.

Робот внезапно остановился, инерция швырнула Ивара вперед, но он успел вытянуть ноги и упереться в переборку. Пять гигантов, сопровождавших его пленителя, тоже замерли, словно в недоумении; ветер засыпал песком их огромные ступни, орудийные колпаки вращались, стволы смотрели в небо, целясь в незримого врага. Но небеса, как и земля, были пустынны.

– Я притормозил мокреца, чтобы зря не дергался, – сообщил командор. – Защиты от внешнего проникновения нет, вскрывать пароли не пришлось, но в башке у него интересного мало. Примитивный разум, ниже порога Тьюринга. Та-ак… Функциональный модуль: движение, ориентация в пространстве, ремонт, управление оружием, курсоуказатель и что-то наподобие радаров… Модуль оперативных программ – ну, с ним все ясно! Могу подтвердить, что этих гвардейцев послали за нами и что хозяин их – Матайма. Стратегический модуль… Здесь три-четыре хитрости, вроде той, с засадой… элементарные приемы… я говорил, что военная мысль тут в застое… Что еще? А, связь! Коммуникация! Хочешь с ним пообщаться?

– Не имею желания, – откликнулся Ивар. – Впрочем, узнай, для чего я понадобился Матайме. Любовь и дружбу предлагает? А что взамен?

– Вот об этом никакой информации. Я же сказал, пустая башка, интересного мало… Правда, кое-что есть – наш урод командует другими лоботрясами. Он у них за сержанта.

– А ты так сможешь?

– Хмм… В стандартном режиме – без сомнения, но в необычной ситуации… Не знаю. Надо попробовать.

Тревельяна подбросило вверх, потом в одну сторону, в другую и снова к потолку. Он судорожно вцепился в ручки кресла. Голографическое изображение, которое транслировал Мозг, тоже скакало и прыгало, но все же Ивар различил, что пять огромных машин топчутся на месте, нелепо изгибают лапы, задирают их, раскачиваются и вроде бы пытаются кружиться. Вскоре один гигант остановился, и движения остальных сделались менее сумбурными. Потом замер второй трипод, и кресло под Иваром тут же стало покачиваться в мерном ритме: та-тати-та, та-та-та. Машина, в которой он сидел, и три другие танцевали; их пляска была неуклюжей, но, очевидно, командор так не считал.

– С четырьмя я могу справиться, а два олуха лишних, – заявил он с явным удовлетворением. – Может, расстрелять их на месте? Нет, подождем! Вдруг пригодятся.

Где-то вверху, над головой Тревельяна, послышался тихий шелест.

– Что ты делаешь теперь, дед?

– Вращаю локатор. Ориентируюсь и выбираю маршрут. Сейчас отправимся к Фарданту. Курс – на юго-запад. Построиться в колонну по одному! Выше головы, парни! За мной! Нас ждут великие дела!

Роботы дружно повернулись и, ускоряя ход, затопали по пескам. Шли они не так, как раньше, а синхронно поднимая и опуская конечности, словно солдаты в парадном строю. В раскрытых амбразурах темнели орудия, вихрилась пыль вокруг гигантских ног, мерно покачивались башни-корпуса, солнечные блики играли на макушках полусфер. Каски, сапоги, стволы… – мелькнуло в голове у Тревельяна. Карикатурное воинство гигантов на марше…

В вокодере трафора каркнуло – дед прочистил несуществующее горло, – потом раздался свист. Марш десантников, узнал Ивар. Похоже, его предок был доволен, даже счастлив. Наверное, как говорилось в Книге Йездана, в его душе сейчас порхали медоносные мотыльки.

Солнце, тусклый красный мячик в голографической проекции, светило Тревельяну в левую щеку. Иногда оборачиваясь, он видел пятерых триподов, шагавших след в след за его машиной, и вспоминал, что машина теперь в самом деле е г о. Немаловажный факт! Он явится к Фарданту не просителем, а победителем, на собственном транспорте и при оружии. Позиция сильнее прежней, так что можно смириться с потерянным временем и нервотрепкой, которую учинил Побег. Только вот Контактера жаль…

Ивар вздохнул и велел трафору включить сделанную в городе запись. Безусловно, эта скульптурная группа станет сенсацией, подумалось ему, причем гораздо большей, чем встреча с сильмарри. Номады космоса далеки от людей и прочих рас, что обитают во Вселенной, а о лоона эо знают все. Мудрый народ, но необщительный, замкнутый и потому таинственный… Каждый факт их истории ценен – тем более, что об этой планете, заброшенной в Провал, они могли и сами позабыть. Но когда-то тут находилась их процветающая колония или, что тоже не исключено, материнский мир, древний мир исхода. Быть может, здесь, под песками пустыни – неоспоримые свидетельства того, что не Куллат являлся их прародиной, а Хтон, откуда они переселились еще в эпоху даскинов. Так случается нередко – улетевшим в новые миры дается шанс, а тех, кто остался, инертную массу домоседов, ждут вырождение, гибель и забвение…

Он смотрел на четыре фигуры, разглядывал их не спеша, то приближая, то отдаляя изображение, изучал их лица и позы, спокойные, грациозные и в то же время полные экспрессии и жизни. Мастерство скульптора восхищало его; поистине нечеловеческий дар, недосягаемое совершенство для землян, скованных физиологией собственной расы. Два пола, женщины и мужчины, а все остальное – уродство, давно изжитое отклонение… Но тот, кто создал эти статуи, мог сочетать в себе оба начала, и значит, выйти за границы, дозволенные человеку.

Вздрогнув, Ивар приложил к вискам ладони и энергично потер лоб. Эти мысли уже приходили к нему! Точно, приходили! Вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах, он не смог, но был уверен, что размышлял о существе, о мастере лоона эо, творившем неземную красоту. Это первое воспоминание потянуло за собой второе: теперь ему казалось, что он уже видел эти четыре фигуры, в таких же позах, на таком же постаменте, из того же камня, светлого мрамора, но не белого, а с золотистым оттенком. Видел! Когда? Ясно, что не в последние годы, раз в памяти не сохранилось подробностей! Где? Само собой, не в тех мирах, что патронируются Фондом, не на планетах хапторов, не на Горькой Ягоде, не на космической станции кни’лина… В музеях Земли, Венеры или Марса?.. Возможно, на Гондване?.. Там, в городах отдыха, на улицах и площадях, масса всяких статуй, и есть среди них инопланетные, весьма почтенной древности…

– Хорошо идем, – раздался голос командора. – Первый, то есть сержант, отслеживает направление, второму и третьему я велел следить за небом, четвертому… Нет, так дело не пойдет! – перебил он сам себя. – Первый, второй… Не годится! Нужно им присвоить имена. Так сказать, боевые клички. У тебя есть соображения?

– Ровным счетом никаких, – сказал Тревельян, погруженный в собственные мысли. Ему казалось, что если он видел эти статуи, то не на Гондване и не на Земле. Марс и Венера тоже отпадали, а на планетах лоона эо и в их астроидах он никогда не бывал.

Где же тогда?.. В голографической записи? В сети Ультранета?.. Во сне?..

– У первого имя есть, будет у нас Сержантом, – молвил призрачный Советник и на секунду задумался. – Остальным дадим боевые прозвища. Знаешь, как-то попалась мне старинная винтовка… редкая вещь, пулевое оружие, начало двадцать первого века… Вот в ее честь и назовем.

– Это как же? – поинтересовался Тревельян. – Винтовка одна, а мокрецов, не считая Сержанта, у нас пятеро.

– Одна-то одна, зато деталей много. Это было сложное устройство, не то что лазер. Штык, затвор, приклад, обойма, пуля… Так и назовем. Группа, отдаю приказ зафиксировать имена в порядке движения в колонне: первый – Сержант, второй – Штык, третий… – Командор перечислил клички и дождался подтверждения. Потом велел: – Стоп! Справа по курсу непонятный объект. Пуля, произвести разведку!

– Что за объект? – встрепенулся Ивар.

– Ложбина, а в ней какие-то обломки. Сейчас я прикажу трафору дать это место крупным планом.

В голографической картине, окружавшей Ивара, раскрылось окно. Теперь он мог следить за Пулей, шагавшим к подозрительному углублению, и разглядывать валявшийся там корпус разбитой машины. Вероятно, это был трипод, наполовину засыпанный песком и будто бы обглоданный – в куполе и обшивке зияли дыры, оружие исчезло, от треножника с лапами-ходулями осталась только красноватая пыль.

– Похож на наших бойцов, – заметил командор. – Давно тут лежит. Я бы сказал, не первое десятилетие.

Пуля внезапно остановился. Стволы орудий в его куполе пошли вниз и глядели теперь на останки собрата.

– Хмм… – пророкотало в вокодере. – Что-то странное творится, малыш… Сообщение от Пули: двигаться дальше опасно. Сейчас я попробую уточнить.

Наступила тишина. Ивар разглядывал лощину, соображая, что на природную складку рельефа она не походит, а выглядит точно округлая яма или воронка с осыпавшимися краями. В центре, где находился разбитый трипод, ее глубина составляла метров восемь-десять.

– Я опросил Пулю и Сержанта, – произнес командор. – Понять их нелегко, три извилины в мозгах и те прямые… Сообщают, что в этой ямине таится что-то живое и неприятное. Надо бы проверить. Больше знаешь, дольше проживешь.

Повинуясь его приказу, Пуля шагнул к воронке и начал спускаться вниз. Грунт проседал под его тяжестью, и Тревельяну показалось, что от ступней гиганта растекаются песчаные волны. Затем в них стали появляться крохотные углубления с черными точками посередине, словно кто-то буравил песок, стараясь выбраться наружу. Их было все больше и больше, и наконец земля вокруг треножника разверзлась и закипела. Мириады крохотных тварей потоком хлынули из невидимых нор, облепили треножник, ринулись вверх, карабкаясь по обшивке огромной башни, вгрызаясь в пластиковую броню. Пуля покачнулся, его орудия ударили длинными струями огня, но легионы врагов, неисчислимых, как дождевые капли, ползли и ползли из песка. Треножник уже превратился в большой шевелящийся ком, и первые темные струйки достигли купола с орудиями.

– Микророботы, – произнес Советник. – Что-то подобное есть у хапторов, а вот у нас… Нет, не помню, производилось ли такое оружие. Если и было, то недолго. Кибервирусы эффективнее.

Пуля раскачивался все сильнее и сильнее. Из бойниц его купола выплескивал огонь.

– Мозг! – позвал Тревельян. В ответ что-то пискнуло. – Не понимаю тебя. В чем дело?

– Прошу простить, эмиссар. – Голос трафора казался чуть слышным. – Достойный ньюри занял мой речевой аппарат. Я сформировал дополнительный, но он не очень совершенен. Желаете отдать приказ?

– Ты ведешь запись?

– Да, как вы распорядились. Записываю все существенные эпизоды.

– Хорошо. Продолжай в том же духе.

Ноги Пули подломились, разъехались, и он грузно опустился на песок, раздавив днищем останки погибшего робота. Вероятно, крохотный враг уже терзал искусственные мышцы, поддерживающие корпус трипода. Темные ручейки струились на самый верх башни, к орудийному куполу, но батарея еще продолжала стрелять.

– Этого бойца мы потеряли, – сказал Тревельян.

– Все равно он лишний. Новая информация дороже. – Кресло под Иваром заколыхалось, словно командор ворочался в теле трафора. Потом он сказал: – Сержант утверждает, что эти мураши – не оружие. Форма кремнийорганической жизни, распространенная на всех материках. Они пожирают энергию и ценное сырье, в первую очередь металлы, а их тела перерабатываются владыками. Это утильщики, парень. Думаю, на месте схватки Стручка с Фардантом их сейчас полным-полно.

– Наверное, такие же потрудились в древнем городе, – отозвался Ивар. – Но здесь не домен Фарданта, здесь пустыня. Кому подчиняются эти твари? Кому служат?

– О том Сержанту неизвестно.

– Одичавшая ветвь?

– Возможно. – Пуля рухнул под напором крохотных созданий, его метатели смолкли, и командор произнес: – Мир праху твоему, солдат. Родина тебя не забудет. – Затем, оставив похоронный тон, он отдал приказ: – Вперед, бойцы! Шагом марш! Нас ждут славные сражения!

– Это какие же? – с тревогой осведомился Ивар.

– Будем прорываться через периметр. Ты не забыл, что на границе целый укрепрайон? Хода до него три часа с половиной, и скоро нас засекут радары или местный аналог подобных устройств. То есть могут засечь, но у наших гвардейцев имеются средства противодействия, генераторы помех. Надеюсь, сможем подобраться на дистанцию прямой видимости.

Сержант бодро пылил по равнине, за ним мчались Штык, Затвор, Приклад и Обойма, и солнце, красный плод в желтоватом небе, отсвечивало в их куполах. Ивар потянулся к контейнеру с пайком, сжевал сухую плитку, запил водой и молвил:

– Слушай, дед, а без драки нельзя? Скажем, я вылезу наружу и прогуляюсь вдоль границы… У сокрушителей наверняка есть связь с Фардантом. Они запросят инструкций и либо пропустят нас, либо придется ждать летательную машину. Мы, в конце концов, цивилизованные существа, и потому…

– Ха! – Советник изобразил нечто похожее на фырканье. – В Галактике, знаешь ли, силу ценят больше цивилизованности!

– В Галактике сейчас мир.

– Сейчас! А что было девять-десять тысячелетий назад, когда разрушили эту планету? Клянусь Владыкой Пустоты, была война! Не забывай, что Фардант и все остальные владыки – пришельцы из прошлого и что они воюют до сих пор. Значит, мы должны продемонстрировать силу и решимость. Мирная тактика плохо скажется на нашем имидже.

– Мы доказали силу и решимость, пролетев над континентом Кроры, – возразил Тревельян. – Мы сожгли два десятка сокрушителей, а сами уцелели.

– Хорошее начало, мой мальчик. Повод продолжить в том же духе! – рявкнул командор, и в этих словах ощущалась железное упорство. Его не переубедить, подумал Ивар. Предку хотелось поразмяться, и Хтон был для него самым подходящим местом, чтобы поиграть в солдатики. Он, вероятно, уже предвкушал, как будет штурмовать границу, вести перестрелку с батареями Фарданта и биться с сокрушителями врукопашную. Небезопасное развлечение!

– Нас могут подстрелить, – напомнил Тревельян и услышал в ответ:

– Не дрейфь! Положись на меня, сынок!

Роботы быстрым маршем двигались к границе, солнце багровой черепахой ползло по небосводу, и, кроме барханов, скал, редких растений да странной живности, смотреть было не на что. Мысли Ивара вновь повернули к заброшенному городу, к изваяниям и древней истории лоона эо. При всем различии историй галактических рас и менее продвинутых цивилизаций, еще не вышедших в космос, было в них нечто общее: каждая складывалась из множества крохотных фактов, облетавших с ее древа точно листья под ветрами времен. Но древесные ветви, то есть память о крупных событиях, не засыхали и не опадали, являясь источником новых побегов, мифов, сказок и творчества гениев. Возможно ли, чтобы лоона эо забыли о катастрофе, постигшей планету? О крушении целого мира? Нет, никогда! Это событие казалось не просто крупным, а чудовищно бедственным. Такое не забывается, размышлял Тревельян, одновременно пытаясь вспомнить, где он видел эти четыре фигуры. Но его старания были тщетными.

– Приближаемся к границе домена. Пока нас не засекли, – сообщил командор. – Хорошо бы подобраться километра на четыре. На земле для плазменных метателей это самая эффективная дистанция.

Ивар кивнул. Поток плазмы и лазерный луч неизмеримо превосходили по дальности и мощности старинную артиллерию, но распространялись прямолинейно и не годились для навесной стрельбы. Эти средства поражали только видимую цель, и основной ареной их применения являлся космос.

– Надеюсь, там есть высокие барханы, – бормотал призрачный Советник. – Барханы очень бы пригодились… холмы, овраги, ямы… любые естественные укрытия… Успех операции – скрытность, внезапность и натиск… еще чуть-чуть обмана… Ну, обмануть этих придурков – дело невеликое!

На горизонте замаячили вершины скалистой гряды, уходившей на восток и запад сколько видел глаз. Рубеж, понял Ивар и распорядился приблизить изображение. На маленьком экране возникли утесы в пятнах лишайника, плоская каменная плита, нависшая над дырой пещеры, дальние скалы и поросль знакомых, похожих на блюдца цветов. Они тянулись широкой полосой вдоль укрепления, их чашечки были повернуты к солнцу и отсвечивали серебром. Застывшая статичная картина, нигде ни намека на движение.

– Цветы, дед, – промолвил Тревельян. – Откуда тут цветы? И зачем?

– Спрошу Сержанта. – Секундное молчание, затем раздалось: – Это не оружие и уж во всяком случае не цветы. Накопители энергии. Видишь, глядят на светило… Наверное, у каждого владыки поля таких тарелок. Они не умеют подпитываться из Лимба.

Сержант повернул направо, а за ним – вся колонна огромных бойцов.

– Нужно выбрать позицию, пока нас не увидели, – объяснил командор. – Если преодолеем периметр, им нас не достать. Сержант утверждает, что наши мокрецы пошустрее жуков.

Вскоре они добрались до возвышенности, где скальный щит, лежавший под пустыней, выходил наружу. Тут встречались большие каменные глыбы, заметенные песком, дюны были круче и почти скрывали колпаки триподов, а между возвышенностью и границей домена простирался ровный участок, подходящий для продвижения гигантских машин. Командор сообщил, что место здесь удобное, и принялся расставлять свое войско за холмами, одновременно просвещая Ивара насчет прицельного огня и стрельбы по площадям, ковровых и точечных ударов, фронтальных атак, обходов с фланга и окружения. Наконец четыре трипода поджали лапы и встали на грунт за песчаными холмами, а пятый, Обойма, полез на склон, перевалил через гребень и начал спускаться на равнину.

– Разведка боем? – спросил Тревельян.

– Вот именно. Обойма у нас пятый лишний, так что его судьба – погибнуть с честью и славой. Но не без пользы: мы засечем огневые точки и накроем их залпом. Как я тебе объяснял, у прицельной стрельбы огромное преимущество перед ударом вслепую; если знаешь, куда палить, то…

Сухой шелест наэлектризованного воздуха прервал его. Фиолетовые стрелы молний метнулись от утесов, и трипод, стремительно шагавший к укреплениям, ответил из всех стволов. Какое-то время ему удавалось избегать прямых попаданий, но он был слишком огромен и слишком заметен на ровном, как стол, песке. Линия утесов озарилась сотнями огней, потоки плазмы стали гуще, и Тревельян услышал, как шипит раскаленный камень и как воздух с резким хлопком заполняет пустоту. Молнии настигли Обойму, и на мгновение его корпус засветился, точно чудовищный фонарь, плывущий над равниной. Купол трипода вспыхнул, орудия ударили в последний раз, пробив в скалах широкие бреши, затем броня вспучилась и лопнула с оглушительным грохотом.

– Ничего не скажешь, лихой молодец! Прошел почти половину дистанции, – заметил командор. – Ну, с богом! Начнем артподготовку. Занять позиции по боевому расписанию! Захватить цели в назначенных секторах! Огонь!

Четыре машины поднялись на своих треножниках, и Тревельян ощутил, как дважды содрогнулся корпус Сержанта. Залп! И снова залп! Широко шагая, его машина поднялась на холм вместе с другими триподами, и веера молний вновь развернулись перед ними. Скалы на другой стороне равнины затянуло дымом, колонны пламени взметнулись к небесам, грохнул взрыв, и командор заревел:

– Вперед, ребята! Прицельный огонь по флангам! Двигаться на максимальной скорости!

Следующие секунды слились для Тревельяна в миг неимоверной тряски, громовых раскатов и ослепительного блеска огненных стрел, коловших зрачки. В трафоров не стреляли – видимо, батареи, оборонявшие периметр на острие атаки, были разбиты первыми залпами или завалены камнем в рухнувших казематах. Должно быть, ширина полосы уничтожения составляла несколько километров – лишь где-то далеко, на западе и востоке, посверкивали вспышки выстрелов. Развернувшись цепью, Сержант, Штык, Затвор и Приклад мчались к бреши, пробитой Обоймой в скалах. Ее затягивало облако пыли и дыма; эта пелена колыхалась на ветру и медленно оседала вниз, разбрасывая темные клочья.

До рубежа оставалось полсотни метров, когда на равнину хлынули сокрушители. Их было немного, сотни две или три; возможно, часть погибла под огнем или была засыпана в подземельях. С высоты они казались маленькими многоногими жучками: жвалы растопырены, из отверстий корпуса выглядывают резаки, и ствол излучателя, будто хобот, торчит из пасти. Четыре трипода врезались в толпу защитников, раздался хруст, полетели осколки панцирей, обломанные клешни, из куполов на вершинах башен ударили яркие лучи. Внезапно треножник Штыка стал рассыпаться – пара отрезанных ступней потонула в массе роботов-жуков, уцелевшая конечность треснула и подломилась в суставе. Гигант покачнулся и рухнул на сокрушителей Фарданта. Из дыр в его броне вырвалось пламя, но метатели продолжали стрелять – одни плавили песок и панцири врагов, другие палили в небеса.

– Ходовая часть у них – самое уязвимое место, – спокойно молвил командор. – Но в ближнем бою штука полезная. Такими лапами топтать и топтать…

Превратив половину защитников в обломки, уцелевшие триподы ворвались в брешь. Стремительно промелькнули обугленные склоны утесов и руины подземных камер с разбитыми сводами; тут и там виднелись осыпи потемневших от жара камней и торчащие из них конечности жуков, куски панцирей и скрученные стволы орудий. Огромные машины замедлили ход, пробираясь в теснине, потом скалы отступили, и взгляду Ивара открылась равнина, засаженная энергетическими цветами. Все они были одной высоты, с чашечками, повернутыми к солнцу, и оттого казались фалангой воинов, прикрывших голову и плечи серебристыми щитами. Триподы, перестроившись в колонну, двигались теперь быстрее, ломая хрупкие стебли и топча лепестки. Широкая просека тянулась за ними, но погони Тревельян не замечал – то ли сокрушителей осталось мало, то ли пройденный рубеж был не последним на пути к оазису.

Откинувшись в кресле, Ивар промолвил:

– В домене Фарданта есть, наверное, и другие подземные крепости. Еще он может послать летательные машины… Как бы не сожгли нас ненароком, дед! Второй схватки нам не выдержать.

– Десант не отступает, – буркнул командор. Потом, видимо, собрался с мыслями и проворчал: – Больше не надо драться. Мы доказали свою решимость и твердость духа, а потому, если нас атакуют, сделаешь что собирался – вылезешь наружу и помашешь белым флагом.

– Нет у меня флага, тем более белого, – сообщил Тревельян. – Нечем мне махать.

– Мысленно помашешь, и тебя поймут. Поймут! Хозяин здесь головастый. Ты посмотри, что творится! Встречают нас как дорогих гостей!

Цветы задвигались, расступились, освобождая триподам дорогу, и замерли на обочинах словно почетная стража. Темная полоска рассекла бескрайнее серебристое поле, как бы указывая направление и обещая, что помех в пути не будет. Она вела точно на юг.

Глава 14. Мир далекий, мир близкий

Консул Мохаммед Ортега сидел перед своим шале на склоне Конгура [31]. Отсюда, с высоты семи километров, открывался потрясающий вид: на западе – Памир, на востоке – пустыня Такла-Макан, на юге – гигантские вершины Гималаев. Север закрывали покрытые снегом горные отроги, а за ними, на плодородной равнине, лежал древний город Кашгар, откуда, согласно семейным преданиям, происходила одна из ветвей рода Ортеги. Другая, которой он был обязан своей фамилией, переселилась на Тхар из Испании, из Мадрида. Но в Испании – да что там в Испании!.. – в любой другой части света не нашлось бы гор, которые могли сравниться с Гималаями и подарить то ощущение свободы, безграничного простора и разреженного воздуха, которое было привычным для Ортеги.

Он родился под светом Беты Молота, в суровом мире, где пейзажи пустынь, хребтов и плоскогорий разнообразила только экваториальная жилая зона. В Обитаемом Поясе Тхара зеленели леса и луга, текли ручьи и реки и даже водилась кое-какая живность, но термометр редко показывал больше двадцати по Цельсию. Основное пространство этой планеты занимали камни и заросли мхов, холодные океаны и ледяные озера, но, несмотря на это, Тхар отличался дикой первозданной красотой. Правда, людей не баловал – без импланта дышать его разреженным воздухом было тяжело. Имплант вживлялся всем уроженцам Тхара, и в атмосфере, считавшейся нормальной на других планетах, они носили маски или выбирали для жизни высокогорный район – обычно не ниже пяти-шести километров над уровнем моря.

Разумеется, имплант можно было удалить, и, разумеется, никто этого не делал, кроме служивших в космофлоте. Имплант и шрам над левой грудью являлись почетным отличием тхаров, знаком, что выделял их среди обитателей Федерации, напоминанием о героическом прошлом. О том, как Тхар отбили у фаата, о Войнах Провала, бушевавших полтора столетия, об оккупации планеты флотилией дроми и бесславной гибели захватчиков. Этим гордились, это не забывали и, хотя с тех пор прошло немало лет, почитали давние традиции. Согласно одной из них, предназначением старшего сына в каждой семье являлась воинская служба, и служили тхары, в основном, в десанте – там, где бьются с врагами грудь о грудь, где не жалеют крови, ни своей, ни чужой, и умирают без жалоб и стонов. Встречались среди этих бойцов и выдающиеся флотоводцы, и было их не меньше, чем в мирах, превосходивших Тхар населением раз в десять.

Сам Ортега был из младших сыновей, свободных в выборе занятий, но и он подчинялся обычаю: где бы ни работал тхар-мужчина, контакты со Звездным Флотом, если в том была нужда, возлагались на него. Мудрое правило! Каждый тхар имел, как минимум, трех офицеров-родичей и знал едва ли не с пеленок, как вести дела с военными, о чем уместно их просить и где лежит граница дозволенного. Консул Мохаммед Ортега не являлся исключением, и потому связь Фонда с космофлотом была его прерогативой.

От шале, изящного домика из акрадейта, долетел хрустальный перезвон. Ортега поднялся, прихватил легкое кресло и зашагал к веранде. Под его башмаками похрустывал снег, прохладный ветер шевелил волосы, в безоблачном синем небе висело солнце и горные пики дремали в покое и тишине. Очень похоже на Тхар! Такова Земля, подумал он; бесконечно разнообразная планета-мать, где найдутся любые пейзажи, любые картины. Что такое Гондвана, Сакура, Роон, Ваал, Высокая Гора и даже Тхар? Всего лишь ее отражения в зеркале Вселенной…

– Адмирал на связи, – мелодичным голосом сообщил дом. – Откуда желаете говорить, консул? С веранды или из кабинета?

– С веранды. – Ортега поставил кресло у перил и сел.

– Кофе, чай, тецамни, пхара? [32]

– Вино. Бокал красного вина.

Ярко-синий прямоугольник неба между столбиков веранды исчез, сменившись приятной глазу полутьмой. В ее глубине угадывались мерцающие на стенах картины, высокий потолочный свод, шкафы, диваны и наклонная столешница с панелью – над ней медленно вращался шар Земли, окутанный шлейфом разноцветных огоньков. Рядом с этой голограммой, держа на ладони бокал с вином, стоял человек с широкой мощной грудью уроженца Тхара.

– Адмиральский салон на флагмане «Запад», – произнес дом.

Протянув руку, Ортега коснулся своего бокала.

– Со встречей, брат. За тебя!

– Со встречей, младший. За тебя!

Они проделали традиционные жесты: бокал идет к левой стороне груди, потом к правой и, наконец, к губам. Пить полагалось до последней капли.

– Благополучен ли ты? – спросил старший брат.

– Вполне. Я отдыхаю. Тут, в горах, такое солнышко… Я разомлел, как сиренд [33] на теплых камнях.

Брат усмехнулся.

– Ты отдыхаешь… Однако есть проблемы?

– Проблемы есть всегда, Керим.

Но сразу переходить к проблемам было бы невежливо, и потому Мохаммед Ортега, консул ФРИК, и Керим Рамон Ортега, адмирал, начальник Стратегического штаба, поговорили о женах, дочерях и сыновьях, о братьях, сестрах и их многочисленном потомстве, вспомнили Тхар и решили, что надо как-нибудь слетать в Мертвую Лощину, поохотиться на каменных дьяволов. Затем консул Ортега сказал:

– Есть просьба к Флоту, брат. Один из наших специалистов отбыл с Сайката к двойной системе Асур-Ракшас. Транспортный корабль ГР-15/4044, рейс через Хаймор и Горькую Ягоду… Если позволишь, я отправлю тебе всю информацию о маршруте корабля и нашем сотруднике. У него задание чрезвычайной важности.

– Отправляй, – произнес адмирал. Затем воцарилась тишина; Ортега-старший изучал полетный лист и досье Тревельяна, Ортега-младший любовался заснеженными склонами и ледниками, сверкавшими на солнце точно застывшие реки. Маленький робот-слуга снова наполнил его бокал.

