Михаил Ахманов

Среда обитания

Этот роман автор адресует тем, кто недоволен нынешними временами.

Помилуй Бог! – как говорил генералиссимус Суворов. Не было бы хуже!

Глава 1

Дакар

Необходимо со всей ответственностью осознать тот факт, что человеческая цивилизация в нынешнем ее состоянии нестабильна, а значит, нежизнеспособна и клонится к упадку. Упадок может наступить в силу множества причин, наиболее реальные из которых указаны в Пункте Втором.

«Меморандум» Поля Брессона, социолога, представленный Комитету Безопасности Римского Клуба в 2036 году и уничтоженный в период Эры Взлета.

Доктрина Первая, Пункт Первый

Он находился в вагоне поезда.

Вагон выглядел непривычно, но странность его как бы пряталась и ускользала от взгляда, слуха и рассудка. Если говорить определенней, глаза еще что-то замечали, но погруженный в дремоту разум был не в силах осознать увиденное, словно начисто лишившись способности к анализу, к оценке событий и обстоятельств, к реакции на окружающий мир. Вместе с этим исчезло и чувство времени; он не мог сказать, сколько минут, часов или дней сидит в глубоком мягком кресле, бездумно уставившись в угол между полом и стеной вагона.

Дар логического мышления был утерян, но возможность фиксировать увиденное сохранилась. Без всякой цели, просто так. Эти пассивные наблюдения не являлись пищей для ума, не будили ни любопытства, ни фантазии, а оседали где-то в безднах памяти, проваливались в мертвую ее трясину и таяли – так, как тают звезды в рассветных небесах. Частицы реальности, подчиняясь внутреннему бессознательному ритму, мелькали перед ним картинками-вспышками на невидимом экране: проблеск, темнота и снова проблеск. Одна картинка, другая, третья, четвертая…

Пол. Обыкновенный пол из темно-коричневого пластика. Не гладкий, а чуть ребристый. Рисунок – шестиугольники с насечкой, идущей то вдоль, то поперек. Пол идеально чистый, не видно ни пылинки, ни соринки.

Спинка кресла – того, что впереди. Тоже пластик, оттенка кофе с молоком. Над спинкой торчит голова. Женская. Пышная прическа: пряди волос уложены в виде океанских волн. И цвет такой же: у корней – фиолетовый, потом синий, лазурный, зеленый, нежно-нефритовый и на самых кончиках – белый, как морская пена.

Проход. Широкий проход справа, за ним – ряд кресел у противоположной стены. Большей частью пустых, только где-то впереди смутно маячит фигура в пестром облегающем комбинезоне. Яркая броская ткань – чередование алых и желтых полос, черный узор у запястья и ворота… Мужчина? Женщина? Непонятно…

Слева стена – светло-серая, слегка вогнутая, плавно переходящая в потолок. На сером фоне – рисунок: розовые нити расходятся бесконечной паутиной, ползут к потолку и полу. Стена чуть заметно мерцает, наполняя вагон слабым жемчужным светом. Настолько слабым, что конец вагона не разглядеть. Или он слишком длинный?.. Много длиннее обычного, а еще…

Окна!

Окон нет. Нет покачивания, потряхивания, лязга на стыках рельсов, гула моторов, скрипов, шорохов. Мертвая тишина! Ни звука, ни признака движения… Но он почему-то знал, что находится в поезде и несется вперед со скоростью пули.

Куда? Вероятно, домой…

Эта мысль, прорвавшись сквозь вязкий туман, окутавший сознание, почти разбудила его.

Поезд… Он – в поезде… Значит, возвращается из Москвы в Петербург. В последние годы, после начала болезни, он ездил только в Москву, к своим издателям. Ездил на день. Болезнь не отпускала его надолго: все понедельники и четверги он проводил в центре диализа – лежал, подключенный к искусственной почке, и с каждым разом эти сеансы становились все дольше и мучительней. Врачи и медсестры посматривали на него с плохо скрытым сочувствием – мол, почти не жилец…

Эти взгляды вдруг ясно вспомнились ему, заставив вздрогнуть. Сумка! Он судорожно пошарил рукой по сиденью, с трудом нагнулся и заглянул под кресло.

Сумки не было.

Странно. Даже не странно – ужасно!

Черная кожаная сумка сделалась для него таким же необходимым предметом, как брюки, башмаки, пиджак. В сумке – лекарства, еда, бутыль с водой… Без этого он мог прожить три часа или четыре, может быть, шесть, но срок отпущенного времени был неопределенным – лекарство могло понадобиться в любой момент. Ему полагалось находиться рядом, в сумке, не дальше чем на расстоянии протянутой руки.

Но сумка исчезла.

Осмыслив это, он ощутил мгновенный всплеск отчаянного страха. Но сковавшая его слабость не походила на предвестник приступа – скорее на утомление, которое испытываешь после долгой и нудной работы. Или на похмелье… Однако в последние годы он пил лишь слабое вино.

«Время еще есть», – подумал он, заставляя себя успокоиться. В голове по-прежнему плавал туман, мысли сочились капля за каплей, но этот процесс как будто ускорился – к нему возвращалась если не память, то способность рассуждать.

Итак, он в поезде и возвращается домой. В Петербург, к жене и сыну… Вероятно, едет скоростным экспрессом, каким ни разу не катался – пустили недавно, и билеты дороги… Но если купил дорогой билет, значит, дали гонорар в издательстве… Для чего он посетил Москву? Конечно, новый роман привез… только название не вспомнить…

Зато внезапно вспомнился кабинет редактора – крохотная комнатка с письменным столом, парой кресел, сейфом и шкафом, забитым книгами. Вспомнился и редактор, молодой светловолосый мужчина по имени Андрей. На редкость приятный и гостеприимный… Они пробавлялись кофейком и говорили о знакомых… не просто знакомых – писателях… Их имена вдруг всплыли в памяти – Олди, Валентинов, Перумов, Романецкий… Потом Андрей достал из сейфа ведомость и конверт с деньгами. Он расписался, деньги сунул в сумку, на дно, под сверток с едой. Точно, в сумку…

Дьявол! Где же она? Возможно, в этом поезде-экспрессе все сдают в багаж? Чтобы не протащили взрывчатку или пяток гранатометов?

Но если сумка в багаже, то деньги и лекарства должны быть с ним. Как же иначе?.. Вынул их и рассовал в карманы…

Он вяло пошарил ладонью по груди, затем у бедра, где полагалось быть карманам, но не обнаружил ничего. «Надо бы встать, проверить…» – мелькнула мысль. Но сил подняться не было.

«Нет, – подумалось ему, – про Олди, Перумова и остальных беседовали в прошлый раз, в апреле. А нынче – май! Месяц прошел, всего лишь месяц… За месяц роман не напишешь, а значит, не было и повода, чтобы поехать в Москву. Зачем же туда отправился? Друзей навестить? Ольгу с Андреем? Но их повидал еще в апреле…»

Знакомые лица всплыли перед ним и тут же растаяли в жемчужном блеске стен. Все же непонятно, куда он ездил и зачем… Но сейчас определенно возвращается. Домой. Экспрессом. Хода от Москвы до Петербурга меньше четырех часов. Столько можно выдержать – тем более что неприятных симптомов пока что нет. Не хочется ни есть, ни пить, одна лишь слабость и коловращение в мозгах… Ну, ничего, рассосется! Как-никак врачи обещали, что год он еще протянет. Возможно, даже полтора…

Опустив веки, он представил, как берет свою сумку в багажном отсеке, выходит на перрон вокзала, спускается в метро и едет в Купчино, на южную петербургскую окраину. Зелень вокруг, птицы щебечут, свежо, но не холодно, и окна в квартире распахнуты настежь. Жена, конечно, ждет… глаза встревоженные, нервно подрагивают тонкие пальцы… Всегда волнуется, когда его нет дома. Сын… Сын, вероятно, на работе. Вечером придет, с бутылкой вина, сухого красного… Вино, которое он любит, которое теперь только и пьют в семье. И выпьют в этот раз, а заодно расскажут, куда он ездил и зачем. А еще напомнят, какой сегодня день. Ясно, что не выходной – по выходным он никогда в Москву не ездит. Скорее, пятница. Отлежал вчера под искусственной почкой, взбодрился и поехал… Вот только какого черта понесло в Москву?..

Пол под ногами почти неощутимо дрогнул. Он открыл глаза и уставился на прическу сидевшей впереди женщины. Похоже, способность удивляться ожила: он осознал, что видеть этакое произведение куаферного искусства ему еще не доводилось. Фиолетовое, синее, зеленое… все лежит волосок к волоску, волны-локоны неподвижны, и в то же время мнится, будто они стекают один за другим к плечам и шее. «К пляжу, – подумал он. – Для полной гармонии спина должна быть обнаженной, загорелой, золотистой…»

Что-то щелкнуло, и несколько секций стены беззвучно и плавно сдвинулись в сторону. Женщина встала. Она была высокой, гибкой, в легком полупрозрачном платье, но не золотистом, а переливающемся всеми оттенками весенней зелени. Судя по быстрым движениям и экстравагантному наряду, не дама в летах, а молодая девушка… А если взглянуть на лицо?.. Но ее лица, скрытого маской, он не увидел.

Маска? Что за нелепость – маска! Он не успел изумиться, как женщина шагнула в распахнувшийся проем и затерялась в толпе пассажиров.

Человек, сидевший у противоположной стены – тот самый, в желто-алом одеянии, – тоже покинул кресло и выскользнул из вагона. Ткань, обтянувшая его тело, была очень тонкой, не скрывавшей игры мышц и очертаний фигуры – широкие плечи, мощная мускулистая спина, узкие бедра. Больше ничего разглядеть не удалось – парень тоже двигался с завидной быстротой.

Как, впрочем, и остальные пассажиры. Их небольшая толпа растаяла, пока он дивился на женщину в маске и желто-алого мужчину. Он продолжал сидеть у раскрывшейся стены, с удивлением и страхом обозревая то, что, вероятно, являлось перроном: бесконечную ровную серую поверхность со стеклянистым блеском, такие же колонны, уходившие в необозримую высь, и широкие цилиндрические желоба – ближайший был пуст, а в следующем лежало нечто серебристое, сверкающее, похожее на гигантский, тщательно заточенный карандаш. Все чужое, незнакомое и потому жутковатое. Ни бетонных дорожек под металлической кровлей, ни зеленых вагонов, ни табло, ни ларьков и привычных стен Московского вокзала…

Слабость постепенно отступала, но он, не в силах шевельнуться, все еще пребывал в оцепенении. Мысли его смешались, туман в голове сгустился и грозил сделаться совсем непроницаемым; ему казалось, будто он спит или сходит с ума. Опустив глаза, чтобы не видеть огромного пугающего пространства, он стал разглядывать свои руки и колени, смутно сознавая, что с ними что-то не в порядке. Более точные, конкретные умозаключения были ему недоступны – мелькали лишь обрывки фраз, нелепых и неуместных, и столь же нелепое желание закрыть глаза, потом открыть их и проснуться.

Вокзал… здесь должен быть вокзал! Рельсы и поезда между бетонными платформами, оштукатуренные каменные стены, стеклянные двери, лотки с мороженым и лимонадом, носильщики с тележками, люди с вещами… Много людей, сотни, тысячи! Прямо сразу за платформами – главный зал, длинный, высокий и просторный, за ним – зал поменьше, с выходом на площадь Восстания… Слева – вход в метро, вертушки-автоматы для жетонов, эскалаторы… Десять минут до Технологического, пересадка, двадцать минут до Купчино… Сумку бы только не забыть, сумку с лекарствами, едой и, вероятно, деньгами… Где она, эта чертова сумка?

– Выходите, дем! – раздался резкий приказ, и он вскинул голову.

Человек. Мужчина. Крепкий, рослый. Одет в серебристое, блестящее, у плеч и шеи – зеркальные щитки. На лице – серебряная маска, или, быть может, кожа окрашена в серебряный цвет. Позади, в нескольких шагах, – еще один, точно в таком же снаряжении. Свет играет на блестящей ткани, слепит глаза, контуры фигур расплываются, физиономии – словно огромные капли ртути…

Он поднялся, перешагнул узкую щель между полом вагона и перроном, замер, уставившись в лицо серебряного. Стена за его спиной с тихим шелестом сомкнулась.

– Сумка… моя сумка…

– Какая сумка? – Голос мужчины был повелительным, отрывистым.

– Моя. В ней лекарство…

– Зачем?

– Я… я болен… Почки, нефропатия… – Словно желая убедить собеседника, он наклонился и приложил ладонь к пояснице.

– Такой болезни нет, – произнес серебряный и посмотрел на своего напарника: – Верно я говорю, Арал?

– Верно, Гаити. Никогда не слышал про больные почки.

Человек по имени Гаити, сверкнув щитками на плечах, снова повернулся к приехавшему:

– Отправляйтесь, дем, домой. В каком секторе живете? Номер вашего ствола?

– Ствол? Сектор? – тупо повторил он. – Я живу в Купчино, Дунайский проспект, номер дома…

– Чтоб мне купол на башку свалился! – перебил второй серебряный. – Заговаривается дем! Проверь-ка его, Гаити.

Гаити вытянул руку с раскрытой ладонью, в которой поблескивал молочно-белый диск, соединенный с широким обручем на запястье. Приехавший заметил, что его собственное предплечье охватывает похожий браслет с небольшим, размером с сигаретную пачку матовым экранчиком. Диск коснулся браслета на его руке, стремительно заплясали и промелькнули какие-то символы, потом серебряный сухо вымолвил:

– Дакар, потомственный инвертор Лиги Развлечений. Живет в Лиловом секторе, ствол 3073, ярус 112, патмент «Эри». Прибыл в Мобург из Пэрза. Постоянный местный житель.

– Что? Откуда прибыл? – Покачнувшись, приехавший отступил к вагону и прижался спиной к гладкой выпуклой поверхности.

– Отойди от трейна! – рявкнул Гаити, хватая его за плечо. – Из Пэрза ты прибыл, дем, из Пэрза! А здесь – Мобург! Соображаешь?

– Нет. Что я делал в этом Пэрзе?

– Должно быть, мясных червей жрал. – Губы второго серебряного растянулись в ухмылке. – Хорошие в Пэрзе червячки! Понравились, дем Дакар?

– Я не Дакар. Меня зовут… – Он наморщил лоб в мучительном усилии, посмотрел на лица мужчин, покрытые блестящей амальгамой, и выдохнул: – Павел… меня зовут Павел! Я не инвертор, я писатель из Петербурга. Я…

В голове у него слегка прояснилось. Он еще не мог понять, как очутился в поезде, куда уехал и зачем и почему, вернувшись, попал в это странное место. Такие вопросы пока представлялись чередой загадок, столь же неясных, как исчезнувшая сумка и отсутствие лекарств. Но имя свое он вспомнил. Имя, отчество, фамилию, литературный псевдоним – все, что было в документах. А документы – паспорт и членский билет Союза писателей – лежали в бумажнике, во внутреннем кармане пиджака. Пожалуй, самое время их предъявить…

Снова, как тогда в поезде, он начал шарить по груди, пытаясь добраться до кармана, и вдруг заметил, что облачен не в пиджак, а в некое подобие свитера. Ткань тонкая, шелковистая, и под ней – ни майки, ни рубашки. Вместо костюмных брюк с наглаженными стрелками – облегающие синие рейтузы, на ногах – сапожки, легкие, почти невесомые. А кроме того – браслет с экраном на левой руке. Красивая штука, но совершенно непонятная…

В смущении он пробормотал:

– Это не моя одежда… точно, не моя… И сумки нет… ни сумки, ни лекарств, ни документов… Где я? Куда я попал? Что здесь за город? Петербург?

Серебряные переглянулись.

– Гарбич, Гаити, – произнес второй, которого звали Аралом. – Вроде бы тихий он, неоттопыренный, а не пойму, партнер, о чем толкует. Считай гарбич, а я медиков вызову – думаю, это по их части. Ну, а буянить примется, газа дай понюхать. Газ, он хорошо успокаивает.

Рука с белым диском в ладони снова потянулась к нему, но не к браслету, а к голове. Он попытался отступить, но серебряный крепко держал за плечо, потом, с профессиональной сноровкой запустив пальцы в волосы, дернул, заставляя наклониться. Теплая пластина диска прижалась ко лбу, в воздухе снова замелькали символы, и Гаити, удовлетворенно хмыкнув, произнес:

– Точно, Дакар. Наш, из Мобурга. Возраст – сорок четыре.