Лоб адмирала прорезали морщины. Кажется, он был удивлен.

– Ваш сотрудник встретился с сильмарри? Редкая удача, клянусь Великой Пустотой!

– Когда он представит отчет, я перешлю материалы в штаб Флота, – пообещал Ортега.

– Благодарю. Это будет любопытно. Вдвойне любопытно – ведь рандеву состоялось в Провале, у неизвестного нам светила. И там есть планета! – Адмирал всматривался в бегущие по экрану кадры записи. Морщины на его лице стали глубже. – Этот мир сравнительно недалеко от Гаммы Молота и значит, входит в сферу интересов Федерации. Я вижу, Тревельян, ваш сотрудник, решил его исследовать? И каковы результаты?

Ортега пожал плечами.

– Пока никаких. Покидая корабль, он не оставил сообщения – очевидно, считал, что справится за день или два. Но прошло более трех суток, как мы в неведении. Сокольский обеспокоен. Мы все обеспокоены, брат. Мы полагаем, что с Тревельяном что-то случилось.

– Судя по досье, он из тех парней, которым палец в рот не клади, – заметил адмирал. – Но происшествие странное, согласен! Этот мир в Провале… неведомая планета… непонятная задержка… Можно думать, что ваш сотрудник встретился с каким-то противодействием, а это уже по нашей части.

Ортега кивнул. Ему было известно, что Звездный Флот старается контролировать миры на границе Провала, как обитаемые, так и еще не заселенные. Провал не являлся неодолимым препятствием, и хотя земные корабли еще не побывали в Рукаве Персея, путь через бездну был проложен. Причем не раз и не два! Фаата это доказали, атакуя дальние колонии землян. Не говоря уж о том, что много столетий назад они захватили планеты Гаммы и Беты Молота и отправили в Солнечную систему боевой флот.

– Пожалуй, стоит послать туда крейсер, – произнес адмирал.

– Крейсер? Это, наверное, слишком, – отозвался Ортега. – Подошло бы что-то более мобильное – корабль, который может добраться в нужное место за пару суток. Мы ограничены временем, брат.

– Тогда отпадают внутрисистемные базы и даже та, что на Рооне, самая близкая к Провалу. Ни с одной из них в точку с этими координатами, – адмирал коснулся экрана, – не долететь за сорок восемь часов. Жди! Я проверю, что у нас имеется поблизости.

Он провел ладонью над пультом, и вместо земного шара с огнями заатмосферных станций возник прозрачный золотистый столб, в котором неторопливо кружили темные глифы. Эти значки остались непонятными Ортеге, но цель и смысл поиска он представлял. Часть эскадр Звездного Флота была сосредоточена на базах, другие эскадры и корабли находились в движении, в учебных походах, на патрулировании и расчистке трасс или, как говорилось в космофлоте, в квадранте «икс» с задачей «игрек». Эпоха считалась мирной, но мир поддерживали бдительность, труд и почти неистощимые ресурсы десятков миров, входивших в Земную Федерацию, ибо недавние враги, став партнерами, еще не сделались друзьями. Тысячи военных кораблей бороздили пустоту, и адмирал Ортега разыскивал среди них суда, локализованные у границ Провала. Их глифы поднимались вверх в голографическом столбе и застывали, точно паучки в янтарной массе.

Наконец Ортега-старший произнес:

– Фрегат «Ниагара». Доставил дипломатическую миссию в сектор терукси, на Дингана-Пхау, и идет теперь к роонской базе. Командир – Марк Дарлан. Молодой офицер, но превосходный навигатор. Может быть в нужном районе через сорок два часа, но надо поторопиться со связью. Если корабль уйдет в Лимб и прыгнет, время будет потеряно.

Консул Ортега поднял бокал.

– Не буду мешать тебе, брат. За камни Тхара!

– За его воды и поля!

Они выпили, и видение адмиральского салона погасло. Задумчиво поглаживая тонкую ножку бокала, Ортега распорядился вызвать коллег. Лица Андрея Сокольского и Юи Сато явились перед ним; оба – в обрамлении цветов, струящейся воды и свежей зелени. Они сидели у фонтана в парке станции «Киннисон». Пьер Каралис, четвертый в их консульской группе, находился слишком далеко и в данный момент был недоступен для связи.

– Флот нам поможет, – сказал Ортега. – Я договорился. Они отправят в Провал «Ниагару».

Сокольский потер висок сухими пальцами.

– Не помню крейсера с таким названием. Из нового пополнения?

– Это не крейсер, фрегат. Но он сейчас в выгодной позиции, так что доберется к Тревельяну менее чем за двое суток.

– Хорошо, – заметил Юи Сато. – Скорость сейчас важнее силы.

Ортега усмехнулся.

– Присутствие силы не исключается. Насколько я знаю брата… гмм… адмирала Ортегу… он в течение недели подтянет к этому квадранту пару крейсеров с роонской базы. Адмирал – человек предусмотрительный.

– Это больше, чем мы могли ожидать.

– Мы здесь ни при чем, Андрей. Разумеется, Тревельяна найдут и выручат, если он жив, но главная задача флота – быть в курсе всего, что происходит у границ. Или может произойти… Звезда с планетой в Провале – это нечто новое. Возможно – угроза, возможно – удобный форпост, еще одна база на опасном рубеже… Все это не проблемы Фонда. Думаю, для нас там нет работы. Там некого прогрессировать и некого спасать.

– Согласен, – промолвил Сокольский. – Светило – древний красный карлик, старше Солнца на сотни тысячелетий. Змея, пережившая свой яд… Если там была когда-то жизнь, время ее похоронило.

– Похоронило, – эхом отозвался Юи Сато.

* * *

Расчет был верен – из воинства Побега не уцелело и четверти. Когда подтянулись отряды со второго рубежа, темный период суток уже кончался, но предрассветная буря еще не началась. Стратегический модуль использовал время разумно: нанес удар с поверхности земли и с воздуха, отправил сокрушителей в подземные ходы и принялся уничтожать бродивших там врагов. Ни один отпрыск Побега не ускользнул из подземелья, а те, что сражались в небе и среди утесов, тоже были бы разбиты, но помешала буря. Их остатки унеслись на запад с ураганом, но сколько долетело до укрытий?.. Вероятно, немногие; прорваться сквозь фронт переменного давления и обогнать наступающий день смогли бы отпрыски с полным ресурсом, а не растратившие энергию в сражении.

Фардант Седьмой торжествовал. Потерянное Гнилым Побегом стало его приобретением: крохотные поглотители уже поднимались из нор, вгрызаясь в обломки и расплавленные корпуса, извлекая из них крупицы металлов, кремнийорганику и другое ценное сырье. Боевых отпрысков восстановить нетрудно, если есть ресурсы, а утилизация погибших много проще, чем добыча металла из истощенных рудных жил. И потому, дождавшись восхода солнца, Фардант отправил на границу новые армады поглотителей, а с ними – стражей и рабочие побеги; назначением последних было копать и строить, разбирать завалы, возводить укрытия и чинить то, что поддавалось ремонту.

Этот труд он возложил на вспомогательные модули, освободив свое центральное ядро. Данная часть его сущности продолжала наблюдать за звездным странником, улавливая едва ощутимый отзвук чувств и мыслей. Ментальное эхо было слабым, но позволяло выяснить, где находится пришелец – правда, с невысокой точностью. Чужак последовал совету Контактера и перебрался в древний город, бродил там среди руин, разглядывал следы былого величия и, вероятно, думал о потоке времени, что за недолгий срок смывает все: разумных существ и сотворенное ими, мечты и надежды, плоть и кровь, даже галактики и звезды. Впрочем, Фардант не был уверен, что угадал мысль Пришедшего из Пустоты. Насколько долговечен звездный странник? Может быть, период его жизни столь же краток, как и у предков Фарданта, а значит, они по-разному воспринимают время. Хотя девять или десять тысяч Оборотов, прожитых Фардантом, являлись всего лишь мгновением в галактических масштабах, он считал себя бессмертной сущностью и не сомневался, что конец его так же далек, как тепловая смерть Вселенной. Если, конечно, он переживет Великого Врага и прочих властителей, Дазза, Матайму и остальных.

Телепатическая нить, протянутая к пришельцу, внезапно напряглась и дрогнула. Возбуждение, решил Фардант, сильное возбуждение, но не только – что-то еще, странное и непохожее на известные ему эмоции. Как и другие владыки, он сохранил способность чувствовать; все они знали ярость и гнев, тоску и горечь, разочарование и злобу – то, что пришлось испытать их предкам, когда мир погибал, содрогаясь в конвульсиях ужаса. Память об этом хранилась в генетическом коде и порождала ощущения; отзвук прошлого был как рев трубы, будивший ненависть к врагам. Источником других эмоций, торжества победы или страха поражения, являлся спор, борьба, которую они вели веками; эти суррогаты счастья и горя, жалкие их аналоги, тоже были знакомы Фарданту, но чувств Пришедшего из Пустоты он не понимал. Не гнев и ненависть, не страх, не радость… Что?.. В скудном спектре эмоций Фарданта отсутствовало удивление.

Он зафиксировал момент, когда пришелец оказался на поверхности. Затем пришла буря. Подождав, пока не утихнет ярость урагана, Фардант отправил воздушные машины с сокрушителями. Он послал их с внутренней границы, которая была гораздо ближе к пустынным землям и городским руинам, чем его оазис; отпрыски могли добраться до цели за сороковую часть Малого Оборота. Ментальная нить, соединявшая со звездным странником, не прервалась, и это означало, что он пережил ураган и находится где-то неподалеку от развалин. Слабые телепатические импульсы, приходившие к Фарданту, подсказывали: его недостающее звено не двигается и ждет. Это была разумная тактика; очевидно, пришелец хотел, чтобы его нашли и доставили к владыке.

Затем случилось нечто странное. Та же непонятная эмоция: не гнев, не страх, не радость, а какое-то иное чувство, вспыхнувшее и угасшее как проблеск молнии. Импульсы стали более частыми, и Фардант ощутил, что Существо из Внешнего Мира удаляется на северо-восток – туда, где лежит домен Матаймы. Определить позицию точнее не представлялось возможным, но с курсом не было сомнений, и Фарданта охватили тяжкие предчувствия. Он велел своим отпрыскам поторопиться.

Машины прибавили скорость и, миновав границу, понеслись над северной пустыней. Регистрирующие органы побегов передавали информацию Фарданту; он чувствовал стремительность полета, упругое сопротивление воздуха и порожденный трением жар. В зрительных центрах мелькали песчаные холмы, утесы и камни, пятна растительности, но восприятие этой картины было иным, нежели у человеческого существа: оттенки цвета и тепло ассоциировались со звуками, с симфонией шелестов и скрипов, пронзительным писком и резкой барабанной дробью.

Внизу возник цилиндр под округлым колпаком, и звуки сделались сильнее; теперь Фардант ощущал, что поисковые лучи, отражаясь от песка и корпуса объекта, звучат по-разному. Опознав в цилиндрической башне готового к бою врага, он вызвал стратегический модуль и возложил на него управление. Справиться с этим гигантом казалось не труднее, чем с сокрушителями Побега; тысячелетний опыт напоминал, что у него более мощные метатели, но перевес четыре к одному и атака с воздуха гарантировали победу. Победу, но не жизнь пришельца, захваченного отпрыском Матаймы! Только это беспокоило Фарданта; он чувствовал, что звездный странник где-то рядом, но скрывавший его ментальный барьер был почти непроницаем.

Летательные машины атаковали, стараясь расплавить камни и песок у вражеского треножника и повалить огромную башню. Это стало бы лучшим исходом, самым безопасным для пришельца; Фардант полагал, что он защищен от перегрева и сумеет выжить. Впрочем, его гибель не являлась катастрофой – труп, даже ничтожные фрагменты тканей вполне подходили для будущих опытов. Главное, быстрей доставить их в гипотермические камеры.

Гигантский сокрушитель рухнул, подняв фонтан огненных брызг. Воздушные машины снизились, отпрыски Фарданта были готовы спуститься на грунт, и в это мгновение пять башен восстали из песка. Затем Фардант почувствовал обжигающие удары плазмы, а вслед за ними пришли тишина, темнота и забвение. Он попытался активировать своих сокрушителей и понял, что все они погибли. То была ловушка! Хитрость Матаймы!

Матайма не походил на Дазза, Тер Абанту Крору и самого Фарданта. В каждом из них воплотились черты предков-творцов, даровавших им разум: Дазз унаследовал идею непротивления и бегства и покинул бы гибнущий мир, будь у него такая возможность; Крора, потомок Темных Владык, мечтал о безраздельной власти над планетой и еще о том, чтобы отомстить Великому Врагу; в замыслы Фарданта тоже входили власть и месть, но главным все же являлось создание жизни. Правда, в этом он не слишком преуспел, сотворив Побега, ставшего врагом, и несколько тысяч безмозглых тварей.

Что до Матаймы, то цель его оставалась неведомой. Наследник Нелюдимых, одной из групп, боровшихся в древности за выживание, он был хитер, недоверчив и замкнут, как и положено слабейшему. Возможно, Фардант мог раздавить его, мог послать в его домен тысячи сокрушителей, взломать оборону Матаймы и сжечь его вместе с отпрысками… Возможно, он смог бы это сделать, если бы не Крора! Опасность вторжения с запада была вполне реальной.

Фардант ощутил бессильную ярость. Отдернув нить, соединявшую его с пришельцем, и превратив ее в ментальный щуп, он потянулся на северо-восток, к барьеру, окружавшему разум Матаймы. Непроницаем и холоден, как всегда, но будто бы чего-то ожидает… Возможности вступить в переговоры?

«Пришелец, Существо из Пустоты… – Мысль ударила в ментальный щит как сгусток плазмы. – Зачем он тебе?»

Молчание.

«Он пролетел над доменом Кроры и остался жив, но аппарат его разбился. В северных горах – одни обломки. Там нет оружия».

Тишина.

«Считаешь, он выдаст какие-то секреты? Нечто, дающее преимущество? Но это произойдет не сразу. Раньше мои сокрушители встанут у твоих границ».

Снова нет ответа. Похоже, угроза не испугала Матайму. Телепатические импульсы тонули в его ментальном щите и гасли, как звезды на восходе солнца.

«Верни его, – просигналил Фардант. – Верни, если хочешь уцелеть!»

На этот раз Матайма отозвался. Пришедшая мысль была угрожающей и ясной:

«Твой домен ближе всех. Когда пришелец будет мой, я начну с тебя».

Справившись с приступом гнева, Фардант попытался нащупать Пришедшего из Пустоты. По его расчетам, тот должен был удалиться на значительное расстояние, но, видимо, гигантские отпрыски Матаймы, пленившие звездного странника, не спешили. Фарданту чудилось, что они шагают все медленнее и медленнее и что его недостающее звено все еще поблизости от городских руин. Он собрался отправить на поиск крупный отряд сокрушителей, но ментальное эхо вдруг подсказало, что гиганты возвращаются. Это было непонятно. К тому же они двигались не к городу, а ближайшим маршрутом к границе домена.

Для человека непонятное – источник удивления, но подобной эмоции Фардант не знал. То, что не удавалось понять, запускало в его сознании другой механизм – впрочем, тоже свойственный человеку: генерацию предположений. Их спектр в данном случае был узок: или Матайма, испугавшись, все же решил избавиться от чужака, или замыслил какую-то хитрость. Второе вероятнее, думал Фардант; отпрыски Матаймы шли под защитой поля помех, незримые для стражей границы и средств дальнего обнаружения. Он мог проследить за ними лишь по ментальной ауре пришельца, но этот способ не отличался точностью.

Он ждал, надеясь, что гиганты скоро попадут в зону прямой видимости и можно будет уточнить, какая из гипотез справедлива. Ветер стих, солнце медленно ползло в зенит, рабочие побеги трудились, поглотители грызли металл, наблюдатели следили за пустыней. Истекла десятая часть светлого времени, и ожидаемое произошло – отпрыск Матаймы возник у дальних рубежей, но только один и без пришельца. Фардант велел его уничтожить. Затем, вызвав стратегический модуль и передав ему управление боем, он погрузился в размышления, очнувшись лишь тогда, когда на стражей границы обрушились гиганты-сокрушители. Один из них нес в своем чреве звездного странника, и, выяснив это, Фардант решил, что обе его гипотезы ошибочны.

Матайма ничего не замышлял и не желал вернуть недостающее звено – он, вероятно, терялся в догадках, не понимая, что случилось с его отпрысками. Его создания шли не туда, куда приказано, и делали то, чего не позволял их ограниченный разум… Они подчинялись уже не Матайме, а Пришедшему из Пустоты, и, догадавшись об этом, Фардант ужаснулся.

Как он захватил контроль над сокрушителями? Куда он направляется? И что намерен делать?

Пока Фардант искал ответы на вопросы, чужак, миновав границу домена, ступил на его территорию.

Глава 15. Воспоминания. Посольские Купола

Поля, засеянные энергетическими цветами, тянулись на добрую сотню километров. За ними снова лежала пустынная местность: пологие низкие барханы, серый песок, редкие скалы и груды камней под мрачным желтоватым небом. Иногда Тревельяну чудилось, что в каменных глыбах проступают знакомые очертания стен и лестниц, колонн и фундаментов, но древние руины убегали назад так быстро, что он не успевал их рассмотреть. Да и стоило ли этим заниматься? Время поджимало, а раскопки – дело долгое, трудоемкое и непростое. К тому же Ивар полагал, что в этих развалинах нет ничего, кроме камней и обломков пластика. Возможно, под ними были подземные камеры, как в древнем городе, и в них – изваяния, барельефы и другие артефакты, нечто такое, что проливало свет на прежних обитателей, их жизнь и трагический конец, но все это – забота грядущих экспедиций и специалистов-археологов. Он мог бы помочь им, припомнив, где и когда увидел статуи лоона эо, но этот эпизод не торопился просыпаться в памяти. Казалось, его занесло тысячелетними песками – такими же, что покрывали Хтон.

Солнце поднялось в зенит, когда навстречу стали попадаться ручьи, питавшие озера, и скалы покрупнее, собранные плотными группами и окруженные полями энергоцветов. Была тут и другая растительность, теснившаяся к водоемам и больше похожая на земную, чем шипастые стебли и деревья-змеи: кустарник с перистой, как у папоротника, листвой, травы с метелками длинных зеленых хвоинок и колыхавшиеся на слабом ветру гибкие ленты, произраставшие на толстых белесоватых стволах. В этих лесах, пронизанных скудными лучами солнца, водилась какая-то живность – в озерах что-то булькало, а на кустах Тревельян разглядел мохнатые шары величиной с кулак, со множеством глаз и конечностей.

– Проклятое паучье племя, – заметил командор. Подключенный к зрительным органам трафора, он видел больше подробностей, чем Тревельян. – Пауки, клянусь Великой Пустотой! Я слышал, что в далеком будущем, когда оскудеет наша планета и Солнце начнет гаснуть, только они и останутся на Земле. Пауки… ну, еще тараканы и крабы.

– Может быть, – отозвался Тревельян. – Но это случится не за десять тысяч, а через миллионы лет. Этот мир был процветающим и живым еще недавно – в геологических масштабах, разумеется.

– Синдром ускоренного старения? Отчего бы?

– Понятия не имею. Но я с тобой согласен: примерно так же будет выглядеть Земля через сотню миллионов лет. Или через миллиард.

Мышцы у Ивара затекли. Хотелось размяться, но он лишь вздохнул и мысленным усилием включил режим массажа. По оболочке скафандра от шеи до пят побежали волны, заставляя тело расслабиться; он закрыл глаза и представил, что лежит в бассейне, в теплой, пахнущей морем и солью воде. Сейчас проплывет метров двести, примет душ и пообедает: телятина под грибным соусом, отварной картофель, сливовый пудинг, сухое красное вино и книлинский коктейль… Потом прогуляется по кораблю, поболтает с милой Анной Кей или найдет собеседника посерьезнее – скажем, портрет Обо Коиче, специалиста по скифам, гуннам и монголам. И обсудят они, что делать с Серым Трубачом, Братом Двух Солнц, Стражем Очага, Взирающим на Юг, с этим кровавым деспотом и людоедом… Глядишь, Обо Коиче что-то и присоветует…

Верно сказано в Книге Йездана, подумал Тревельян: у нас есть только то, что мы теряем. Потом, разумеется, сожалеем об утерянном… Что ему не сиделось на корабле, в безопасности, уюте и хорошей компании? Зачем он потащился в эту гнусную пустыню? Любопытство… склонность к авантюрам и любопытство… А ведь Йездан, книлинский мудрец и провидец, говорил и такое: у протянувшего руку к запретному знанию да будет она полна пыли… Так и получилось! Что сейчас в его руке? Древняя пыль этого мира да четыре взбесившихся киборга… ну, еще те статуи… статуи, конечно, ценная находка… припомнить бы, где он их видел и когда…

– А вот и жучки, – произнес командор. – Выстроились как почетный караул и нас не трогают. Тут наверняка укрепленные позиции, вторая линия обороны.

Они миновали очередную группу утесов, окруженную полосой растительности. На скалах в одинаковых позах застыли сокрушители Фарданта: стволы метателей смотрят вверх, лапы согнуты, резаки и клешни втянуты в отверстия корпусов. Демонстрация мирных намерений, решил Ивар, чувствуя слабое давление в затылке, будто невидимая ладонь гладила его по волосам. Что-то пыталось проникнуть в его разум, кто-то стучался в мозг, разыскивая щелку в ментальном барьере; эти попытки были настойчивыми, но осторожными.

– Вон из моей головы, – пробормотал он на альфа-хапторе. Очевидно, мысль была воспринята: незримая ладонь исчезла, словно огромный многоногий спрут отдернул щупальце.

Наступил полдень. Солнце стояло в зените, ветер стих, температура за бортом, как сообщил командор, достигла плюс десяти по Цельсию. Сержант и его подчиненные бодро пылили среди пологих дюн, огибая каменные россыпи и перешагивая мелкие ручьи. Чудилось, что равнина бесконечна; ее серый окоем сливался с желто-серым небом, и кроме редких скал с пятнами зелени ничто не привлекало взгляда. Веки Ивара сомкнулись. Он засыпал, мерно покачиваясь в кресле, погруженный в изменчивую плоть трафора; спинка за его плечами подалась назад, под головой сформировался валик, скоб продолжал трудиться, массируя тело. Крохотный ментальный щуп коснулся его сознания, оставшись незамеченным; Тревельян пребывал уже за гранью яви. Годы, словно облетающие листья, уносились ветрами времен, и с каждым вздохом он все глубже погружался в прошлое, в юность, не столь уж далекую по нынешним меркам Земли, но, как и в древности, канувшую безвозвратно. Ему снова было восемнадцать лет, он снова учился в Академии, и на его зеленоватой униформе блестели нашивки первокурсника.

* * *

Летом, после второго семестра, его учебная группа отправилась на Луну. Это было традицией; юным ксенологам полагалось пройти стажировку в дипмиссиях инопланетных рас – по крайней мере, близких к гуманоидам, способным дышать смесью азота и кислорода, с водно-солевым метаболизмом, не исключающим прямые контакты с людьми. С конца двадцать второго века все дипломатические представительства находились на Луне, в особом регионе на окраине Моря Дождей, где в древности приземлилась русская ракета с луноходом. Там, под скалами, выстроили базу космофлота, а на поверхности – астродром, служивший пристанищем для боевых крейсеров в течение трех столетий. Поодаль, в кратере Кеннеди, были пробиты шахты глубиной восемьдесят и диаметром сто двадцать метров, а в них смонтированы цилиндрические многоэтажные конструкции; верхние части подземных башен, прикрытые прозрачными полусферами, торчали наружу, и с них открывался великолепный вид на астродром с крейсерами. Посольские Купола – так называлось это место, объявленное экстерриториальным, – предназначались для инопланетных дипломатов; день за днем они могли любоваться на флот землян, пересчитывать корабли и пушки и делать соответствующие выводы. Правда, многие из семнадцати Куполов долго пустовали: в Первом Куполе с 2185 года расположилась миссия лоона эо (конечно, представленная сервами), а следующий, Третий, был заселен книлинскими дипломатами почти через век.

С тех пор прошло немало времени. Теперь весь кратер и часть примыкавшей равнины были накрыты силовым колпаком, который удерживал воздух, регулировал погоду и обеспечивал суточный ритм, привычный для землян. Подземная база превратилась в музей, на взлетном поле, сильно сократившемся в размерах, тоже возвышался музейный экспонат – крейсер «Оберон» на ракетной тяге, а самая ценная из древностей, русский луноход, очутилась посреди городской площади. Город Кеннеди разросся и выплеснулся на равнину, став первым лунным мегаполисом, где в условиях искусственного тяготения обитали миллионы жителей. В Море Дождей росли вязы, дубы и буки сказочной толщины и высоты, лес полукольцом пересекала магистраль, уходившая в тоннели в гребне кратера и проложенная так, что все семнадцать Посольских Куполов располагались вдоль нее. Кроме Куполов, музея, города и лесных угодий были тут другие диковины и чудеса: участок девственной лунной почвы с отпечатками колес лунохода [34], озера и теплые целебные источники, заповедник с древними формами жизни, чьим украшением были эпиорнисы [35], и огромный мемориал, посвященный Сражению у Марсианской Орбиты [36]. Словом, в Кеннеди было на что посмотреть, и город не зря считался такой же туристической Меккой, как станции над кольцами Сатурна, Порт Бурь в венерианском океане, Долина Первопоселенцев на Фарсиде, рядом с Олимпом [37], и старинная база космофлота во Внешнем кометном облаке [38].

Но Ивару, равно как и его сокурсникам, любоваться чудесами было некогда – каждому полагалось отслужить определенный срок в шести Посольских Куполах, у дроми, хапторов, кни’лина, лоона эо, лльяно и терукси. Порядок определялся жребием, а срок – системой счисления, принятой у тех или иных межзвездных рас; система же, согласно общей галактической закономерности, зависела от количества пальцев. Кни’лина, дроми, терукси и хапторы были пятипалыми, и стажировка в их Куполах длилась десять суток; еще восемь – у лоона эо с их восьмеричной системой счисления, и двенадцать – у лльяно, кисть которых, вдобавок к пяти пальцам, имела рудиментарный палец-коготь. Считали, что такая практика полезна для совершенствования в языках, освоенных под гипноизлучателем, но это являлось формальной причиной, шитой белыми нитками, – так, например, никакое внушение не позволяло овладеть речью лльяно или дроми. Истинный повод состоял в другом: в проверке будущих ксенологов на совместимость с инородной жизнью. Десять суток у терукси или восемь в Первом Куполе могли считаться отдыхом, но остальные дни и ночи были из разряда тяжких испытаний, и это касалось всего, начиная от запаха чужаков, их пищи, нравов и обычаев, и кончая самой грубой прозой – такой, как посещение удобств. С другой стороны, если будущий ксенолог не в силах ужиться с высокоразвитыми расами, то как он вынесет контакт с народом диким, примитивным, кровожадным и совершенно непохожим на землян? Так что стажировка в Куполах являлась и своеобразным экзаменом, определявшим профпригодность.

Двенадцать дней у лльяно Ивар пережил без проблем. Речь этой расы была недоступна голосовым связкам гуманоидов, и с лльяно общались на искусственном языке, созданном лоона эо, их давними торговыми партнерами. Общение Ивара не тяготило, он даже не видел обитателей Купола, поскольку лльяно, существа нелюдимые, в прямой контакт с ним не вступали и отдавали распоряжения по внутренней связи. Он трудился на одном из нижних ярусов, превращенном в ферму, выносил навоз и чистил стойла кротких пухлых тварей, напоминавших поросят с рудиментарными ножками. У лльяно они служили пищей, мясо потреблялось в сыром виде, без соли и специй, и исключений для Ивара не делали, так что он его тоже ел – сначала с отвращением, но через несколько суток притерпелся.

Следующим был Купол дроми, где Тревельяна ждали десятидневные мучения. Нижние конечности дроми сгибались не так, как у землян, конфигурация тела тоже отличалась, а кроме того они, подобно деревьям, росли всю жизнь, достигая в преклонных годах гигантского размера. По этим причинам мебель и другое оборудование, включая санузлы, не слишком подходили для людей, даже молодых и гибких, освоивших все позы йоги и гимнастику у-шу. Пища дроми тоже была не подарок, как и мерзкая вонь их тел и одежд, пропитавшая ярусы Купола снизу доверху, но приходилось терпеть. Зато унизительных работ на Ивара не возложили. Десять дней он слушал лекции Мастера Переговоров [39], посвященные войнам дроми с Земной Федерацией в двадцать четвертом и двадцать пятом веках. Войны дроми проиграли, но если верить Мастеру, то было шествие от победы к победе, наполнившее космос трупами землян и обломками их кораблей [40].

У терукси и кни’лина, очень близких людям по физиологии, Ивар отъелся и отдохнул. Вежливые дипломаты терукси ему сочувствовали, зная, что перенес гуманоид, побывавший у лльяно и дроми, и практика в их Куполе пролетела как сказочный сон: Ивар ел и спал, вел приятные беседы и занимался национальными видами спорта – жонглированием и метанием ножей. У кни’лина ему пришлось похуже. Миссию держал клан похарас [41], не воевавший с Землей, но все кни’лина, за редким исключением, не благоволили людям, считая их волосатыми варварами. Что до похарас, то они отличались болезненной гордостью, церемонностью, религиозностью и были строгими вегетарианцами – правда, кухня у них оказалась выше всяких похвал. Десять дней, проведенных в их Куполе, Ивар посвятил знакомству с изысканными блюдами и священной Книгой Начала и Конца, творением книлинского пророка Йездана.

Предпоследний этап стажировки пришелся на хапторов и стоил ему года жизни. Хапторы считались гуманоидами, но их внешний облик был далек от идеала красоты: заостренные уши, глаза с вертикальным зрачком, лысый шишковатый череп, огромная пасть с клыками и шея что бревно. Среди этих высоких мощных чужаков Тревельян ощущал себя карликом, о чем ему не давали позабыть, как бы случайно подталкивая, пихая, наступая на ногу, тыкая пальцем или локтем под ребра. Все это сопровождалось гнусными ухмылками и ухающим хохотом. Хотя хапторы проиграли Пятилетнюю войну и были вынуждены сотрудничать с Федерацией, это не сказалось на их эгоцентризме и врожденной агрессивности: себя они полагали великими воинами, а прочие расы – мразью. Исключением являлись лишь лоона эо, снабжавшие хапторов установками для планетарных работ.

К лоона эо – а точнее, к сервам – Ивар и перебрался после десятидневных мучений. К счастью, кости ему не сломали и не отшибли почки, а синяки и ссадины были не в счет – под действием медицинского импланта они исчезали за пару часов.

Приблизившись к Первому Куполу, Тревельян встал перед входной мембраной, глядя в темный зрачок видеокамеры. За прозрачной стенкой виднелся кустарник с мелкими золотистыми листьями и цветами всех оттенков радуги, от синего до алого; заросли были такими плотными, что взгляд тонул в них как в темноте пещеры. Голография, подумалось ему. Для реальности это выглядело слишком красивым.

Система идентификации опознала Ивара, мембрана растаяла, и он вдохнул аромат свежей зелени. Кустарник не был миражом. Его стебли изогнулись, освобождая проход, нежные запахи окутали Тревельяна; он вступил в золотисто-зеленый тоннель, сделал дюжину шагов и замер в изумлении. За поясом растений лежала просторная площадка, обставленная в стиле далекой древности: мягкие диваны и кресла, обтянутые шелком, бюро с гнутыми ножками, круглые столы из ореха, часы с сияющим бронзовым маятником, мраморный камин, вазы севрского фарфора и парящие в воздухе хрустальные люстры. Ошеломленный, Ивар коснулся ближайшего кресла – его резная спинка тоже не являлась иллюзией, а была твердой и восхитительно гладкой.

– Зал для дипломатических приемов, – раздалось за его спиной. Он резко повернулся.

Перед ним стоял серв, самый совершенный биоробот во Вселенной. Он был почти неотличим от человека, хрупкого и невысокого – сервов изготовляли по образу и подобию тех существ, с которыми им предстояло контактировать. Это создание в безукоризненном темном фраке словно сошло со старинной гравюры: дипломат, каким его представляли в прошлых веках, в девятнадцатом или двадцатом столетии. Но человеком он не являлся, хотя обладал интеллектом много выше границы Тьюринга.

– Рад заглянуть в твои глаза, – произнес серв традиционную формулу приветствия. – Я исполняю обязанности Второго Регистратора.

Это была высокая честь – Ивара, юного курсанта, встречало второе лицо в Куполе лоона эо. Он протянул руку, ощутил пожатие сухих прохладных пальцев и пробормотал:

– Я тоже рад. Меня зовут Ивар Тревельян. Скажи, Регистратор, эта обстановка, камин, часы и люстры – все это сделано недавно? На Земле или в ваших астроидах?

– Второй Регистратор, – поправил серв. – Эти предметы сделаны вашими мастерами, но не в последние века. Здесь все подлинное: диваны бидермейер, комоды и бюро ампир, столы и кресла чиппендейл. Все это приобретено в тот год, когда мы поселились в Куполе.

Приличный срок, – подумал Тревельян; сервы переехали с Плутона на Луну в давние времена, еще в конце двадцать второго столетия. Его удивление прошло – он вспомнил, что лоона эо большие ценители искусства и платят за приглянувшийся товар с царской щедростью. По слухам, в их астроидах хранились шедевры и редкости с сотен обитаемых планет, начиная с погребальных сосудов кни’лина и кончая колоссальными абстрактными полотнами, изделием айхов.

Серв глядел на него. Его зрачки были синими, как море в теплый полдень, шевелюра цвета бронзы лежала волосок к волоску.

– Чем ты занимался в других Куполах, Ивар Тревельян? – спросил Второй Регистратор на мелодичном языке лоона эо. – Например, у хапторов?

– Переводил дипломатический документ, – произнес Тревельян, потирая еще не рассосавшийся синяк на боку. – Ноту с протестом по поводу маневров Звездного Флота в районе системы Ригеля. Это…

– Я знаю, – мягко вымолвил Регистратор. – Триста тридцать парсек, голубой гигант, радиус в тридцать шесть раз больше, чем у вашего Солнца. Хапторы очень недовольны?

– Да.

– Что еще ты делал?

Перечислив свои обязанности у лльяно, дроми, кни’лина и терукси, Ивар с облегчением вздохнул. Все плохое и хорошее было уже позади, стажировка подошла к концу, и последние восемь дней обещали стать самыми приятными. Этот золотой кустарник с яркими цветами… эти прекрасные изделия древних мастеров… этот чарующий аромат… От него слегка кружилась голова.

– Чем ты желаешь заняться в нашем Куполе? – поинтересовался серв.

Этот вопрос Ивар обдумал заранее и потому ответил без колебаний:

– Запретными Товарами. Их ассортиментом, воздействием на человека и… хмм… причинами, по которым наложен запрет.

– Ты говоришь о гипноглифах?

– Не только. Статуэтки, Зеркала Преображений, эрца и прочие медикаменты. Еще покрывала, живые коврики и те музыкальные шары… Как вы их называете?

– Коум, – сказал Второй Регистратор, – мы называем их коум. – Он поднял взгляд к потолку. За гранью Купола сияло бирюзой искусственное небо с белыми перьями облаков, наплывавших со стороны кратера. Серв совсем по-человечески покачал головой. – Твое желание кажется мне странным, Ивар Тревельян. Другие стажеры этой темы не касались.

– Меня влечет запретное.

– Ну что ж… Вы, гуманоиды, неравнодушны к тайнам и секретам, особенно чужим… Случается, вы сами их изобретаете. – На лице серва мелькнуло что-то похожее на улыбку. – Ты хочешь изучать Запретные Товары? Изучай! Только в пределах допустимого. Напоминаю, что, пока ты в Куполе, на нас лежит ответственность за твое здоровье.

Апартаменты, в которых поселили Тревельяна, были удобными и просторными, пища – отменной, воздух – душистым и сладким, точно в преддверии райского сада. Он мог бродить по всем шестнадцати ярусам подземной башни, включавшей, как и другие Купола, сотни залов, кабинетов, складов и технических отсеков, так что обойти их за восемь дней казалось невозможным. Разумеется, сервы не ели, не пили и не нуждались в сне, но то была скрытая часть их жизни, которая не выставлялась напоказ; на многочисленных раутах, встречах и переговорах они вели себя как люди. В их складах хранилось все, что требовал дипломатический протокол: вина и фрукты, одежда и мебель, посуда, украшения и образцы товаров, включая сувениры и подарки. Штат миссии состоял из сорока послов-Регистраторов, нескольких десятков слуг и двухсот работников, лишенных индивидуального обличья и меньше походивших на людей, чем дипломаты и слуги. С работниками Ивар почти не сталкивался – они обладали полезным свойством не мозолить глаза и появляться лишь в случае необходимости. О его повседневных нуждах заботились слуги, а руководство учебным процессом было возложено на Тридцатого Регистратора, который в местной табели о рангах являлся помощником атташе по культуре.

Не такая важная персона, как Второй, решил Тревельян, знакомясь со своим наставником. Вместо фрака тот носил комбинезон с небрежно распахнутым воротом и короткими рукавами. Глаза у него были серыми, рот – маленьким и пухлым, а светлые соломенные волосы торчали в художественном беспорядке. Это подкупало.

– Как мне тебя называть? – спросил Ивар.

– Тридцатый, – раздалось в ответ.

– Должно быть, ты часто общаешься с людьми.

– Правильное заключение. Моя задача – контакт с молодежью. Дети, подростки, юноши, девушки… Те, кто на заре жизни приходит в наш Купол, влекомый любопытством или тягой к знанию.

– Возможно, тебе подошло бы земное имя. Олаф, Али или Сергей звучит лучше, чем Тридцатый.

Серв улыбнулся, растянув пухлые губы.

– Это была бы иллюзия, Ивар Тревельян, иллюзия того, что мы с тобой подобны. Но я – не человек, даже не продукт естественной эволюции. Тридцатый Регистратор лучше соответствует моей сущности. Кроме того, имя мне дали Хозяева. Я не вправе его изменить.

Хозяева… Лоона эо… Наверное, он прав, подумал Тревельян, смена имени нежелательна. Нужно помнить, что Тридцатый отличается от человека, отличается в главном, как и остальные сервы: у них есть Хозяева, а у людей их нет.

– Приступим, – перешел к делу Ивар. – Покажи мне предметы вашего экспорта, а после них – Запретные Товары. Я знаком с ними только по названиям.

Согласно кивнув, Тридцатый включил голографический проектор.

Лоона эо торговали со всем Рукавом Ориона и еще с половиной Галактики – большей частью миниатюрными, размером с песчинку чипами для устройств с искусственным интеллектом. Кроме того, гигантскими агрегатами, способными обогатить атмосферу кислородом, очистить океаны и сушу от мусора и переработать его в плодородный грунт; такие планетарные ассенизаторы были очень популярны у хапторов и дроми. Еще поставлялись оборудование для терраформирования девственных планет, космические станции всех назначений, кроме военного, медицинская техника, редкие лекарства, безалкогольные вина и мед с Тинтаха, экзотические фрукты, украшения и ткани. Оружие лоона эо не продавали никому, и попытки собрать из чипов мозг боевого робота или иной машины уничтожения успеха не имели – чипы рассыпались в пыль.

Но кроме всех этих изделий и земных плодов, в трюмах их торговых кораблей хранилось и кое-что другое, игрушки или вещицы для развлечений, а может, для шалостей и фокусов. Если так, то эти фокусы и шалости казались странными, не подходящими для прочих рас, а для гуманоидов особенно – по той причине, что ментальный дар у них встречался редко, и разум не очень ладил с подсознанием. Что до самих лоона эо, то были они телепатами, а игры телепатов опасны для других существ, ибо раскачивают их неустойчивую психику.

Среди предметов с неясным назначением попадались статуэтки, перенимавшие через месяц-другой облик и нрав владельца, бывшие как бы его вторым «я», крохотным, но достаточно разумным, чтобы вести беседу, сочувствовать, радоваться, утешать. Некоторым такой компаньон скрашивал одиночество и дефицит общения, заменяя семью и друзей; человек настолько привыкал к нему, что, лишившись статуэтки, мог погибнуть в тоске и печали. Покрывала или Ткани Забвения отличались сказочной красотой, переливами алых и золотых или синих и серебряных оттенков; набросивший их на голову мог парить над землей и водами, погружаться в морскую бездну, проходить сквозь скалы и летать среди звезд во всех галактических ветвях. Следствием таких сеансов были провалы в памяти – вплоть до полной амнезии. Были еще зеркала, с виду обычные, но позволявшие манипулировать миром зазеркалья и изменять собственный облик, делая его смешным, уродливым или прекрасным. Эта забавная игра вела к тому, что глядевший в Зеркало Преображений тоже менялся в лучшую или в худшую сторону, а в какую именно, никто не мог предвидеть. Эрца и другие снадобья действовали на людей как мощные депрессанты, подавляя инстинкт самосохранения и вселяя тягу к суициду. Музыкальные шарики коум наигрывали мелодию в течение двух-трех секунд, но этот мотив преследовал человека до гробовой доски. Светильник в виде коврика с изысканным рисунком вызывал галлюцинации; мнилось, что узор оживает, срастается с телом и заставляет мышцы дергаться в бешеной пляске.

Однако самым опасным считался гипноглиф, артефакт с сильнейшим психотропным действием, который погружал глядевшего в транс. Как и в случае коума, гипнотический эффект наступал через несколько секунд, лишая воли и способности к сопротивлению, а иногда – памяти и разума. Гипноглифы имели форму чаш, экранов, ваз или предметов неопределенных очертаний, сиявших и искрившихся, точно бриллиант в потоке света, и на одни из них можно было смотреть часами, а другие вели к быстрому коллапсу нервной системы и смерти. Они завораживали гуманоидов всех известных рас, не поддавались копированию, ничего не излучали и не нуждались в энергии. У землян, кни’лина, терукси и хапторов это был самый Запретный Товар из всех запретных, но все-таки его ввозили, ввозили тайком, ибо гипноглиф обладал массой ценных применений, интересующих спецслужбы.

С этими опасными предметами Ивар знакомился не в натуре, а по голограммам, представлявшим внешний вид и данные об их воздействии на человека. Был ли у сервов Запретный Товар? Лежал ли он в какой-то тайной кладовой в их Куполе, в контейнерах за семью замками? Вопрос оставался открытым. Тридцатый заявил, что соблюдение земных законов является для сервов доминантным и что его коллеги не балуются контрабандой. Это с одной стороны, а с другой – в Куполе хранился весь ассортимет товаров, кроме самых крупных и громоздких.

Впрочем, незаконный ввоз тех или иных изделий был проблемой таможни и Тревельяна не волновал. Зачем они лоона эо – вот интригуюшая тайна! Какое у них назначение? Игры и фокусы или что-то посерьезнее? Вдруг лоона эо, такие мудрые, миролюбивые, а на самом деле полные коварства, готовят заговор, ментальный геноцид? За год в академических стенах Ивар растерял простодушие юности; как утверждали его наставники, доверчивость – большой порок, несовместимый с работой ксенолога, который обязан учитывать не слова и намерения, а только реальные факты. Мирный контакт с лоона эо насчитывал восемь веков, на их планетах жили люди, их охраняли земляне-защитники, и все это было неоспоримым фактом, основой для доверия. Насколько полного? Тут Тревельян сомневался – как-никак, Запретные Товары все же попадали в Федерацию, и значит, уважение к ее законам не являлось безусловной доминантой.

На седьмой день он задал эти вопросы Тридцатому.

Они сидели в пищеблоке, похожем на обычное кафе: четыре столика под полосатым тентом, раздаточный автомат, увитые зеленью решетки, а за ними – голографический морской пейзаж. Кафе находилось на первом ярусе, который вместе со вторым предназначался для гостей; здесь были зал для совещаний, бассейн, прогулочные палубы, пункты питания и жилые каюты. Ивар ел, Тридцатый делал вид, что ест – его челюсти мерно двигались, перетирая крохотный кусочек мяса. Над морем-миражом сияло призрачное солнце, и легкий теплый ветерок гнал к берегу барашки пены.

Тридцатый отодвинул тарелку. Съеденного им не хватило бы, чтобы насытить младенца.

– Ты спрашиваешь, зачем Хозяевам гипноглифы? Зачем зеркала, покрывала и музыкальные шарики? Я знаю об этом столько же, сколько ты, Ивар Тревельян.

Ивар приподнял брови.

– Может ли такое быть? Ты их доверенный слуга.

– Но с ограниченными функциями. Я родился… был изготовлен в астроиде Парзанг вблизи Куллата и там же прошел обучение. Со мной занимались другие сервы и еще Хозяин по имени Дайар. Я бы хотел его увидеть… он был так терпелив и добр… – Взгляд Тридцатого затуманился. – Мой ранг – Помощник, и я владею знанием, необходимым для службы в этом качестве. Сервы высшего ранга знают больше.

– Например, Второй Регистратор?

– Скорее, Первый. Возможно, он сумеет ответить на твои вопросы. Если захочет.

– Если захочет? Странная формулировка для робота!

– Мы не роботы, Ивар Тревельян, мы создания с искусственным интеллектом. Ты еще молод, но должен понимать разницу. Мы обладаем свободой воли – конечно, в определенных пределах.

Они помолчали. Физиономия серва была непроницаемой. Тревельян задумчиво разглядывал вазу с фруктами. Лунные персики и сливы достигали невероятной величины.

– Завтра моя практика кончается, – наконец промолвил он. – Можно ли увидеть Первого?

– Можно. Он хочет поговорить с тобой. Дать напутствие.

– Когда?

– Сейчас.

– Большая честь, – произнес Тревельян. Честь в самом деле была большая – Первый Регистратор являлся главою миссии и полномочным послом лоона эо в Земной Федерации. – Скажи, Тридцатый… это напутствие… его получают все стажеры?

– Нет. Только самые любопытные.

Серв улыбнулся. Странная улыбка, подумал Ивар: живет на губах, но не в глазах. Глаза казались скорее печальными.

– Куда я должен явиться?

– В парк.

– На третий уровень?

Парк был разбит ниже гостевых ярусов и, как помещение под верхним куполом, тоже предназначался для дипломатических приемов. Он занимал весь третий этаж, немногим более гектара.

Голова серва качнулась в жесте отрицания.

– Нет. Спустись на шестнадцатый ярус.

– Разве там тоже есть парк?

– Есть, – сказал Тридцатый и поднялся.

– Должно быть, совсем небольшой, – пробормотал Ивар, стараясь не отстать от провожатого. Шестнадцатый, самый нижний из подземных ярусов, во всех Куполах считался техническим; там находились система жизнеобеспечения и утилизации отходов, резервуар с водой и аварийные запасы воздуха.

Они вошли в голубоватые морские волны. Мираж простирался на шесть или семь шагов, и сразу за ним темнела стена Купола с проложенной вдоль нее дорожкой. Тридцатый повернул направо, приложил ладонь к гладкой поверхности, и она бесшумно раздалась. За стеной зияла пропасть – как чудилось Ивару, бездонная. Иллюзия, решил он, вспомнив, что башня заглублена в лунный грунт всего на восемьдесят метров.

– Лифтовая шахта, – пояснил его спутник. – Она ведет в парк. Спускайся, Ивар Тревельян.

Шахта была гравилифтом – самым обычным, если не считать того, что ее проложили в наружной стене. Видимо, имелись причины для такой секретности, и, подумав об этом, Ивар ощутил невольный трепет. Он медленно поплыл вниз в потоке теплого воздуха. В его воображении рисовались тайные ходы в рыцарских замках, ведущие то ли к несметным сокровищам, то ли к плененным драконам, то ли в спальни прекрасных принцесс. Потом он с удивлением заметил, что стены лифтовой шахты стали отдаляться и наконец исчезли вовсе; теперь он плавно опускался в пустоте, заполненной белесым туманом, словно пролетал через облако.

Голова у Тревельяна вдруг закружилась, темные точки фонтаном брызнули в глаза, в уши ударил гром барабанов. Он прищурился и судорожно сглотнул. Грохот и точки пропали с той же внезапностью, как появились, белая пелена разошлась, и Ивар увидел внизу зеленый ковер, расшитый цветными блестками. Через минуту он приземлился на поляне, в густой траве, у начала извилистой тропы. Вокруг стояли деревья неведомых пород с гладкими серыми и коричневыми стволами, струился в воздухе цветочный аромат, посвистывали птицы, и где-то недалеко журчал и пел ручей. Гигантская лифтовая шахта над ним уходила в бесконечность, и в ней с торжественной неторопливостью вращались облака.

В самом деле парк, подумалось ему. Парк! И какой огромный! Видимо, иллюзия… Он зашагал по тропинке, ожидая, что вот-вот проникнет в голографический мираж и упрется в стену, но все вокруг было настоящим – и земля под ногами, и высокие деревья с серебристой и золотистой листвой, и изумрудная трава, и яркие огромные цветы, и птицы, похожие на мотыльков, и скалы, заросшие мхом, и маленькие водопады, что прыгали среди камней. Все это казалось соединенным, связанным в некое сакральное единство, в чарующую гармонию райского сада, которой можно восхититься, но не описать тому, кто этого не видел, – ибо такая красота лежала за пределом слов.

Тревельян сошел с тропинки, прикоснулся к узким золотистым листьям и древесному стволу, потрогал замшелый бок валуна, прислушался к птичьему свисту. Ощущения были реальными, но разум с этим никак не соглашался: диаметр Купола – сто двадцать метров, а он, если считать по прямой, отшагал как минимум двести. Чудо! Но в чудеса ему не верилось.

Вернувшись на тропу, Ивар сделал еще десяток шагов и остановился, морща лоб и озираясь. Цивилизация лоона эо была предметом лекций, которые читали в Академии, однако не на первом курсе. Систематических знаний он не имел, но, движимый любопытством, добрался как-то до «Двух эволюций» Стефана Лемини [42] и теперь пытался вспомнить то, что сообщалось в примечаниях. Он размышлял минуту или две, затем потер висок, довольно хмыкнул и пробормотал:

– Молекулярный сканер-копировщик! Дьявольщина! Он в самом деле существует!

Это устройство в Федерации считали гипотетическим, так как ни один земной специалист его не видел. Описание Лемини, составленное по устным сообщениям наемников, служивших у лоона эо, не отличалось полнотой, а иногда казалось сомнительным и противоречивым. Копировщик якобы был предназначен для изменения масштаба неорганических структур и работал в двух режимах, преобразуя большие формы в малые и малые в большие. По отрывочным сведениям, он являлся основой технологии лоона эо, так как позволял продуцировать крупные конструкции из небольших объектов и при нужде осуществлять обратную свертку зданий, космических станций, громоздкого оборудования и даже участков местности. Однако, как утверждали источники Лемини, живые существа, включая растительность, не поддавались масштабированию; молекулярная перестройка вела их к гибели.

Неверные данные, думал Ивар, оглядывая сад, что простирался во все стороны насколько видел глаз. В реальности он занимал, должно быть, несколько квадратных метров, но все тут было живым, деревья и травы, цветы и кусты, птицы, насекомые и сам Тревельян, превращенный в лифтовой шахте в крохотную мошку, столь малую, что капля воды мнилась ему озерцом, а камешек – утесом.

Он усмехнулся и продолжил путь. Он был гостем в чудесной стране эльфов, где любая гора или скала, роща или поле могли поместиться на его ладони. Правда, не сейчас.

Попетляв среди деревьев и скал, тропа вывела его к площадке, засыпанной гравием. Ее окружали кусты, похожие на небольшие кипарисы с плотными фиолетовыми кронами, дальше кольцом вздымались заросли голубоватых елей, и оттого площадка напоминала амфитеатр. Посередине, на плоской мраморной плите, Ивар увидел изваяния: четыре нагие фигуры, взявшись за руки, застыли под бессолнечным небом, глядя на крохотный мир, служивший им убежищем. Светлый камень подчеркивал грациозность их тел, изящество поз и прелесть спокойных лиц; они казались более хрупкими, чем люди, и не такими высокими, но в остальном как будто не отличались от землян.

Лоона эо, понял Ивар, созерцая фигуры в благоговейной тишине. Их красота завораживала, и он не сразу заметил серва, стоявшего поодаль словно часовой у врат святилища. Поклонившись, Тревельян произнес слова приветствия, выслушал ответ и, поглядывая на статуи, направился к Первому Регистратору. Это создание имитировало своих Хозяев, а не людей Земли: такое же грациозное и хрупкое, как мраморные лоона эо, с нечеловечески огромными глазами, маленьким ртом и шапкой золотых волос. С его плеч спадала мантия, руки с узкими кистями покоились перед грудью, и вид их зачаровал Тревельяна: все остальные сервы были пятипалыми, но этот не скрывал своей инопланетной природы.

– Статуи, – промолвил Ивар, – статуи… Они прекрасны!

Первый склонил голову.

– Да. Символ того, что мы здесь были, и мы здесь есть.

– Но почему вы их прячете? Такая красота достойна, чтобы…

Его прервали плавным движением рук.

– Символы бывают явными и тайными. Не нужно торопиться, Ивар Тревельян. Скрытое сейчас станет со временем очевидным.

Над изваяниями закружилась стайка птиц, таких крохотных, что в человеческих ладонях поместился бы целый десяток. Казалось, что они хотят приземлиться на каменные плечи и головы, но что-то их оттолкнуло; птицы умчались с негодующим щебетом.

– Ты задавал вопросы одному из нас, – сказал Первый Регистратор. – Ты спрашивал о том, что у других не вызывало интереса. Или, возможно, они хотели бы узнать, но смущение и боязнь их остановили – ведь ответы не всегда приятны. Ты все еще желаешь с ними ознакомиться?

Тревельян покраснел.

– Конечно. Наверное, я слишком безрассуден. – Сделав паузу, он спросил: – Это плохо или хорошо?

– В мире есть много такого, что не подпадает под вашу бинарную систематику. Оно просто есть. И есть другие феномены – то, что кажется сейчас плохим и даже страшным, но в перспективе такая оценка неверна. Следует судить по результату.

– Ты говоришь о Запретных Товарах?

– Да. Ты спрашивал, зачем они лоона эо? И раз ты желаешь это знать, я отвечу: лоона эо они не нужны. Вы считаете их игрушками? Пусть так! Но это игрушки для вас.

– В чем же их смысл?

– В изменении. Конечно, перемены любят не все, и когда-то они тоже боялись… – Первый поглядел на статуи. – Но они преодолели страх. Теперь ваша очередь.

Странный серв, мелькнуло у Тревельяна в голове. От него веяло силой и властностью, несовместимыми со статусом слуги – тем более, искусственного существа. Он вел себя не так, как остальные биороботы, и не так говорил; лоона эо были для него «они», хотя другие называли их Хозяевами.

– Наша очередь… – медленно протянул Ивар, чувствуя, как холодеет спина. – Очередь изменяться? Как? И зачем? Я не понимаю!

– Разве это такая уж сложная мысль, Ивар Тревельян? Малые и несмышленые в детстве, вы с возрастом изменяетесь, вы учите своих потомков, даете им книги и полезные игрушки. Разве сам ты не станешь умнее через год, или два, или через десять лет? Станешь, непременно станешь! Все, что растет, с неизбежностью меняется… Меняются люди, меняются их жизнь и культура, их цивилизация. Вы строили храмы из камня и дерева и плавили железо… потом пересекли океан, нашли и заселили новые континенты… потом отправились в космос, встретились с другими расами… Со временем вы забыли про голод и болезни, вражду и тяжкий труд… Разве это не перемены? И разве вы теперь не спрашиваете, куда двигаться дальше? То ли в Рукав Персея и в центр Галактики, то ли в глубины собственного разума?

– Ты хочешь сказать… – начал Тревельян и прикусил язык. Истина открылась ему словно проблеск огня во тьме; внезапно он понял, что связь людей друг с другом, то, что объединяет их и цементирует род человеческий – язык и телесное сходство, общая родина, память о прошлом и тысяча других вещей, – все это может сделаться глубже, крепче и надежнее. Если бы люди умели передавать эмоции и мысли без всяких технических средств, делиться ими, ничего не скрывая, не обманывая, не страшась непонимания… если бы этот драгоценный дар был не только у землян, но у всех народов, обитающих в Галактике… если бы они могли общаться так, как это делают лоона эо, без слов, без примитивных сотрясений воздуха… и если бы кто-то, желая подтолкнуть развитие ментального искусства, дал им… Что? Набор игрушек? Пособие по телепатии? Самоучитель мысленной связи?

Тренировочные снаряды, подумал Ивар. Небезопасные, как всякий предмет, связанный с экстремальным усилием… Взять хотя бы кольца или брусья – на них гимнаст покажет чудеса, а человек неподготовленный сломает шею. Возможно, ушибется или вывихнет сустав, а вот прыжки с трамплина – вещь посерьезнее. Однако прыгают… и каждый когда-нибудь прыгает в первый раз.

Тут Ивар обнаружил, что Первый следит за ним с улыбкой.

– Тренировочные снаряды, – произнес серв, хотя вслух эти слова сказаны не были. – Мне нравится. Очень точная аналогия.

– Выходит, мы должны сделаться такими же? – пробормотал Тревельян, поворачиваясь к каменным фигурам. – Но этого не может быть! Люди не похожи на лоона эо! Их общество и культура древнее наших на порядок или на два, у них другая физиология, другое устройство мозга… Я знаю, я читал! Они ведь даже не гуманоиды! У нас два пола, а у них – четыре, и размножаются они иначе, при помощи ментальной конъюгации!

– Такими же вы не станете, Ивар Тревельян, ибо у каждой расы свой путь, своя судьба. Что же до различий и этой ментальной конъюгации… – Первый с иронией фыркнул. – Не так уж они велики, эти различия. Конечно, у лоона эо ментальный способ зачатия, а у вас… гмм… несколько более примитивный, но все же, все же…

– Да? – Ивар навострил уши.