– Мне пятьдесят семь… – начал он, но пальцы серебряного вдруг двинулись дальше, к макушке и затылку, нашаривая что-то в волосах.

– Э, да у него пситаб! Наверное, настройка сбилась, вот чушь и несет… – Пальцы надавили кожу в затылочной впадине, и он ощутил, что в этом месте закреплен какой-то предмет – совсем небольшой, размером с ноготь.

– Пситаб, – повторил Гаити, все еще придерживая его за плечо и пригибая голову. – Похоже, ты прав, партнер, насчет Медицинского Контроля. Из их клиентов!

Он отпрянул, уперся руками в грудь серебряного, стараясь то ли вырваться, то ли оттолкнуть, и невольно заглянул в щиток. Чуть изогнутая зеркальная поверхность была на расстоянии тридцати сантиметров от его глаз, и в ней отражалось лицо – молодое, с упругой гладкой кожей без морщин, довольно приятное и абсолютно чужое. Не его!

Вскрикнув, он медленно сполз к ногам Гаити и потерял сознание.

Глава 2

Крит

Главной причиной наступающего упадка является истощение невосполнимых ресурсов; дополнительными – экологический кризис, возможный демографический взрыв, вызов со стороны международного терроризма, а также национальные и религиозные противоречия. В дальнейшем эти причины будут рассмотрены более подробно.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Первая, Пункт Второй

Нелегкое дельце, но выгодное. Гниль подлесная – пятьсот монет! За этакие деньги я притащил бы Борнео не только гарбич из Джизаковой башки, но и саму башку, с ушами, носом и остальными деталями. Хотя пилить пришлось бы долго – шея у Джизака потолще червя-ассенизатора.

Мы с ним давние знакомцы, с этим Джизаком. Оба из Мобурга, оба из Свободных наемников, и оба воевали, только в Тридцать Второй ВПК я бился за Фруктовых, а он – за Мясных. То есть сперва он подписал контракт с Фруктовыми, попал в мою центурию и воевал в ней ровно десять пятидневок, но после побоища в Лоане переметнулся. В общем, случай рядовой – любого пленника-бойца стараются завербовать, а не отправить на компост в сельскохозяйственную латифундию. Не знаю, как поступил бы я сам на месте Джизака – мне-то повезло убраться из Лоана, хотя и с кое-какими потерями. Руку я там оставил, правую, по локоть. Можно было бы потом клонировать ее в ГенКоне и пришить, однако биопротез с учетом нынешних моих занятий неизмеримо полезнее. Четверть века его таскаю, и никаких претензий.

Вернувшись в Мобург после Тридцать Второй, я нанялся в обры, в Службу Охраны Среды, откуда меня в чине комеса лет через восемь вышибли – за излишнюю резвость. Конго, гранд СОС, заметил, что этаким резвым лучше в диггерах, чем в стражах. «Хороший совет», – подумалось мне. Пошел к диггерам, сначала к обычным, из ОБР, потом к Черным пачкунам, излазил Щели и Отвалы, подался в крысоловы, повоевал еще в трех войнах, в Линне связался с блюбразерами, но их идеи меня не увлекли. Нет, не увлекли! Я скорее практик, чем теоретик, и не люблю пустопорожних рассуждений. Все эти мифы о Поверхности, о Синих Небесах и Зеленых Равнинах не для меня. Споры, рассуждения, концепции и постулаты, аргументы и контраргументы… Чушь! Самый веский аргумент – в моем протезе: «ванкувер» приличного калибра.

Словом, пестрая выпала мне жизнь, не то что у Джизака. Он служил в «Мясном Картеле Эвереста», но подданства не принял и года три назад объявился в Мобурге. По виду – прямо бизибой! Сытый, холеный, в голографических обертках и с маской на роже. Поболтался в Лиловом секторе, в Розовом и Синем – конечно, в подлеске, где обитают капсули, – навербовал банду в пол-оравы и исчез. А потом у Борнео и других Фруктовых случились неприятности.

Ну, неприятности бывают разные – то повидло скиснет в чанах, то пчелы сдохнут или черви, то компост не той кондиции, однако уничтожить латифундию и три десятка подданных – это уже слишком! За этакие фокусы положена не каторга у диггеров, а измельчитель или натуральные крысюки! Крысы и были бы всей Джизаковой компании, если бы вмешалось ОБР, но латифундии к Общественным Биоресурсам не относятся. Латифундии, закрытые зоны, естественные полости – словом, все, кроме жилых куполов, Хранилищ и трейн-тоннелей – дело частное, корпоративное; вас обидели – сами ловите, посылайте своих партнеров. А если подходящих не нашлось, придется нанимать Охотника. Меня, значит…

Вот на такие темы я размышлял, сидя на кольцевой дороге, за подлеском Синего сектора. Пекси, мой биот, дремал рядышком, сложив крылья и поджав мохнатые лапки; в его огромных фасетчатых глазах мерцали отблески далеких огней. Кончалась последняя четверть, близился период сна, стены стволов уже стали тускнеть, но купольный свет был еще ярок. Слишком ярок, чтобы карабкаться к щели.

В это время суток на дороге пустовато. Впрочем, и в иные часы тут никого не встретишь, кроме трудяг из Службы Ремонта на красных автокарах. Ради них и проложили дорогу – трехсоткилометровое кольцо из тетрашлака с люками шахт, ведущих на ярус коммуникаций. Я там поползал, вкалывая в Службе Диггеров… Ничего интересного – теснота, полумрак, запах озона около энергетических станций и жуткая вонь у сливных коллекторов.

На город смотреть интереснее, чем на дорогу. Отсюда он виден как бы со стороны: лес сияющих стволов-колонн, заполнивших пространство от дна до самого купола, ветви-переходы воздушных улиц, террасы, галереи, площади, площадки, повисшие на головокружительной высоте, плавные течения биотов и авиеток, среди которых изредка мелькают темные грузные скафы… Красота! Особенно на исходе последней четверти, когда в лесу гаснет ствол за стволом и только районы Центра блестят и светятся огнями.

Я встал, ощупал грудь, живот и бедра, чтобы проверить, хорошо ли прилегла броня. Панцирь у меня отличный, с защитным капюшоном, который можно натянуть на голову. Я снял его с телохранителя Амьена, гранда Третьей Алюминиевой Компании в Сабире, когда алюминщиков прижали Трест Цветных Металлов и Металлургический Союз. Я сражался за Союз и, согласно офицерскому контракту, имел законное право на трофеи. Не знаю, из чего и как соорудили эту броню – вид у нее неприглядный, однако я бы не расстался с ней даже за тысячу монет. Гибкая, прочная, движений не стесняет, к тому же не пробьешь ни пулей, ни разрядником… Ручным разрядником, конечно, таким, какой был у меня в Сабире. И пошел бы я там на компост, располосованный телохранителем Амьена, если бы целился в сердце или, положим, в печенку. Но я всегда стреляю в лоб. В лоб как-то надежнее, хотя сегодня это правило придется отменить – из развороченной Джизаковой башки гарбич не считаешь.

Экран на моем браслете мигнул, знаменуя начало новых суток. Стволы в подлеске и лесу едва светились, кристаллитовый купол тоже померк, и лишь в Центре, в сорока километрах от меня, переливалось разноцветное яркое зарево, облачком темной пыльцы кружили биоты, сияли золотистым огнем верхушки зданий ратуши, ВТЭК и Колонн Развлечений. Отвернувшись от этого зрелища, я погладил Пекси по хитиновому загривку и сказал:

– Жди меня здесь, малыш, и не скучай.

Потом вытащил из контейнера за седлом присоски и тепловые очки-бинокуляр, закрепил то и другое в положенных местах и быстро пересек дорогу. За ней, охватывая город несокрушимым барьером, вздымалась трехсотметровая стена, отвесный шероховатый путь к тому объекту, который у блюбразеров именовался Небесами. Правда, они толковали о Небесах из воздуха и пустоты, а наше небо гораздо более конкретно и вещественно: купол из армированного стекла.

Впрочем, до самого купола я лезть не собирался. Хватит и половины высоты; там, метрах в ста сорока, темнел довольно широкий разлом, именовавшийся Крысиной Щелью. Форма почти треугольная – в самом деле напоминает крысиную пасть. Спаси и сохрани нас Пак от этакой погибели…

Я активировал присоски и шустро полез наверх. В инфракрасном бинокуляре казалось, что стена испускает ровное неяркое белесоватое сияние, как и положено неорганической материи. Зато левая моя рука светилась алым, а биопротез – розовым: его температура поменьше, чем у живой плоти. Конечно, пока не проснулся «ванкувер»…

Проще было бы подняться к щели на биоте, но Пекси – шмель, а они жужжат и гудят погромче авиеток. Скрытно не приблизишься, а у Джизака, конечно, есть сторожевые. Он вовсе не глуп, этот Джизак, шкуру поберечь умеет. Хотя сомневаюсь, чтобы он мог измыслить план уничтожения целой латифундии – тут размах другой, тут не о шкуре речь, ума побольше требуется. Борнео ничего мне не сказал, но совершенно ясно, что это была акция Мясных. В общем-то, я не против этаких демаршей: не было б диверсий и войны – не было б работы. Кроме того, они неизбежны. Мы живем в обществе изобилия, оно порождает конкуренцию, а конкуренция – самый веский повод к драке. То Мясные прижмут Фруктовых, то Фруктовые – Мясных… А там, глядишь, сцепятся Химические Ассоциации, Компании Стволов или Оружейный Союз попрет на металлургов… Лично я не против. Чем им заняться, королям и грандам, если не рынки делить? Пусть себе делят, лишь бы Первый Догмат не трогали. Ну, а кто тронет, тому ВТЭК и ОБР выдадут по справедливости: или крысы, или измельчитель – и на компост!

Поднявшись почти до самой щели, я остановился, сдвинул бинокуляр на лоб и решил передохнуть. Вид отсюда изумительный: тающий в сумраке город, темные призрачные громады стволов, купол, подернутый пепельной дымкой, а внизу – огромное пространство, полное воздуха, жизни и тепла. Эта картина открывалась прямо подо мной, а правее, километрах в двадцати, прилепился к стенке полуцилиндр Третьей трейн-станции, что в Лиловом секторе, массивное многоярусное сооружение под раструбом воздуховода, с магнитными кольцами, шлюзами и тоннелями Вилс-Варш-Линн и Кив-Пага. Кроме этих межкупольных линий были там и местные, короткие, ведущие к Хранилищу, производственным зонам и латифундиям, в том числе к одной из плантаций «Хика-Фруктов», чьим отделением в Мобурге командовал Борнео. Не знаю, что уж там выращивали, груши-яблоки, сливы-бананы или, положим, капусту, но нынче на этой плантации только компост да червяки. Не считая трупов, разумеется.

При всякой латифундии есть контейнеры с червями. На вид такие высокие башни, расположенные по периметру; сверху в них подается вода и засыпаются отходы из городских коллекторов, фекалии, остатки пищи, пластика, бумаги и прочего добра, а черви-ассенизаторы перерабатывают этот мусор в удобрение. Очень эффективная система, одна из главных в нашем безотходном производстве. Функционирует она лет восемьсот, с Эпохи Взлета, и действует по схеме: пища – дерьмо – компост – пища. Черви, конечно, чипированы, так что их поголовьем можно управлять; на сборе плодов трудятся джайнты, а все остальное – световой режим, полив, распределение компоста, переработка в соки – регулируется с пульта дежурной сменой в десять-двадцать человек. Все, конечно, партнеры и потомственные агротехники, подданные корпорации, ибо Свободных на эту работу не нанимают. Охрана тоже есть и тоже из партнеров, ну а какие из них бойцы? Фирма все же продуктовая, не Оружейный Союз…

Позавчера, в начале пятидневки, села в трейн очередная смена. Все как положено: главный – в маске, при регалиях, младшие партнеры – в форменных обертках, чехлы до колен, сумки с пайком, бляхи надраены, браслеты-обручи сверкают. Сели, значит, и отбыли в латифундию, а через полчаса вернулась отдежурившая смена, тоже в обертках, при значках и обручах. Никто их на станции не разглядывал – вышли из трейна, спустились к биотам да авиеткам и разлетелись кто куда, вкушать законный отдых. А еще через час помощник Борнео в «Хика-Фруктах» доложил, что с латифундией нет связи. Ни связи, ни рапорта на терминал, что приступили к дежурству… Моча крысиная! Ну, всполошились, послали инспектора с оравой стражников – а по плантации лишь черви ползают и доедают трупы джайнтов и деревья.

Потом нашли работников-партнеров – тех, кто вроде бы уехал на латифундию. Кто дохлый в своем патменте, кто оттопыренный в прах, кто дремлет под сонную музыку… В общем, не они садились в трейн, а некие другие личности: приехали, открыли сумки, вынули разрядники, сожгли охрану с агротехниками и выпустили червяков. Вражьи происки, не иначе! Борнео так и решил, а может, ему подсказали, где виновника искать. У гранда подсказчиков много, а кто они, со мной он этим не делился. И не надо; меньше знаешь, крепче спишь.

Передохнув, я опустил со лба бинокуляр и снова двинулся наверх. Для подобных упражнений протез незаменим: искусственные мышцы меньше устают, не говоря уж о том, что хватка у пальцев железная. Еще, разумеется, «ванкувер»… Он вмонтирован вместо кости, ствол выдвигается из запястья, дернешь пальцем – выстрел, сжатый кулак – очередь. Полезная штука! Ближе и роднее панциря – броню я все-таки снимаю, а вот протез не отстегнешь, не снимешь. Носить его до самой эвтаназии, и на компост пойдем мы вместе… Женщины, правда, жалуются – рука, говорят, холодная. Но одалиски ничего, не возражают.

Обогнув щель с левой стороны, я добрался до самой высокой точки и перелез на потолок. Там замер, осматриваясь и принюхиваясь. Охрана, конечно, была: один, с разрядником, прятался у самой кромки, другой, похоже, спал – рядом с авиеткой и четырьмя биотами. В бинокуляре они казались расплывчатыми красными фигурами, но голову от тела я отличил без труда. Всадить бы каждому по пуле в лоб! Но рано, рано… Не нужно повода для подозрений – вдруг Джизак захочет с ними пообщаться и выяснит, что часовые замолчали.

Я осторожно пополз по щербатому, в трещинах потолку, затем перебрался на стену. У самого входа щель была треугольной, с изломанными краями и, как уже упоминалось, похожей на приоткрытую крысиную пасть, куда спокойно могла бы въехать пара скафов. Дальше она сужалась и становилась цилиндрической, вроде трубы диаметром метров десять, с довольно ровной поверхностью, будто бы высверленной в граните чудовищным сверлом. Многие щели похожи на эту, и тянутся они шагов на пятьдесят, на сто и даже на двести, как щель под названием Прямая Кишка. Но есть совсем с другой конфигурацией, сравнительно мелкие и невысокие (кое-где не выпрямишься), зато широкие горизонтальные разрезы. Или вертикальные – эти узкие, тоже неглубокие, но в высоту тянутся от кольцевой дороги почти до самого края купола. Не знаю, зачем их вырубили предки и как им это удалось. В Службе Диггеров считается, что в древности тут, как и в других городах, была природная полость, населенная крысами, червями и всякой хищной дрянью, так что предки скрывались по щелям. В них и жили до Эпохи Взлета, когда всю эту мерзость прикончили и выстроили Мобург, соединенный тоннелями с другими куполами.

Так себе гипотеза. Мадейра, мой приятель, говорит, что непонятно, как добирались предки до своих жилищ (скала-то отвесная!), и что в щелях нет ни старинных орудий, ни костей. Может, все на компост перевели во время Взлета? Хотя, случается, находят кое-что – например, железный шестигранник, здоровенный, по пояс рослому мужчине, с дыркой в центре и спиральной резьбой. Теперь он перед ратушей стоит, на Смольной площади – что-то вроде символа Мобурга…

Пол щели был засыпан пылью, щебнем и камнями, свалившимися с потолка и стен. Всякие камни – мелкие, с кулак, побольше, размером с человечью голову, а есть и такие, что покрупней биота. Можно спрятаться, и я, стараясь не скрипеть и не шуметь, передвигался от глыбы к глыбе по всем канонам военного искусства, полусогнувшись, где бегом, где шагом, а где на четвереньках. К тому же помогала темнота: обзор в бинокуляре был хороший, а у Джизаковой братвы вряд ли имелся столь редкостный прибор. Хотя кто их знает… могли достать через Мясных у оружейников… Свой бинокуляр я приобрел у пачкунов, у Черных Диггеров, за двести пятьдесят монет и одалиску. Очень неплохая кукла, грудастая блондинка, обученная лепетать и вскрикивать в нужные моменты… Тоже тянула на пару сотен.

Заметив световое зарево, я притормозил у большого обломка, чтобы еще раз проверить снаряжение. На бедрах – ножи, еще один – в чехле у колена, через плечо – перевязь с гранатами, обоймами и дротиками, под левой рукой, у пояса – разрядник, ну и, разумеется, протез… Я сдвинул пластинку под локтем, вставил в паз обойму, натянул капюшон и приподнял тепловые очки. Потом высунулся из-за камня.

Диспозиция была такой: в воздухе – световой шарик, а под ним, в самом конце щели, двадцать одна мишень. Одни спят, другие закусывают, третьи в шост играют, четвертые оттопыриваются, передавая друг другу баллончик с «веселушкой»… В общем, мирная картина. Шестнадцать типов в фантиках от «Хика-Фруктов», в зеленых форменных комбинезонах; ясно, что это налетчики с плантации. Пятеро, по виду – капсули, одеты более разнообразно: один раскрашенный, один в коричневой хламиде, трое в каком-то рванье. Эти без оружия, а у тех, кто в форме, есть разрядники.

Разрядник я не люблю и пользуюсь им не часто. Работа не дозволяет – случается, заказчику нужно труп предъявить, а не кусок обугленного мяса. Мясо – мясо и есть, даже Пак не разберется, кому принадлежит, особенно если башка разворочена и гарбич не считаешь. А при лучевом поражении личный код теряется за три минуты.

Джизак сидел в компании игравших в шост, подкидывал цветные палочки и скалил зубы – должно быть, удача привалила. Сидел без маски, с открытой рожей, словно желая избавить меня от сомнений, кого прикончить первым. Быстро и безболезненно – как-никак бывший товарищ по оружию… На мгновение припомнились мне Лоан и наша славная центурия, оборонявшая контору «Пищевые Растительные Продукты», – затянутые дымом ярусы, вопли и хрипы, гудение разрядников, трещины в стенах, едкий запах расплавленного армстекла, слепящие вспышки гранат, и мы с Джизаком у ручного огнемета… С другой стороны, в партнерах я его не числил, и потому о прошлом вспоминать не стоило. Дела вчерашние, а нынче у меня контракт. Контракт, и ничего, как говорится, личного.

Я выскользнул из-за гранитного обломка и прострелил Джизаку сердце. Затем – световой шар; он лопнул с едва слышным треском, и щель затопила темнота. Еще четыре выстрела – четыре трупа… Только тогда живые сообразили, что происходит, и вскинули разрядники.

Десяток молний сверкнул во мраке, бок и висок обожгло, но я уже катился по полу и бил короткими очередями. Камни поскрипывали под броней, хрипло рявкал «ванкувер», шипели в воздухе разряды и пахло паленым мясом – наверное, задели кого-то из своих. В бинокуляр я видел, как мечутся ярко-алые фигурки, скачут, дергаются, размахивают руками – и падают, падают…

– Свет! – выкрикнул кто-то. – Нужен свет!

Одна из фигурок стремительно согнулась, подбросила кверху шарик, и я без промедления швырнул гранату. Не газовую – осветительную. Белое сияние заставило меня прищуриться, но лишь на миг, тогда как ослепленные мишени замерли с оружием в руках, скорчившись и прикрывая глаза ладонями. Потом двое или трое выстрелили наугад, над плечевым щитком брони мелькнула молния, я выпалил в ответ и обнаружил, что обойма кончилась. Впрочем, вооруженных бандитов осталось четверо, и я добил их дротиками. Дротики с ядом ничем не хуже пуль – конечно, на небольшой дистанции. Она и была как раз подходящей – от десяти до двадцати шагов.

Граната догорела, и теперь только плавающий в воздухе шар разгонял темноту. После ослепляющего блеска свет его казался тусклым и каким-то неживым.

Я опустил капюшон, избавился от бинокуляра и произнес:

– Можно подняться и открыть глаза. И не тряситесь, гниль подлесная, – вы в моем контракте не значитесь.

Живые – раскрашенный, тип в хламиде и трое остальных – медленно встали, озираясь с ошеломленным видом. Раскрашенный, с синими полосками на щеках и мелкими голубыми ромбами на спине, груди и ягодицах, выдавил:

– Кх-то? З-зачем? З-за что?

– Крит, Свободный Охотник, – представился я, вытащил пустую обойму и отшвырнул ее. – Интересуешься, зачем и за что? Хороший вопрос! Джизаку ты его не задавал?

Он помотал головой. Лицо у него было ошалевшее: губы дрожат, клок сиреневых волос свисает на лоб, струйки пота текут по щекам к подбородку. Остальные выглядели не лучше.

– Повернуться к стене, расставить ноги, руки за голову, – приказал я.

Они торопливо повиновались.

Разбираться с ними было ни к чему. Явные капсули, которых Джизак, вероятно, взял в команду для экспедиций в подлесок за пищей, питьем и световыми шариками. На бойцов они не походили и помешать мне не могли.

Я осмотрел броню, отметил темные пятна на левом боку и левом плечевом щитке и помянул добром того сабирского ублюдка. Надежный панцирь мне оставил, ничего не скажешь! Затем вытащил диск считывателя и, прилепив его к ладони, подождал, пока на экранчике браслета не промелькнет сигнал готовности. Дождавшись, шагнул к распростертому в пыли массивному телу Джизака, опустился на колено, прижал ладонь к его виску, полюбовался пляской призрачных, медленно гаснувших голографических всполохов. Самый ответственный момент: запись распада гарбича в гибнущем мозге… Без этого монеты мне не видать! Информация, которую записывал сейчас мой обруч, была свидетельством того, что мой контракт исполнен, что я пришил Джизака, а не другую личность с очень похожей физиономией. Сходство в нашу эпоху генной инженерии стоит сравнительно недорого – в любом филиале ГенКома изобразят, по самым умеренным расценкам. А гарбич, он же – личный код, так просто не подделаешь. Сомневаюсь, что он вообще доступен подделке: его впечатывают младенцу в подкорковую область правого полушария, и занимается этим не частная фирма, а Медицинский Контроль. Секретный процесс, Пак меня забери! И очень надежный: если у покойника цела башка и нет обширных поражений, гарбич можно считать минут через десять-двенадцать после клинической смерти.

Я закончил с Джизаком, снял с его руки браслет и сунул за пояс. Поднялся, бросил взгляд на пленников.

– Повернитесь, щеляки!

Они сделали это с покорностью – точь-в-точь как куклы-одалиски по хозяйскому приказу. Лица, искаженные страхом, слюнявые рты, потухшие глаза… По крайней мере, у четверых; пятый, с рожей в синюю полоску, вроде начал оживать.

Я ткнул его пальцем в голый обвисший живот.

– Имя?

– Парагвай.

– Статус?

– Подданный Лиги Развлечений… хоккеист…

Вот это да! Не капсуль! Брови мои полезли вверх.

– Значит, хоккеист из Лиги Развлечений… дем с образованием и, разумеется, не нищий… А как сюда занесло? Чего ты в этой щели не видел?

Он поворочал головой, будто заново осматривая каменную трубу, пол, заваленный обломками, покрытый мелкой пылью, колыхавшийся в воздухе шарик со светящимся газом, трупы в зеленых обертках и жалких своих товарищей. Потом с заметной ноткой превосходства вымолвил:

– Вряд ли вы поймете, Свободный Охотник. Ваша профессия – ремесло, моя – искусство, и в этом огромная разница. Просто гигантская! Вы, дем, трудитесь, чтобы жить, я существую, чтобы творить и созидать. А творчество не подчиняется логике, не терпит насилия и умирает без пищи для ума и чувств, без развлечений, без любви, без аромата опасности и авантюры. Словом, я нуждаюсь… как бы это выразиться… – он пошевелил раскрашенными пальцами, – нуждаюсь в смене обстановки, в знакомствах с новыми людьми и в сильных, ярких впечатлениях. Поэтому я здесь.

– Думаю, впечатления были достаточно сильными, – заметил я и покосился на трупы. – Вот что, дем Парагвай, когда захочешь снова поразвлечься, ты меня найди. Или я тебя разыщу… К манки заглянем, в Яму Керулена за Старыми Штреками, а после отправимся крыс ловить для вашей Лиги Развлечений… Согласен?

Он вздрогнул при упоминании о манки и крысах, втянул живот, но после секундного колебания хрипло выдавил:

– Согласен. Я живу в Лиловом секторе, дем Охотник. Ствол 3073, ярус 112, патмент «Бронзовый фонарь». Бываю в допинге, что в переходе на третьем ярусе, в «Сине-Зеленом»… еще в Тоннель заглядываю, в «Подвал танкиста»…

Знакомый адрес. В этом стволе жил кто-то из моих девушек-приятельниц: то ли Атланта, то ли Микатарра, а может, Эри… Ну, разберемся, если нужда придет. Разберемся, навестим Парагвая и пригласим погулять в Старые Штреки. Хорошая будет приманка для крыс! Польстятся ли только на него, такого расписного?..

Я ухмыльнулся и подтолкнул хоккеиста к выходу из щели.

– Рад знакомству, дем Парагвай. А теперь уноси ноги! Этих капсулей возьмешь с собой и тех двух прихвати, что дрыхнут рядом с биотами. Биоты – вам, а авиетка – мне… Улетайте! Я ваши обручи проверять не стану и вообще вас тут не видел. Однако минут через десять буду у выхода и, если не уберетесь, сдам в «Хика-Фрукты» на компост.

Благодарно кивнув, Парагвай прижал левую руку к сердцу, отвесил низкий поклон и резво затрусил по камням. Тип в хламиде и трое оборванцев не отставали от него ни на шаг. Через недолгое время скрип щебенки под их подошвами затих, потом послышалось жужжание, и наконец наступила тишина. В щели остались только я и шестнадцать трупов.

Надо бы их осмотреть – так, для порядка…

Стандартная униформа, зеленая, как и у всех партнеров-подданных Фруктовых. Их обертки различаются оттенком и эмблемой: у «Хика-Фруктов» цвет глубокий, изумрудный, с серой ветвью у плеча, а, например, компания «Сан» предпочитает посветлее, и эмблема у них – колосья. Эти же символы на значках; у младших партнеров они небольшие, у старших – бляха размером с ладонь, такая, как на Джизаковом трупе. Эмблемы есть на обручах, и, осмотрев их, я выяснил, что обручи у мертвых щеляков свои, а краденые свалены в контейнер со всякими отбросами: батарейками от разрядников, пищевой упаковкой, выгоревшими шарами и баллончиками из-под «веселухи» и «шамановки». В самом дальнем конце щели обнаружилось хранилище: кое-какая одежда, гипномаски, пигмент для раскрашивания, баллоны с оттопыровкой, световые шары, пакеты с соками, джемом и пищевыми капсулами. Здесь же валялись надувные матрасы, и на одном из них блестела яркими красками солидная кучка клипов. Пошевелив ее ногой, я выяснил, что тут по большей части сон-музыка и эротические бустеры.

Бывает, конечно, что бустеры смотрят в одиночку, но все же чаще парами. Эта мысль заставила меня вернуться к мертвецам и изучить их повнимательней. Так и есть: девять мужчин, считая с Джизаком, семеро баб. Одна по виду молодая, будто вчера из инкубатора, две или три такие красотки, что одалискам не уступят… Я бы, во всяком случае, не отказался. Я человек широких взглядов и признаю, что каждая из разновидностей слабого пола имеет свои преимущества. Одалиски покорны, доступны, красивы и абсолютно стерильны, но с женщиной можно поговорить и сделать ей ребенка. Добрым старым способом… Гораздо приятней и лучше, чем размножаться с помощью клонирования или партеногенеза.

Еще раз оглядев покойников, я зашагал к выходу, соображая по дороге, чем соблазнил их Джизак. С самим Джизаком все было ясно и понятно: такой же профи, как я, работник на контракте. Но остальные? На деньги польстились? На обещание подданства? Или, как Парагвай, жаждали новых ярких впечатлений?

Капсулей понять непросто. С одной стороны, жизнь у них не медовый напиток, с другой – не голодают все-таки, доля из Хранилищ им идет, угол в стволах обеспечен, клипы опять же дают, баллоны с оттопыровкой, какая послабее… А если есть желание, так можно и потрудиться. Желания, однако, нет, а есть неприязнь к подданным и тем Свободным, кто не чурается работы. Ликвидировать их – проще некуда: запрет на размножение от Медицинского Контроля, и через пару столетий следа не найдешь. Но, как считают в ОБР, капсули – те же биоресурсы, нечто подобное энергии, воде и воздуху, наш запасной генофонд. И прокормить их обществу тотального благоденствия не в тягость.

Округлый свод щели пошел трещинами, взметнулся вверх широким треугольником, и под моими ногами разверзлась пропасть. Постояв на краю и полюбовавшись на город, я ткнул пальцем кнопки на браслете и вызвал контору «Хика-Фруктов». Там, разумеется, не спали: ответила Лима, помощница Борнео, – ее гигантская голова повисла передо мною в воздухе, заслонив Третью трейн-станцию.

– Кончено, – произнес я.

– Гарбич? – сухо осведомилась Лима.

– Запись тут. – Я приподнял левую руку с браслетом, заставив покачнуться огромную голографическую голову.

– Сколько их было?

– Шестнадцать, считая с Джизаком. Его обруч у меня, остальные соберете сами. Браслеты ваших партнеров лежат в контейнере, форма – на трупах, оружие тоже при них.

– Очень хорошо, дем Крит, просто великолепно! – На этот раз Лима соизволила улыбнуться. – Мы пришлем скаф с охранниками, они почистят щель… сейчас распоряжусь… – Она отвернулась, потом вновь поглядела на меня: – Вас забрать с карниза? Думаю, вы слишком устали, чтобы спускаться к дороге…

Чтоб мне на компост пойти! Невероятная забота о моем здоровье! Впрочем, скорее всего, мой вид в броне с подпалинами, с торчавшим из запястья дулом «ванкувера» внушил Лиме почтение.

– Я не устал и сам решу транспортный вопрос. – Щелкнув пальцами, я спрятал оружие и полюбопытствовал: – Мои пятьсот монет?

– Приготовлены и ожидают вас. Но досточтимый гранд Борнео пожелал, чтоб вы явились к нам не в этот день, а завтра. Скажем, в середине третьей четверти.

– Это еще почему?

Заметив, что я нахмурился, Лима одарила меня новой улыбкой.

– Возможен еще один контракт. Даже весьма и весьма вероятен… Вы ведь не откажетесь, Свободный Охотник Крит?

– Может быть, не откажусь. Но все мои новые контракты связаны с двумя вопросами. Первый – сколько?

– А второй?

– Тоже – сколько?

– Вот об этом мы сейчас и размышляем, – сообщила Лима и отключилась.

Ухмыльнувшись, я направился к авиетке, оставленной мне Парагваем, влез в просторную кабину, посидел там пару минут и запустил мотор. Надо же, о новом контракте размышляют и о цене! Довольны тем, как разобрался с Джизаком Свободный Охотник Крит… А если о цене задумались, значит, цена немалая, где-то за тысячу монет… Не продешевить бы! Хотя, с другой стороны, я не завален предложениями. Нынче в Мобурге тихо, и серьезной работы меньше, чем Охотников.

С негромким шелестом развернулись крылья, и авиетка понесла меня вниз, к кольцевой дороге, где дремал в ожидании Пекси.

Глава 3

Дакар

Единственным приемлемым выходом из ситуации, отмеченной в Первой Доктрине, является радикальное изменение земного общества абсолютно во всех сферах: социальной, экономической, производственной, культурной и, возможно, биологической. Это изменение в дальнейшем будет называться Метаморфозой.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Вторая, Пункт Первый

На этот раз он пробудился в комнате, на жесткой высокой постели, напоминавшей стол. Белые стены, белый потолок, шкафы или, скорее, ниши с какими-то инструментами, яркий, бьющий в глаза свет… Чье-то лицо, склонившееся над ним, с гладкой кожей и мелкими чертами – мужчина или женщина, не поймешь.