– Все же был случай, когда человек, земной мужчина, и женщина лоона эо породили дитя. Ты слышал о Сергее Вальдесе?

– Адмирале Вальдесе? – Брови Тревельяна приподнялись в изумлении. – Разумеется, слышал! Он сражался с дроми… Но это было так давно! Шесть или семь столетий назад!

– Давно для вас, но не для нас, – заметил серв. – Лоона эо, сын Вальдеса, еще жив.

– Прости, но этого не может быть! Конечно, лоона эо очень долговечны, но человек Земли не может…

– Может, Ивар Тревельян. Перед войной с дроми Вальдес служил в Защитниках лоона эо и полюбил их женщину. Вы бы сказали, что это очень романтическая история… [43] – Первый Регистратор усмехнулся. – Она была изгоем, ее заставили покинуть астроид, так как… Впрочем, это не важно. Женщина по имени Занту была изгнанницей и очень одиноким существом. Телепат, вне общества себе подобных, обречен на муки, на страдания, которые я не сумею тебе описать… он видит, слышит, говорит, но остальные, все, кто рядом с ним, слепы, глухи и немы… Теперь о Вальдесе. Его послали Защитником на торговое судно Занту, и там они повстречались. Вальдес обладал ментальным даром, врожденной способностью, что проявляется у вашей расы очень редко. В своем роде он тоже был изгоем. – Серв смолк, потом добавил: – Можешь представить дальнейшее.

Тревельян внимал Регистратору с раскрытым ртом. Возможно, будь он старше и опытнее, эта история показалась бы ему чем-то вроде сказки о Лейли и Меджнуне, но ученый скепсис еще не успел отравить его юную душу до самых корней. В восемнадцать лет он еще верил в реальность легенд, пусть не умом, но чувством, пусть не всегда, но временами, и эта святая вера, еще не растоптанная ксенологией и прочими науками, шептала, что все услышанное – правда. Поразительная, невероятная, но правда!

И, словно желая окончательно его добить, Первый Регистратор вымолвил:

– Когда началась война, Вальдес оставил службу у лоона эо и вернулся в космофлот. Он был уже женатым человеком – кажется, так у вас говорят?.. – и его семья обосновалась на Тхаре. Земная женщина стала матерью его детей, подарила ему дочь и сына, а у них были свои дочери и сыновья. Ты, Ивар Тревельян, их потомок.

– Не может быть! Я веду свой род от Тревельяна-Красногорцева, командора Звездного флота!

– Снова – не может быть… – тихо повторил серв. – Ты говоришь это не первый раз, и я снова отвечу: может! В тебе и в любом из вас, живущих ныне, сокрыта память о многих людях. Бывает так, что она просыпается, но вы не в силах понять значение и смысл этих снов, вы даже не знаете, откуда они к вам приходят. Возможно, память прошлого проснется и в тебе… или не проснется никогда… Но знай: капля крови Сергея Вальдеса – в твоих жилах. Поэтому ты здесь.

– Чтобы услышать о нем, о Запретных Товарах и будущем, уготованном человечеству? – хмурясь, спросил Тревельян. – Но все это, должно быть, тайны и секреты, секреты и тайны… Что случится, если я расскажу о них?

– Расскажешь, но не сейчас. Скоро, совсем скоро ты позабудешь о нашей встрече и вспомнишь о ней в зрелости, в годы, когда к человеку приходят опыт и мудрость. Тогда тебе будет ясно, кому рассказать, что рассказать и о чем умолчать.

– Ты уверен, что все именно так и случится?

– Да, Ивар Тревельян. Испытано на многих.

– Выходит, я не единственный… – Ивар запнулся, – не единственный избранник?

– Думать так было бы наивно. Великие результаты достигаются медленными и терпеливыми усилиями многих людей. Медленными и терпеливыми, Ивар Тревельян! – Серв отступил к цоколю в середине площадки и прикоснулся к сплетенным рукам двух статуй. Казалось, что его кисть тоже высечена из светлого мрамора. – Прощай! И пусть твоя жизнь длится, пока не исчезнут пятна на лунах Куллата.

Это была ритуальная фраза прощания, означавшая вечность. Молча поклонившись, Тревельян шагнул к тропинке, ведущей к гравилифту, но вдруг обернулся и бросил последний взгляд на каменные фигуры и застывшего рядом Регистратора. Потом спросил:

– Кто ты? Ты не похож на серва.

– Не похож, – услышал Ивар. Но вопрос остался без ответа.

– Для чего ты существуешь? В чем твоя цель?

– В служении.

– В служении лоона эо, твоим Хозяевам?

Первый Регистратор улыбнулся, взглянул на мраморные изваяния, затем на Тревельяна и сказал:

– Просто в служении. У меня нет Хозяев.

Глава 16. Оазис и подземелье

Когда Тревельян проснулся, солнце стояло на ладонь ниже зенита, а впереди, за серыми песками пустыни, виднелось нечто зеленое, клубившееся над горизонтом подобно низким изумрудным облакам. Сержант, Затвор и Приклад бодро топали в южном направлении, из-под огромных ходуль разлетался песок, и зелень становилась все ближе и ближе.

– Приближаемся к оазису, – сказал командор и, помолчав, добавил: – Пока я сижу в нашей железяке, ментальный нюх у меня слабоват. Однако полагаю, что в твоей голове снова шарили. Этот Фардант совсем обнаглел! Я бы его…

– Нет, – произнес Тревельян, – нет. Никаких угроз и никаких претензий, а только самая искренняя благодарность. Он зондировал мозговую кору слабыми импульсами, как бы раздражая иглой нейронные цепочки, и это привело к снятию блокады. В общем, дед, мне кое-что припомнилось. Можно сказать, я получил доступ к очень ценной информации.

– Вот как? Почему же сейчас, а не прежде? Он ведь тебя не впервые зондирует.

– Прежде я об этих материях не размышлял, не пытался оживить воспоминания. А тут одно сошлось с другим – мои попытки и ментальная игла Фарданта. – Тревельян полез в контейнер и убедился, что тот наполовину пуст. Правда, запас воды был еще приличный. – Скажи-ка, дед… – Вытащив пищевую пластинку, он впился в нее зубами. – Жил в твои времена славный воин, адмирал Сергей Вальдес… Мы с ним случайно не в родстве?

– В родстве, – подтвердил командор. – Ты чем слушаешь, парень? Я стараюсь, рассказываю о своих потомках, твоих предках, а у тебя в одно ухо влетает, в другое вылетает!

– Не вылетает. – Ивар покончил с сухим пайком и глотнул воды. – Просто я запутался в твоих супругах и возлюбленных. Вроде бы я от старшего сына происхожу, от Павла Тревельяна-Красногорцева? А Вальдесы тут при чем?

– При том, что матерью Павла и первой моей женой была Ксения, дочь адмирала Вальдеса. Мы с ней встретились на Тхаре в 2310 году, когда отбили планету у дроми. Я был молод, а она – еще моложе… Очаровательная девушка, но очень тощая. Видишь ли, колонисты вели партизанскую войну, прятались на плоскогорьях и с питанием у них было плоховато – ящериц ели и этих… как их… каменных дьяволов. Так что представь: десантируюсь я на Тхар с командой УБРов, посылаю их в атаку, и вдруг…

Чувствуя, что командор сейчас ударится в воспоминания, Тревельян хлопнул по подлокотнику и сказал:

– Извини, дед. Я, собственно, хотел убедиться, что мы Вальдесам не чужие. Если так, то и другое, что мне во сне привиделось, имеет отношение к реальности.

– Значит, сон в руку. Ну и что он тебе напомнил?

Ивар начал рассказ о Куполе лоона эо и Первом Регистраторе, а триподы тем временем, оставив позади пески, вступили в холмистую местность. Склоны холмов и извилистые лощины между ними покрывала уже знакомая растительность: кусты, похожие на папоротник, деревья с листьями-лентами и метельчатые травы. Было что-то еще, переплетенное с кустарником так плотно, что форму листьев и стволов не разглядишь, и были камни, заросшие мхами, неглубокие ручьи, скрытые зеленью развалины и живые твари, разбегавшиеся в панике из-под лап триподов. Огромные башни плыли над лесом, мерно двигались конечности, с хрустом ломая ветви и стволы, втаптывая кроны в почву, и следом за тремя гигантами тянулась широкая просека. Когда Тревельян закончил свою историю, они удалились от края оазиса километров на тридцать.

– Ты вспомнил, – произнес Советник, и это было не вопросом, а утверждением. – Тот странный серв сказал: вспомнишь в зрелости, в годы, когда к человеку приходят опыт и мудрость… Они к тебе действительно пришли?

– Я надеюсь. Во всяком случае, теперь я знаю, кому об этом рассказать. – Ивар задумчиво уставился на холмы и висевшее над ними солнце – на него можно было смотреть не мигая. – Зеркала, гипноглифы, покрывала и остальные дары… Я думаю, только близким можно поведать об их назначении. Я рассказал тебе и расскажу своим детям.

– Когда они будут.

– Да. Разумеется.

Они помолчали. Спустившись с пологого берега, Сержант форсировал узкую мелкую речку, Затвор и Приклад шагали за ним, втаптывая в землю кусты и травы. Взметнулись веера брызг, солнце окрасило капли багрянцем. Вода была на удивление прозрачной, и сквозь нее просвечивали похожие на бурых змей водоросли и крупная серая галька. За рекой лежало бескрайнее поле энергоцветов, расступившихся перед триподами.

– Серв, который говорил с тобой, этот Первый Регистратор… Кто он, как ты думаешь? – раздался голос командора.

– Понятия не имею. Одно могу сказать: на серва он не похож.

С вершины нынешних знаний и опыта это было для Ивара очевидным. Возможно, с течением лет он так и не разжился мудростью, но накопил изрядный опыт; ксенолог Тревельян, один из лучших сотрудников Фонда, оценивал события шире и глубже, чем юный курсант.

– Ходят слухи… – осторожно начал командор и тут же поправился: – Ходили слухи в мое время, будто за нами и другими расами кто-то следит, метаморфы приглядывают или иные твари. Есть такая информация в архивах космофлота, и высших офицеров с ней знакомили – затем, чтобы какой-нибудь придурок-капитан не пальнул туда, куда палить не след… Будто обличье у этих наблюдателей любое, и сидят они в Земной Федерации, и на планетах кни’лина, и в мирах дроми и хапторов – словом, повсюду, где имеется активность в космическом масштабе. Но они не метаморфы. Мы называли их Владыками Пустоты.

– Это фольклор, дед, чистый фольклор, – сказал Тревельян. – Не будем измышлять гипотез, а примем к сведению твердые факты. История с Запретными Товарами сейчас нам не важна – тем более, что я ее услышал, но подтверждений никаких не получил. Может, Первый посмеялся над любопытным курсантом… А вот изваяния! Их я видел собственными глазами, и были они точно такие, как в разрушенном городе.

– И что отсюда следует?

– Тот странный серв сказал: статуи – символ того, что мы здесь были, и мы здесь есть. Значит, и здесь они были.

– Кто?

– Лоона эо, разумеется! Статуи – знак, который подтверждает их присутствие на Хтоне. Это был их мир, одна из заселенных в древности планет! Я признаю, что есть необъяснимые вещи – архитектура города и эта ужасная катастрофа, вырождение, деградация, и то, что лоона эо забыли о своей колонии… Может, мы ошиблись с датировкой? Если городским руинам не девять тысяч лет, а, скажем, пятьдесят, тогда…

– Не о том ты думаешь, парень, – прервал его Советник. – Готов согласиться, что здесь их древняя колония, но это научный факт, а нам интересны другие вопросы, практические! Как столковаться с Фардантом? Если столкуешься, он тебе все объяснит, а заодно и наше корыто починит. Вот об этом ты и поразмысли.

Дед был абсолютно прав. Как говорилось в Книге пророка Йездана, если нужно точить клинок, не время выбирать узоры на погребальном кувшине. Молча согласившись с этим, Тревельян решил, что с Фардантом он как-нибудь столкуется. Ситуация на Хтоне была неустойчивой – похоже, каждый властелин мечтал о всепланетной гегемонии, однако боялся, что в случае свары с одним соперником другие ударят в спину. Пришелец из Великой Пустоты мог изменить положение дел, поскольку в памяти трафора хранились данные о сокрушительном оружии, аннигиляторах, кибервирусах, деструкторах и боевых роботах. Но делиться этой опасной информацией Ивар не мог даже ради спасения жизни. Чем еще соблазнить Фарданта? Или напугать? Или предложить в обмен?

Он раздумывал над этим ближайший час, пока триподы пробирались через поле и ровную местность, покрытую лесом. Похоже, растительность была возобновленной после катастрофы, что говорило в пользу Фарданта: то ли он вырастил лес из эстетических соображений, то ли нуждался в клетчатке и растительных белках. Под весом триподов почва проминалась, и, приблизив изображение ям, Ивар заметил, что в них копошатся насекомые, такие же, как сожравшие Пулю. Но эти вели себя благопристойно, в бой не кидались, не грызли пришельцев, а мирно закусывали листьями и травами. Вероятно, монстры, обитавшие в пустыне, были их одичавшими сородичами, и значит, эволюция на Хтоне продолжалась. Но был ли этот процесс естественным? Или Фардант множил и множил силикатных тварей вроде трехглазых кроликов?

Надо бы притормозить и сделать анализы, подумал Тревельян, но тут раздался отчаянный писк трафора. Слов он не разобрал, однако чуть не вылетел из кресла – Сержант вдруг замер, и вслед за ним остановились Приклад и Затвор.

– Препятствие, – сообщил командор.

– Какое?

Впереди расстилалась бескрайняя равнина, поросшая травой, гладкая, как стол, и будто бы не таившая никакой опасности. Солнце повисло на полпути к горизонту, но долгий день Хтона еще не кончался – до наступления сумерек было семь или восемь часов. Травы стояли неподвижно и с высоты казались зеленоватым ковром, расстеленным по тщательно выровненной поверхности. Зелень, однако, выглядела не так, как на Земле, Гондване или любой из терраформированных планет – изумрудные оттенки перемежались с серыми и фиолетовыми, образуя причудливый узор.

– Согласно данным локатора, перед нами полость, – произнес Советник. – Прямо под этой травкой.

– Обогнем ее, дед.

– Это вряд ли, парень. Она протянулась в обе стороны на много километров, а глубина… – Командор чертыхнулся. – В общем, дырка дьявольски глубокая. Несомненно, один из объектов, которые мы наблюдали с орбиты.

– Думаешь, приехали?

– Подождем, увидим.

Затвор и Приклад поспешно отступили, заняв позиции на флангах и прикрывая тыл перекрестным огнем. Их щупальца пришли в движение, стволы метателей под колпаками зашевелились; одни теперь глядели в небо, другие – на травянистое поле, лес и просеку, пересекавшую его будто разверстая рана. Понаблюдав с нарастающим беспокойством за этими приготовлениями, Ивар промолвил:

– Ты вот что, дед… ты отмени боевую тревогу. Я понимаю, тебе хочется подраться, но мы тут не за этим. Сам сказал, нужно потолковать.

– Толковать лучше под прикрытием орудий, – буркнул командор, однако втянул стволы и захлопнул амбразуры.

Земля ощутимо дрогнула и раздалась под напором неведомой силы. Среди зеленых трав темнела трещина; ее края расходились все дальше и дальше, словно чьи-то незримые руки скатывали часть ковра. В сумрачной глубине открывшейся пропасти посверкивали огоньки, маячили контуры циклопических машин, мерцала голубоватая мгла, двигались тени, то угловатые, огромные, то небольшие, пересекавшие пространство во всех направлениях. Эта картина потрясала! Тревельян ждал, затаив дыхание и глядя, как одна из теней неспешно всплывает вверх, превращаясь в уже знакомую корзинку, сплетенную из проволоки. Летательный аппарат приподнялся над бездной, скользнул к треножнику Сержанта и завис у его гигантской ступни. Слабое сияние, окружавшее машину, померкло, звенья каркаса раздвинулись, и на траву сошел Контактер.

– А вот и наш чемодан с ногами! – с искренней радостью воскликнул Советник. – Жив, курилка! Пожалуй, я дам салют в его честь!

Стволы Сержанта задвигались, и Тревельян торопливо сказал:

– Отставить! Давай-ка, дед, ставь мокрецов на консервацию и полезай обратно в обруч. Тут у нас, похоже, пересадка.

– Сначала тебя надо высадить. – Тон у командора был недовольный; видно, в обруч ему не хотелось. – О багаже не беспокойся, подберем.

Иллюзия внешнего мира погасла, и на миг Ивар очутился в полной темноте. Потом переборка раздвинулась, в камеру хлынул свет, а с ним возникло щупальце, аккуратно прихватило Тревельяна поперек груди и повлекло наружу. Он опустился в трех шагах от Контактера. Следом за ним выпорхнул трафор, тащивший груз; над его платформой покачивался нитевидный отросток с искоркой маленького кристалла. Спрятав его в обруч и проверив, что ментальная связь восстановилась, Ивар повернулся к посланнику Фарданта.

– Приятно видеть тебя снова, Контактер, – произнес он на альфа-хапторе.

Фактически этот робот являлся тем же самым, которого он встретил у северных гор. В отличие от людей мыслящие машины более идентичны; объем информации, определяющий их память, может быть передан на расстоянии и вложен в чистый искусственный мозг. Тревельян не сомневался, что личность прежнего Контактера сохранилась в новом его издании – вероятно, лишь за исключением тех минут, когда сокрушители Побега прервали его связь с Фардантом.

Он ошибся. Голос, ответивший ему, был тем же самым, негромким и шелестящим, но речь звучала по-иному, властно и уверенно. Ивар заметил, что промежутки между словами стали короче, сами слова произносились быстрей и, кроме того, исчезли паузы; существо, говорившее с ним, владело альфа-хаптором в совершенстве и не нуждалось в инструкциях со стороны.

– Утверждение: здесь не Контактер. В данный момент – не частично автономное устройство. В языке Пришедшего из Пустоты есть нужное понятие – терминал связи. Я, Фардант Седьмой, использую отпрыска, чтобы общаться с Пришедшим. Это мой терминал.

– Понятно, – молвил Тревельян, преодолев секундное ошеломление.

Робот переступил ногами-ходулями, корпус его покачнулся. Казалось, он разглядывает огромных триподов, застывших у края пропасти.

– Здесь сокрушители Матаймы. Вопрос: они подчиняются тебе? Вопрос: как ты этого добился?

– Примитивные машины. Было нетрудно взять их разум под контроль.

– Вопрос: как ты это сделал?

– Объясню позже, владыка Фардант. Сейчас я хочу спросить…

Раздался резкий шипящий звук, похожий на приглушенный вопль сирены с низкочастотной составляющей. У Ивара заныли зубы. Потом он услышал:

– Время твоих вопросов не пришло. Я буду спрашивать, ты – отвечать.

– Возражаю! Мы оба будем спрашивать, и оба отвечать. Мы – равновеликие стороны.

– Вопрос: Пришедший в этом уверен?

– Да. Ты властвуешь над частью этого мира, я представляю могучую цивилизацию.

– Мое могущество реально. Твой статус ничем не подтвержден. Твоя летательная машина не функционирует. Ты не можешь покинуть планету.

«Сообразительный поганец, – заметил командор. – Похоже, желает нас схарчить».

Речь Фарданта продолжалась:

– Твой корабль – на границах этой звездной системы. Помощь не пришла. Первый вывод: ты не имеешь связи с кораблем. Второй вывод: на корабле нет живых существ, обеспокоенных твоей безопасностью. Термин языка, описывающий корабль: автоматический зонд. Третий вывод: ты в моей власти.

Альфа-хаптор не допускал намеков, разночтений и словесных игр. Ситуация была понятной: Тревельяну угрожали. Или, как минимум, ставили на место.

– Выводы неверны, – промолвил он, глядя, как по корпусу робота скользят световые пятна датчиков, воспринимавших изображения и звуки. – Первое: я могу связаться с кораблем, но в этом нет пока необходимости. Второе: корабль автоматический, но обладает интеллектом. В отличие от твоих слуг, это полностью автономное устройство. Корабль может послать сюда летательные машины без моих приказов. Третье: я мог бы отправиться к Матайме или Гнилому Побегу, но я пришел к тебе. Таков мой выбор.

– Вопрос: почему?

– Потому, что твой посланец сказал нужные слова. – Перейдя на язык кьоллов, Ивар прохрипел: – Владыка дарит почет, пищу и воду… Владыка шлет благословения… – Он вернулся к альфа-хаптору. – Еще одно обстоятельство, которое нужно учесть. Эта звездная система движется к границе Провала, к нашему сектору влияния и оживленным космическим трассам. Ее уже посетили два корабля, и вероятность дальнейших контактов неизбежна. Лучше, если мы будем союзниками, а не врагами. Тех, кто проявит враждебность, мы покараем, а обещавший мне почет станет повелителем планеты.

– Нуждается в подтверждении, – произнес Фардант и смолк. Очевидно, сейчас он взвешивал pro и contra или, как говорилось в Книге Йездана, размышлял о том, что к большой дороге ведет множество тропинок, и все они извилисты. Пропасть позади него скрылась под облаком голубоватого тумана, и Ивар больше не мог разглядеть огней и контуров гигантских механизмов.

– Вид и способ подтверждения мы можем обсудить, – сказал он. – Но для этого нужна информация о природе владыки и его целях. Необходим взаимный обмен данными. Что ты мне ответишь?

– Ответа пока не имеется. Мои вспомогательные модули анализируют такую возможность, но к однозначному решению еще не пришли. – От корпуса робота отстыковался невидимый прежде манипулятор и лег на запястье Тревельяна. – Вопрос: это твой внешний телесный покров? То, что называется кожей?

– Нет. Это защитная оболочка. – Перехватив цепкое щупальце обеими руками, Ивар скрутил его в узел. – Есть еще вопросы?

– Ответ положительный. Вопрос: проясни свою сущность? Она состоит из трех компонентов? Два из них – твои отпрыски?

«Это он про тебя, меня и нашу железяку, – буркнул командор. – Ну, представь нас, парень. Заодно поясни, кто тут отпрыск, а кто предок».

Но вдаваться в проблему их родства Ивар не собирался.

– Все три сущности – независимы и наделены самосознанием, – пояснил он. – Я – живое существо, и со мной еще один разум, обитавший когда-то в смертной плоти. Чтобы сохранить его опыт и знания, его ментальную матрицу перенесли в кристалл, и теперь он мой помощник и советник. Третье создание – искусственный интеллект, подобный твоим отпрыскам-слугам.

– Структура аналогична моей, но более проста, – произнес Фардант. – Я обладаю мозгом из живых клеток и дополнительными модулями, такими же, как твой советник. Еще имеется периферия – рабочие и боевые побеги. Разница в том, что все они – часть моей сущности. Но на планете есть другие независимые разумы. Слишком много для этого мира.

– Думаю, ты прав. Гнилой Побег тут явно лишний, – отозвался Ивар и, помолчав, продолжил: – Мы обменялись информацией, владыка Фардант. Значит ли это, что ты пришел к какому-то решению?

– Некогда этот мир был населен существами, подобными Пришедшему из Пустоты. Два фактора определяли их решения: что давалось и что требовалось взамен. Вопрос: чего ты требуешь?

Прекрасный язык этот альфа-хаптор, мелькнуло у Тревельяна в голове. Впрочем, альфа-версии других языков были не хуже – все они отлично подходили для торговли.

– Я назначу небольшую цену, владыка Фардант. Я должен узнать о катастрофе и Великом Враге – что здесь случилось, когда и по какой причине. Это обязательное условие – Враг, уничтоживший твой народ, может грозить моему. Я не откажусь взглянуть на твою обитель и твоих отпрысков, если захочешь их показать по своему желанию и доброй воле. Я расспрошу тебя о древнем городе, в котором прятался от сокрушителей Побега… Это все.

– Вопрос: тебе нужна только информация?

– Информация – главная ценность. Но если хочешь оказать мне мелкую услугу, пошли рабочих отпрысков к северным горам. Моя машина для полетов в пустоте повреждена Тер Абантой Кророй. Пусть отпрыски займутся ее восстановлением. Этот искусственный разум, – Ивар хлопнул по платформе трафора, – объяснит, что нужно сделать.

Фардант молчал, но движение световых пятен ускорилось, и от туловища робота стали один за другим ответвляться гибкие стержни манипуляторов. «Хватай бластер! – рявкнул под черепом командор. – Он готовится к атаке!» Но Тревельян не шевельнулся.

– Было сказано, что у тебя есть связь с кораблем. Было сказано, что корабль может прислать летательные машины, – раздался шелестящий голос Фарданта. – Вопрос: зачем восстанавливать поврежденный аппарат?

– Мне обещан почет, и это будет его знаком, – объяснил Тревельян. – Разбитое по злому умыслу необходимо починить. И быстро! В конце концов, Фардант Седьмой – не Тер Абанта Крора. Чем-то вы должны отличаться!

Световые пятна замерли, образовав узор в виде ромба.

– Я дам информацию и пошлю работников и стражей к твоей машине. Но ты к ней не вернешься. Не в данный момент времени. Ты выполнишь то, что обещал.

Ивар поднял взгляд к небу. Там висело тусклое солнце и плыли на запад облака.

– Я уже что-то обещал?

– Было сказано: на планете есть другие независимые разумы, и их слишком много для этого мира. Ты с этим согласился.

– Разумеется, владыка Фардант. Ты получишь компенсацию. Это непременное условие добрых отношений. Итак, чем мы займемся сейчас?

Ромб из световых пятен распался. Они снова блуждали по корпусу робота.

– Иди в воздушную машину. Ты спустишься вниз и будешь говорить со мной. Твой отпрыск пусть останется здесь.

* * *

Летательный аппарат пронизал голубоватое облако. Свет его был неярок, но Тревельяну показалось, что он находится в огромной шахте или колодце, чьи стены усеивали отверстия пещер. Одни из них были темными, в других мелькали огоньки и маячили гротескные фигуры, то безголовые, то с множеством конечностей, то с телами, подобными туловищам змей или драконов в блестящей чешуе. Они двигались неторопливо и плавно среди огромных машин, временами исчезая в бездонном чреве того или иного агрегата и появляясь вновь, но будто бы в ином обличье – возможно, их перестраивали или полностью разбирали, чтобы сложить из частей другие механизмы. Ивар решил, что видит работников, но кроме них попадались боевые роботы-стражи, уже знакомые, напоминавшие жуков, и более крупные, хотя не такие гиганты, как сокрушители Матаймы. Их можно было узнать по стволам метателей, торчавшим из раскрытых амбразур, мощным жвалам, резакам и хищной стремительности, с которой они скользили по отвесным стенам шахты. Раз или два встретилось нечто похожее на черную реку – этот поток с неестественной медлительностью стекал из темного отверстия, исчезая в подставленной снизу воронке чудовищной величины. Какая-то вязкая жидкость?.. – подумал Тревельян. Однако то был не расплав смолы или чего-то подобного, а мириады мелких тварей, таких же, как съевшие Пулю насекомые-ассенизаторы, добытчики сырья на истощенной древней планете.

Машина летела вниз по широкой спирали, и взгляду открывались все новые ходы и полости, галереи и карнизы, усеянные работниками и солдатами Фарданта. Гигантский муравейник в планетной коре, изрытой за многие тысячелетия; место, совсем не похожее на древний город и на любую обитель разума, какие попадались Тревельяну во время путешествий среди звезд. Эта клоака, полная имитирующих жизнь монстров, была такой же странной, как корабль сильмарри и даже еще более чужой – все-таки сильмарри являлись не роботами, а живыми существами, пусть необычными, но порождавшими себе подобных и уходившими в вечную тьму, как все другие галактические расы. Здесь, в этом подземелье, ничто не рождалось и не умирало, здесь перерабатывали сырье, штамповали блоки, узлы и детали, собирали и производили. Ивар, как всякий землянин, вырос в окружении машин, привык общаться с ними и воспринимать как часть естественной среды, но мир, где были только машины, одни машины, казался бессмыслицей. Не жизнь, но ее тень, кладбище, где бродят призраки былого…

Вспомнив, что трафор со всеми его приборами остался на поверхности, он выдвинул над шлемом камеру и включил запись. Масштабы производства впечатляли, как и мысль о том, что эта шахта наверняка не единственная. Согласно наблюдениям с орбиты, полости под континентами Хтона тянулись на сотни киломеров.

– Чем заняты твои слуги? – спросил Тревельян, повернувшись к отпрыску Фарданта.

– У каждого своя программа, – прошелестел тот. – Поглотители добывают сырье. Стражи готовы отразить врага. Работники воспроизводят новые формы. Есть побеги, распределяющие энергию, есть те, что наблюдают за внешним миром и поддерживают связь. В твоем языке есть термин, описывающий это состояние: гомеостаз.

– Кто управляет им?

– Часть сущности, не занятая общением с тобой. Разум, сосредоточенный в модулях, дополняющих центральный мозг. Функции управления распределены между ними.