– Свет, – пробормотал он, невольно зажмурившись, – свет…

В комнате стало темнее.

– Так хорошо? – раздался негромкий голос.

– Да. – Он открыл глаза и поворочал головой. Потом спросил: – Где я?

– В своем стволе, на медицинском ярусе. Охранники ВТЭК передали вас Медконтролю. Я – Арташат, потомственный врач. Ваше самочувствие…

– У меня был приступ? – перебил он.

– Приступ? Хмм… В каком-то смысле. – Врач выпрямился, отступил, и стало ясно, что это мужчина. – У вас, дем Дакар, немного не в порядке с головой. Так, совсем чуть-чуть… галлюцинации и всякие странные идеи, редкая болезнь, осложненная тягой к наркотикам. Вы были в Пэрзе, на конференции, и перебрали «веселухи». Может быть, «разрядника» или «отпада»… Вас подлечили и отправили в Мобург.

– Подлечили? Как?

– Вот этим. – В пальцах врача вдруг появилась маленькая черная пуговица. – Пситаб, дем Дакар. Психический стабилизатор, который я снял. Очень полезная вещь при вашем заболевании, хотя с побочными эффектами. Возможны провалы памяти, потеря связности речи, беспокойные сны… Но ненадолго, на день-другой.

– Хотите сказать, что у меня поедет крыша?

Арташат недоуменно моргнул:

– Крыша? Какая крыша?

– Ладно, черт с ней, с крышей… Почему вы зовете меня дем?

– А как еще мне вас называть? – Врач нахмурился. – Хоть вы человек известный, однако не гранд и не магистр, тем более – не король… Нет-нет, лежите! – Арташат снова приблизился и надавил ладонями на грудь. – Я ввел вам успокоительное. Скоро подействует, и я провожу вас в патмент… кажется, «Эри»?

– Уже подействовало, – тихо произнес лежавший в постели. Ледяное спокойствие вдруг охватило его. Он, Павел Сергеевич Лонгин, ученый-физик и писатель из Петербурга, никак не мог оказаться в этом странном месте – и все-таки он тут… Тревожные мысли о жене и сыне, о незаконченной работе и болезни, грозившей смертью, не исчезли, но как бы отступили, образуя фон – ясный, отчетливый, но все же фон, тогда как на переднем плане воздвиглись совсем иные декорации: эта комната, полная непонятных приборов, жесткое ложе и человек, назвавшийся врачом. Он поднял руки, поднес их к лицу и принялся разглядывать со слабым удивлением. Руки принадлежали не ему и тоже были частью декорации. Свои руки он помнил хорошо: тонковатое запястье, небольшая ладонь и пальцы самые обычные, не длинные и не короткие. А тут…

«Здоровая пятерня, – мелькнула мысль, – мощная, красивая… Но не моя».

Арташат, все еще хмурясь, наблюдал за ним.

– Ближайшие сутки вам лучше спать. У вас ведь клипы с сонной музыкой имеются? Вот слушайте и спите… И никакой работы, наркотиков и одалисок! В вашей Лиге часто перебирают, а в результате – психические нарушения и склонность к ранней эвтаназии.

– Эвтаназия… – пробормотал лежавший. – Эвтаназия – это неплохо… Легкая смерть, да? При раке, инсульте, нефропатии… чтобы не мучиться.

– Вы о чем? – Врач удивленно уставился на него.

– О болезнях… неизлечимых смертельных болезнях…

– Таких болезней нет, клянусь Паком!

– А что есть?

– Ранения и травмы, которые требуют пересадки органов. Еще – стрессы, неврозы и психические заболевания, подобные вашему… – Вытянув руку с браслетом, Арташат коснулся его лба и несколько мгновений следил за пляской разноцветных символов. – Все в порядке, дем Дакар. Можете встать.

Он осторожно приподнялся, спустил ноги на пол и выпрямился, придерживаясь за край высокого ложа. Нигде ничего не болело, ни в пояснице, ни в суставах, а главное, не было тянущей боли внизу живота, предвестницы очередного приступа. И никакой слабости! Он чувствовал себя так, будто ему шестнадцать лет и тело – прежнее, юное, легкое и послушное. Мысли тоже прояснились, и не было в них страха и тревоги – он ощущал лишь умиротворяющий покой.

– Неплохо, – произнес следивший за ним врач. – Успокоительное будет действовать еще минут пятнадцать. К этому времени вам лучше уснуть.

Стена напротив ложа раздалась. «Лифт», – подумал он, шагнув вслед за врачом в просторную кабину. Белесая дымка заволокла входное отверстие, едва заметно дрогнул пол.

Вверх, вверх, вверх, вверх…

– Меня привезли охранники из ВТЭКа?

– Да.

– А что такое ВТЭК?

Арташат хмыкнул.

– Даже этого не помните, дем Дакар?

– Вы же сказали, что будут провалы в памяти. Значит, уже начались.

– Пройдет, не беспокойтесь. – Секунду помолчав, врач сообщил: – ВТЭК – это Всемирная Транспортно-Энергетическая Корпорация. В ее ведении тоннели, сети энергоснабжения и связи, трейны и трейн-станции.

– Трейны?

– Пассажирские и грузовые поезда. Вы прибыли в Мобург на трейне.

Лифт остановился, и они вышли в широкий безлюдный коридор. Под ногами – серое пружинящее покрытие, вверху – расписанный яркими узорами потолок, в стенах – двери. Коридор шел кольцом, обнимая лифтовую шахту.

– Сюда. Вот ваш патмент. – Арташат мягко подтолкнул его к одной из дверей. – Патмент «Эри». Узнаете?

Ничего не ответив, он коснулся створки с краткой надписью, подождал, пока она не скроется в стене и переступил порог.

– Ложитесь, дем Дакар, – напутствовал врач. – Сутки сна, и вы припомните, что такое ВТЭК и трейны. Ну, а если не припомните, придется полечиться. Пситаб, транквилизаторы и на самый крайний случай курс ментальной терапии.

Дверь за спиной врача закрылась. Оставшись один, он огляделся.

Ничего интересного: маленькое помещение, коридорчик, совсем пустой, если не считать экрана под потолком. В конце – такая же белесоватая дымка, как наблюдавшаяся в лифте. Он сделал три шага, погрузил в нее руку, прошел насквозь и очутился в комнате.

Не комната – целая зала, побольше его купчинской квартиры. Формой она походила на клин или вытянутую трапецию: от того места, где он стоял, стены разбегались к основанию – дальней торцевой стене, округлой, длиною метров восемь. Молочно-белый потолок неярко светился, и находившиеся в комнате предметы не отбрасывали теней. Не двигаясь, он рассматривал их со странным чувством: вроде бы все чужое и в то же время – знакомое.

Низкое ложе-полумесяц у торцевой стены, с двумя миниатюрными фонтанчиками по краям – их хрустальный перезвон был единственным звуком, нарушавшим тишину. Слева, в широкой части комнаты, – камин, на каминной полке – вазы или небольшие изваяния, а перед камином – два уютных кресла и круглый столик. Напротив, у другой стены, еще один стол, длинный, явно рабочего назначения, с какими-то приборами на нем. Узкая часть помещения выглядела пустой, но стены здесь были не гладкими, а будто бы набранными из вертикальных высоких панелей. «Шкафы», – подумал он, но не попробовал их открыть, а двинулся к камину.

В его гранитном чреве пылал огонь, однако тепла – или тем более жара – не ощущалось. Поколебавшись, он осторожно вытянул руку, вздрогнул, когда пальцы проткнули камень и чугунную решетку, коснулся пламени и буркнул: «Иллюзия, мираж! Наверняка голограмма…» Затем осмотрел кресла и круглый стол. Кресла были покрыты голубоватой тканью, блестящей и прочной, напоминавшей толстый шелк, а стол казался выточенным из странного материала, то ли природного, то ли искусственного, похожего на кость, однако не светлую, а темно-коричневую. Качнув столик и убедившись, что тот необычайно легок, он постоял мгновение в раздумье и направился в узкую часть комнаты.

Панели легко сдвигались. За одной обнаружился одежный шкаф, за другой – полки, заставленные непонятными предметами, среди которых было множество цилиндриков размером с палец, за третьей – холодильник, забитый большими прозрачными контейнерами, а в них – банки, упаковки, баллончики, готовые блюда на чем-то вроде тарелок, однако не круглых, а квадратных. Глядя на это изобилие, он с удивлением понял, что не испытывает голода, хотя не ел, должно быть, несколько часов. Пить ему тоже не хотелось – хотелось выпить. Чего-нибудь крепкого, водки или коньяка… Выпить, закурить и вспомнить, как прекрасно быть здоровым, когда запретов нет и можно все…

Однако бутылок не нашлось, одни упаковки с изображениями фруктов – видимо, с соками. Неодобрительно хмыкнув, он повернулся к другой стене, отодвинул панель и осмотрел глубокую нишу с чуть покатым полом и потолком, усеянным крохотными дырочками. Эта кабинка была пуста, но стоило шагнуть в нее, как слева выдвинулось овальное сиденье, а справа – раковина в форме многолепесткового цветка. Он машинально погрузил в нее руки, и тут же откуда-то хлынул водопад теплых водных струек, а стена над раковиной посветлела и превратилась в зеркало. Вздрогнув, он уставился в гладкую блестящую поверхность, разглядывая свои новые черты: темные глаза под дугами густых бровей, крупный, красиво очерченный рот, нос с благородной горбинкой, скулы, высокий лоб и черные прямые волосы. Совсем неплохая внешность, но чужая; прежде глаза у него были серыми, рот – маленьким и пухлым, а голова – седой и наполовину лысой. Кроме того, ни единой морщинки, ни болезненной синевы и отвисших мешков под глазами, ни выпавших зубов…

Он провел кончиками пальцев по щеке, погладил подбородок, коснулся верхней губы, потом – шеи. Молодая упругая кожа, чистая, холеная, и никаких следов волос… Лицо тридцатилетнего и абсолютно здорового мужчины.

– Дакар, значит… В сыновья годится парень, – буркнул он, пытаясь сообразить, как очутился в этом теле и в этом странном мире, совсем не похожем на прежний. О прежней своей жизни он как будто помнил все, но воспоминания самых последних минут не возвращались. Что он делал в эти мгновения – или, возможно, часы? Беседовал с издателем, тем самым Андреем? Гулял по улицам Москвы или сидел в своей квартире у компьютера? Возможно, находился в Центре диализа, под аппаратом искусственной почки? Или дожидался сына? Сын всегда забирал его после диализа и привозил домой на белых «Жигулях»-семерке…

Внезапно его скрутило. Действие успокоительного закончилось, и он повалился на пол, бледнея и дрожа в лихорадочном ознобе. «Где я? – мелькнула мысль. – Как сюда попал? Почему? Зачем?» Он стукнул кулаком о стену, ударил снова, почувствовал боль в ушибленных пальцах, но продолжал колотить, повторяя словно заклинание:

– Почему? Зачем?

Сверху полилась вода, и это на миг привело его в чувство. Промокший, он выполз из кабинки, встал на колени, запрокинул голову и дико, отчаянно выкрикнул:

– Ася! Сергей!

То были имена жены и сына. Ему казалось, что он слышит их шаги. Сейчас придут, и это безумие кончится, исчезнет, как кошмарный сон…

Никто не появился. Вопль растаял под сводами просторной комнаты, заглушив журчанье фонтанов.

– Успокоиться, – хрипло выдохнул он, – нужно успокоиться! Я в здравом уме и трезвой памяти. Меня зовут Павел Сергеевич Лонгин, тысяча девятьсот сорок пятого года рождения, а нынче у нас две тысячи второй. Я физик, кандидат наук, и много лет заведовал лабораторией, потом, в девяностых годах, начал писать. Я член Союза писателей, я публикуюсь в десятке издательств, я сочиняю фантастические романы, но я не верю в переселение душ!

Снова кулаком о стену… Боль отрезвляла, помогая бороться с пароксизмами отчаяния. Он поднялся, ощупал мокрую одежду и произнес в пустоту:

– Я болен… был болен, и мне полагалось умереть. Через год, максимум – через два… Но, может быть, врачи ошиблись, и я преставился внезапно? Дал дуба, перелетел в астрал и, как положено у буддистов, вдруг воплотился в этого Дакара? В другом пространстве-времени и на другой планете… Чушь! Во-первых, я не буддист, а во-вторых, я помню, помню все!

Милое лицо жены всплыло перед ним, сменившись серьезной физиономией сына. Он очень гордился сыном, делавшим успешную научную карьеру. В определенном смысле сын был символом того, чего он сам не мог достичь во времена застоя: стажировки в Англии и Штатах, публикации в западных журналах, престижные конференции… Он очень любил жену и сына и мучился тем, что скоро их покинет. Он не мог смириться с неизбежностью.

Не в этом ли причина?.. Что-то он сделал такое… такое необычное… поступок, который уместен лишь в безнадежной ситуации…

Воспоминание мелькнуло и исчезло. Он глухо застонал, стиснув виски ладонями, потом выпрямился, скрипнул зубами и промолвил:

– Нет, так дело не пойдет. Решительно не пойдет! Оставим в покое чертовщину с переселением душ и определимся с главным: где я? Или – когда?

Окинув взглядом помещение, он направился к рабочему столу. Мокрая одежда липла к телу, в башмаках хлюпало, цепочка влажных следов тянулась за ним, пересекая комнату диагональю.

Стол оказался высоким, до пояса, со множеством ящиков, и почему-то он знал, что перед этим столом не сидят, а стоят. Стоять полагалось босиком, на металлическом диске, врезанном в пол, держась за выступающие из столешницы стержни-рукояти. Кроме того, браслет на левом запястье должен касаться узкой щели в той непонятной штуковине… нет, не касаться, а только быть рядом.

Откуда он помнил про это? Тайна, загадка! Но руки все делали сами: он стащил один башмак, затем другой, пошаркал мокрыми ступнями по полу и шагнул на диск. Пробормотал: «Дежа вю…» – и взялся левой рукой за стержень. В узкой прорези загорелся свет, тонкий сиреневый лучик протянулся к браслету, ярко вспыхнул и померк.

– Опознавание завершено, пароль принят, – произнес чей-то мелодичный голос.

Он стиснул пальцами вторую рукоять.

В воздухе над столешницей мелькнули разноцветные сполохи, заплясали, затанцевали и неким магическим образом сложились в женское лицо. Казалось, оно выступает прямо из стены: широкоскулое, с синими, широко распахнутыми глазами, твердым подбородком и изящным носиком, обрамленное водопадом светлых волос. «Красивая девушка, – подумал он. – Прямо валькирия! Славянский или скандинавский тип…»

Сочные губы женщины шевельнулись:

– Приступим к работе, инвертор Дакар?

– Нет. – Собираясь с мыслями, он потер висок и осведомился: – Как вас зовут, прекрасная леди?

– Я не являюсь личностью и не имею имени. Я – созданный вами синтет, дем Дакар. Синтет вашего терминала.

– Голографическое изображение, так?

– Да. Я всего лишь устройство связи с городским пьютером Мобурга.

– Пьютером?

– Информационно-вычислительной машиной.

– Понятно. Можешь выдать мне кое-какие справки?

– Разумеется.

Металлический диск холодил ступни. Переступив с ноги на ногу, он на мгновение задумался, потом спросил:

– Мобург, Пэрз и остальные поселения этого мира находятся на Земле? На планете Земля, в Солнечной системе?

– Да, дем Дакар.

– Географические координаты Мобурга?

– Пятьдесят семь градусов северной широты, тридцать три градуса восточной долготы.

– Валдайская возвышенность, примерно между Москвой и Питером, – пробормотал он, сделал паузу и вымолвил: – Как мне попасть в Петербург?

– Купол под таким названием неизвестен, – откликнулась женщина-фантом.

– Неизвестен тебе?

– Нет. Я ведь только терминал связи… Неизвестен пьютеру Мобурга и МПС, Мировой Пьютерной Сети, с которой он соединен.

– Может быть, другие города? Москва, Киев, Рим, Париж, Лондон? Дели, Пекин, Нью-Йорк, Вашингтон, Буэнос-Айрес?

– Сожалею, но в справочных файлах эти названия не значатся, дем Дакар.