Вдруг пробудился командор и забормотал, перебивая мысли Тревельяна:

«Спроси, кто командует стражами. Спроси, спроси, спроси…»

«Дед, перестань!»

Но тот не унимался. Временами он был на редкость упрям.

– Я наблюдал битвы стражей с сокрушителями Побега и Матаймы, – вздохнув, произнес Ивар. – Ты вел эти сражения сам? Или твой модуль?

– Вопрос: зачем Пришедшему эта информация?

Ивар снова вздохнул.

– Битвы были проиграны. Ты неважный полководец, владыка Фардант.

Они достигли дна колодца. Машина перешла в горизонтальный полет и двигалась теперь в пространстве, напоминавшем космос в миг творения: глубокая бархатная тьма, и ни единого лучика света. Возможно, это был тоннель, столь же огромный, как шахта, но оценить его размеры Тревельян не мог. Они летели рядом с титанической стеной, и ореол силового поля, окружавшего их аппарат, позволял разглядеть то бугристую каменную поверхность, то участок, залитый темным стекловидным веществом.

– Имеется модуль, который управляет сокрушителями, – внезапно произнес его спутник. – Стратег, в терминах твоего языка.

«Генерал!» – возликовал Советник, и Тревельян, удивленный, поинтересовался:

«Чему ты радуешься, дед?»

«Открылась генеральская вакансия, малыш. Я ведь до генерала не дослужился… А тут есть шансы!»

Шелестящий голос снова нарушил тишину.

– Ты сказал: битвы были проиграны. Возможно, Стратег неэффективен. Он не смог бы взять под контроль сокрушителей Побега и Матаймы. Возможно, он нуждается в замене. – Пауза. Потом: – Возможно, эта сущность, Фардант Седьмой, тоже должна быть модифицирована. Возможно, настало время Фарданта Восьмого.

– Попробуем обойтись без этих радикальных перемен. Возможно, Фардант Седьмой неважный полководец, но мудрый политик, и мы с ним придем к консенсусу, – сказал Ивар. – Теперь вопрос: куда мы направляемся?

– В место, где есть необходимые тебе условия. Пища, вода, свет, температурный режим, удаление отходов.

– Ты знаешь о таких вещах?

– Ответ положительный. Когда-то этот мир населяли существа, подобные Пришедшему из Пустоты. Я знаком с процессами их жизнедеятельности.

«Тут он слегка не прав, – заметил командор. – Хотя, если не вдаваться в детали, чем ты не лоона эо? Похож, определенно похож! Две руки, две ноги, а сверху – голова!»

Тревельян зевнул.

– Кроме пищи и удаления отходов моя жизнедеятельность требует сна. В этот период я не могу активно функционировать.

– Вопрос: такой период скоро наступит?

– Да.

Участки стены, покрытые стекловидной массой, стали прозрачными, затем в их глубине вспыхнул неяркий свет, и Тревельяну явились пещеры, заполненные механизмами. Воздушный и наземный транспорт, рабочие и боевые отпрыски, метатели плазмы всех форм и размеров и агрегаты, чье назначение он не мог представить и понять. Там сверкали плоские блюдца энергоцветов, сложенные штабелями, там свешивались с потолка сталактиты из мелких тварей-поглотителей, блестела броня легионов стражей, и их растопыренные щупальца грозили незримому врагу. Там высились гигантские комбайны для горных разработок, с серпообразными жвалами для измельчения породы, там змеились кабели, подобные раздувшимся удавам, стояли чаны или саргофаги размером с дом, покрытые узорами инея. То был огромный арсенал, хранилище армий машин и роботов, дремлющих в подземельях и ожидавших приказа владыки. По его велению они, как сказочные джинны, могли разрушать и строить, уничтожать и созидать.

«Хвастает, показывает свою силу, – буркнул командор. – Все это древний хлам, малыш, хлам и старье! Плевка аннигилятора не стоит! Хотя, если использовать с толком, Стручки и Матаймы хвост подожмут. А коль не подожмут – отрубим! Я бы за это дело взялся. Солдаты есть, нужен лишь толковый генерал».

«Ты это всерьез, дед? – спросил Тревельян. – Мечтаешь о генеральской вакансии?»

Ответ пришел без слов. То была сложная и откровенная эмоция, какими командор не часто баловал потомка; Ивар ощутил тоску, яростную жажду деятельности, бессильный гнев существа, лишенного телесного обличья, и что-то еще – скрытое, тайное, неназываемое, понятное не разуму, но сердцу. Жертвенность? Стремление помочь? Отцовскую любовь? То покровительство, которое старший и более опытный дарит младшему? Чувство своей полезности?.. Пока он пытался разобраться, командор заговорил:

«Покарать владык, проявивших враждебность… Мы дали это обещание, но как его исполнить? Надеюсь, ты не захочешь вооружить Фарданта чем-нибудь действительно опасным?»

«Нет. Разумеется, нет».

«Ну и что ты намерен делать? Фардант требует подтверждения, и это его право. Что ты ему предложишь? Что, кроме меня?»

«Ты не предмет для торговли, ты мой родич. Почтенный предок».

«При чем тут торговля, парень? Долг родичей – помогать друг другу! Вспомни, Серый Трубач перешел горы, и значит, ты должен спешить, должен вернуться на корабль. Ты нуждаешься в помощи Фарданта, а у него свой интерес. – Он испустил ментальный смешок и пробурчал: – Поверь, я не пропаду, оставшись здесь. К тому же, какое-никакое, а развлечение…»

Тревельян не отозвался. По прежнему опыту он знал, что деда не переупрямить. Возможно, предложенное им решение – самое лучшее… Возможно! Если у Фарданта нет других интересов, кроме всепланетной гегемонии… если он примет стратега со звезд… и если…

Он ощутил чужой ментальный импульс, коснувшийся сознания и отраженный барьером. Это происходило инстинктивно; защитная реакция нетелепата, оберегавшего свой разум от вторжения извне.

– Твой язык неудобен для коммуникации, – зашелестел голос Фарданта. – Можно общаться иначе, на уровне сознаний. К этому способны только живые существа. Ты живой, Пришедший из Пустоты.

– Живой, – подтвердил Тревельян. – Но я не могу контактировать мысленно без специальных приспособлений. Для моего народа это невозможно.

И долго будет невозможным, подумал он. Долго, как бы ни старались лоона эо изменить ситуацию и человеческую природу! Пока что их Запретные Товары убивают или сводят с ума. Всех гуманоидов! Людей, кни’лина, хапторов, терукси… Тот странный серв из сказочного сада говорил: разве вы не спрашиваете, куда двигаться дальше – в центр Галактики или в глубины собственного разума? Жизненно важный вопрос! И когда-нибудь будет получен ответ, но не в ближайших поколениях…

Вспомнив про серва, Запретные Товары и Посольский Купол лоона эо, Ивар собрался спросить о статуях, но не успел: снова зазвучала речь Фарданта.

– Я касался твоего сознания, Пришедший, – в той фазе, которую ты называешь сном. Я видел живых, но непохожих на тебя существ и наблюдал картины бытия, но большая их часть мне непонятна. Вопрос: в чем смысл этих образов?

– Мой народ исследует Галактику. Мы ищем миры, породившие жизнь и разум.

– Вопрос: с какой целью? Вы хотите отнять у других разумных их планеты?

– В этом нет необходимости. Галактика огромна, и места хватит всем. Мы странствуем среди звезд, движимые любопытством и гордостью.

– Последние термины мне непонятны.

– Любопытство – стремление познать новое, увидеть невиданное, прикоснуться к тайному. Гордость – чувство удовлетворения достигнутым. То и другое – сильнейшие эмоции, подгоняющие прогресс.

Воздушный аппарат сбросил скорость и начал снижаться, плавно скользя вдоль стены с пещерами-хранилищами. По корпусу робота блуждали световые пятна. Возможно, это означало, что Фардант пребывает в задумчивости.

Наконец он сказал:

– Причины, названные тобой, иррациональны.

– Верный вывод. У моей расы сильное иррациональное начало. И вот доказательство: я здесь, хотя должен находиться совсем в другом месте. – Веки Ивара отяжелели. Он бросил взгляд на убегавшую вверх стену и спросил: – Мы скоро будем там, где я смогу отдохнуть?

– Ответ положительный. – Фардант помедлил, затем произнес: – Я передам тебе информацию, которую ты желаешь получить. Передам от разума к разуму, без специальных приспособлений. Это возможно в период сна. Вопрос: ты согласен?

– Стоит попробовать, – промолвил Тревельян. – Определенно стоит! Мне не хотелось бы терять время зря.

– Вопрос: стоит попробовать – это знак согласия?

– Да.

Машина нырнула в ответвление гигантского тоннеля. Света здесь тоже не было, но ощущение замкнутого пространства сделалось сильнее. Без трафора и его приборов Ивар не представлял, на какой находится глубине. Вероятно, она измерялась километрами.

– Где сейчас мой робот? – спросил он.

– Летит к северным горам вместе с рабочими побегами, – послышалось в ответ.

Плотный сгусток тьмы возник перед машиной, что-то зашуршало, заскрипело, и Тревельян почувствовал, что его тянет в сторону движения – вероятно, аппарат не был оборудован компенсатором инерции. Машина тормозила. Затем мелькнул свет, прутья летающей корзинки раздвинулись, и отпрыск Фарданта спрыгнул на каменный пол.

– Мы в нужном месте, Пришедший из Пустоты.

Они очутились в цилиндрическом отсеке, похожем на длинную трубу шестиметрового диаметра. Впереди и сзади Ивар увидел переборки с круглыми крышками люков и источники света над ними, то ли шары, то ли пятна на потолке. Если не считать летательной машины, отсек был абсолютно пустым.

– Шлюзовая камера? – спросил он, но не дождался ответа. Его проводник резво поскакал к люку, массивная крышка сдвинулась, и в лицо Ивару пахнуло влагой, теплом и специфическими запахами плохо убранного хлева. Перед ним открылся просторный и скудно освещенный зал – свет падал сверху, от центрального пятна, и дальние стены терялись в полумраке. Кроме запахов, пришли звуки; где-то журчала вода, гудел нагнетающий воздух механизм и слышались шарканье и неясное бормотание. Тут и там бесшумными тенями скользили роботы, не похожие на знакомых Тревельяну жуков, работников и прочих слуг Фарданта, но не они приковали его внимание.

Он увидел людей. Людей, не лоона эо! Нагих людей, мужчин и женщин.

Глава 17. Владыка Фардант

Небо раскололось. Чудовищная трещина рассекла его яркую синеву от северного горизонта до южного, открыв бездонную пропасть, в которой не было звезд. Солнце исчезло, и вместе с ним погасли огоньки заатмосферных станций и портов, скрылись два естественных спутника планеты, белесые призрачные полумесяцы, видимые даже днем. На станциях и спутниках был сосредоточен Флот Вторжения, мириады больших и малых дисков, транспорты с боевой автоматикой, шагающие и летающие сокрушители, заряды ядовитой плесени, комплекс геопланетных катастроф и зеркала, способные испарить океан потоком отраженной энергии. Несокрушимая мощь, плод многовековых усилий! Все провалилось в небытие.

Края трещины расширялись и уходили за горизонт, накрывая тьмой планету, отсекая ее от Вселенной, от жизни, света и тепла, от тысяч близких и далеких звезд. Небо сделалось черным гигантским тоннелем, прорезавшим Галактику; то была дорога в никуда, путь наказания, жестокой вечной кары. Планета падала в этот колодец неисчислимые годы, что складывались башнями геологических эпох. Время замерло, тишина сковала мир, ужас перехватывал дыхание. Многие погибли от страха, но в грядущих кровавых веках их участь казалась счастливой. Крылья смерти милостиво прикоснулись к ним, избавив от мук и унижений, от генетического вырождения и потери разума… Да, им в самом деле повезло!

Тоннель или колодец, что мнился бесконечным, имел, однако, дно. Падение кончилось, мрак сменился мутной желтизной, небо снова стало небом, но не прозрачным и синим, как прежде, а розовато-серым, будто в луже жидкой грязи растворилась кровь. Солнце потускнело, покраснело, а в ночных небесах пролегла широкая темная лента, потеснившая звезды; лишь по ее краям виднелись жалкие пригоршни огоньков, далеких, как воспоминания о прошлом. Прошлое полнилось величием и горделивыми надеждами, настоящее – мрачной убийственной тоской. Одряхлевшее солнце и одинокий мир перед холодным ликом светила… В какие бездны их забросили? Какую уготовили судьбу?

Прозябание, забвение, упадок… Великий Враг не уничтожил их, но заключил в темницу. В узилище, где вместо стен – пустота, а вместо стражей – мрак и холод…

Цивилизация рухнула. Люди, однако, выжили – один из десяти, сотни миллионов из миллиардов. Слишком большое число для метрополии, которая существовала за счет других миров, захваченных в минувшие эпохи; без космических станций и флота, без рудников на спутниках и астероидах, без сырья, что доставлялось с планет-колоний, без энергетических зеркал и генераторов Лимба, мир, подвергнутый наказанию, мог прокормить немногих. Борьба была неизбежна. И неизбежен был раскол.

Люди из Флота Вторжения первыми признали этот факт – те из них, кто находился на планете в миг катастрофы. Изгнав население с западного континента, они объявили себя Темными Владыками и создали армию машин-убийц, не таких совершенных, как прежде, но все-таки способных уничтожить огромные людские массы. Им помогли эпидемии, голод, энергетический кризис и истощение почв. Через тысячу лет от человечества Хтона остались прах и кости.

* * *

Ментальный сеанс завершился, и Тревельян открыл глаза. Он лежал на спине в дальнем углу сумрачного зала и смотрел в потолок, но не видел ни высоких сводов, ни светового пятна; перед ним плыли картины тотальной резни, изувеченные тела, горы скелетов и черепов, монстры, рожденные женщинами – теми, что еще могли рожать. Странствуя среди звезд, он нагляделся всякого, но кровожадные дикари Сайката и людоеды Пекла, не говоря уж о хищных, но неразумных тварях, не внушали ему подобного ужаса и отвращения. Возможно, в войнах, что вели цивилизованные расы, масштаб побоищ был не меньшим, но их скрывала броня кораблей и облако плазмы, что расплывалось после удара аннигиляторов. Там смерть была быстрой, а здесь – долгой и мучительной агонией; там погибали бойцы, а здесь – все, от мала до велика.

«Очнись, – раздался ментальный шепот командора, – очнись! Ты ведь такое уже видел! На Пепле, Рухнувшей Надежде, Горькой Ягоде и еще в десятке мест! Чему ты удивляешься?»

«Я не удивляюсь, – отозвался Тревельян. – Я горюю».

Он сел, вдохнул едкий запах экскрементов и поморщился. Рядом, будто охраняя его, стоял Контактер.

– Кто ты сейчас? Частица владыки Фарданта?

– Ответ положительный.

– В ментальной передаче я видел груды костей, но в городе их нет и нет в пустыне. Где кости? Они сохраняются тысячелетиями!

– Ядовитая плесень. Особый вид оружия против живых существ, – пояснил Фардант. – Плесень уничтожила тела и кости, съела растения и животных. Потом умерла.

– А те леса, что мне встретились? И твари, обитающие в них? Откуда все это?

– Сконструировано заново или восстановлено мной из сохранившегося генофонда. Так же, как существа, что обитают здесь. Это клоны, копии жителей планеты. Но они неразумны.

Приподнявшись, Тревельян посмотрел на бродивших в отдалении мужчин и женщин и сказал:

– Их надо почаще мыть.

– Не надо. Эксперимент был неудачным. Скоро я их уничтожу.

Одно из существ приблизилось к ним. Это была девушка, на вид лет восемнадцати-двадцати; насколько Ивар мог разглядеть, от его соплеменниц она отличалась не больше, чем женщины фаата, кни’лина и терукси. Лицо ее казалось бессмысленным, как у младенца, с губ текла слюна, ноги были перепачканы засохшими фекалиями. Судя по коротким светлым волосам на голове и лобке и ногтям, грязным, но еще не очень длинным, ее извлекли из клон-саргофага пару месяцев назад.

Тревельян отвел глаза и снова повернулся к отпрыску Фарданта.

– Кто был первым из владык? Ты?

– Матайма. Нелюдимые, так называлась группа с центрального материка, ушли на северо-восток, где горы, холод и ледяные пустыни были защитой от Темных. Они клонировали мозг из собственных нервных тканей и возложили на него функцию обороны. Эффективное решение. Живой мозг не требуется программировать, только указать цель и источник ресурсов. Отпрыски Матаймы превосходили машины Темных, и те создали Крору. Другие группы населения тоже нуждались в руководстве и защите. Так появились Дазз и я, первый Фардант.

– Какую цель определили тебе?

– Выживание. Расширение домена. Власть над планетой. Воспроизводство жизни.

– И ты создал Побег. Гнилой Побег, который тебя ненавидит.

– Это случилось давно и было ошибкой.

Кивнув, Ивар вытянул ноги и снова лег на спину. Скафандр принялся массировать его мышцы. Светловолосая девушка не уходила, смотрела на него, раскрыв рот и издавая протяжные звуки: «гыы… гыы-гы-ыии…» По ее ногам стекала струйка мочи.

«Похоже, ты ей нравишься», – заметил командор.

Тревельян не ответил. Он размышлял над ментопередачей, пытаясь увязать друг с другом ряд поразительных фактов: то, что жители Хтона оказались гуманоидами, а вовсе не лоона эо, и то, что их расу сгубили неведомые враги, и то, что этот акт, бесчеловечный и жестокий, носил характер наказания. Были и другие странности. Если расправа свершилась девять-десять тысяч лет назад, память о таком событии не могла исчезнуть – по галактическим меркам срок был недостаточный, чтобы могилы поросли травой забвения. Пусть не терукси, не кни’лина, но хапторы и дроми знали бы про эту катастрофу и сами устрашились бы Великого Врага! Но такая информация отсутствовала. Может быть, Хтон с его солнцем швырнули в Провал с другого конца Галактики? С такого далекого места, что ни одна из рас, известных землянам, там никогда не бывала?..

Командор снова ожил, подбросив тему для раздумий:

«Их солнце… солнце и небо… Солнце было звездой класса G, а теперь это поганый красный карлик. И рефракция [44] изменилась. Голубое небо стало мутно-желтым. – Он смолк, но Тревельян не произнес ни слова, чувствуя, что мысль деда еще не завершилась. – Клянусь Владыкой Пустоты! Можно взорвать звезду, направить поток антиматерии и превратить ее в сверхновую, но состарить на миллионы лет… Я такого оружия не знаю!»

Массаж прекратился, и Ивар сел, опираясь спиной о стену. К первой девушке приблизилась еще одна, затем подошел парень с пустыми глазами, такой же грязный и вонючий, как его соплеменницы. Гыгыкая и дружно пуская слюни, троица пялилась на Тревельяна.

– Есть вопрос, – промолвил он. – Произошедшее трактуется в ментальной записи как акт возмездия и вечной кары. Возмездия за что? В чем провинились твои предки?

– В уничтожении других разумных, – послышалось в ответ. – Ты сказал, что твой народ исследует Галактику, движимый любопытством и гордостью. Повторяю: это иррациональные категории. Естественная причина экспансии – захват. Санация жизненно важных территорий в интересах доминирующей расы. Это делалось в крупных масштабах – сотни звездных систем, сотни населенных миров. Были попытки остановить экспансию, были предупреждения. Но существа, обитавшие здесь, считали, что они сильны. Ты видел их флот.

– Видел, – подтвердил Ивар. – Но кто пытался их остановить? Кто их предупреждал?

– Тот, кто их уничтожил. Великий Враг.

– Другая галактическая раса?

– Ответ отрицательный. Не общность существ, а одно существо. Возможно. Точные данные отсутствуют.

– Как оно выглядело?

– Великий Враг не имеет облика. – Фардант сделал паузу и снова повторил: – Возможно.

Тревельян ощутил, как по спине, от поясницы к лопаткам, ползет волна холода. На мгновение мысли его смешались, взор заволокло туманом, и медицинский имплант, решив, что он близок к обмороку, добавил в кровь гормонов. Сказанное Фардантом было невероятно и страшно: этот древний разум утверждал, что во Вселенной – или, по крайней мере, в Галактике – есть Абсолют, необоримая сущность, что взвешивает деяния разумных тварей, карает за грехи и награждает праведных. Награда, вероятно, заключалась в дозволении жить и продлевать свой род, а кара… Кару он уже видел: расколотое небо, трещина от горизонта до горизонта, бездонная пропасть и падение в холод и мрак.

«Что, парень, штаны уже мокрые? – рявкнул командор. – Не дрейфь! Броня крепка, и звездолеты наши быстры!»

«Не хорохорься, дед. Ты понимаешь, что тут произошло?»

«Разумеется. Плохие парни устроили массовый геноцид, не вняли предупреждениям, и кто-то их прихлопнул. Как бог черепаху! Должно быть, постарался сам Владыка Пустоты… Ну и получили по заслугам! Нам-то что переживать?»

«Мы тоже воюем, – сказал Тревельян. – Мы дрались с фаата и дроми, с хапторами и кни’лина. Нас тоже могут прихлопнуть, как черепаху».

Призрачный Советник хмыкнул.

«Мы оборонялись и не воевали с мирным населением. Это во-первых, а во-вторых, не было нам предупреждений. Не было! Мы – хорошие парни! Или ресурс безобразий и мерзостей, отпущенный нам, еще не исчерпан. Или бобик давно сдох. Такое ведь тоже возможно, а?»

Что-то мелькнуло перед лицом Тревельяна. Щупальце… Манипулятор с гибкими длинными захватами… Он поднял голову. Отпрыск Фарданта тянулся к нему, световые пятна на корпусе робота блуждали и кружились, словно крохотные кометы.

– Ты не реагируешь на мое присутствие, – послышался шелестящий голос. – Вопрос: ты – в состоянии сна?

– Нет. Я говорил со своим Советником.

– Вопрос: ваши сознания связаны?

– В какой-то степени. Он очень опытен, и для меня его помощь неоценима.

– Вопрос: я могу с ним общаться?

– Только в том случае, если внедрить его ментальную матрицу в твою структуру.

Вращение световых пятен прекратилось. Очевидно, это означало, что Фардант задумался. К трем существам, глазевшим на Ивара, добавились другие, и запах фекалий и мочи стал заметнее. В этой небольшой толпе то и дело возникали стычки и раздавался яростный визг.

– Мой Советник – великий воин. Это он захватил сокрушителей Матаймы, – сказал Тревельян. – Он бился с врагами на планетах и в космосе вдвое дольше срока моего существования.

– Значит, вас ведет не только иррациональное начало, – заметил Фардант, и в его тоне Ивар почувствовал удовлетворение. – У вас есть враги. Вы боретесь с ними. Я хочу о них узнать.

– Лучше, если об этом расскажет мой Советник. Я подумаю, как обеспечить между вами связь.

В толпе началась потасовка. Это походило на грызню в стае гиен – существа, сбившись кучей и рухнув на пол, беспорядочно размахивали конечностями, царапались, кусались и выли так, что у Тревельяна заложило уши. Он поднялся, шагнул к ним, кто-то вскрикнул, заметив его, и драчуны замерли. Потом они стали расползаться, по-прежнему на четвереньках, не поднимаясь на ноги, выворачивая шеи и испуганно глядя на Ивара. Страх, один из первых младенческих инстинктов, подумалось ему. Страх, голод, обида, боль, злость… Еще любопытство – то иррациональное начало, которого Фардант не понимал.

– В древнем городе я видел статуи, четыре фигуры из камня, – не оборачиваясь, произнес он. – Мне показалось, что это обитатели твоей планеты, но теперь я уверен, что ошибся. Они другие… совсем другие… Ты знаешь, откуда эти изваяния?

– Ответ отрицательный. Все полезные ресурсы городов давно утилизированы. Мои отпрыски их не посещают.

– Принято к сведению, – нахмурившись, пробормотал Тревельян. – Остался только один вопрос: когда случилась катастрофа? Когда Великий Враг наказал твоих предков? Сколько времени прошло с тех пор?

– Неизвестно. Я существую более девяти тысяч Больших Оборотов. Предположение: катастрофа случилась раньше. В моей памяти сохранилась галактическая карта той эпохи.

– Ты можешь ее показать? Прямо сейчас?

Отпрыск не ответил, но от светового пятна на его корпусе вдруг протянулся яркий луч. Одна из девушек – может быть, та, что первой приблизилась к Тревельяну – в ужасе завопила, и остальные подхватили ее крик. Их бормотание и вопли гасли под высоким сводом, стены подземелья таяли и словно раздвигались, тусклый свет сменился непроглядным мраком. Затем во тьме проступили искорки звезд, и Ивар ощутил, как замирает сердце. Эта картина была ему знакома!

– Портулан даскинов [45], – вымолвил он. – Жизнью клянусь! Это Портулан даскинов!

Гигантская спираль блистала и светилась перед ним: ветвь Стрельца, ближайшая к ядру Галактики, ветвь Ориона, на краю которой затерялось Солнце, и за Провалом, за холодной мрачной бездной в четыре тысячи парсек – самая внешняя ветвь, Рукав Персея. Этот звездный остров был невероятно велик и разнообразен: сто миллиардов светил, облака разреженного газа, темные, лишенные космических тел области, черные дыры и цефеиды, туманности с протозвездным веществом, огромные раскаленные солнца, голубые, белые, желтоватые, извергающие в пустоту океаны энергии, звезды золотистые и оранжевые, порождавшие жизнь на своих планетах, красные и белые карлики, красные и желтые гиганты и чудовища вроде Ригеля и Бетельгейзе, светившие в сотни тысяч раз сильнее, чем земное Солнце. Ивар видел древние шаровые скопления, висевшие выше и ниже галактического диска, гроздья звезд, собравшихся в плотные кластеры, Магеллановы Облака, Гиады, Плеяды и сам сияющий светом центр Галактики. Это было сказочное зрелище! И хорошо знакомое любому жителю Земли и всех ее колоний.

«Портулан даскинов, – подтвердил командор. – И это значит…»

«…что даскины – их Великий Враг!»

Вспомнив, как над Хтоном раскололось небо, как мир провалился в черный тоннель, Тревельян в ужасе вздрогнул. Даскины! Конечно, лишь даскины могли такое сотворить! Даскины, древние повелители Галактики! И кем бы ни были эти таинственные существа, они не сомневались в собственном праве карать и миловать, судить жестоко и быстро. Неприятная мысль! Больше того – страшная!

«Не поддавайся эмоциям, – заметил призрачный Советник. – Представь, что они защищали других, и их жестокость – вынужденная мера. Фардант ведь сказал – были предупреждения, были… Так или иначе, все случилось очень давно; теперь даскинов нет и беспокоиться о них не стоит. К тому же они, в определенном смысле, проявили милосердие».

«Милосердие? О чем ты говоришь?»

«А ты еще не понял? Они зашвырнули эту звездную систему в будущее, за миллионы лет от собственного времени. Вот почему состарилась звезда… Планету, думаю, прикрыли защитным полем в момент переноса – он, вероятно, небезопасен для живых существ. Словом, Хтону дали шанс! Могли ведь отправить в прошлое и погубить наверняка. В ту эпоху, когда Вселенная была пронизана жестким излучением, гибель стала бы неизбежной. – Он помолчал и добавил: – Успокойся, малыш. Не нам судить даскинов».

Дед был прав. «Не нам судить даскинов…» – мысленно повторил Тревельян, всматриваясь в сияющую спираль с мириадами звезд и думая о том, что понять и судить можно равных, но не тех, кто повелевает пространством и временем. Или сам является стихийной силой, которая для прочих звездных рас скорее природный феномен, чем акт разумного вмешательства…

Галактика начала таять, и сквозь ее призрачную мглу проступили стены, потолок со световым пятном и скорчившиеся человеческие фигурки. Почти машинально Ивар потянулся к шлему, проверил, что камера работает, и все увиденное им записано. Все увиденное и все услышанное, каждая фраза и каждая картина… Некая мысль билась в его сознании. Обратившись к Советнику, он попытался выразить ее в словах:

«Если все случилось так, как ты сказал, в этом должен быть какой-то смысл. Что-то еще, кроме шанса на выживание. В Галактике далекого прошлого жизни нет, а в будущем – мы… мы, земляне, а еще кни’лина, дроми, хапторы и остальные… Возможно, виновных отправили к нам, и мы обязаны решить их участь? Уничтожить Хтон или возродить его?»

«Возможно, и так, – согласился командор. – Еще один веский довод к необходимости тут задержаться. Не тебе, разумеется, а мне».

Голографическая Галактика исчезла. Казалось, отпрыск Фарданта втянул мираж с миллионами солнц, сменив его реальностью.

– Вопрос: ты беседуешь со своим Советником? – услышал Тревельян.

– Да. Показанное тобой нуждалось в обсуждении. Мы сделали важные выводы. Важные скорее для тебя, чем для меня.

– Вопрос: какие?

– Об этом ты обязательно узнаешь, но сейчас я хочу осмотреться. Хочу поглядеть на живых отпрысков, которых ты наплодил. Как ты с ними общаешься, владыка Фардант?

– Никак, – послышалось в ответ. – У них нет разума. Я уже говорил, что скоро их уничтожу.

* * *

Убежище было просторным. Определить его площадь и точные очертания Тревельян не смог – стены плавно изгибались, образуя широкие впадины и гроты, – но, очевидно, периметр подземелья составлял не меньше трех-четырех километров. В одних местах стены расходились, в других пещера суживалась, и там темнели десятки ниш, выстланных мягким пористым пластиком. Ивар решил, что это помещения для сна, но ошибся – сопровождавший его Контактер утверждал, что фаза такой релаксации не свойственна живым побегам. В ниши их помещали после акта творения, когда способность держаться на ногах и двигаться еще не пробудилась.

За нишами-колыбелями струился поток шириной в четыре шага и глубиной по колено, предназначенный не для питья, а для купания и других гигиенических целей. Но с гигиеной здесь оказалось напряженно – живые фардантовы отпрыски еще не дозрели до цивилизованных привычек и, справляя нужду, не церемонились. Был, однако, механизм, не позволявший загадить пещеру – по временам в воздухе сгущался туман, и сильные струи воды смывали нечистоты. Обитателям подземелья это не нравилось – попавшие под дождь разбегались с воплями и визгом.

Около спальных ниш находилась кормушка, ряд сосков, выступавших на гладкой стене. Из них сочился вязкий сладковатый сироп, который можно было слизывать, и, отведав угощение, Тревельян убедился, что оно утоляет голод и жажду. Его медицинский имплант не возражал против этой пищи, и значит, метаболизм предков Фарданта и клонов, произведенных от них, не слишком отличался от человеческого.

Населявшие пещеру существа питаться сами не умели. Ощущение голода вызывало у них беспокойство, они начинали хныкать и повизгивать, и это являлось сигналом для роботов – оголодавшего хватали, тащили к кормушке и тыкали лицом в сироп. Эта процедура тоже сопровождалась воплями и визгом.

Ивар насчитал тридцать семь созданий, двадцать пять женщин и двенадцать мужчин, бродивших в подземной полости. По словам Фарданта, они являлись представителями расы, когда-то населявшей Хтон – в том смысле, что были восстановлены из клеточной ткани предков и идентичны им в физиологическом отношении. С психикой дела обстояли иначе. Видимо, Фардант не понимал, что разум не относится к тем функциям организма, которые возникают автоматически, как потребность в пище, движении, дыхании; физическая адекватность была для него признаком адекватности умственной. Чтобы добиться того и другого, он произвел несколько сотен экспериментов, затратив на них восемь тысяч лет; он создавал множество клонов и, убедившись в отсутствии разума, уничтожал их без колебаний. Вероятно, Фарданта Первого, исходный мозг, ориентировали на борьбу и гегемонию над миром, не заложив понятий о воспитании и тех заботах, в каких нуждаются живые существа в пору младенчества и юности. Может быть, таких понятий у предков Фарданта вовсе не имелось – все же их цивилизация не походила на земную.

Тревельян пытался найти отличия, всматриваясь в физиономии клонов, отыскивая черты надменности и злобы, генетической связи с погибшим некогда народом. Но лица их оставались бессмысленными, как у фарфоровых кукол, взгляды – пустыми, и с губ срывалось только невнятное бормотание. Однако он помнил, что эти недоумки – наследники жестокой расы, не знавшей жалости, и что список погибших по вине их предков наверняка обширен и кровав. Расправа даскинов тоже казалась безжалостной, но был ли это акт возмездия и справедливой кары? В понятиях людей – возможно, но владыки пространства и времени не подчинялись человеческим императивам.

Если не возмездие, то что? – думал Тревельян, разглядывая обитателей пещеры. Внезапно время остановилось и прыгнуло назад, вернув его в Посольский Купол на Луне; он снова увидел серва рядом с мраморными изваяниями, снова услышал его голос: есть то, что кажется сейчас плохим и даже страшным, но в перспективе такая оценка неверна. Следует судить по результату.

«Результат еще не очевиден, но это не возмездие, – вдруг произнес командор. – Не возмездие, клянусь Владыкой Пустоты! Просто они решили остановить зарвавшихся придурков».

«Не внявших их предупреждениям, – добавил Ивар. – Но знаешь, что меня смущает?»

«Да?»

«Фардант сказал, что даскины – не раса, не общность существ, а одно существо, не имеющее обличья. Как это понимать? Я, дед, не верю в бога».

«Я тоже. Но что мы знаем о даскинах? И что мы знаем о боге?»

О боге – ничего, молча согласился Тревельян, ровным счетом ничего. Единственный неоспоримый факт, что его не нашли по ту и по эту стороны Мироздания, ни в хаосе Лимба, ни в реальной Вселенной. Никто не нашел. Ни люди, ни хапторы, ни кни’лина, ни остальные расы. Хотя поручиться за сильмарри нельзя.

Он стоял у кормушки, глядя, как роботы с мягкими суставчатыми лапами пытаются пристроить голодного клона к соску. Тот сопротивлялся, заходился криком, а другие существа, восемь девиц и шесть парней, радостно гыкали и пускали слюни – акт кормления их определенно веселил. К стене с сосками они явились вслед за Тревельяном; куда бы он ни двинулся в этой пещере, они ходили стайкой по пятам, словно цыплята за наседкой. Кажется, он тоже стал для них развлечением.

Командор сменил тему, оставив домыслы о боге:

«Статуи лоона эо в заброшенном городе… Что ты теперь думаешь о них? Как они могли здесь появиться? И зачем? Как символ того, что здесь побывали сервы? Но с какой целью? Для чего им эта дыра?»

«Не знаю, дед, не знаю, – отозвался Ивар. – Могу лишь повторить сказанное Первым Регистратором в их Посольском Куполе: символы бывают явными и тайными. Скрытое сейчас станет со временем очевидным».

Затем, повернувшись к отпрыску Фарданта, он спросил:

– Ты в самом деле собираешься уничтожить эти клоны? Почему?

– Они бесполезны, Пришедший из Пустоты. Подготовлен очередной эксперимент. Необходимо жизненное пространство для размещения других разумных. Более перспективной популяции.

– Стоит ли затевать новый эксперимент, когда не завершен старый? Какой в этом смысл? Ты получишь таких же лишенных разума существ.

– Неправильное заключение. Они будут разумны, так как в эксперимент включен дополнительный фактор. Недостающее звено. Ты!

– Дьявол! Только этого не хватало! – пробормотал Тревельян на земной лингве и снова перешел на альфа-хаптор: – И как ты собираешься меня включить? Снимешь копию с моей ментальной матрицы?

– Такая технология мне неизвестна, Пришедший. Я буду действовать иначе: возьму образцы твоих тканей и расшифрую молекулярный код. Если удастся совместить жизненную первооснову твоей расы и моих предков, то…

– Ты ошибаешься, владыка, сильно ошибаешься, – прервал собеседника Ивар, вытянув руку к кормушке и клону, что с воплями бился в лапах роботов. – Видишь эту безмозглую тварь? Результат будет точно таким же! Здоровая глотка, отличный пищеварительный тракт и примитивные инстинкты, но ни искры разума! Разум нужно программировать, и это занимает годы. Два Больших Оборота, чтобы услышать первые слова… пять или шесть, чтобы речь стала осмысленной… пятнадцать или двадцать, чтобы разум окончательно сформировался… Только тогда ты сможешь говорить с ними как со мной! Через много лет упорного труда!

– Время значения не имеет, – произнес Фардант и замолчал. Световые пятна на корпусе его отпрыска вновь образовали ромб; очевидно, он размышлял, взвешивая и оценивая новую идею. Длительность ее реализации явно не волновала Фарданта; масштаб его жизни и отношения со временем были другими, чем у людей.

Наконец он прошелестел:

– Есть вероятность, что это решение будет эффективным. Мои предки поступали иначе, но их технология утеряна. Я пытался ее восстановить. Результат – Гнилой Побег. Где-то была допущена ошибка. – Световые пятна дрогнули и расползлись. Шелестящий голос сделался настойчивей. – Для программирования разума необходим алгоритм. Ты можешь его сообщить? Передать с помощью ментальной связи или объяснить на своем языке?

– Нет. Этот процесс слишком сложен, – сказал Тревельян. – Но я могу тебе помочь. Могу и хочу, понимаешь? – Он сделал паузу, надеясь, что Фардант уловит разницу между возможным и желаемым. – Ты требовал подтверждения, и ты его получишь. Я тороплюсь и должен скоро покинуть твой мир, но я оставлю здесь Советника, великого воина и мудреца. Он знает, как программировать разумных и как их защитить. Никто не причинит вреда тебе и им, ни Матайма и Гнилой Побег, ни Дазз и Крора. Скорее всего, через год-другой ты вычеркнешь их имена из памяти.

«Отличная речь! – одобрил командор. – Только запомни, мой мальчик, я не намерен куковать здесь до Страшного Суда. Ты сказал, год-другой? Этого вполне достаточно, чтобы навести порядок. Я буду ждать. Прилетишь и заберешь меня».

«Прилечу и заберу, – подтвердил Тревельян. И, помедлив секунду, добавил: – Мне будет тебя не хватать, дед. Особенно на Пекле».

В воздухе сгустилась белесая мгла, хлынул дождь, смывая нечистоты в сливные отверстия, открывшиеся в полу. Клоны с визгом разбежались. Капли колотили по шлему и скафандру Ивара, от башмаков с веселым бульканьем текли ручейки. Он запрокинул голову, подставив лицо прохладным струям. Хотелось сбросить надоевший скоб, сорвать одежду и, как в далекой юности, пуститься в пляс под дождем.

– Я нашел нужное понятие в твоем языке, – произнес отпрыск Фарданта. – Я благодарен. Ты отдаешь мне самое ценное – часть собственного разума.

– Это еще не весь мой дар. То изображение Галактики, которое ты мне показывал… Такой она была очень давно, не тысячи, а миллионы лет назад. Может быть, десятки миллионов… Мы с Советником думаем, что Великий Враг перебросил твою планету в будущее. Мир изменился, владыка Фардант, и это не удивительно – все меняется со временем, что-то возникает, что-то умирает и исчезает… Враг, уничтоживший вас, тоже исчез.

– Вопрос, – промолвил Фардант, – вопрос к Пришедшему: значит, мне никто не угрожает?

В его голосе Ивару почудилась едва заметная вибрация, словно бы ветер всколыхнул шелестящие травы. Волнение?.. Надежда?.. Чувство облегчения?.. Это не исключалось; видимо, новость поразила Фарданта.

– Никто, – ответил он и мысленно добавил: – «Никто, кроме хапторов, кни’лина, дроми и нас самих. Ну, с этим надо примириться».

Дождь перестал, облако под сводом пещеры рассеялось, и световое пятно засияло, точно омытое струями ливня. Оно было не красным, а золотистым – вероятно, имитировало прежнее солнце Хтона.

– Иди за мной. Я жду тебя в убежище, – произнес отпрыск Фарданта. – Ты собирался предложить способ общения с Советником. Ты говорил о его внедрении в мою структуру. Вопрос: как?

– Технически это несложно. Подготовь контактное гнездо из материала, проводящего нервные импульсы. Небольшое, размером с мелкий камешек. Лучше всего, если ты внедришь Советника в свой стратегический модуль. Мудрость и воинское искусство – основа стратегии.

Они направились в дальний конец подземелья, к массивному люку, но не к тому, что вел в шлюзовую камеру, а к другому, за колыбелями-гротами и кормушкой. В тусклом свете, падавшем с потолка, раскрылся коридор или, возможно, вытянутое в длину помещение, заставленное большими саргофагами. Их темные стенки заиндевели, ледяной воздух обжигал горло. Криогенный блок, сообразил Тревельян.

– Хранилище генетического материала, владыка?

– Ответ положительный. Предки, создавшие меня, вложили телесную ткань в устройства глубокого холода. В твоем языке есть термин: банк. Здесь генетический банк, Пришедший. Другого на планете нет.

– В этом твое большое преимущество, – заметил Ивар. Потом спросил: – Что с моей летательной машиной? Как продвигается работа?

– Я ее контролирую. Твой отпрыск объяснил, какие поврежденные части следует изъять, и это уже сделано. Сейчас мои побеги восстанавливают двигатель. Только один, но твой отпрыск утверждает, что этого достаточно. Когда машина поднимется в воздух, отпрыск направит ее к тебе. – Пауза. – Скоро ты сможешь улететь, Пришедший из Пустоты. Скоро, через восьмую долю Малого Оборота. Это хорошо.

– Почему?

– Тобой интересуются, Пришедший. Гнилой Побег, Матайма, Крора. Все, кроме Дазза. Я чувствую их ментальные импульсы. – Снова пауза. – Стабильность нарушена. Нет Великого Врага, есть просто враги. Если они объединятся…

«Это к лучшему. Разом всем перекроем кислород, – заметил командор и вдруг рявкнул: – Оррудия к бою! Десант, на палубу! В атаку, паррни! Вперред, на аборрдаж!»

Тревельян попытался урезонить деда.

«Какой абордаж, какая палуба? Здесь нет кораблей! Ни морских, ни космических».

«Будут», – пообещал командор и смолк.

Шеренги обледеневших саргофагов кончились. В торцовой стене зияла узкая щель – только-только протиснуться боком в скафандре. Камера над шлемом Тревельяна бесшумно вращалась, фиксируя обстановку.

– Если они объединятся, – повторил фардантов отпрыск, – я не смогу задержать их на границе. У них больше сокрушителей.

– Советник говорит, что воюют не числом, а уменьем и что нет повода для беспокойства. Теперь это его заботы. – Ивар шагнул к проходу, оглянулся на провожатого, но тот был недвижим. – Разве ты не идешь со мной?

– Терминал останется здесь и будет ждать тебя, – послышалось в ответ. – Иди! Иди и принеси мне Советника!

Нырнув в щель, Ивар очутился в узком коридоре, проложенном сквозь толщу стены. Тут не было световых пятен, но свет брезжил где-то вдалеке, туманный и мерцающий, как бы профильтрованный сквозь матовое стекло. Он ускорил шаги, желая быстрей миновать эту крысиную ловушку; его не покидало ощущение, что стены вот-вот сдвинутся, раздавят скоб, а тело превратят в кровавую кашу. Под ногами гулко грохотали металлические пластины, и воздух тоже пах металлом – вероятно, убежище Фарданта строили на совесть, окружив его барьером из брони.

Он вышел из тоннеля, и стена сомкнулась.

Цилиндрический зал, напоминавший внутренность барабана, был невелик сравнительно с пещерой клонов – метров десять-двенадцать в диаметре и столько же в высоту. Пол, как в коридоре, покрывали металлические пластины, а все остальное казалось отлитым из хрусталя или какого-то прозрачного опалесцирующего материала. Неяркое сияние возникало в его глубине, высвечивая голубоватую жидкость и парившие в ней образования, белесые губчатые структуры, похожие на гигантских, размером со слона медуз, но перевернутых, направленных куполами к полу. Поверхность этих образований ритмично подрагивала, щупальцы торчали вверх, распускаясь на концах гроздьями более тонких нитей. Их были тысячи; нити пересекались и переплетались, сливались друг с другом или тянулись к потолку, образуя сложный трехмерный узор.

«Неаппетитный вид. Точно клецки в синем бульоне, – молвил командор. – Делать, однако, нечего; назвался карасем, пожалуй на сковородку».

Внезапно помещение заполнил голос – не шелестящий, а мощный и гулкий, наплывавший со всех сторон ударами набата:

– Ты видишь мои вспомогательные модули, Пришедший. Они погружены в питающий раствор.

– А где ты сам? – полюбопытствовал Тревельян.

– Наверху. Прямо над тобой.

Он запрокинул голову, всмотрелся в то, что распласталось за прозрачной преградой потолка, и опустил глаза. Картина была впечатляющей. Такое до смерти не забудешь, подумалось ему. Сердце трепетало в груди пойманной птицей, и медицинский имплант, встревожившись, отмерил дозу успокоительного.

Голос загрохотал снова:

– Подойди к стене и встань против самого крупного модуля. Это Стратег. Контактное гнездо для Советника подготовлено.

Ивар повиновался. Наблюдая, как одна из нитей медленно тянется к хрустальному стеклу, он снял шлем вместе в камерой, положил его на пол и прикоснулся к обручу кончиками пальцев. Обруч был гладким, как кожа любимой женщины.

«До встречи, дед».

«До встречи, мой мальчик. Да будет милостив к тебе Владыка Пустоты. – Помолчав секунду, командор добавил: – Передай привет нашей железяке. Скажешь, что я велел за тобой присматривать».

Белесая нить присосалась к стене и начала двигаться в прозрачной субстанции подобно червяку, прокладывающему ход. Червяк полз неторопливо, окруженный неярким сиянием.

Ивар снял обруч, сдвинул защитную пластинку и вытряхнул на ладонь маленький кристаллик. На мгновение чувство огромной потери охватило его; он словно бы стал беззащитным ребенком, которого бросили взрослые, стал малышом, потерявшимся где-то в неизвестности и позабывшим дорогу домой. «Холодно… как холодно…» – пробормотал он сквозь зубы и не получил ответа. Ментальная связь прервалась.

Нить прошла сквозь стену. На самом ее конце виднелся желобок, будто бы выстланный белым мягким бархатом с крохотными ворсинками.

– Контактное гнездо, – громыхнул Фардант. – Положи в него Советника.

– Сейчас, – прошептал Тревельян, – сейчас…

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы превозмочь волнение. Затем, ухватив кристаллик двумя пальцами, он поднял глаза к потолку и произнес отчетливо и громко:

– Мне вспомнился Гнилой Побег, владыка. Ты создал его очень давно, не так ли? Ты бы мог добавить вспомогательный модуль к своей структуре, стать Фардантом Вторым, или Третьим, или Четвертым, но ты создал его. Независимую личность! Почему? Почему ты это сделал?

Пауза. Гулкая тишина. Затем:

– Разве это важно, Пришедший из Пустоты?

Кристаллик согрелся в пальцах Тревельяна.

– Важно, поверь мне. Может быть, самое важное из всего, о чем мы говорили, о чем спрашивали друг друга. Важно!

Голос Фарданта сделался тише. Казалось, что в нем звучат нотки неуверенности.

– Мой спектр эмоций ограничен. Иррациональное мне чуждо. То, что ощущаешь ты, что важно для тебя, мне может показаться непонятным. И все же, все же…

Снова пауза. Долгое напряженное молчание. Казалось, что существо, висевшее над головой Тревельяна, глубоко вдохнуло воздух и не спешит его выдохнуть.

Наконец послышалось:

– Временами я чувствую себя одиноким. Одиноким, потерянным, позабытым, словно бы выпавшим из реального бытия… Это странное ощущение, Пришедший. Тебе оно знакомо?

– Да, – сказал Тревельян, – да. Конечно, знакомо, владыка Фардант, как и любому, кто живет, страдает, чувствует. Но больше ты не будешь одинок.

Он опустил кристалл в контактное гнездо.

Эпилог

Транспорт ГР-15/4044 дрейфовал рядом с «Ниагарой», боевым фрегатом Звездного Флота. В сравнении с массивной тушей грузового корабля фрегат казался небольшим – триста двадцать метров в длину, сорок – в ширину. По бокам серебристой сигары выступали башни аннигиляторов, тянулся от носа до кормы гребень энергоприемника, а над ним поблескивала антенна дальней связи – параболоид, сотканный из хрустальных нитей. Он медленно вращался, и мысли Тревельяна текли в такт его плавному кружению.

Ивар сидел в рубке транспорта перед обзорными экранами. Отсюда, с дальней границы звездной системы, солнце Хтона выглядело рубиновой каплей на фоне бархатистой тьмы; чудилось, что некий вселенский ювелир желает похвастать своим сокровищем, явив его человеческому взору. Там, около красного светила, мчался по своей орбите невидимый Хтон, уносил частицу жизни Тревельяна – точно так же, как другие миры забрали себе его дни и месяцы, оставив только память. Но память была крепкой.

– Не ожидал, что вы появитесь так быстро, – произнес он, не спуская взгляда с далекой звезды. – Знаете, Марк, очень приятно, когда о тебе беспокоятся, но все же я чувствую себя виноватым. Прислать фрегат из-за столь незначительной персоны… Тем более, что поводов к тревоге ровным счетом никаких.

Марк Дарлан, командир «Ниагары», усмехнулся.

– Не обольщайтесь, Ивар. Фрегат как раз соответствует вашему рангу координатора. Будь вы консулом ФРИК, сюда прислали бы крейсер.

– Ну, и на том спасибо. Откуда вы идете? И куда?

– С Дингана-Пхау на Роон. Доставили дипломатическую миссию в сектор терукси, и оказалось, что к вам мы ближе всех. Дистанция одного прыжка… Кроме того, я уже летал в Провале.

Фигура Дарлана парила в воздухе, закрывая переборку и часть массивного кожуха АНК [46]. Он находился в рубке своего корабля, присутствуя рядом с Иваром лишь визуально – молодой и бравый офицер Звездного Флота с нашивками коммандера [47]. На фрегатах, согласно давней традиции, летали такие вот орлы из капитанского резерва, занимавшие со временем мостик крейсера. Не все, разумеется, – крейсеров было меньше, чем фрегатов, – однако насчет Дарлана не приходилось сомневаться. «Этот будет капитаном крейсера, – подумал Ивар, – даже коммодором – хватка есть! Возможно, и в адмиралы выйдет».

– Мной получено предписание, – сообщил Дарлан. У его плеча закружился световой цилиндр с темными значками глифов. – Я должен определить астрономические характеристики данной системы, но это – вторая из моих задач; первая – оказать вам помощь. С применением силы, если возникнет такая необходимость.

– А если не возникнет?

– Тогда получить от вас информацию и действовать по обстановке. Собственно, по вашему совету.

Тревельян заворочался в кресле, устраиваясь поудобнее. До появления «Ниагары» он успел принять душ, поплескаться четверть часа в бассейне, переодеться и отобедать: салат, бифштекс, яблочный пирог и красное вино. Чувство сытости было столь же восхитительным, как ощущение чистого тела и легкой одежды.

– Совет будет таким: отправляйтесь на свою базу, – произнес он. – Я перешлю вам свои видеозаписи – все, что зафиксировано мной и моим роботом, плюс краткие комментарии. Ознакомьтесь с этими материалами и передайте их в штаб Флота и Консулат ФРИК. Иного сейчас не требуется.

На лице коммандера Дарлана мелькнула тень разочарования.

– Вы уверены, Ивар?

– Абсолютно, Марк.

– Ни с кем не надо воевать? Никаких силовых акций? Никаких превентивных ударов? Даже разведка не нужна?

– Не нужна, – подтвердил Тревельян. – На первом этапе вполне достаточно моих наблюдений. Их рассмотрят, обсудят, проанализируют и, я надеюсь, пришлют хорошо подготовленную экспедицию. Вероятно, с военным эскортом.

– А вы сами, Ивар? Что вы намерены делать сейчас?

– Отправиться на Пекло. Срочная миссия, Марк, и я уже опаздываю. Закончим беседовать, и я перейду в режим разгона.

Коммандер с минуту размышлял, поглядывая на световой цилиндр с инструкциями, затем произнес:

– Изучение ваших материалов требует времени. Положим, я сделаю это в ближайшие часы и выясню, что должен что-то предпринять. Возможно, понадобится ваша консультация, а вас тут не будет. Поэтому скажите, Ивар, что здесь произошло? Ваши выводы? Интегрированное заключение? Я могу его услышать?

Тревельян почесал в затылке.

– Не хватало только, чтобы вы сочли меня фантазером… Понимаете, друг мой, выводы и заключения – это слова, а видеозапись – конкретные факты. Если первое предшествует второму, это может привести к непониманию. Особенно если мы говорим о событиях почти невероятных.

Брови его собеседника приподнялись.

– Вы боитесь за свою репутацию?

– Нет. Скорее за ваш рассудок.

Коммандер Дарлан негромко рассмеялся.

– Напрасные опасения! Ну, Ивар, признавайтесь! Во что вас угораздило вляпаться?

– Нас, – подчеркнул Ивар, – не меня, а нас, все земное человечество. У этой звезды обитала гуманоидная раса, современная даскинам и уничтоженная ими миллионы лет назад. Опасные существа… я не о даскинах, а об этих гуманоидах… очень опасные! Воинственные и, вероятно, очень жестокие. Даскины решили, что они нарушают равновесие в Галактике, и расправились с ними – перебросили в нашу эпоху. Люди в результате вымерли, но осталось несколько киборгов, и у каждого – целый арсенал. В основном, метатели плазмы и боевые роботы.

Челюсть у Дарлана отвалилась. Он пошевелил губами, потом глубоко втянул воздух, припечатал рот ладонью и опустил веки. Наступила тишина, но Ивар будто бы слышал, как его собеседник считает, стараясь успокоиться: десять, девять, восемь, семь… шесть, пять, четыре, три… два, один, ноль… Ключ на старт!

Глаза коммандера раскрылись.

– Какого дьявола!.. Вы меня разыгрываете, координатор Тревельян? – произнес он тоном, не сулившим ничего хорошего.

– Я предупреждал… Плохо, когда слова опережают факты, – со вздохом заметил Ивар. – Ну ничего, ничего… Посмотрите запись, поверите, успокоитесь. Я отправляю вам все материалы.

Он отдал приказ бортовому компьютеру, над передатчиком метнулись и тут же исчезли неяркие сполохи. Пакет информации ушел на «Ниагару», и были в нем пустыни Хтона, рассветная буря и городские руины, утесы с провалами пещер, сумрачные подземелья и орды сокрушителей, воздушные машины, гигантские роботы Матаймы и арсеналы Фарданта, его живые отпрыски и сам огромный мозг, паривший в вышине над цилиндрическим залом. И было пока необъяснимое: четыре мраморные статуи на широкой площади, среди мусорных куч.

Вспомнив об этом, Тревельян откинулся на спинку кресла и произнес:

– Последний комментарий: в одном из городов планеты я обнаружил скульптурную группу, изображающую лоона эо. Находка особой ценности. Прошу обратить внимание.

Коммандер уставился на него со странным выражением – видно, решал, верить или не верить чудесам. Наконец морщины на его лбу разгладились, губы шевельнулись, и Тревельян услышал:

– Прошу извинить мою несдержанность. Сказанное вами меня поразило. Ну, вы понимаете, Ивар… Все это так необычно… Даскины, путешествия во времени, киборги с их арсеналами роботов и люди… Такие же, как мы?

– Их идентичность земному человечеству или отличия от оного установят специалисты, – сказал Ивар. – Но, если судить по внешнему виду…

– Погодите! Вы ведь сказали, что люди вымерли!

– Несколько экземпляров сохранилось. В этом-то и проблема, Марк! На планете имеется генетическое хранилище, и, в принципе, можно восстановить эту расу. Но нужно ли? – Тревельян сделал паузу. – Мне кажется, что Древние не зря отправили их к нам, есть тут какой-то умысел… Они – гуманоиды, и мы – гуманоиды… значит, нам решать их судьбу.

– Такой вопрос вне моей компетенции. – Дарлан поднялся и отступил в глубь рубки. Теперь стали видны экраны, залитые тьмой Провала, изогнутый подковой пульт и сидевшие перед ним офицеры. – Это вне моей компетенции, – повторил коммандер. – Вы правы, Ивар, и я последую вашему совету: отправлюсь с докладом на Роон.

Ивар тоже покинул кресло и, прощаясь, склонил голову.

– Это разумное решение. Желаю успешного полета. До встречи, Марк.

– До встречи, Ивар.

Голограмма растаяла.

До встречи, подумал Тревельян. До встречи, Марк, до встречи, Ивар… Так распрощались они с дедом… Что делает сейчас его Советник? Чем занят? Вспоминает ли о нем?..

Он подавил чувство горечи.

– Ваши инструкции, эмиссар? – спросил бортовой компьютер.

– Начать предполетную подготовку. Затем продолжить рейс по штатному расписанию.

Справившись с приступом тоски, он спустился с мостика, вышел в коридор палубы «А» и остановился у портрета Анны Кей. Она улыбнулась ему, протянула руку. Ветер взметнул ее платье, зашелестел в листве жасминовых кустов.

– Ивар! Наконец-то!

– Я вернулся, моя красавица, вернулся, как обещал. Прошло лишь несколько дней.

– Я этого не заметила. Ты ведь знаешь, я оживаю только тогда, когда ты рядом.

– Знаю.

Они помолчали. Потом Анна спросила:

– Как прошла твоя экспедиция? Все в порядке?

– Нет. Мне пришлось оставить на планете нечто бесценное… своего родича и друга.

Рот девушки удивленно округлился.

– Разве ты летишь не один? Кроме тебя, я никого не видела.

– Он не совсем человек, – пояснил Тревельян.

Анна вздохнула.

– Я тоже не совсем человек. Могу я его заменить?

– Нет, девочка. Понимаешь, каждый из близких дарит нам что-то свое, один – покровительство и мудрость, другая – сочувствие и любовь. Каждый дарит свое, и потому близкие незаменимы.