Он почувствовал, как струйки холодного пота стекают по щекам. Или то была вода? Его одежда и волосы все еще оставались мокрыми.

– Скажи, какой сейчас год?

– Восемьсот третий от основания Пак.

– Дьявол! Что еще за Пак?

– Первый автономный купол около Лоана. В настоящее время необитаем, служит местом паломничества.

Голос женщины-фантома казался по-прежнему ровным, на лице – ни признака эмоций, хотя он, вероятно, задавал нелепые вопросы. «Верный знак, что передо мной компьютер», – мелькнула мысль. Компьютер ничему не удивляется, и это хорошо. Просто отлично! Он привык иметь дело с компьютерами – прежде, когда занимался наукой, и теперь, сделавшись писателем. Он был убежденным рационалистом и не видел ничего загадочного или мистического в конструкции из микросхем; в его понятиях компьютер являлся чем-то вроде усовершенствованной отвертки. Просто сложный инструмент, способный дать ответы на вопросы.

– Отсчитай сегодняшнюю дату не от основания Пак, а от рождества Христова, – распорядился он. – Мне нужен год новой эры, понимаешь?

– Не понимаю, дем Дакар. Термины, которые вы используете, не имеют смысла.

– Ладно, поступим иначе. Я назову несколько имен, и если встретится знакомое, ты отсчитаешь дату от рождения названного мною человека. Эйнштейн?

– Нет информации.

– Ньютон? Лейбниц? Декарт? Галилей?

– Нет информации.

– Черчилль, Гитлер, Сталин? Наполеон, Петр Первый, Жанна д’Арк? Ричард Львиное Сердце, Вильгельм Завоеватель? Мухаммед? Гай Юлий Цезарь? Ашшурбанипал? Фараон Рамсес?

– Нет информации.

– Байрон, Гете, Бетховен, Чайковский, Пушкин, Лев Толстой, Бальзак? Рембранд, Рафаэль, Мане, Эль Греко, Пикассо? Блок, Есенин, Вальтер Скотт, Верлен?

– Нет информации, дем Дакар.

– Думаю, о Романецком и Нике Перумове ты тоже ничего не знаешь, – в растерянности пробормотал он. – Что ж это выходит? Где я?

– В куполе Мобург, в десяти километрах от поверхности планеты, – сообщила женщина-фантом.

Вздрогнув, он уставился в ее невозмутимое лицо. В десяти километрах от поверхности? При том что ничего не известно о Цезаре и Гете, о Пикассо и Лейбнице? При том что забыты имена Декарта и Наполеона, Христа, Мухаммеда, Байрона, Пушкина?

Губы плохо повиновались ему, язык сделался шершавым и словно деревянным. С трудом ему удалось выдавить:

– Все остальные поселения тоже находятся под землей?

– Да, дем Дакар.

Это «да» придавило его, точно камень. Стиснув ребристые рукояти, чувствуя, как леденеет под сердцем, он всматривался в синие глаза фантома, смотрел, но видел совсем иное. Жуткие сцены апокалипсиса грезились ему: горящие леса, вскипающие реки, расплывшиеся лавой города, обугленные развалины, пепел от книг и картин – и скелеты, скелеты, скелеты… Вперемешку с черепами, пылью и радиоактивным шлаком.

– Значит, была война, – прошептал он побелевшими губами. – Не знаю, как я очутился в будущем, но в прошлом точно была война… И вы – потомки тех, кто выжил… выжил, все позабыл и закопался под землю… На десять километров, говоришь? – Он наклонился, приблизив свое лицо к лицу женщины. – А что на поверхности? Что там? Кратеры, руины, прах и пепел?

– Посещать Поверхность нет необходимости, дем Дакар. Там воздухозаборники, и воздух поступает исправно.

– Но война была? Я не ошибся?

– О какой войне вы спрашиваете? Войны происходят регулярно, и они…

– Большая война! Великая! Глобальная! – перебил он.

– Из последних – Тридцать Вторая ВПК.

– ВПК? Что за ВПК?

– Тридцать Вторая Война Продуктовых Королей, – невозмутимо пояснил фантом.

– Кх… к-королей? – Ему вдруг почудилось, что воздух сгустился и режет горло точно наждак. – Каких королей?

– Продуктовых. Владельцев крупных корпораций, производящих продукты питания.

На какой-то миг ему почудилось, что это нелепая шутка, потом он вспомнил, с кем имеет дело, и мрачно усмехнулся. Компьютеры не расположены шутить, их данные бесспорны и точны – разумеется, в рамках, определенных программистами. Все же программисты – люди и знают больше компьютеров. Война, уничтожение, уход под землю… Возможно, ситуация не так проста, как он себе нарисовал. Возможно, с ней удастся разобраться, если поговорить с людьми… особенно – с программистами…

Он опустил руки, сошел с диска и пару секунд наблюдал, как тает белокурый синеглазый фантом. Тяжкая мысль билась под черепом: что бы ни случилось в том далеком далеке, которому он принадлежал, он больше не увидит ни жены, ни сына. Ни друзей, ни врагов, никого из тех, кому был предан, кого любил, кого ненавидел… Они остались в прошлом, за хребтами времени, и лучше бы он умер и смешал свой прах с землей родной эпохи. Правда, если отказывают почки, смерть такая долгая, мучительная… Врачи об этом не желали говорить, но в книгах все написано… Книги он умел читать – хоть вдоль, хоть поперек, хоть между строчек.

Книги!.. Вспомнив о них, он снова принялся сдвигать панели и шарить по шкафам. Книги обязательно найдутся – не может человечество без книг! – и, заглянув в них, он узнает что-нибудь полезное об этом мире. Скажем, о войнах продуктовых королей, о первом автономном куполе или о том, что происходит на поверхности Земли…

Рядом с туалетной была еще одна панель, не вертикальная, а протянувшаяся вдоль пола на пару метров. Едва он коснулся ее, как что-то щелкнуло, загудело, и из стены стал выдвигаться некий предмет – устройство на массивном пьедестале, овальное и длинное, с прозрачной, будто хрустальной крышкой. Гроб не гроб, но очень похоже… похоже на саркофаг… Внутри – блестящие трубки и шланги, табло с мигающими огоньками, какие-то приборы, а среди них…

Он отступил в изумлении.

Там лежала девушка – нагая, невысокая, хрупкая, с золотистой кожей и безупречными формами Дианы. Грива черных вьющихся волос, сколотых высоким гребнем, очаровательное личико, маленькие груди с сосками-вишенками, неправдоподобно тонкая талия, длинные стройные ноги… Глаза закрыты, на виске просвечивает голубая жилка… Не женщина – мечта, произведение искусства! Возможно, неживая?.. Изваяние, раскрашенная статуя? Нет, скорее голограмма, решил он, метнув взгляд в сторону камина. Кажется, в этом мире иллюзии, фантомы и миражи являлись делом обычным.

С тихим звоном крышка саркофага разошлась, опали шланги, погасли огни на табло. Грудь девушки затрепетала – вздох, другой… Гибким движением подобрав ноги, она села, открыла темные глаза, еще подернутые сном. Затем повернулась к нему. Взгляд ее не выражал ничего: ни удивления, ни страха, ни проблеска мысли.

– Кто ты? – спросил он, отступая еще на пару шагов. – Тоже синтет, творение Дакара?

Не отвечая, она соскользнула на пол, приблизилась к нему, приподнялась на носках, обняла за шею. «Не синтет, явно не синтет», – подумал он, чувствуя, как тонкие быстрые пальцы что-то делают у ворота. Влажная одежда свалилась с него, и девушка, на миг отстранившись и подцепив ее ногой, швырнула кучку яркой ткани в кресло. Испугавшись, что она, потеряв равновесие, упадет, он обхватил ее талию – кожа у нее была гладкой и нежной, словно бархат.

Она подтолкнула его к дивану, к низкому ложу в виде полумесяца. Личико ее казалось застывшим, словно у сомнамбулы в полнолуние, в глазах по-прежнему ни искры мысли.

– Кто ты? – снова повторил он. – Почему молчишь? Ты жена Дакара? Или его любовница? Как ты очутилась в саркофаге? Как…

Губы девушки прижались к его губам, в рот проскользнул юркий теплый язычок. «Рассказ… был такой рассказ… – вертелось в голове. – О будущем, когда мужчины держат женщин в холодильниках и размораживают их для развлечений… в театр там отправиться или в кабак…»

Но эта юная красотка не собиралась ни в кабак, ни в оперу. Он внезапно обнаружил, что лежит на диване, на спине, а она восседает сверху, обхватив его бедрами и низко наклонившись – так, что кончики сосков, розовых и напряженных, касаются его груди. В этот момент он будто раздвоился: сознание принадлежало Павлу Лонгину, ученому, писателю и человеку пожилому, отнюдь не склонному к любовным авантюрам, но телом, его инстинктами, реакциями и движениями, командовал Дакар. Разум был если не в панике, то в смущении, а тело… У тела были свои потребности.

Золотисто-розовая плоть уже начала вздыматься и покачиваться над ним, когда в комнате раздался громкий мелодичный голос:

– Дакар! Дакар, чтоб на тебя обвалился купол! Ты уже здесь? А почему ты мне…

Из туманной дымки, что отделяла прихожую, выступила женская фигура. Женщина, похожая на амазонку или на валькирию – крепкая, рослая, с обнаженными руками и ногами… Он не успел разглядеть, как и во что она одета, – взгляд метнулся к ее лицу и замер. Кажется, она была ему знакома… Синие глаза, широковатые скулы, твердый упрямый подбородок и светлые волосы, будто грива львицы… Компьютерная леди, с которой он беседовал! Но тоже не синтет, так же как прильнувшая к нему девушка.

Глаза светловолосой сверкнули яростью.

– Вижу, занят, корм крысиный? Не до меня тебе? – Голос ее из мелодичного контральто вдруг превратился в гневный рык. – Только приехал, и уже развлекаешься? Со своей пустоголовой дрянью? Ну, сейчас я ей покажу… Ребра переломаю!

Девушку вдруг оторвали от него, подбросили в воздух, ухватили за ноги – так что секунду-другую она болталась вниз головой, подметая пол длинными черными волосами. Затем ее швырнули в саркофаг. Звякнула, закрываясь, крышка, что-то булькнуло, засвистело, точно ветер в трубе, послышался глухой удар – крышку припечатали кулаком. Еще один удар – пнули основание саркофага…

Занимаясь этим, светловолосая шипела:

– Сколько за нее отдал? Сотню? Две? Ну, распрощайся с денежками, инвертор… и с этой тощей тварью… еще увижу, так отделаю – в ГенКоне не починят! А заодно и тебя, ублюдок оттопыренный… останешься без рук, без ног и без башки… хотя в башке у тебя и так один компост… только на клипы и хватает…

Новый удар в основание саркофага. Он плавно уехал в стену, под спасительную панель.

Светловолосая повернулась.

– Ну, Дакар? Чего молчишь?

– Кажется, я тут многоженец, – в полном ошеломлении пробормотал он и приподнялся. – Или рабовладелец? Но рабы не молчат, а эта девушка ни слова не промолвила, ни звука… Почему?

– Поговорить захотел? Так куклы не очень разговорчивы! Для разговоров есть кое-кто другой! Но не только для разговоров…

Она ткнула пальцем в грудь, что-то дернула, повела плечами, заставив легкое одеяние соскользнуть на пол. Стремительный прыжок, и он почувствовал, как его опрокидывают на диван, вжимают в мягкую ткань обивки, стискивают ребра коленями. Он попытался сопротивляться, но она была удивительно сильной для женщины. Еще – теплой, нежной и желанной, с телом, знакомым Дакару до самых потаенных мест…

«Прости, – подумал он, вспомнив о жене, – прости!» Потом шепнул:

– Ты сумасшедшая… точно, сумасшедшая! Ты кто, валькирия? И как тебя зовут?

– Ты позабыл меня, Дакар? Ну, сейчас напомню… Я же Эри, твоя Эри, Свободный Охотник! И я тебя поймала!

– Я не Дакар, – пробормотал он, целуя ее губы. – Я Павел… Павел!

Глава 4

Крит

Альтернатива Метаморфозе – стагнация и смерть.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Вторая, Пункт Второй

Гуляю!

Когда у человека есть пять сотен, а в перспективе – выгодный контракт, можно и погулять. Правда, монеты еще не в моем обруче, но для веселья и гульбы хватит прежних накоплений. Веселюсь я скромно, так как деньгами швыряться не привык; все, что мне нужно, – посидеть с парой приятелей в Тоннеле, поговорить и оттопыриться, свернуть кому-нибудь челюсть, ну и, само собой, наведаться в Колонны Развлечений. Не вниз, где пляски и всякие зрелища для недоумков, а к одалискам, на самый верх.

После той грудастой блондинки, которую я сплавил диггерам, дома я их больше не держу. Надоедает с одной и той же, да и места нет. Криоблок большой, но оборудован под биота, а при моих занятиях Пекси гораздо полезнее, чем десять кукол для постели. Кукол я найду, притом с гарантией, что новая будет получше старой, а с Пекси все наоборот. Мы с ним привыкли друг к другу, и, хоть считается он тварью неразумной, я его отлично понимаю. Не звуки, конечно, а движения – как он дергает крыльями, когда устал, или вытягивает хоботок, ежели пришла пора кормиться. С биотом из общественной конюшни такой контакт не установишь, а с одалиской – нет проблем. Была бы монета, и никаких тебе сюрпризов.

Живу я в Алом секторе, в той части леса, что поближе к Центру, так что Пекси пришлось потрудиться, пока мы добрались домой. Я скормил ему банку нектара, оставил в рабочей зоне патмента и завалился спать. Первую четверть проспал (все же лазать по стенам – дело утомительное!), после принял душ, привел броню в порядок, сменил батарею в нагрудном щитке и решил, что загляну в Колонны, а пировать отправлюсь к Африке, в Тоннель. Надел хламиду попросторнее, нацепил браслет, сунул нож за голенище, потом пошел будить шмеля.

Он дрых у шлюза. Манера у него такая: если утомлен, то тычется под стенкой, где криоблок, и подергивает крыльями, если раздражен, выписывает по полу восьмерки, а если лезет к шлюзу, значит, собирается в полет. Это совпадало с моими планами, и, растолкав Пекси, я навьючил на него седло. Потом раскрыл диафрагму шлюза.

За шлюз приходится платить отдельно, как за нестандартное устройство в патменте. Но мне не хочется держать шмеля в конюшне на ярусе биотов – я ведь не подданный, тружусь в любое время суток, и транспорт всегда должен быть поблизости. Без шлюза, получается, не обойдешься, а это сорок три монеты в год. Плюс, разумеется, налог за охотничью лицензию и плата за жилье и сверхнормативное потребление, плюс транспортный сбор, плюс остальное-прочее… Когда я служил в Охране Среды и пользовался льготами, расходы были, конечно, поменьше, зато доходы… В общем, на жалованье комеса не разгуляешься.

Ствол, в котором я живу, считается довольно респектабельным. Жильцы – из подданных Первой Алюминиевой, Треста Цветных Металлов и других могущественных фирм, все больше – старшие партнеры, а кроме того – чиновники ВТЭК и ОБР, не крупное начальство, но и не крысиная моча. Есть кое-кто и посолидней: прямо подо мной – магистр Ганг из Службы Эвтаназии, а под ним – еще один магистр, почтенный Сенегал из ГенКона. У этого роскошный патмент с галереей и через день – гулянки; бывает, слетается столько гостей, что на балконе от биотов тесно. Но звуковая защита у Сенегала хорошая, и писк одалисок меня не тревожит.

Надев широкий пояс, я пристегнулся ремнями к седлу, и мы порхнули вниз с четырехсотого яруса. До купола – рукой подать, а до земли – не меньше километра; пропасть, а на самом дне, за сетью безопасности, текут дорожки, окрашенные в алый цвет, поблескивают купола и шпили, мелькают яркие огни и тянутся, пересекаясь и ветвясь, воздушные улицы да переходы. И всюду – народ, народ, неисчислимые громады!.. Велик Мобург и многолюден, хотя и не самый гигантский из куполов – в Хике, Фрисе или Норке жителей побольше. Но больше и свар, поскольку в этих городах расположены королевские резиденции. Дело известное – где короли, там драки! Лично я предпочитаю жить в местах спокойных и драться подальше от собственного патмента.