Ее ресницы опустились, милое личико стало грустным.

– Жаль… Но я сделаю, что смогу. Ты ведь найдешь меня на Земле? Ты обещал, что отправишься туда, когда закончишь свою миссию.

– Отправлюсь, – произнес Тревельян. – Непременно отправлюсь.

Пол под его ногами чуть заметно дрогнул, прозвучали и затихли звуки знакомой мелодии. Тревельян слушал их, склонив голову к плечу.

Предполетная подготовка завершилась, и корабль начал разгоняться.

* * *

В сотнях миллионов километров от транспорта ГР-15/4044, на Хтоне, глубоко под землей, новый Стратег Фарданта Седьмого сообщил владыке:

«Они приближаются. Идут двумя колоннами: придурки Гнилого Стручка – с запада, Матаймы – с северо-востока. «Шестерок» Кроры пока не видать. Этот, скорее всего, атакует с воздуха, но до рассветных штормов ему к нам не добраться».

«Каков план действий?» – спросил Фардант.

«Я велел расконсервировать часть арсеналов. Эти силы мы сосредоточим на внутреннем рубеже в виде двух ударных группировок. Длина фронта – от двадцати до тридцати километров. В твоих мерах это будет…»

«Неважно. Я хочу понять другое. Ты перебрасываешь сокрушителей на внутренний оборонительный рубеж. Почему не на внешний? Там два пункта возможной атаки. Эти позиции нужно усилить».

«Нет. Войска с внешней границы отведены и ожидают моего приказа в подземных убежищах. В пунктах соприкосновения с врагом осталась только артиллерия. Этого достаточно, чтобы имитировать оборонительные меры».

«Но тогда чужие сокрушители прорвутся в домен!»

«Конечно. Так и задумано».

«Прежде такого никогда не случалось. Я не понимаю твоих действий, Советник».

Молчание. Гулкая тишина. Потом:

«Скажи, владыка, тебе известен термин «котел»? Что ты знаешь про фланговые удары, атаку с тыла и окружение? Ничего? Ну, тогда положись на меня. Ни один ублюдок от нас не уйдет».

Когда все было кончено, и ветер начал заметать песком обломки поверженных машин, Советник молвил:

«Это была простая операция. Вот когда я встретил дроми у Бетельгейзе, три корабля против целой флотилии… Впрочем, не будем отвлекаться. Я сформировал штурмовую группу, машины и сокрушители готовы. Итак, с кого начнем? С Кроры, отродья Темных Владык, или с этого мерзавца в океане – как его?.. Дазз Третий?.. Или желаешь сначала добить Стручка и Матайму?»

В книге Йездана Сероокого, пророка кни’лина, сказано: ничто не свершается без греха. И сказано еще: чем больше свершение, тем больше грех. Но не грешат лишь те, кто упокоился в погребальных кувшинах.

Приложение

Галактические расы, упомянутые в романе

Даскины, или Древние – древняя высокоразвитая раса, владевшая Галактикой несколько миллионов лет назад и затем исчезнувшая по неизвестной причине. Облик, язык, социальное устройство общества даскинов, их цели и мировоззрение тоже неизвестны, однако в Галактике остались артефакты, позволяющие судить об их технологии. К числу таких артефактов относятся: древняя карта Галактики (так называемый Портулан даскинов), останки различных астроинженерных сооружений, споры квазиразумных мыслящих устройств, обнаруженные во многих мирах, и так далее. Считается, что информация о Лимбе и контурном двигателе, которым пользуются все галактические расы, также поступила в древности от даскинов.

Дроми – негуманоиды, создавшие свою звездную империю в Рукаве Ориона (в котором расположена Земля и материнские планеты других народов, имеющих высокое технологическое развитие). Происходят от земноводных, обликом похожи на гигантских двуногих и двуруких жаб. Отличаются высокими темпами размножения, что ведет к необходимости осваивать и заселять все новые и новые миры. Весьма агрессивны. Около двух тысячелетий служили лоона эо в качестве Защитников, затем были вытеснены с этой позиции людьми. Неоднократно воевали с Земной Федерацией (начиная с XXIV века).

Кни’лина – гуманоидная раса, сектор влияния которой расположен в Рукаве Ориона. Обликом подобны людям Земли; отличия незначительны – отсутствие волосяного покрова, несколько другой метаболизм (не могут питаться мясом), не способны давать потомство с землянами. Имеют многочисленные колонии примерно в шестидесяти-восьмидесяти звездных системах, а также мощный боевой флот. Воевали с Земной Федерацией (клан ни) в XXVII—XXVIII веках и потерпели поражение. В настоящее время между Федерацией и обществом кни’лина установлены культурные и дипломатические связи, однако их прочность сомнительна.

Лоона эо – раса псевдогуманоидов, одна из древнейших и наиболее высокоразвитых в Галактике. Обликом подобны людям Земли – с поправкой на меньший рост, изящное телосложение и красоту, отвечающую высшим земным стандартам. Их определение как псевдогуманоидов связано с процессом воспроизводства потомства: у лоона эо четыре пола (мужчины, полумужчины, полуженщины, женщины, причем только последние способны к зачатию и рождению детей), зачатие же (инициирование женской яйцеклетки) осуществляется ментальным путем (органов размножения, обычных для гуманоидов, у лоона эо не имеется). Лоона эо – телепаты, хотя способны к обычному способу общения и имеют звуковую речь. Их сектор в Рукаве Ориона состоит из ядра (Розовой Зоны), где находятся материнский мир Куллат и древние колонии (Файо, Арза и другие), и Внешней или Голубой Зоны, где сосредоточено около двадцати планет (Харра, Тинтах, Данвейт и другие), которые были заселены в более поздние времена (10—12 тысяч лет назад). В настоящую эпоху лоона эо покинули планеты и переселились в астроиды, искусственные космические города с пониженной гравитацией, где созданы условия для комфортной жизни. Лоона эо долговечны, миролюбивы и не склонны к прямым контактам с другими расами, хотя ведут широкую торговлю. Все дипломатические и торговые связи осуществляются через сервов, совершенных биороботов с интеллектом выше порога Глика-Чейни. Для защиты своего галактического сектора лоона эо нанимают расы-Защитники, из которых известны две: дроми, а до них – хапторы. С конца XXI века Защитники вербуются в Земной Федерации, и им разрешено селиться на Тинтахе и Данвейте. Лоона эо – первая раса, с которой Земля установила мирный контакт и сотрудничество; дипмиссия, представленная сервами, существует в Посольских Куполах на Луне с 2097 года.

Лльяно – негуманоиды, к контактам с другими расами не склонны. Возможно, это связано с их речью, звуки которой невоспроизводимы для гуманоидов; редкое общение с ними производится с помощью искусственных языков, созданных лоона эо. Точное местоположение сектора лльяно не установлено; вероятно, он лежит в сотнях парсек за мирами лоона эо, в направлении южного галактического полюса. Лльяно – закрытая раса, контактирующая в основном с лоона эо, хотя предмет торговли между ними до сих пор неясен. Внешний вид лльяно: мохнатые создания с округлыми формами и четырьмя или шестью конечностями (по свидетельству очевидцев, они похожи на небольших упитанных медведей).

Метаморфы или протеиды – негуманоидная раса, предположительно мирная, обладающая даром к радикальному изменению внешнего облика, метаболизма и физиологии. Также способны к телепатическому обмену и телепортации. В силу этих особенностей редко пользуются искусственными устройствами, хотя имеют межзвездные корабли и некое подобие систем с искусственным интеллектом. Космической экспансии не осуществляют, населяют только свой материнский мир, чьи координаты неизвестны. В качестве эмиссаров-наблюдателей присутствуют во многих секторах, принимая обличье аборигенов, но тайно (в силу своей природы практически неуловимы). Достоверные контакты с метаморфами за последнюю тысячу лет исчисляются единицами. Однако известно, что эта раса оказала помощь Земле в период первых сражений с бино фаата и последующих Войн Провала.

Осиерцы – автохтоны планеты Осиер, подобная землянам гуманоидная раса, пребывающая в периоде длительного средневекового застоя. Высокими технологиями не обладают, уровень знаний примерно сравним с эпохой расцвета Римской империи. Находятся под патронажем Фонда Развития Инопланетных Культур (ФРИК) и цивилизации парапримов.

Параприматы или парапримы – высокоразвитая цивилизация четвероруких существ, внешним видом напоминающих шимпанзе, вследствие чего они получили указанное название (пара – греч. «возле», «около»). Первый контакт осуществлен на Осиере (в текущую эпоху), и пока о парапримах известно немногое. Эти существа безусловно миролюбивы и гуманны; в отношении младших рас проводят ту же культурологическую и прогрессорскую политику, которой занимается ФРИК. Местоположение их планет пока неизвестно, но есть надежда на плодотворные контакты в будущем.

Сильмарри – резко отличаются от всех галактических народов обликом, психологией, способом размножения, технологией и языком (если он существует). Как и даскины, относятся к древнейшим расам Галактики (примерный возраст – 25—30 млн. лет). Внешне похожи на гигантских червей (до 6 метров в длину, 1,5 метра в диаметре), покрытых белесоватой кожей; могут вытягивать тела до 12—15 метров. Питание кожное, нуждаются лишь в разреженной кислородной атмосфере. Области постоянного поселения не имеют, не привязаны к каким-либо мирам или звездным системам, а странствует на своих кораблях по всей Галактике (один из примеров так называемой «кочующей цивилизации»). Технология сильмарри носит ярко выраженный биологический характер; их корабли – живые существа, способные проникать в Лимб и адаптированные к перемещению в космическом пространстве. Каждый корабль занят семейной группой, иногда достигающей тысячи существ. Малоконтактны и, как правило, не агрессивны, но при попытке уничтожить их корабль проявляют способность к активной защите и нападению.

Терукси – гуманоиды, раса которых стоит ближе всех к землянам (почти аналогичный облик, сходный метаболизм, жизнеспособное потомство). Земная Федерация впервые установила связь с терукси в XXVIII веке, причем за последние два столетия отношения развивались исключительно в мирном русле. Этому способствовало некоторое технологическое отставание терукси, которым представителями Земли были переданы Портулан даскинов, контурный привод и ряд других агрегатов и устройств. Терукси активно исследуют звездные системы, ближайшие к их материнскому миру Дингана-Пхау, обозначая тем самым границы своего сектора влияния. Он расположен в Рукаве Ориона, у Провала, ближе к ядру Галактики, чем земные колонии Эзат, Тхар и Роон (системы Беты и Гаммы Молота), что делает терукси незаменимыми союзниками в случае нового вторжения фаата.

Фаата (бино фаата) – гуманоидная раса, создавшая свою звездную империю в Рукаве Персея, который отделен от Рукава Ориона (от земного сектора) Провалом, где практически нет звездных систем. Агрессивная цивилизация, основанная на ментальном симбиозе с квазиразумными созданиями, наследием даскинов, которые применяются на всех уровнях производства и управления. Фаата были первой галактической расой, с которой столкнулись земляне: в 2088 г. их огромный звездолет, несущий сотни боевых модулей, вторгся в Солнечную систему и произвел на Земле значительные разрушения (после чего последовала операция возмездия и четыре Войны Провала, затянувшиеся в общей сложности на 125 лет). В части физиологии и метаболизма фаата подобны людям Земли и, в отличие от кни’лина, способны давать с землянами потомство (выяснено в результате экспериментов по искусственному осеменению). Раса фаата делится на касты, причем высшая (правящая) обладает ментальными способностями и считается полностью разумной, тогда как остальные (работники, солдаты, пилоты, самки – продолжательницы рода) относятся к частично разумным. Большими группами населения, обитающими на материках колонизированных миров, управляют Связки, несколько наиболее опытных особей высшей касты, полностью контролирующих существование низших каст. Ряд из них выведен искусственно, и их физиология значительно отличается от человеческой. С Земной Федерацией бино фаата контактируют крайне редко.

Хапторы – гуманоидная раса, чья физиология и внешний вид гораздо сильнее отличаются от земного стандарта, чем у кни’лина, бино фаата, терукси и осиерцев (несовместимы с людьми в сексуальном отношении; искусственное осеменение не позволяет получить жизнеспособного потомства). Колонизировали и заселили несколько сотен миров в Рукаве Ориона, пространственно более близких к ядру Галактики, чем Земная Федерация. Примерно три с половиной – две тысячи лет назад являлись Защитниками лоона эо, затем их сменили дроми, что привело к длительному и кровавому столкновению между этими расами. Внешний облик: высокие (около двух метров), крепкого телосложения, кожа плотная, темная, вдоль позвоночника – полоска меха, волосы на голове отсутствуют, выше висков – шишки, напоминающие рога, уши заостренные, глаза с вертикальным зрачком. Человеческим эталонам красоты не соответствуют. Физически очень сильны, расчетливы, жестоки, агрессивны, с пренебрежением относятся к другим расам. Воевали с Земной Федерацией в XXVI веке, были разгромлены, после чего последовал мирный договор и установление дипломатических отношений.

БЕСКОНЕЧНАЯ ДУЭЛЬ, или ЧУВСТВО ПРОТИВ РАЗУМА

Пусть боги смотрят безучастно

На скорбь земли – их вечен век,

Но только страстное прекрасно

В тебе, мгновенный человек!

Валерий Брюсов

В ПОИСКАХ ПЕРВОНАЧАЛ

О том, сколь глубоко уходит корнями в историю проблема, которой посвящен наш сегодняшний разговор, судить не возьмусь. Бытует версия, будто первыми – около сорока тысяч лет назад – вздели дубины во имя священного бремени прогрессорства наши пращуры-кроманьонцы; объектом же их неустанных стараний являлись более дальние родичи Homo Sapien Sapiens, неандертальцы, мир их праху. А поскольку об одном из эпизодов этой горестной эпопеи поведал в повести «Наследники» лауреат Нобелевской премии 1983 года Уильям Голдинг, то вышеприведенный пассаж от литературы нас никоим образом не уводит. И все-таки – бог с ними, с корнями; они могут зарываться хоть в центр Земли, оставаясь для нас невидимыми и неощутимыми. Так что давайте лучше сосредоточимся на древе, которое они питают. Причем с того момента, когда над поверхностью, раздвинув сырые комья, проклюнулся первый росток. Впрочем, сперва все-таки о почве.

Надо сказать, она была на совесть вспахана и отменно унавожена. Начали это деятели Просвещения (иные утверждают, что стояли они на плечах титанов позднего Возрождения; утверждают, наверное, справедливо, только сейчас для нас с вами это не суть важно, а потому условно примем за точку отсчета XVIII век). Их труды продолжили творцы Промышленной революции – XIX столетия, Века машин.

Кстати, о веках. Ни один из них еще не начинался ни в годы, по общепринятому счету заканчивающиеся двумя нулями (во что искренне верит большинство), ни в те, что завершаются нулем с единицей (в чем убеждена высоколобая компонента ортеговских масс). Казалось бы, какая, в конце концов, разница, что XX век наступил летом четырнадцатого года, а приход его приветствовал не феерический лондонский фейерверк, но сараевские выстрелы студента-хорвата Гаврилы Принципа? Увы, магия чисел, эта незаконная дщерь любви к арифметике, властно влечет легковерных, хотя и умеет злоехидно над ними подшутить. Вот, например, в 1492 году сотни тысяч (по другим подсчетам – даже миллионы) европейцев пребывали в ожидании очередного конца света. Истово верующие раздавали нажитое неимущим, ложились во гробы и вперяли алчущий взор в небеса, ожидая, когда же те наконец разверзнутся. Основание к тому было у них самое что ни на есть наисерьезнейшее: согласно византийской хронологии, ведущей отсчет от сотворения мира, кое, как известно, имело быть 1 сентября 5508 года до Рождества Христова, лето Господне 1492-е знаменовало собой завершение седьмого тысячелетия. Увы, конец света, как нетрудно догадаться, так и не наступил. Зато (ирония милленаризма!) благородный адмирал Моря-Океана и вице-король всех новооткрытых земель дон Кристобаль Колон, генуэзец на службе короны Арагона и Кастилии, осчастливил мир открытием заокеанского материка, получившего позже название Нового Света…

Девятнадцатое же столетие, нам сейчас наиболее интересное, оказалось чрезвычайно протяженным – историки спорят, что именно положило ему начало: то ли победа тринадцати колоний в Войне за независимость, обернувшаяся рождением Соединенных Штатов Америки, то ли созыв в Париже Генеральных Штатов, обернувшийся Великой Французской революцией (кое-кто, правда, усматривает в обоих событиях теснейшую взаимосвязь и даже взаимообусловленность; впрочем, не стоит углубляться в эти историософские дебри – хоть и маячат они на горизонте, однако далеко в стороне от нашего пути). Да и вообще, интерес представляет не столько сама по себе презревшая хронологические рамки привольная раскинутость XIX столетия, сколько его дух – ведь никто и никогда не входит в следующий век, очищаясь в новогодье до состояния tabula rasa [48]; напротив, в полном соответствии с цицероновым omnia mea mecum porto [49], весь доставшийся по наследству и своим горбом нажитый скарб мы рачительно прихватываем с собой.

Кстати, о Французской революции. Помимо первым делом приходящих на память доносов и гильотин, введения в обиход столь родного нам оборота «враг народа», массовых убийств аристократов, священников и просто случайно под руку попавших, а также всяческих комитетов общественного спасения и якобинских клубов, было еще два новшества, причем из числа самых ранних. Во-первых, это собственный революционный календарь, знаменовавший вступление в принципиально новую эру и полный отрыв ото всего остального мира; а во-вторых – собственная религия, культ Разума, коему надлежало заменить собой упраздненное христианство. На последнем следует остановиться особо, ибо родилась идея отнюдь не на пустом месте – она закономерно завершала век Просвещения, эпоху, сотворенную богониспровергающими усилиями Вольтера, Руссо, Дидро и иже с ними.

Попытка заменить классическую религию неким секулярным, светским суррогатом (к этому предмету по ходу разговора нам еще предстоит возвращаться!) оказалась, прямо скажем, слишком радикальной, а потому, естественно, провалилась. Однако в каком-то смысле она предвосхитила процессы, определившие одну из генеральных линий развития всего XIX века: неуклонно нарастающий атеизм рождал в умах и душах торичеллиеву пустоту. Даже слыхом не слыхавшие о Тургеневе соглашались с базаровским тезисом, что природа не храм, но мастерская, однако в мастерской этой почему-то неудержимо тянуло молиться. А поскольку свято место пусто не бывает, в новой базилике без ссор и свар поселились разом две конфессии секулярной религии Разума – религия искусства и религия науки. Нет Бога, кроме Прогресса, а художник с инженером – пророки его. Человек-творец занял место святых, блаженных и великомучеников: по аналогии с христианскими страстотерпцами появились «мученики науки». Их житиям посвящались произведения бурно расцветшей биографической литературы – книги об ученых, изобретателях, художниках и политиках (тоже ведь творцы от социологии, политологии et cetera) [50]. (Кстати, на Западе этот жанр до сих пор почитается наиболее престижным: выпустить хорошую биографию для писателя – то же, что дюжину романов, поскольку сие суть труд чуть ли не евангелиста.)

Обожествленный прогресс обещал Царство Божие на земле – причем даже не в очень отдаленной перспективе. Как писал Саша Черный:

Даже сроки предсказали:

Кто лет двести, кто – пятьсот…

Внутреннее же единство обеих конфессий ярче всего проявилось в начавшей набирать силу научной фантастике, объединившей в себе знание с изящной словесностью.

Одним из первых и достаточно ярких литературных героев, выросших в символ эпохи, стал жюльверновский инженер Робур, впервые явившийся миру в 1885 году на страницах романа «Робур-Завоеватель». По художественной выразительности он, разумеется, проигрывал своим сводным братьям – и Сайресу Смиту, также инженеру, и капитану Немо, мятежному принцу Дакару. Но зато Робур стал подлинным победителем пространства – его творения катились, плавали и летали с невиданной скоростью и на любые расстояния. Как далеко было до этих шедевров человеческого разума и детищу Стефенсона, и «Грейт-Истерну», и гадкому утенку братьев Райт! А если добавить к этому, что еще в романе 1865 года «С Земли на Луну» двое членов американского Артиллерийского клуба в обнимку с французским искателем приключений, облетев ночное светило, благополучно вернулись на Землю, то можно смело утверждать: символы покорения пространства были созданы.

Еще не скончался инженер Робур (в последний раз он упоминается в романе 1904 года «Властелин мира»), как в 1895 году на сцену вышел другой герой – уэллсовский безымянный Путешественник по Времени, причем сама эта безымянность способствовала превращению его в символ покорения иной ипостаси мироздания – времени. Теперь уже весь мир мог бы слиться в едином хоре:

Мы покоряем пространство и время,

Мы молодые хозяева земли, —

окажись этот бессмертный советский шлягер написан лет на тридцать-сорок пораньше.

Почва была подготовлена окончательно.

ЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ

Впрочем, росток проклюнулся, не дожидаясь этого – в 1889 году путешествие во времени совершил Хэнк Морган – уроженец Хартфорда, что в штате Коннектикут, великий умелец (ну вылитый Сайрес Смит!), настропалившийся ладить все самое что ни на есть передовое и прогрессивное – «ружья, револьверы, пушки, паровые котлы, паровозы, станки»; прораб, под чьим неусыпным надзором вкалывали на оружейном заводе две тысячи человек. Замечу, ему даже не понадобился аппарат Путешественника по Времени, похожий на велосипед, только украшенный кристаллами горного хрусталя и оснащенный рычагами управления от гусеничного трактора. Хэнка просто двинули по башке классическим «тупым предметом», вследствие чего он и провалился в VI век, оказавшись прямехонько в Камелоте – стольном граде доброго короля Артура. Дальше пересказывать не стану: кто же не читал блистательного марктвеновского романа! Отмечу главное: Хэнк Морган оказался первым в истории фантастической литературы прогрессором. Недрогнувшей рукой он основал в королевстве логров службу погоды; протянул телеграфные и телефонные линии; понастроил заводы и фабрики; завел газеты; сформировал из благородных рыцарей отряды самокатчиков, а иных даже превратил в сэндвичменов, рекламирующих зубную пасту и жевательную резинку; основал школы (разумеется, с прикладным уклоном) и даже собственный Вест-Пойнт – словом, за уши втащил страну из тьмы раннего Средневековья аккурат в преддверие просвещенного и оснащенного двадцатого столетия.

Казалось бы, здесь и сказке конец.

Да не тут-то было. Разговор только начинается.

Начнем с того, что Марк Твен, выпуская в свет «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», оказался новатором дважды, ибо в равной мере заложил основы идей прогрессорства и альтернативной истории (пусть даже сами эти термины были введены в обиход много позже). Впрочем, с последней все не так просто. Формально основоположником альтернативно-исторического подхода считается британский историк и социолог сэр Арнольд Дж. Тойнби (1889—1975), по иронии судьбы родившийся как раз в год опубликования «Янки…» – его знаменитое эссе «Если бы Александр не умер тогда» увидело свет в Англии в 1969 году (у нас – десятью годами позже). Однако к тому времени счет литературным «еслиадам» уже давно шел на сотни, что лишний раз доказывает неоспоримый тезис: наука куда чаще идет по следам изящной словесности, чем это принято считать. Но роман Марка Твена является не только краеугольным камнем – он еще и стоит наособицу. Подход всех прочих «еслибистов» един: возьмем некую точку бифуркации, которыми полна история, и посмотрим, что получится, если развитие пойдет не по реализовавшемуся, а по некоему гипотетическому пути. Не то у Марка Твена: он сознательно запустил Хэнка Моргана не в реальную Британию VI века, а в легендарное Артурово королевство логров: чтобы сделать эксперимент подлинно чистым, писателю нужна была сугубо условная страна. То есть Марк Твен избрал, так сказать, не арифметический, как остальные авторы альтернативно-исторических сочинений, но алгебраический метод.

Далее. Марк Твен привел своего героя-прогрессора к финалу весьма печальному – историческая среда в конце концов отторгла все его новации, как отторгает живой организм пересаженную ему чужую ткань. Причем этот мудрый вывод дался автору очень и очень нелегко. С одной стороны, писатель прекрасно помнил, чем обернулась механическая прялка плотника Джеймса Харгривса, его милая «дженни», для отчаявшихся «братьев» юродивого подмастерья Неда Лудда. А значит, и понимал, что ни положение всесильного Босса, правой руки могущественного самодержца, ни разнообразные чудеса промышленного изготовления не помогут Хэнку Моргану в одночасье изменить устои общества и судьбы страны. Перед мерным ходом истории доброй старой Англии позитивный мастеровой из Новой Англии оказывается бессилен. История продолжает угрюмое течение свое, а люди заботятся, чтобы об этом младшем брате инженера Сайреса Смита и на синь-пороху памяти не осталось бы.

Но печальный вывод этот – при всей его правдивости – не хочется принимать. И потому в памяти остаются лишь страницы с описаниями триумфов янки, тогда как финал наше сознание инстинктивно отторгает. Что ни страницу открываем вновь – перечитываем с удовольствием любую, но только не финал. И вопреки истине готовы настаивать, будто Марк Твен написал гимн предприимчивости и мастеровитости рабочего человека. Почему? Да потому, что автор добр к своему герою, как намытарившийся дед ко внучонку. Его заботами янки чист душою, невинен в помыслах, действует открыто, действует потому, что не может не действовать, а на исповеди ему каяться не в чем, разве что в мелком скрытничестве ради удовольствия простецкой шутки. Король и королевство ему подарены легендарные, легендарны (но притом общеизвестны) и остальные персонажи книги. Этим повествованию придается соразмерная условность, тогда как автор оказывается беспредельно свободен в обращении с действующими лицами. И свободу свою употребляет на рисование необидных шаржей, ни в чем не ущемляя чести своего героя.

В итоге получается, что Марк Твен оказался первооткрывателем, положившим на карту все пределы мира, – этаким Магелланом, Амундсеном и Пири в одном лице. Причем, обозначив границы, он выявил и самую что ни на есть сердцевинную суть как исторического процесса, так и прогрессорства. Казалось бы, прочим здесь делать нечего. Ан нет! Границы-то на карту положены, но в обозначенных ими пространствах сплошь белые пятна. В конце концов, даже зная, что Земля – это шар (а для самых умных – трехосный геоид), что в центре ее ядро, закутанное в мантию, слоем Мохоровичича отделенную от коры, даже зная все это, повторяю, можно открывать Рифейские горы и Аральское море, ничуть не ощущая ущербности от масштаба своих деяний. Да и не в масштабе дело – в порыве. Помните, как писал Александр Гумбольдт: «Я умру, если не увижу Каспийское море!» Не на карту положу, не глубины да солености измерю, но – если не увижу. И разве удивительно, что сыскалось превеликое множество желающих отправить в просторы пространства и времени собственных героев-прогрессоров? Мудро или не мудро, но – порыв…

И ПОШЛИ ОНИ, СОЛНЦЕМ ПАЛИМЫ…

В мои намерения ни в коем случае не входит полный обзор фантастики, посвященной прогрессорству, – это задача для солидной монографии сродни двухтомному труду Анатолия Федоровича Бритикова. И не по плечу мне такое, и жанр не позволяет. Так что предупреждаю: помимо романа Михаила Ахманова, который вы только что прочли, я ограничусь упоминанием лишь тех авторов и произведений, которые субъективно представляются мне наиболее значимыми для предмета этого послесловия (что, замечу, далеко не всегда связано с несомненными художественными достоинствами: речь идет в первую очередь об идеях и тезисах, а не об их литературном воплощении).

Прежде всего следует отметить различия в отношении к героям, отправляющимся с высокой миссией в галактические дали и в бездны времени.

О первых – только хорошее, ибо несут они младшим братьям по разуму полные короба разумного, доброго и вечного. Жаль только, впрок этот товар шел представителям иных космических народов исключительно редко. Причем на память в этой связи всякий раз приходят «шедевры» советской фантастики ранних шестидесятых годов прошлого века, вроде приснопамятной «Гриады» Александра Колпакова, романа Леонида Оношко «На Оранжевой планете» или повести Константина Волкова «Марс пробуждается» (сомневаюсь, знакомы ли эти названия даже самым ярым нынешним любителям НФ). На страницах этих произведений свет социализма озаряет стонущие под гнетом миры, а идея вселенской революции неизбежно торжествует над дремучими заблуждениями и эксплуатируемых, и эксплуататоров, ибо учение Маркса, как известно, правильно уже потому, что оно верно.