Как все шмели, Пекси любит летать высоко, на уровне скафов и авиеток. Движение тут не слишком интенсивное: скафы – транспорт грандов и коммунальных служб, а что до авиетки, то с ней не каждый управится. Она в отличие от биота неживой предмет, поглядывать нужно, куда летишь, а если не разглядел, свалишься в сеть. Что в зависимости от последствий может улыбнуться штрафом или каторгой у диггеров. Это уж как Вершители посмотрят!

Мы обогнули соседнее здание и понеслись в редком потоке жужжащих биотов. Слева – шмель, справа – шмель, впереди – три шмеля и авиетка… Внизу мельтешат пчелы и осы, под ними поблескивает сеть, и кто-то в ней уже барахтается, у перехода из сто двадцатого в сто девятнадцатый ствол. На том шмеле, который справа, – девушка в передничке, раскрашенная золотым и синим, слева – рыжий парень, разодетый в шелк. Видно, щеголь из богатых: пояс наездника сияет радугой, трико в обтяжку, куртка с разрезными рукавами и бляха какой-то неведомой фирмы. Девица заметила меня, сдвинула маску, стрельнула глазами туда-сюда и поманила пальчиком… Улыбнувшись в ответ, я покачал головой. Не люблю раскрашенных, предпочитаю натуральные оттенки. Опять же – многовато золота, сверкает и слепит, не разберешь, какие у девчонки груди и есть ли что-то вообще на положенном месте.

Ну, гниль подлесная, обиделась!.. Насупила брови, резко опустила маску, стукнула по панцирю шмеля… Тот зажужжал сильнее, заработал крыльями и пулей ринулся от нас, а мы с Пекси неторопливо повернули в Бирюзовый сектор и пронеслись над улицей-мостом, соединяющим два ствола с открытыми террасами. Приметные такие здания, не круглые, как большинство жилых стволов, а собранные в виде многогранных призм. Жилище подданных «Тригоны», одной из Компаний Армстекла… Эти не из моих кормильцев, так как друг с другом почти не воюют: рынки поделены и производственные квоты расписаны на сотню лет вперед.

Дорожки внизу сменили алый цвет на бирюзовый, попетляли среди оснований стволов и разбежались, огибая хрустальный овал Большой Арены с бушующими толпами. Гул и рев, словно под люком воздуховода, и на трибунах черным-черно – не иначе, травля крыс! Но кровь, похоже, не лилась, и, приглядевшись, я понял, что развлечение сегодня мирное – тараканьи бега.

За Ареной, на границе сектора и городского Центра, высились здания ОБР, стоявшие тесным квадратом: Службы Вершителей Правосудия и Охраны Среды, Службы Эвтаназии и Медконтроля, Службы Ремонта и Службы Диггеров. Эти стволы массивней и шире жилых и связаны через десять ярусов крытыми галереями; внизу – шлюзы и шахты, ведущие к уровню коммуникаций, вокруг – зона отчуждения, а по ее периметру – блокпосты, стационарные излучатели и огнеметы. Крепость, цитадель! Но я здесь не трудился, я был комесом в филиале, в Лиловом секторе.

Световые столбы по периметру зоны упирались в купол, но Пекси к ним не приближался – биоты не любят сильного света. Оставив крепость позади, мы понеслись над магистралью, что разделяла Центр и выходившие к его границе сектора; с одной стороны тянулся лес жилых колонн, с другой – открытые пространства площадей, Смольной и Сенной, Дворцовой и Красной, с огромными зданиями ратуши и ВТЭК, Музейного комплекса, Криобанка и сотней стволов, где размещались фирмы, компании, лиги, союзы, ассоциации и тресты. Цоколь каждой колонны Центра был украшен и отделан по-особому, в виде фантастических сооружений с арками, лестницами, башнями и разноцветной росписью стен; над этой причудливой архитектурой вставали полупрозрачные призмы и цилиндры из армстекла, сиявшие яркими огнями.

В других куполах, где я бывал, центральные зоны тоже выглядят странновато, и в каждом городе странности свои: в Паге, скажем, масса шпилей и остроконечных крыш, а в Норке, Фрисе и Лоане цоколи стволов – огромные прямоугольники из стеклянных пластин в стальных и алюминиевых переплетах. Зачем это сделано древними? Загадка! Что означают названия улиц и площадей, такие, как Пикадилли в Доне или Сенная в Мобурге? Тоже загадка! Мадейра, мой приятель, утверждает, что эти слова пришли не из Эпохи Взлета, а с более ранних времен и что они имеют некий таинственный смысл. Возможно, имена богов, героев или названия пещер и шахт, в которых жили предки… Впрочем, Мадейра – блюбразер, и хоть достойный человек, но склонен привирать и фантазировать.

Я почесал шмеля под челюстью, мы развернулись и ринулись вниз, лавируя среди других биотов. Ветер засвистел в ушах, огни на ближнем здании слились ало-желто-зеленой лентой, купол вдруг подпрыгнул, будто стволы, вырастая, толкнули его в сияющую высь, плотная туча пчел под нами разредилась, и мы скользнули сквозь нее к отверстию в сети. Пекси на мгновение завис, громко жужжа и подогнув брюшко, камнем упал в отверстие, затормозил, расправив крылья, и плавно спустился к переходу меж двух Колонн.

Меня всегда поражало изящество, с каким биоты маневрируют, и их волшебный дар запоминать дорогу. По словам Мадейры, им помогает древний инстинкт, усиленный в процессе генной реконструкции, – способность перемещаться в стае и ощущение гнезда. Не буду спорить – тут Мадейра, вероятно, прав. Мне кажется, что Пекси в самом деле воспринимает купол как свое огромное гнездо, где есть маршруты для прогулок и поиска еды и есть безопасное место для отдыха. Как и другие биоты, он помнит любую дорогу, в конце которой его накормили, и я не изменяю этому правилу.

Подскочил знакомый служитель в пестрой упаковке Лиги Развлечений.

– Банку нектара для моего шмеля. – Я потрепал Пекси по загривку. – Что у нас новенького, Дублин?

Тот осклабился:

– Для вас, дем Крит, новье всегда найдется. Хотите маленьких и желтеньких? Или эксклюзив из Линна?

– Нет, не хочу. Пробовал! Желтые тощие, а у линнских кукол отвислые зады.

– Черные есть, из Кайры. Большая редкость, спецзаказ для Третьей Алюминиевой! Лишнюю партию сделали… так, нелегально… для нас… Ах, какие груди… и зады!.. – сообщил он громким шепотом и закатил глаза.

Спецзаказ, большая редкость… Купол вам на голову! Чего не придумают, моча крысиная, лишь бы монету содрать! Но вслух я одобрительно хмыкнул и зашагал к ближней Колонне.

Их два десятка, этих Колонн, и основания их оформлены как башни, квадратные или круглые, с проходами, арками, декоративными шпилями и звездами на них. От башни к башне тянется стена со множеством зубцов, огораживающая довольно большую территорию: парк аттракционов, лавки, оттопыры, допинги – словом, все, что нужно клиентам для счастья. Цвет стены и башен красный, и потому, должно быть, площадь перед этим комплексом так и зовется – Красная. На другой ее стороне торчат здания ГенКона, пять зеленоватых стволов с длинным общим цоколем – точно подпирающая купол пятерня.

Сейчас, в середине второй четверти, площадь была пустынной, и лишь у генкомовской пятерни виднелась россыпь крохотных фигурок. Там всегда кто-нибудь маячит и требует чего-то отменить либо добавить: то капсули, которым подавай дешевых одалисок, то сексуальные меньшинства, то танкисты с хоккеистами или блюбразеры – те выступают против насилия над человеческой природой. В этот раз, похоже, были феминистки из «Сопротивления», бабы скандальные и злые. Кукол-мужчин им захотелось! ГенКом бы рад, да не выходит – делали, пытались и не добились ничего. Проблемы с эрекцией, гниль подлесная!

К счастью, у меня таких проблем пока что нет. Свидетелей тому – орава; само собой, не безголосые одалиски, а любая из моих подружек, прошлых или нынешних. Эри, Кама, Атланта, Ява или Одда…

Поднявшись к трехсотым ярусам, я изучил экспозицию. Час разглядывал, не меньше, гуляя по залам с высокими сводами; кукол в них не счесть, а я – клиент разборчивый. Были там маленькие и покрупней, рыжие, блондинки и брюнетки, с желтой, розовой и смуглой кожей, тощие и пышные, с разнокалиберной кормой, грудями и остальным хозяйством, с имитацией пупка, с раскраской и с татуировкой. Черные тоже нашлись, и Дублин не соврал: правда, спецзаказ! В ГенКоме черных лепят без затей, меняя при клонировании пигментацию кожи, но эти были натуральными: волосы колечками, губастые и плосконосые. Сразу виден редкий генетический материал, какой, пожалуй, только в Кайре и остался.

Я выбрал рыжую с зелеными глазами и одну из черных, стройную, высокую и в теле. Рыжая умела ахать и хихикать и обошлась мне в две монеты, а черная – так в целых пять! Но стоила того. С ними я позабыл о Джизаке и щеляках, убитых мной, которых, надо полагать, уже перемололи на компост. Забыл и о времени. Чтобы забыть, монет не жалко; монеты – прах, а вот дурные мысли… Впрочем, нельзя сказать, чтобы меня терзала совесть – трупов я повидал и понаделывал немало, к тому же Джизак был, несомненно, мерзавцем. Ну, а пятьсот монет – это всегда пятьсот монет… Однако я крови не люблю, и если уж пришлось в ней искупаться, стараюсь поскорей расслабиться. Лучший способ – широкая постель и пара одалисок плюс «веселушка» или еще какая оттопыровка… ну, хорошая еда, приятели, беседа… Еще бы ребра посчитать кому-нибудь или заехать под дых…

Кончалась третья четверть, когда я покинул Колонну с чувством приятной усталости. Пекси, деловито жужжа, влился в поток шмелей и авиеток, который стал заметно гуще, так же как и толпа на дорожках под нами: рабочее время истекло, и подданные разбредались по домам. Не все, конечно, – многие летели в Центр, намереваясь развлечься и встряхнуться. Ну, а мы уже встряхнулись… Самое время к Африке, в Тоннель!

Он расположен в Бирюзовом секторе и тянется километровым зигзагом от леса и секторального инкубатора до первых стволов подлеска. Само собой, примерно – на самом деле никто не скажет, где тут первые стволы, а где вторые. Граница, однако, есть, незримая, но реальная; рубеж, за которым законопослушность жителей Мобурга падает в таком же быстром темпе, как их доходы.

Тоннель проложен в ярусе коммуникаций, а для чего и почему – погребено во тьме веков. Может быть, тут находилась база диггеров или стоянка их машин – полости и штреки в стенах Тоннеля весьма для этого подходят. Теперь в них масса заведений: десяток допингов и оттопыр (в одной даже пузырь подают), конторы агентов – вербовщиков и перекупщиков, множество различных лавок и даже тупичок, в котором обосновались блюбразеры. Есть места и вовсе экзотические, с бракованными одалисками о четырех грудях или же с манки, хотя я сомневаюсь, что манки настоящие – скорее куклы с шерстью на лице. Еще есть галереи с коллекционными вещицами из дерева и всяким барахлом, какое пачкуны таскают из Отвалов: древние компьютерные чипы, битая посуда, картинки, украшения, огромные диски из перламутра и пластиковые книги Эры Взлета. Читать их никто не умеет, но стоят они выше купола. Большая редкость!

Мы опустились на площадке у конюшни, рядом с изящными хрупкими осами и парой толстых пчелок. Пекси недовольно загудел – ос он не любит, и причина этой неприязни для меня загадочна. Возможно, осы кажутся ему таким же суррогатом шмелей, как одалиски – суррогат обычной женщины? Эта мысль заставила меня улыбнуться. Загнав шмеля в конюшню, я пошарил в сумке за седлом, вытащил банку нектара, скормил ее Пекси и велел ему спать. Криоблок тут уютный, не хуже, чем в нашем патменте.

У конюшни, встроенной в цоколь инкубатора, движущаяся дорожка разбегалась: налево – к жилым стволам, направо – в соседний сектор, прямо – под арку и вниз, к Тоннелю. Народа здесь – не протолкнешься, большей частью капсули и Свободные, Черные Диггеры, наемники, торговцы, однако встречались и подданные. Кое-кто с охраной, в паутинном шелке и при маске – коллекционеры-богачи, любители шарить по галереям да шопам. Другие попроще, группами, татуированные, размалеванные – эти приехали повеселиться в допингах и оттопырах, на манки поглазеть и посчитать у одалисок груди. Еще попадались типы из Лиги Развлечений, всякие инверторы и диззи, танкисты и хоккеисты; кто голышом и тоже размалеванный, кто в фантиках от Пармы или в голографических обертках. Глядя на них, я вспомнил о Парагвае, потом про трупы в Крысиной Щели и помрачнел.

Дорожка под ногами надломилась, сделавшись ступенькой, и наша компания поехала вниз. Богачи и капсули, танкисты и торговцы, наемники, диггеры, частные стражи… Запахи пота и «веселушки», «писка» и «стук-бряка», разгоряченных женских тел и парфюмерии… Еще не давка, но уже теснота… Какой-то раскрашенный ублюдок прижался ко мне, пытаясь сунуть руку под мою хламиду. Я двинул его протезом в ребра и спросил:

– Любишь Охотников, моча крысиная? Погоди, спустимся, я тебя покрепче приласкаю!

Ублюдок икнул и исчез. Спуск закончился. Ступеньки движущейся лестницы одна за другой уходили в узкую щель, выбрасывая в пространство Тоннеля шеренгу за шеренгой. Ораву за оравой… Сорок-пятьдесят орав – громада, население ствола… Толпы людей под ярко светящимися сводами, шум и гам, выкрики и смех, шарканье ног, ровный гул воздуховодов… Тысячи глаз, тысячи лиц, тела под легкой тканью или краской, чьи-то спины, чьи-то локти… Суета, толкучка!

Однако не успели мы дойти до первого зигзага, как народ рассосался. Вроде невелик Тоннель, а емкость не меньше, чем у Колонн Развлечений, и каждому хватает места, даже капсулям. Есть и пить им не на что, но побродить по улице и выпросить подачку не возбраняется – тоже Свободные, как-никак.

Сразу за зигзагом – тупичок блюбразеров, а по другую сторону – «Подвал танкиста». В тупичке было тихо и темно, а из «Подвала» доносились топот, стук и протяжные завывания – кажется, читали стихи. Проскользнув мимо тупика, я сунулся в узкую щель и, спустившись по ступенькам, попал в извилистый и темноватый коридор, от которого слева и справа отходили проходы – к соседям-блюбразерам и к винной лавке Факаофо. Стены тут были из голого камня, шершавого, почти не обработанного, но пол гладкий, не споткнешься. Держась за стену, я миновал коридор и очутился в допинге Африки. Собственно, у него не допинг и не оттопыра, а настоящий шалман с отличной кухней и залом, разделенным стенкой: в одной половине пачкуны сидят, в другой – Охотники и прочая публика. Так сказать, черви отдельно, и фрукты отдельно… Но в остальном помещения схожи: освещены скудновато, и в каждом по восемь длинных столов, скамейки и раздаточный автомат. Рядом с ним прилавок и окошко в кухню. На кухне Африка – толстый, в белой хламиде с сальными пятнами; лохмы свисают до плеч, глаза навыкат, а между сизых щек торчит огромный хобот-нос. Жуткая рожа, но не думаю, что он ее когда-нибудь изменит – говорит, привык за сотню лет.

– Урр! Комес! – зарокотал Африка, поводя огромным носом. – Еще живой? И даже целый?

Он всегда зовет меня комесом, как в те годы, когда я у обров служил. Уважает!

Подтвердив, что цел и жив, я сел и осмотрелся. Клиентов вроде бы немного: в одном углу компания вербовщиков, в другом – трое подданных с девицами, и кто-то еще подальше, у самого входа, – в сумраке не разглядишь. А за моим столом – знакомые фигуры: Хинган, Мельбурн, Толедо и Микатарра. Хинган – Охотник в зрелом возрасте, давний мой приятель, Мельбурн и Толедо – наемники у «Зелени», а Микатарра крутится туда-сюда среди наемников и Охотников. Хорошая малышка! Я с ней раза три покувыркался.

Мы стукнулись браслетами.

– Откуда, корм крысиный? – полюбопытствовал Хинган.

– От одалисок, не видишь, что ли? С лица спал и еле на ногах стоит, – пояснила Микатарра. Голографическая обертка на ней переливалась радужными красками, в такт мерцавшему на шее ожерелью.

– Ты голопроектор выключи, – отозвался я. – Выключи, и поглядим, что у меня стоит и как.

– Пригласишь к себе, выключу. Но боюсь, что толку от тебя не будет.

Я перестал храбриться и подтвердил со вздохом:

– Сегодня не будет. Что пьем?

Пили грушевое винцо, а Микатарра пробавлялась «писком». Так себе оттопыровка, не «разрядник» и не «отпад». Тем более не «шамановка» – от этой сразу улетаешь.

Африка высунул в окно лохматую башку:

– Жрать будешь, комес? Свиные котлетки есть, грибы, соевый бифштекс и…

– Мясных червячков давай, с капустой, – перебил я. – Мидий, студень из улиток, крем-икру, джем из бананов и фрукты. А вместо грушевки – пунш… Медовый!

Хинган одобрительно хмыкнул, Мельбурн в восторге закатил глаза, а Микатарра облизнула губки и придвинулась ко мне поближе. Ее призрачный наряд на мгновенье растаял, явив упругую грудь и точеные плечи. Я шлепнул ее пониже талии.

– Гуляем! – завопил Толедо и грохнул кружкой по столу. Вербовщики оживились, троица подданных тоже проявила интерес, и я на всякий случай уточнил:

– Сюда подавай, Африка, на этот стол. Но приготовь с запасом – может, кто из наших подойдет.

Те, кто не наши, увяли. Хинган поглядел на них, ухмыльнулся и спросил:

– Выгодный контракт, э? Партнер не нужен?

– Не нужен. Сам справился. Вчера.

Мельбурн с Толедо переглянулись, Хинган почесал шрамы на шее, Микатарра прижалась ко мне коленкой и нюхнула «писка», но никаких расспросов не последовало. Обычай такой – не спрашивать. Вот ежели в партнеры пригласят… Это в фирмах и компаниях партнерство номинальное, чтоб подданных уважить, а у нас, Свободных, партнер роднее брата и сестры. Тем более что их не сразу и найдешь, сестер своих и братьев, а партнер – тут, рядом, искать его не нужно…

Лет двенадцать назад мы с Эри были партнерами. Я с сабирской заварушки возвратился – с той, где панцирь раздобыл, – вернулся, значит, и выправил лицензию Охотника. А у нее лицензия уже была – у Фиджи, отца своего, отучилась, и он расщедрился ей на лицензию. Редкий случай по нынешним временам! Ну, сделались мы партнерами… и не только… Потом разбежались. Бывает… Было и прошло.

Африка метнул из окна контейнер с пуншем, потом холодные закуски и начал жарить червячков. Упоительные ароматы! Под них мы умяли крем-икру, мидий и студень, и Хинган, чтоб скрасить ожидание, поведал, как охотился на крыс, но не в мобургских Старых Штреках, не в Яме Керулена, а в Мокрой Полости под Фрисом. Полость была одним из первых куполов, разрушенных землетрясением, и с Фрисом до сих пор ее соединяют ходы и тоннели. Можно было бы их завалить, однако гранды Оружейного Союза откупили Полость и ездят туда развлекаться с гостями, щелкать крысюков. Опасное занятие! Против крысы ни пуля, ни разрядник не помогут, только огнемет…

Хинган подробно описал, как эти милые зверюшки съели Ольберга, магистра из Цветных Металлов, слопали с броней, костями и четырьмя охранниками, а пятому, который жив остался, чуть не откусили голову. Тут и наши червячки сготовились. Африка выплыл из кухни с огромным подносом, шлепнул его на стол, вытер лапы о хламиду и принюхался. В самом деле, пахло соблазнительно. Мы выпили за удачу – все же Хинган и был тем пятым с чуть не откушенной головой – и приступили было к червякам, но тут мигнул экранчик на моем браслете.

– Кого еще несет… – пробормотал я недовольно, но вызов принял. Не исключалось, что меня желает видеть Лима – с приятным сообщением о сумме нового контракта.

Это оказалась Эри. Надо же! Недавно вспоминал…

Я уменьшил изображение. Ее головка размером с ладонь повисла у моего плеча.

– Крит? Ты где, Крит?

– У Африки в Тоннеле. Ем червяков.

Пауза. Затем она сказала:

– Встретиться бы надо, Крит.

– Так приезжай! Черви еще не остыли.

Она нерешительно опустила взгляд. Совсем несвойственное ей выражение!

– Лучше… лучше если ты придешь. Не позабыл еще, где я живу? Тут допинг есть, на третьем ярусе… «Сине-Зеленый»…

К себе не приглашает, отметил я. Ну, что ж, в допинг, так в допинг… Не тот ли, про который мне Парагвай толковал, щеляк-хоккеист?

– Приду, но не сегодня. Я, понимаешь ли, не один.

Микатарра, хмурясь и ревниво поджимая губы, разглядывала Эри, остальные поглощали червяков и не прислушивались к нашей беседе. Народа по соседству стало больше. Явился бизибой в шелках, с двумя охранниками, понюхал воздух и тоже соблазнился червячками. Вербовщики, кроме одного, ушли, а к этому подсели десятка два наемников, то ли отметить сделку, то ли договориться о чем. Подданные с девицами хихикали, шастали к раздаточному автомату, а после тихо оттопыривались у себя в углу. Тип, сидевший за дальним столом, сосредоточенно жевал, склонившись над тарелкой.

– Сегодня не стоит, – сказала Эри. – Поздно. Он спит.

– Кто – он?

– Дакар. Завтра приходи.

– В начале последней четверти, – предложил я, соображая, что трех часов мне хватит, чтобы разделаться с «Хика-Фруктами».

Она кивнула и отключилась.

– Красотка! – вымолвил Толедо и причмокнул. – Я бы с ней…

Хинган проглотил кусок и ухмыльнулся:

– Заткнись, крысиные мозги! Эта красотка из тебя ремней нарежет и бантиком завяжет. Если останется что завязывать…

Они с Эри знакомы. Когда-то Хинган был партнером Фиджи, ее отца. Фиджи погиб лет восемь назад, в Буэносе, во время драчки между Компаниями Стволов. Пустяковый конфликт, однако для него последний.

Мы доели червяков, выпили пунш и закусили банановым джемом с фруктами. Я несколько отяжелел. Микатарра, обхватив меня за шею и обдавая сладким запахом пунша, зашептала:

– Ну, как? К тебе поедем или ко мне?

– В другой раз, малышка.

Поднявшись, я окликнул Африку, сунул обруч ему под нос и рассчитался. Хорошо посидели, на девять монет. Теперь бы кости поразмять… Но подходящих кандидатов не было, а задираться первым я не привык.

Хотя, если выбраться в Тоннель…

Шагая по темному узкому коридору, я думал о разговоре с Эри и вспоминал, кто же такой Дакар. Имя как будто знакомое… Ее приятель, очевидно; что-то она толковала про этого Дакара год или два назад. Вроде он из Лиги Развлечений, но не какой-нибудь младший партнер, а диззи или инвертор, то есть парень состоятельный. Однако с причудами! Какие причуды, я не помнил: может, по щелям таскается, как Парагвай, может, дрыхнет под сонную музыку две четверти из четырех. С этими, из Лиги, всякое бывает… есть такие, что творят во сне, а в промежутках хлещут вино да нюхают «шамановку».

В этот момент я вдруг сообразил, что слышу тихие шаги. Очень тихие и осторожные, будто кто крадется за спиной… Секунда, и я уже катился по полу, а надо мной с шипеньем проносились молнии: одна, вторая, третья… Стреляли из разрядника, не очень мощного, но мне бы без брони хватило. Сожгли бы или поджарили – если б, конечно, попали. Но попасть в меня непросто. Даже после крем-икры, мидий, пунша и тарелки с червяками.

Стащив хламиду, я швырнул ее вверх и потянулся к ножу за голенищем. Сверкнул разряд; в призрачном голубоватом свете моя обертка походила на черную фигуру, что ринулась в атаку на противника. Снова выстрелы, хищное шипение, слепящий блеск разрядов… Запахло паленым, и я, приподнявшись, метнул клинок. Что-то булькнуло в темноте, заклокотало, закашляло, потом раздался хрип – очень знакомые звуки, когда протыкают глотку ножом. Не медля, я вскочил, сделал семь шагов, споткнулся о мягкое, рухнул на колени и, нашарив чьи-то пальцы, вырвал из них разрядник. Пальцы были еще теплыми, но вялыми. Хрипы и бульканье стихали.

Слева – проход в тупик блюбразеров, справа – к лавке Факаофо… Мгновение я размышлял, куда затащить мертвеца, потом ухватил его за ноги, направился к левому проходу, бросил на пол обмякшее тело и возвратился за своей хламидой. Она была пробита в трех местах. Неплохие результаты! Ничего не скажешь, работа профессионала…

Я выдернул нож, вытер его об одежду убитого, почувствовал гладкость дорогого шелка под ладонью и холод металлического значка. Поднял разрядник, выпалил в потолок. Сверху посыпалась пыль. Фиолетовые молнии разорвали темноту, света хватило на секунды, но больше и не надо – трупы я осматривать привык. А еще – помнить одежды и лица.

Рыжий парень в трико и куртке с разрезными рукавами – тот, сидевший у входа, тот, которого я видел на шмеле… При нем имелся обруч без эмблемы и бляха с лаконичной надписью: «Каир». Не знаю такой корпорации, фирмы или лиги и совершенно не помню, какие у меня с ней счеты! Надо полагать, что никаких. Считывателя с собою нет, личность рыжего не установишь, а обруч, надо полагать, поддельный… Браслеты без клейма мне никогда еще не попадались.

Но все же я забрал значок и обруч. Оставив труп рыжеволосого во мраке у каменной стены, я быстро выбрался из Тоннеля, разбудил шмеля, поднялся в воздух меж засыпающих стволов, мерцавших тусклыми огнями, и полетел домой. Одна-единственная мысль мучила меня: не подослал ли убийцу Борнео, гранд из «Хика-Фруктов»?

Конечно, бывают и случайности, бывают и ошибки, тут ничего не поделаешь. Но я недоверчив и не люблю ошибок, которые касаются моей персоны. Тем более когда мне обещали деньги, да еще не заплатили.

Все-таки пятьсот монет – сумма немалая, а должник всегда наполовину враг.

Глава 5

Дакар

Метаморфоза должна быть настолько глубокой и глобальной, чтобы все проблемы, возникшие перед земным обществом, были решены – и, естественно, в пользу западной цивилизации, как наиболее приемлемой модели. Все прочие народы и страны не обладают достаточной научной и технологической мощью, чтобы претендовать на роль лидеров. Их облик, культура и языки должны быть забыты.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Вторая, Пункт Третий

Он лежал рядом с девушкой по имени Эри. Глаза ее были закрыты, светлые волосы рассыпались по изголовью ложа, щеки порозовели. Она спала.

За ночь – хотя считалось ли это время ночью?.. – стена у их постели стала прозрачной, сделавшись окном. Сквозь него он глядел на город. Еще слушал тихое дыхание девушки и плеск воды в фонтанах.

Город потрясал. В нем не было привычных зданий, крыш, деревьев, не было солнца и облаков, улиц с машинами, тротуаров, скверов и даже неба. Вдаль уходили сверкающие, будто отлитые из льда колонны – мощные, широкие, монолитные, соединенные друг с другом паутиной переходов, с повисшими над бездной площадками и яркими огнями, мерцающими там и тут. По временам эти огни вспыхивали, сливаясь в многоцветные полотнища, похожие на радугу или на северное сияние; краски скользили, менялись, складывались в какие-то неясные картины, символы, панно, пейзажи. Это происходило внизу, а выше тянулись над буйством красок и огней хрустальные столбы, подпиравшие верхнюю твердь этого странного мира. Она была блистающей и источавшей свет, однако не являлась небом. Неба не существовало, был потолок. Купол.

Он понимал, что сам находится в таком же здании-колонне, на огромной высоте, в трехстах или больше метрах от земли – точнее, от поверхности, служившей городу опорой. Но колонны уходили еще выше, много выше, до самого купола, смыкаясь с ним в почти необозримых далях. Там что-то кружило и растекалось плавными потоками, словно рой разумных мошек, летевших по делам: может, строить соты в улье, а может, собирать нектар.

«Летательные аппараты», – подумал он, со вздохом оторвавшись от этого зрелища. Потом лег на спину, стараясь не потревожить Эри, закрыл глаза и погрузился в раздумья. Шок, которым сопровождались его перемещение и первые шаги в этом мире, прошел; мысли, ясные и четкие, текли в привычном ритме, и не было в них ни страха, ни изумления, ни боли, а только уверенность, что он припомнит все и непременно со всем разберется. Разберется! Он был любопытен и упрям.

Сейчас он размышлял о языке. Видимо, это знание досталось ему в наследство от Дакара – язык был не чужд, и он владел им как родным. В какой-то мере это было объяснимо – он обнаружил массу русских слов, изменившихся, искаженных или оставшихся прежними; кроме того, имелись слова другого происхождения, наверняка немецкого, английского и, вероятно, из романских языков. В той, первой жизни он знал английский и немецкий хорошо, мог объясниться на французском, и это давало пищу его лингвистическим изысканиям.

«Новый язык, – думал он, – синтез всех известных европейских; возможно, на первых порах искусственный, но развивавшийся столетиями. Или даже тысячи лет, минувших с катастрофы…» В том, что катастрофа была, он не сомневался – какой-то жуткий катаклизм, природный или техногенный, загнавший в подземелья все население планеты, лишивший выжившее человечество если не знаний, то памяти о прошлом. Знания, несомненно, сохранились – чудо-город перед ним был ясным доказательством. Город, и все другие города, дороги-трейны, компьютерные голограммы и отсутствие болезней… Чтобы добиться такого, нужны ресурсы, знания и время. Все это, надо думать, было, и мир, поднявшись из руин, вновь обзавелся городами, транспортом, компьютерами. А также новым языком…

Язык как язык, ничего удивительного, если не считать, что многие слова пропали. Вернее, не слова – понятия… Исчезли обозначения ландшафта – степь, прерия, саванна, горы, скалы; моря, океаны, озера и реки заменило слово «водоем», а пространства, пригодные для передвижения, назывались щелью, полостью или тоннелем. Термины «луг» и «поле» тоже отсутствовали, слово «лес» имело другой смысл, связанный не с множеством деревьев, а с этим городом колонн-стволов, площадок-листьев и переходов-ветвей. Исчезли названия месяцев и дней недели, диких животных и птиц, кое-каких предметов обихода, деталей одежды; ряд будто бы знакомых слов соответствовал новым понятиям, смутным или совсем неясным, обозначавшим не то, к чему он привык. «Видимо, следствие подземной жизни и перемен в технологии и быте, – мелькнула мысль. – Иная среда, не природная, людской искусственный муравейник… Любопытно, сколько здесь народа? Миллион? Пять, десять миллионов?»

На мгновение ему показалось, что он задыхается в этом замкнутом пространстве без неба, солнца, облаков и звезд, но приступ был недолгим. Глубоко втянув воздух, он коснулся обнаженной груди, потом живота: кожа была гладкой, мышцы – сильными, упругими. Молодость, здоровье… То, что не ценишь, пока имеешь, и что не купишь за любые деньги… Может быть, это дается в обмен? За то, что теряешь, перебираясь в чужое тело?

С минуту он прикидывал, был ли обмен справедливым. Пожалуй, нет; он мог еще смириться с мыслью, что выпал из своей эпохи и не вернется в нее никогда, но память о жене и сыне терзала душу раскаленными клещами. Будь они с ним, он, наверно, согласился бы обменяться… Была б его воля, он забрал бы их с собой, обоих или хотя бы жену… Она должна быть с ним… она, не Эри и не та другая девушка, что прячется в хрустальном саркофаге… такая странная…

Любопытство победило боль. Он потихоньку сполз с ложа, собираясь одеться и провести кое-какие изыскания, но Эри зашевелилась, открыла глаза и села, скрестив голые ноги. Воспоминания о минувшей ночи нахлынули на него, заставив покраснеть.

Эри закинула руки за голову, потянулась.

– Давно проснулся, Дакар?

– Нет.