Переломить эту традицию залихватской козьмакрючковщины смогли только братья Стругацкие – их незабываемая повесть «Трудно быть богом», на которой выросли уже два, если не три поколения, которую мы читали и перечитывали, передумывали и переживали. Похоже, в отличие от всех нас Стругацкие восприняли в марктвеновском «Янки…» именно трагически-безысходный финал – при всей легкости их письма, приключения благородного дона Руматы Эсторского лишены залихватской лихости похождений Хэнка Моргана. Не сравниваю: разные, совсем разные это книги, сопоставимые не более, чем «Гамлет» и «Дон-Кихот». Впрочем, шекспировскую трагедию с романом Сервантеса таки сопоставляли – да еще как…

И снова, казалось бы, все сказано. Перечитайте диалог Руматы с доном Кондором в Пьяной Берлоге. (Помните: «Мы здесь боги, Антон, и должны быть умнее богов из легенд, которых здешний люд творит кое-как по своему образу и подобию. А ведь ходим по краешку трясины. Оступился – и в грязь, всю жизнь не отмоешься. Горан Ируканский в «Истории Пришествия» писал: «Когда бог, спустившись с неба, вышел к народу из Питанских болот, ноги его были в грязи».) Перечитайте разговор Руматы с мятежным Аратой Горбатым (Помните: «Вы ослабили мою волю, дон Румата. Раньше я надеялся только на себя, а теперь вы сделали так, что я чувствую вашу силу за своей спиной. Раньше я вел каждый бой так, словно это мой последний бой. А теперь я заметил, что берегу себя для других боев, которые будут решающими, потому что вы примете в них участие… Уходите отсюда, дон Румата, вернитесь к себе на небо и никогда больше не приходите. Либо дайте нам ваши молнии, или хотя бы вашу железную птицу, или хотя бы просто обнажите ваши мечи и встаньте во главе нас».) Перечитайте разговор с достопочтенным доктором Будахом. (Помните: «Будах тихо проговорил: «Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными… или еще лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой». – «Сердце мое полно жалости, – медленно сказал Румата. – Я не могу этого сделать».) Все продумано, все прочувствовано. Выработан кодекс: в отличие от Хэнка Моргана, прогрессор – во избежание культурного шока – фигура теневая, неявная, серый кардинал, чьи действия подчинены высоким замыслам, недоступным пониманию окружающих. Правда, Антон-Румата и его коллеги вроде бы не совсем прогрессоры – скорее, пестуны, в чью задачу входит кого-то оберечь, иного спасти, третьего поддержать, хотя лишь тех, чьи деяния явным образом способствуют прогрессу цивилизации. Но так или иначе, а вывод обжалованию не подлежит. Печальная дилемма: либо уйти и не вмешиваться, либо загонять в счастье железным кулаком.

Впрочем, Стругацкие же и обжаловали. Зерно было посеяно еще в ходе второй беседы прогрессоров в Пьяной Берлоге, когда дон Кондор произнес: «При чрезвычайных обстоятельствах действенны только чрезвычайные меры». Эти меры – не для прогрессора Антона; его отчаянный и кровавый финальный бросок – от безнадежности, бессилия и, может быть, от подсознательного приятия законов, по которым живет мир Арканара; это поступок дона Руматы, в котором Антон растворился без следа. Чрезвычайные меры – это уже Максим «Обитаемого острова». Как-то один из младших коллег заметил мне, что для его поколения культовыми фигурами, на которых они вырастали, были сперва булычевская Алиса, а позже – Максим братьев Стругацких. Вот ведь как – он, а не Румата, чего я внутренне ожидал. А ведь именно с ним на смену рефлексии, до разрыва груди напряженному чувству, пришло действие, порою (не у самих Стругацких, разумеется, – у пошедших, в меру разумения и таланта, по их стопам; таковых предостаточно, и вряд ли есть смысл перечислять) заметно опережающее мысль. Высокая трагедия уступила место крутому боевику. Исключения из этого правила – вроде «Волчьей звезды» Марии Галиной – достаточно редки, хотя тем приятнее. Самое интересное из них, правда, принадлежит не кому-либо из отечественных авторов, а британско-ланкийскому фантасту Артуру Кларку – я имею в виду черный монолит из «Космической одиссеи 2001 года», едва ли не единственный пример прогрессорства, безупречного с рациональной, научной, инженерной точки зрения, но как раз по этой причине не вызывающий ни малейших эмоций. Это удачный проект, но в нем ни на гран трагедии, ни намека на сердце и душу.

К числу подобных исключений относится и ахмановский цикл об Иваре Тревельяне – из него пока вышли три книги: «Посланец небес», «Далекий Сайкат» и «Недостающее звено». Цикл, кстати, прекрасно иллюстрирующий, зачем (но не почему – о том предстоит разговор особый) в таком обилии разбредаются прогрессоры по пыльным тропинкам далеких планет. Причина, замечу, все та же, по которой не удерживается в памяти финал «Янки…»: не смириться душой. И, хлебнув для храбрости «за успех нашего безнадежного дела», вновь и вновь авторы пытаются нащупать в неразрешимом противоречии спасительную брешь, слабину, которая позволила бы найти удовлетворительное решение. Михаил Ахманов поставил это дело на широкую ногу. Он творит фантастическую сагу, по масштабу близящуюся к азимовскому «Основанию», населяя ее самыми разными звездными расами и вписывая человечество в сложную систему галактических взаимосвязей, среди которых прогрессорство – лишь одна из граней, хотя и весьма немаловажная. Подозреваю, что в первоначальном плане серии прогрессорства вообще не предусматривалось или же оно намечалось этаким неприметным боковым побегом, однако впоследствии автор не сумел-таки устоять перед сладким соблазном.

В его модели будущего делом братской помощи развивающимся расам занимается Фонд развития инопланетных культур (ФРИК), разработавший собственные (то бишь авторские) теории, методики, терминологию… И сотрудники Фонда – уже не рефлектирующие пестуны, а прогрессоры в полном смысле слова, ибо главной своей целью видят ускорение развития примитивных инопланетных обществ («примитивных» в данном контексте означает достигших по нашим меркам уровня не более высокого, нежели земное Средневековье, именуемого у Ахманова «порогом Киннисона»; тезис, может быть, и спорный, но согласимся с правилами игры). Основой их деятельности является введение в обиход инопланетных народов эстапов или ЭСТП – элементов социального и технического прогресса. (Замечу в скобках, что любовь к подобным аббревиатурам и вообще фантастической терминологии вкупе с некоторой холодностью стиля выдает в Ахманове скорее последователя Ивана Ефремова, нежели братьев Стругацких.) Примерами подобных эстапов могут служить идеи о шарообразности материнской планеты или о возможности одомашнивания животных, а на более поздних исторических этапах – проект паровой машины или ткацкого станка. Запомним это.

А пока обратимся к самому, пожалуй, любопытному с точки зрения нашей темы эпизоду – одиннадцатой главе («Воспоминание. Осиер»). Диалог прогрессоров – Тревельяна и Аххи-Сека, представляющих две различные цивилизации, – доказывает, что герои (а значит, и автор) понимают всю неоднозначность своей деятельности.

Вот об этой неоднозначности и пришел черед поговорить. Не «зачем», а «почему» – не о декларируемых целях прогрессорства, но о природе этого стремления.

О ЧЕМ МОЛЧАТ ПРОГРЕССОРЫ

Однако сперва придется разобраться с самим прогрессом. Что он, собственно, такое есть? Если обратиться к «Российскому энциклопедическому словарю», можно узнать, что «Прогресс (от лат. progressus – движение вперед) – направление развития, для которого характерен переход от низшего к высшему, от менее совершенного к более совершенному. О прогрессе можно говорить применительно к системе в целом, отдельным ее элементам, структуре развивающегося объекта».

Однако чтобы понять, что такое совершенствование, нужно знать, что есть совершенство. Прогресс, полагал русский философ, профессор Николай Васильевич Устрялов (1890—1937), по природе своей есть понятие телеологическое: он имманентен идеалу и обусловлен целью. Развиваться свойственно не только добру, но и злу. Следовательно, теории прогресса не обойтись без осознания этих основных этических категорий, в противном случае она лишится определяющего критерия. Но и критерий этот в свою очередь должен быть обоснован критически – этический догматизм столь же неподходящ для философской постановки темы прогресса, сколь бесплоден для нее этический скептицизм.

Цель прогресса еще в XIX столетии определил английский философ, социолог и юрист Джереми Бентам (1748—1832): наибольшее счастье наибольшего числа людей. Однако, отмечал Устрялов, «помимо своей неуловимой неопределенности и своего этически двусмысленного значения всеобщее безоблачное счастье есть заведомая невозможность». Понимая это, Бентам и ввел в свою формулу ограничитель: раз уж всеобщее абсолютное счастье невозможно, пусть реализуется хотя бы возможно более полное счастье большинства. Но как быть при этом с меньшинством? Можно ли жертвовать во имя счастья большинства человеческой личностью? В итоге счастье как цель прогресса становится уже не главенствующим, а подчиненным элементом этической системы.

Одним из примеров эстапа, как вы помните, Ахманов приводит ткацкий станок. Но в начале разговора мы уже упоминали «дженни» – механическую прялку, созданную английским плотником Джеймсом Харгривсом и названную им в честь любимой жены. Технический прогресс? Безусловно. Последствия? Луддитские бунты, кровь и нищета… Шарообразность Земли? Но открытие новых континентов вело к их ограблению, к уничтожению целых народов и культур, к расцвету пиратства… Нет, тысячу раз прав был жюльверновский Робур: «Прогресс науки не должен обгонять совершенствования нравов». А поскольку технический прогресс (как учит наш, земной опыт) стремителен, значит, его бы не подгонять, а притормаживать впору.

Но…

Вся беда в том, что прогресс оказался не объективным процессом, который надлежит наблюдать и изучать, а субъектом той секулярной религии, о которой я уже упоминал вначале. Иерархами и апостолами этой религии стали творцы – ученые, художники; пылкими проповедниками – философы и писатели. Но еще ей нужны были миссионеры – их-то роль и взяли на себя прогрессоры. Мы стремимся развивать иные расы, ускорять чужой прогресс, искренне веруя, будто правы, будто знаем, как надо. Вера же не нуждается в обоснованиях, черпая их в самой себе.

С этой точки зрения любопытно, что беседа Тревельяна и Аххи-Сека скорее напоминает не договор дипломатов о разделе сфер политического влияния, а спор церковных иерархов, кому окормлять данную территорию и для кого она является традиционной. Ибо дело не в том, что это нужно нам, а в том, что это нужно им. Им, с которыми мы щедро готовы поделиться светом своей истины. Правда, канонерки на заднем плане все равно присутствуют, но, слава богу, молча. И не они являются главным аргументом.

Всякий раз, как речь заходит об ускорении чьего-то развития, мне сразу же вспоминается блистательный рассказ Пола Андерсона «Поворотный пункт». Джорильцы, примитивный вроде бы народишко с какой-то галактической окраины, оказались слишком способными учениками. И что же с ними делать? Растить себе конкурентов – пусть даже в не слишком ближней перспективе? И решение находится. Разговаривая с местной девчушкой по имени Миерна, герой рассказа размышляет: «Любой житель планеты, если захочет, сможет посетить Землю. А захочет большинство. Я уверен, что Совет одобрит наш план. Ведь он единственно разумный. Если не можешь превзойти… Строго говоря, дорогая ты моя малышка, ну и грязную же шутку мы с тобой сыграем! Подумать только – вырвать тебя из этой патриархальной дикости и швырнуть в горнило гигантской бурлящей цивилизации! Ошеломить нетронутый мозг всеми нашими техническими штуками и бредовыми идеями, до которых люди додумались не потому, что умнее, а потому, что занимались этим немного дольше вас. Распылить десять миллионов джорильцев среди наших пятнадцати миллиардов!

Конечно, вы клюнете на это. Вам с собой не совладать, да и соблазн велик. А когда вы, наконец, поймете, что происходит, будет поздно отступать, вы окажетесь на крючке. Но я не думаю, что вы сможете сердиться на нас за это.

Ты станешь земной девочкой. Конечно, когда ты вырастешь, тебя ждет место среди тех, кто правит миром. Ты сделаешь колоссально много для нашей цивилизации и будешь пользоваться заслуженным признанием. Все дело в том, что это будет наша цивилизация. Моя и… твоя».

Андерсон прекрасно просчитал ситуацию как политик – здесь все логично. Но чего ради, спрашивается, ускорять развитие всех тех бесчисленных народов, с которыми имели дело все прогрессоры всей НФ? Растить себе грядущих союзников? Кстати, в ахмановский мир такое вполне вписалось бы – там полно войн, союзов, дипломатии… Но века спустя (а на меньшие сроки счет не может идти) политическая ситуация может разительно перемениться. Ну кому могло прийти в голову в XVII веке начать прогрессировать каких-нибудь аборигенов атолла Мидуэй, если бы таковые существовали, чтобы обрести союзников в предстоящей Второй мировой? Нет! Прогрессоров ведет идея альтруистическая, чуждая расчету. А такая может основываться только на вере. Пусть даже глубоко скрываемой.

Но вот что любопытно. Все это справедливо лишь по отношению к тем прогрессорам, кто устремляется в представимые и даже вовсе не представимые дали пространства. А вот со временем – дело принципиально иное.

Ускорять развитие будущего бесперспективно: грядущее по определению развитее нас. Правда, уэллсовский Путешественник по Времени с таким тезисом не согласился бы, но правила, как известно, исключениями крепки, да и модно было сто с лишним лет назад рассуждать о закате цивилизации вообще и Европы в частности (впрочем, многие любят предаваться этому занятию и теперь). Следовательно, остается изменять прошлое, чтобы улучшить наше настоящее. Логично?

Но не тут-то было!

Только попробуйте – и на вас разом обрушится какая-нибудь организация вроде андерсоновского Патруля времени. Или же против вас и вовсе восстанет сама природа. Прошлое неприкасаемо. Потому что оно – наше прошлое. Если его изменить – изменимся мы. Или на нашем месте вообще окажутся какие-то другие, чего допустить, натурально, никоим образом нельзя. Там не то что Вторую Пуническую войну переиграть в пользу Карфагена нельзя, на какую-то бабочку наступить – и то смертельно опасно (помните «…И грянул гром» Рэя Брэдбери?). Классический пример ахмановского эстапа – одомашнивание животных. И как тут не вспомнить великолепную повесть Чэда Оливера «Звезда над нами», герой которой завозит лошадей в доколумбову Америку, чтобы к моменту появления Кортеса всадники не казались тамошним индейцам сказочными чудовищами. На другой планете такое не только сошло бы с рук – великим прогрессором нарекли бы, орден на грудь повесили как спасителю целого народа от геноцида. А здесь? Соответствующие спецслужбы мигом спроворили киллера, который всей славной затее и положил конец. Причем герою даже до некоторой степени сочувствуя. Мол, оно, может, и не хуже бы получилось, только прошлое – оно наше, а потому – табу. Вмешательство в прошлое даже с самыми что ни на есть благими целями – никакое это не прогрессорство, это уже (термин, введенный в обиход английским фантастом Джоном Уиндемом) хроноклазм. Кстати, не потому ли Марк Твен запустил своего янки не в реальное, а в сказочное прошлое, что предчувствовал появление такой точки зрения?

Двойной стандарт, скажете? Не без того.

И все-таки мы с замиранием сердца (если написано талантливо) или просто не без любопытства следим за приключениями очередных прогрессоров в очередной книге. Почему? В чем непреодолимое обаяние этого жанра? Только ли в щедрости душ героев, всегда готовых на подвиг во имя чистого альтруизма?

Не помню уже, у кого читал я, как мальчишки тридцатых годов прошлого века по десятку раз бегали в кино смотреть «Чапаева» – все не умирала надежда, что в следующий раз герой, может быть, выплывет. По-моему, с прогрессорами то же самое. И у авторов, и у читателей не умирает надежда найти выход, преодолеть обреченность всех усилий, столь четко обозначенную еще Марком Твеном.

И сегодня, прекрасно зная, что прогресс чаще всего приводит не к возможно большему счастью возможно большего числа людей, а к появлению бедуина с водородной бомбой, я все равно зачитываюсь книгами о прогрессорах. Подпитываю собственную пошатнувшуюся и почти уже безверную веру в позитивное знание и поступательное движение истории и вопреки всему верю, что Чапаев все-таки выплывет. И вдруг это случится в следующем ахмановском романе?

Что же, ждать осталось недолго.

А не повезет – можно и еще…

Андрей БАЛАБУХА

Примечания

1

ДПИ (терминология ФРИК) – движущий пассионарный импульс, оценивающий способность определенного народа к расширению территории обитания, росту численности, массовой миграции, созданию эффективной системы законов, боеспособного войска и т.д. Изменяется в пределах от нуля до ста, причем за сто принят ДПИ монгольских племен в эпоху Чингисхана.

2

Эстап или ЭСТП (терминология ФРИК) – элемент социального и технологического прогресса, внедряемый эмиссарами Фонда в примитивное общество. Например, таким элементом может быть идея о шарообразности мира или одомашнивании животных, способ выплавки стали или селекция сельскохозяйственных культур, проект паровой машины или ткацкого станка.

3

См. роман Михаила Ахманова «Далекий Сайкат» – вторую книгу о приключениях Ивара Тревельяна.

4

Войны Провал а – четыре войны с гуманоидами бино фаата, которые велись в двадцать втором – двадцать третьем веках; их название отражает тот факт, что битвы происходили в Провале, пустом пространстве, разделяющем два галактических Рукава: Рукав Ориона, где находится Земля, и Рукав Персея, в котором расположена звездная империя фаата. Точная хронология этих столкновений такова: // 2088 г. – вторжение корабля фаата в Солнечную систему и атака на Землю (закончилась уничтожением пришельцев);//2125 г. – операция возмездия; земной флот атакует и захватывает три планеты (Тхар, Роон и Эзат), колонизированные фаата на границе Провала, в рукаве Ориона. Фаата изгнаны в рукав Персея, но в будущем они делают четыре попытки вернуться;//2134—2152 гг. – Первая Война Провала;//2164—2182 гг. – Вторая Война Провала;//2201—2240 гг. – Третья Война Провала, самая долгая – также известна под названием Сорокалетней Войны;//2253—2261 гг. – Четвертая Война Провала, в ходе которой бино фаата были окончательно разгромлены.

5

С дродами, негуманоидной расой, Земная Федерация сражалась в двадцать четвертом – двадцать пятом веках; в это же время происходили первые боевые столкновения с гуманоидами хапторами и кни’лина. Большая война с хапторами разгорелась в двадцать шестом столетии, а на рубеже двадцать седьмого – двадцать восьмого веков Земную Федерацию атаковали кни’лина (клан ни).

6

Лимб или Кра й, Окраин а – область квантового шума, хаоса, который окружает Вселенную. Корабли, снабженные контурным приводом, перемещались бы в Лимбе практически мгновенно, если бы не сопротивление квантовой пены – хаотических флуктуаций субквантовых частиц, слагающих поле и вещество. При попытке совместить две точки пространства (сделать мгновенный прокол) квантовая пена играет роль противодействующего фактора.

7

Конъюгаци я – половой процесс, который заключается во временном соединении разнополых особей и обмене хромосомами и цитоплазмой. На Земле наблюдается у инфузорий.

8

Решая вопрос ускоренного развития тех или иных инопланетных сообществ, ФРИК исходит из теории, разработанной Киннисоном, теоретиком и одним из виднейших деятелей Фонда в двадцать восьмом веке. Киннисон доказал, что допустимо влияние только на примитивные культуры, не вышедшие на стадию античности или средневековья. Попытка прогрессировать цивилизации, находящиеся на раннем технологическом этапе или более развитые, ведет к фатальным последствиям – обычно к общепланетной войне и полному истреблению жизни на планете (как это случилось на Горькой Ягоде и в некоторых других мирах).

9

Диаграмма, определяющая зависимость между светимостью и спектральным классом звезд, была построена в начале двадцатого века астрофизиками Э.Герцшпрунгом и Г.Ресселом. Большая часть звезд (за исключением сверхгигантов, красных гигантов и белых карликов) лежит на главной последовательности и характеризуется следующим образом: очень горячие голубые звезды, затем белые, желтовато-белые, желтые, оранжевые и красные. Классы звезд обозначаются символами O, B, A, F, G, K, M. Солнце – желтая звезда класса G.

10

Красное Пятн о – самое заметное образование в атмосфере Юпитера, кирпично-красная область 50 000 км в поперечнике (открыто в 1878 г.). Согласно современным воззрениям – устойчивый атмосферный вихрь (что, однако, не объясняет его цвет). На самом деле устье одного из подпространственных тоннелей, сооруженных древней расой даскинов миллионы лет назад.

11

Астрономическая единица (а.е.) равна 149,6 млн. км, то есть среднему расстоянию Земли от Солнца (примерно 8,3 световой минуты).

12

Эклиптик а – плоскость орбиты, по которой Земля или иная планета обращается вокруг своего солнца. Наклон оси вращения Земли к плоскости эклиптики составляет 23 градуса (столько же у Марса), что обеспечивает смену времен года.

13

Ско б – скафандр-оболочка на жаргоне астронавтов. Обеспечивает носителю надежную защиту, снабжен искусственными мышцами, может служить средством транспорта, нападения и обороны. В отличие от боевого скафандра не предназначен для эксплуатации в вакууме.

14

Фаата’ли у – язык бино фаата. Голосовые связки землян не могут воспроизвести большинство его звуков.

15

Сектор влияни я – область Галактики, в которой доминирует та или иная звездная раса.

16

В древнеиндийской мифологии ракшасами именуют демонов. Асуры, первоначально старшие боги или титаны, со временем тоже превратились в демонических существ. Раван а – могучий и злобный ракшас, герой ряда древнеиндийских сказаний.

17

Мегамет р – миллион метров или тысяча километров; единица измерения сравнительно небольших космических расстояний.

18

Интравизо р – прибор для наблюдения сквозь непрозрачные препятствия – стены, слои горных пород и так далее.

19

Греческое слово «хтон» означает «земля». От него произошли имя «Хтоний» («земляной человек») и термин «хтонический», который используется для обозначения подземного мира и его божеств.

20

Теорема Глика-Чейни, или Первая теорема психокибернетики, была сформулирована и доказана в конце XXI века. Теорема устанавливает порог, выше которого искусственный разум неотличим от человеческого (его также называют границей Тьюринга – в честь математика XX столетия, занимавшегося этой проблемой). Частное следствие теоремы Глика-Чейни гласит, что кибернетическое устройство с высоким интеллектом не способно к убийству и уничтожению. Это не позволяет поднять интеллект боевого робота выше границы Тьюринга.

21

ИТР – индекс технологического развития, один из параметров, по которым ФРИК оценивает инопланетные культуры.

22

Finis coronat opus – конец венчает дело (лат.) .

23

О терукси и других галактических расах см. в Приложении.

24

УБР – универсальный боевой робот эпохи Войн Провала.

25

Серв ы – роботы-андроиды древней расы лоона эо. Считаются самыми совершенными мыслящими машинами в Галактике.

26

Бейр и – малый боевой корабль. Производился лоона эо для земных наемников, охранявших эту расу.

27

Лысы е или плешак и – презрительная кличка кни’лина, бытующая в Звездном Флоте; связана с тем, что у кни’лина отсутствует волосяной покров. Бинюки – кличка бино фаата.

28

Астрои д – жилая орбитальная станция лоона эо, имеющая форму эллипсоида 40—80 км в длину и 20—30 км в ширину и высоту. В астроидах имитируется определенный тип ландшафта: лес или тропические джунгли, горный пейзаж, остров в океане и так далее. Обычно четверть территории отводится для поселения; гравитация составляет 0,2—0,3 g, и привыкшие к такому тяготению лоона эо не могут обитать на планетах земной группы без специальных устройств.

29

Фризе р – снаряд, в момент взрыва понижающий температуру в некотором пространстве до точки замерзания газов воздуха (обычно применялся на планетах). Сво м (от английского «swarm» – рой, стая) – метательное оружие, которое выбрасывает массу мелких частиц, стальных игл, шариков или кристаллов льда (обычно применялось в космосе). Оба вида вооружений разработаны в конце XXI века.

30

Кибервирус ы – крохотные автономные роботы, имеющие размер в несколько тысячных долей микрона, созданные в XXIV—XXV веках на основе нанотехнологий. Допускают как мирное, так и военное применение; в последнем случае заменяют свом и являются интеллектуальным оружием. Могут быть запрограммированы на утилизацию отходов, очистку воздушной среды, океанов и наземных территорий, на уничтожение определенных видов вещества, включая живую материю.

31

Конгу р – одна из высочайших вершин Гималаев (7719 м), расположенная в западной части хребта.

32

Тецамн и – напиток кни’лина; пхар а – напиток терукси. То и другое – тонизирующие травяные настои, аналоги чая.

33

Сирен д – ящерица с блестящей синеватой шкуркой, эндемик Тхара.

34

Станция «Луна-17» с самоходным аппаратом «Луноход-1» была отправлена в полет 10 ноября 1970 года и 17 ноября, благополучно «прилунившись», спустила на почву спутника Земли луноход. Этот аппарат прошел по лунной поверхности десять с половиной километров.

35

Эпиорни с – гигантская нелетающая птица высотой до пяти метров, водившаяся на Мадагаскаре. Вымерла в XVII веке.

36

Сражение у Марсианской Орбиты произошло в 2088 году, во время вторжения в Солнечную систему гигантского звездолета бино фаата. Флотилия под командой адмирала Тимохина пыталась его остановить за орбитой Марса и в ходе завязавшейся битвы была полностью уничтожена.

37

Фарсид а – огромное вулканическое плато в западном полушарии Марса с высотами от 4—5 до 8—9 километров; Олимп – древний вулкан в западной части Фарсиды, который возвышается над плоскогорьем на высоту 25 километров. Эти геологические феномены не имеют аналогов на Земле.

38

Внешнее кометное облак о – Облако Орта, область на периферии Солнечной системы, где находятся осколки допланетного вещества, которые, приближаясь к Солнцу, порождают кометы. Расположено на удалении в 150 тысяч астрономических единиц.

39

Мастер Переговоро в – вольный перевод титула посланника дроми. Дословно он читается как «Родитель Правды и Лжи», причем термин «родитель» может означать как материнскую, так и отцовскую особь. Половые различия у дроми отсутствуют, один и тот же представитель их расы может выступать в качестве самки и самца. Они размножаются, откладывая мелкие, похожие на икру яйца, из которых затем выходят личинки, быстро минующие цикл развития во взрослое существо.

40

Эти лекции Тревельян слушал на языке лоона эо, которым дипломаты дроми владеют в совершенстве. Их собственная речь состоит из кваканья, бульканья, шипенья и других звуков, недоступных для гуманоидов.

41

Раса кни’лина состоит из двух крупных кланов, ни и похарас, и нескольких десятков более мелких. С Земной Федерацией воевали клан ни и его союзники, которые до сих пор не имеют представительства в дипломатической миссии кни’лина. (Примечание: Клан не эквивалентен понятиям «народ» или «нация»; эта общность основана на социальных и физиологических факторах, не имеющих аналогий в земной истории.)

42

Стефан Теодор Лемини, «Две эволюции», 2654 г. – базовый труд по технологии и культуре лоона эо, в котором, в частности, описано оборудование Первого Купола.

43

Изложена в романе Михаила Ахманова «Бойцы Данвейта».

44

Рефракци я – преломление лучей светила в атмосфере планеты.

45

Портулан даскино в – пространственная карта Галактики, которую технологические расы унаследовали от даскинов, или Древних. Ее возраст неизвестен, но, согласно общепринятой гипотезе, Портулан фиксирует ситуацию (расположение светил, координаты систем, где обитают расы, достигших стадии межзвездных перелетов, и так далее), сложившуюся в Галактике несколько миллионов или десятков миллионов лет назад. Но, невзирая на это, Портулан сохранил свою ценность, ибо не существует другого документа, описывающего Галактику с такой подробностью. В Солнечную систему Портулан даскинов был доставлен сервами лоона эо в 2096 г. и передан в дар земному человечеству.

46

АНК – астронавигационный комплекс.

47

В Звездном Флоте коммандер соответствует майору или подполковнику.

48

Tabula ras a (лат.) – буквально «чистая дощечка» (для письма); иносказательно – чистый лист.

49

Omnia mea mecum port o (лат.) – все свое ношу с собой.

50

Et ceter a (лат.) – и так далее; и прочее; и тому подобное.

Content

Михаил АХМАНОВ
НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО

Глава 1. В далеких мирах

Глава 2. Транспорт ГР-15/4044

Глава 3. Сильмарри

Глава 4. Мир близкий, мир далекий

Глава 5. Крушение

Глава 6. Воспоминания. Пекло

Глава 7. Мир близкий, мир далекий

Глава 8. Пустыня

Глава 9. Сражение

Глава 10. Мир далекий, мир близкий

Глава 11. Воспоминания. Осиер

Глава 12. Древний город

Глава 13. Гиганты

Глава 14. Мир далекий, мир близкий

Глава 15. Воспоминания. Посольские Купола

Глава 16. Оазис и подземелье

Глава 17. Владыка Фардант

Эпилог

Приложение Галактические расы, упомянутые в романе

БЕСКОНЕЧНАЯ ДУЭЛЬ, или ЧУВСТВО ПРОТИВ РАЗУМА

В ПОИСКАХ ПЕРВОНАЧАЛ

ЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ

И ПОШЛИ ОНИ, СОЛНЦЕМ ПАЛИМЫ…

О ЧЕМ МОЛЧАТ ПРОГРЕССОРЫ

Примечания