Секунду они смотрели друг на друга. Глаза у Эри были синими, волосы цвета золотой соломы падали на грудь. «Красиво, но не то», – подумал он. Ему нравились шатенки с карими глазами, такие, как его жена.

Губы девушки дрогнули.

– Что с тобой, Дакар?

– Я не Дакар, я Павел, – тихо произнес он. – Я же тебе говорил.

– Говорил, перед тем как мы уснули. Странное имя… Ты хочешь, чтобы я так тебя звала?

– Я хочу выпить. Чего-нибудь покрепче.

Грациозно соскользнув на пол, она направилась к холодильнику, сдвинула панель. Эри была нагой, и он мог убедиться в том, что уже знали его руки: крупная сильная женщина с точеной фигурой, широкими бедрами и полной грудью. Валькирия! Таких он всегда побаивался, предпочитая маленьких, изящных, хрупких. Но у Дакара, вероятно, были другие вкусы.

– Здесь только сок и оттопыровка, – сказала Эри, заглядывая в холодильник. – Хочешь вина?

– Да.

Она что-то сделала, куда-то нажала или ткнула пальцами. Раздался тихий звон, и тут же, зашелестев, выдвинулся прозрачный контейнер с небольшим цилиндром.

– Держи!

Он поймал цилиндрик и с любопытством осмотрел его. Поменьше стакана, темно-зеленый и блестящий, с изображением ветви и надписью «Хика-Фрукты». На торце нарисована слива, и рядом с ней – углубление, будто для пальца. Надавив, он почувствовал, как рвется тонкая пленка, затем поднес сосуд ко рту и выпил.

– Это вино? – Напиток был слабее шампанского. – Сколько в нем градусов, Эри?

Она уже сидела рядом, хмурясь и покачивая светловолосой головой.

– Шутишь, дем инвертор? Какие, к Паку, градусы? И почему в вине? Там, насколько мне известно, сахар, сок и спирт.

– Спирта не долили, – усмехнулся он. Потом, собравшись с духом, взял ее за руки и вымолвил: – Послушай, Эри… только не перебивай… Я должен кое-что тебе сказать… что-то очень важное…

Конечно, она перебила. Ночью он выяснил, что Эри – девушка темпераментная, к тому же женщины во все времена одинаковы.

– Важное? Важное, значит! – Ее глаза сверкнули подозрением. – И что же такое ты хочешь мне сказать? Бросить меня собираешься, манки отвальный? Чтоб с куклой развлекаться? С той дрянью…

Он закрыл ей рот поцелуем. Эри, кажется, опешила. Яростный блеск зрачков погас, девушка придвинулась поближе, обняла его за шею. Целоваться она умела.

– Ну… вот… – выдохнул он через минуту. – Видишь, я не хочу тебя бросать. Прежде всего ты очень милая… ну, и еще – если бы я с тобой расстался, это было бы катастрофой. Для меня.

– Даже так? – Эри удивленно моргнула. – Почему?

– Потому что ты очаровательная женщина и ценный источник информации. Видишь ли, солнышко, я знать не знаю, что такое кукла и отвальный манки. Я не смогу открыть дверь в эту комнату, сесть в лифт или заказать вина. Я не умею пользоваться этими штуками. – Он кивнул на их браслеты, валявшиеся в кресле вместе с одеждой. – Правда, вчера я научился пускать душ и общаться с твоим фантомом… с синтетом… Надеюсь, ты меня научишь остальному?

Рот Эри приоткрылся, глаза округлились.

– Ты… ты смеешься надо мной, Дакар?

– Павел, – мягко поправил он. – Дакара больше нет, моя хорошая. Остались от него какие-то инстинкты в подсознании, осталась речь и, может быть, условные рефлексы и привычки… ну, еще это тело, конечно. Но разум тут другой. – Он прикоснулся ко лбу. – Разум, память, знания, душа… Они принадлежат другому человеку. Мне, Павлу Лонгину.

Девушка начала бледнеть. Кровь отхлынула от ее щек, глаза распахнулись еще шире, пальцы сжались в кулаки. «Крепкие кулачки, ничего не скажешь, – отметил он. – Интересно, чем занимается Эри? Тело литое, словно у поклонницы бодибилдинга…»

– Ты ездил в Пэрз, и там с тобой что-то случилось, – хрипло промолвила она. – Что-то нехорошее… Случалось ведь прежде, после «шамановки» и «отпада»… Может быть, тебя убили, а потом клонировали?.. Бред, что я говорю… ты ведь не безмозглый! Ты разговариваешь и даже… – Бросив взгляд на смятую постель, Эри схватила его за плечи и встряхнула. – Что случилось в Пэрзе? Говори!

– Полегче, детка… По утверждению местного медика, Дакар перебрал «веселухи» и ему поставили пситаб. Затем, я думаю, сунули в поезд и отправили домой. Он очнулся в трейне… то есть я… Потом меня вытащили из вагона люди в серебряных масках, что-то проверили, сказали: вы Дакар, инвертор Лиги Развлечений из Лилового сектора. Я не знаю, кто такой инвертор, и об этой Лиге слышу в первый раз! В поезде у меня что-то случилось с головой – туман, провалы в памяти, но все прошло, когда удалили пситаб. Врач удалил, Арташат…

Кажется, Эри немного успокоилась.

– Я его знаю, он из нашего ствола. Может быть, нужно к нему обратиться? С тобой ведь и раньше…

– Нет! – выкрикнул он и повторил тише: – Нет. Врач снова прилепит мне пситаб, а это не согласуется с моими планами. Ни пситаб мне не нужен, ни транквилизаторы, ни курс ментальной терапии, черт бы ее побрал! Не позволю сделать из меня кретина!

– Дакар…

– Павел.

– Хорошо, Павел! – Руки Эри по-прежнему лежали на его плечах. – Говоришь, ты не Дакар? Говоришь, другой человек в его теле? Хочешь, чтоб я в это верила? – С каждой фразой она трясла и дергала его, точно набитый ватой мешок. – Чтоб купол на тебя обвалился! Эти, в серебряных масках, охрана ВТЭК, считали твой гарбич… Прямо отсюда! – Она показала пальцем на правый висок. – Если ты не Дакар, то кто? Ведь гарбич не подделаешь!

– Гарбич… – повторил он. – Кажется, мусор на английском? Что это такое, Эри?

– Это на сленге, а по-нормальному – личный код. Имя, место и дата рождения и генетическая карта. Неповторимая и уникальная! Вводится в мозг в инкубаторе. Ты еще сиропчик не сосал, когда тебе ее всадили… Кого ты хочешь обмануть, Дакар?

– Павел! – рявкнул он. – И перестань трясти меня, женщина! Я ведь сказал: кое-что осталось от Дакара… плоть и кости и этот мусор в голове… Но остальное – мое! Я прожил пятьдесят семь лет, учился в университете, работал, был физиком, потом писателем и помню, что со мною было! Помню сына и жену и сотни людей, коллег, приятелей, знакомых… помню свой дом и город и другие города – в России, Штатах, Испании, Чехии, Польше… Помню, чем болел и как подыхал от нефропатии… Все помню! Рассказать тебе об этом?

Вспышка ярости обессилила его. Он уткнулся лицом в ладони и не сразу понял, что Эри уже не трясет, а нежно гладит его плечи.

– Хорошо, пусть так… Скажи, откуда ты взялся?

– Из прошлого, – глухо пробормотал он, – из двадцатого века. Точнее, из самого начала двадцать первого. Две тысячи второй год, Земля, Россия, Петербург. Это город в дельте Невы, на берегу Финского залива.

Видимо, она не поняла, переспросила:

– Город на Поверхности?

– Да.

– Но на Поверхности никто не живет. Кажется, люди там никогда не обитали… даже в прошлом…

– Ты ошибаешься, солнышко.

Он замолчал, но тут же вновь заговорил, с трудом выдавливая слова:

– Не знаю, как это получилось, и не могу объяснить… Я чужой здесь, Эри, понимаешь? Я будто совершил путешествие во времени, но не в телесном обличье – странствовал мой разум, моя личность, мое «я». Что послужило причиной этому? Не имею понятия, не могу представить… Удивительно, не так ли? Даже страшно… Человек связан со своей эпохой такими крепкими узами, что их, казалось бы, не разорвать и не разрушить. Его представления о мире, знания, опыт, понятия о добре и зле – все, что составляет индивидуальность, все приковано цепью времен к определенным событиям и датам, жизням других людей и их деяниям… Как можно рассечь эту связь? И почему? Зачем? С какой-то целью или случайно? Не знаю… Но я – здесь, и значит, такое возможно. – Он покачал головой и вдруг с внезапной надеждой уставился на Эри: – Какие-то эксперименты ваших ученых? Наука, несомненно, прогрессирует и…

– Мне ничего не известно о науке и ученых, Дакар… то есть Павел. – Наморщив лоб, она печально и задумчиво глядела на него. – Я даже слов таких не слышала – ученые, наука… Есть ученики, и я была одной из них. Теперь я Свободный Охотник.

– Что это значит?

– Я выполняю поручения различных фирм и частных лиц, когда у них возникают проблемы… неприятные проблемы.

– Например?

– Например, есть человек с необычным даром, ценный для своих патронов. Приносит хорошие доходы, – пояснила Эри и усмехнулась. – Но голова у него не в порядке – то драку затеет, то кого-нибудь убьет в подлесной оттопыре… За таким надо приглядывать.

– Ты это обо мне?

– Может быть.

– Я… этот Дакар… убил кого-нибудь?

Эри неопределенно повела плечами.

– Ну, черт с ним, с Дакаром! Хотя погоди… Талант у него, говоришь? Какой?

– Ты – инвертор. Один из лучших в Мобурге. Наверное, самый лучший.

С минуту он размышлял, глядя в пол, затем поднялся, подошел к креслу, попробовал натянуть лежавшее там одеяние. Эри скользнула следом, помогла. Одежда оказалась непривычной – ни белья, ни носков, только облегающий комбинезон, слишком яркий и пестрый.

– Побриться бы… – Ощупав щеки, он убедился, что в этом нет необходимости. Есть тоже не хотелось, и мочевой пузырь не предъявлял претензий. Странно…

Он повернулся к девушке – та облачалась в свой наряд, бывший на удивление скудным. Передник спереди, передник сзади, поясок и что-то вроде лифа – непонятно, на чем держится… Но держалось прочно.

– Ты мне не веришь? Нет?

Она прищурилась, в сомнении сдвинула брови, но ничего не сказала. Он вздохнул.

– Ладно, я понимаю… Мне тоже не верится в чертовщину вроде переселения душ, однако душа моя тут и жаждет знаний. Давай считать, что это такая игра: я спрашиваю, ты отвечаешь. Договорились?

– Договорились, – хмуро выдавила девушка. Подвинув кресло к стене с камином-миражом – так, чтобы видеть комнату, – Эри забралась в него, поджала ноги. Фантомные языки огня плескались и танцевали у самых ее колен; казалось, она горит и не сгорает. Лицо ее было напряженным, даже мрачноватым, словно она заранее готовилась к неприятностям.

Он стукнул ладонью о крышку стола.

– Из чего это сделано, Эри?

– Из хитина.

– Хитин, вот как… Я думал, кость или черепаший панцирь… Здоровые у вас жучки! А там что?

– Там твой терминал.

– Для чего он мне?

– Для работы. Клипы записывать.

– Откуда я беру их, эти клипы?

– Из своей дурной башки! – прошипела Эри. – Сочиняешь!

– Значит, сочиняю… Там сочинял и здесь сочиняю… Видно, судьба! – Он покрутил головой и осторожно поинтересовался: – Скажи-ка, а эта вчерашняя красотка… голая, из саркофага… кто она такая? Или что?

Эри подскочила в кресле, едва не свалившись в камин. Глаза ее вспыхнули гневом.

– Брось меня дурачить! Хочешь сказать, одалиски никогда не видел? Куклы паршивой?

– Кукол видел, но не живых. Одалисок… хм… тоже, пожалуй, видел, по телевизору, но не таких, как эта. Больно уж неразговорчивая, хотя и шустрая… Она – человек?

Возмущенно фыркнув, Эри повторила:

– Человек, как же! Ты что, сам не заметил разницы?

– На ощупь – нет. Теплая, мягкая и…

– …тупая тварь! Их клонируют. Да… Павел! Штампуют в ГенКоне, как мебель, одежду или посуду, и продают! Болванам вроде тебя!

Он насупился, погрозил девушке пальцем:

– Не путай меня и Дакара! Дакар, возможно, был болваном, но я отношусь к другой весовой категории! Я из тех, кто хочет знать, так что игра продолжается. Что такое ГенКон?

– Концерн Генной Инженерии. Производит биотов, биочипы, различные органы и протезы. Еще – джайнтов и одалисок.

– И эти одалиски… для чего они?

– Будто не знаешь! – Мышцы Эри напряглись, зубы блеснули в угрюмой усмешке. Ему показалось, что сейчас она львицей прянет с кресла и вцепится в горло. Возможно, разорвет напополам…

– Теперь знаю. Безмозглые суррогатные женщины для сексуальных утех, твои конкурентки… А суррогатные мужчины тоже есть? Вместо фаллоимитаторов?

– Такие куклы не получаются, – мрачно сообщила Эри. – Сделать их в принципе можно, но с нервной системой какие-то сложности. В общем, не стоит у них.

– А с женщинами, значит, сложностей нет… нет сложностей… – Хмурясь и беззвучно шевеля губами, он прошелся по комнате от окна к голографической завесе – стены сбегались, словно желая загнать его в угол. Потом внезапно выкрикнул: – Мерзость! Какая мерзость! Сотворить живую неразумную игрушку! Надругаться над самым святым, над самым, самым… – Остановившись у панели, за которой прятался хрустальный саркофаг, он злобно пнул ее ногой. – А это что такое? Этот гроб, куда ее засунули?

Его реакция поразила Эри – она моргнула с недоуменным видом, затем ноздри девушки затрепетали, зрачки расширились. Похоже, от ее раздражения не осталось и следа – теперь, приподнявшись в кресле, она смотрела на него, словно на пришельца из бездн Галактики или марсианина о трех ногах. Весьма вероятно, так оно и было.

– Там криоблок и упаковочный контейнер… Я не очень разбираюсь в этом, Павел… Там устройство, которое поддерживает жизненные функции и…

Он резко повернулся.

– Вот что, милая: я хочу, чтобы этот контейнер убрали. Вместе с… с содержимым. Это можно как-нибудь устроить?

Из горла Эри вырвался то ли вздох, то ли всхлип. Она поднялась, сделала несколько шагов, медленно вытянула руки и, точно слепая, стала ощупывать его лицо. Пальцы девушки были прохладными, нежными и в то же время сильными; они скользили по лбу и щекам, спускались к подбородку, трогали губы. Ласка?.. «Нет, – подумалось ему, – что-то с нею происходит – вон виски в испарине и бледность…»

– Ты не Дакар… – пробормотала Эри. – Глаза Дакара, лицо Дакара, тело Дакара, но ты не Дакар… Ты думаешь и говоришь иначе… Дакар любил одалисок, любил оттопыровку и терпеть не мог вина. Для Дакара главным был сам Дакар, его удовольствия, прихоти, капризы. И он никогда не звал меня милой… Ни милой, ни солнышком… Это ведь очень древнее слово, да?

– Рад, что оно не забыто, – вымолвил он. – Кажется, ты начинаешь мне верить? Поверишь ли окончательно, если я расскажу тебе кое о чем? Про свою семью, родителей, работу, про наши города и мир, который помню? Еще – о солнце и звездах, горах и озерах, равнинах и настоящем лесе из живых деревьев? Лето я проводил в дачном поселке, в Карелии… там были сосны, огромные сосны с золотой корой… белки, синицы, дрозды… Однажды на болоте мы с сыном встретили лосенка…

Кажется, она понимала не все – отсутствие нужных терминов он восполнял русскими словами. Это получалось как-то само собой, автоматически и без усилия; привычные слова вплетались в речь, словно нити в златотканую парчу, не искажая узора и лишь делая его ярче и богаче. Он почти успокоился и думал сейчас о том, что если девушка поверила ему, то, вероятно, поверят и другие. Но нужно ли стараться, чтобы преуспеть в подобном начинании? Хороший вопрос! Мир, в котором он очутился, был странноватым и, уж во всяком случае, не походил на рай; к тому же не исключалось, что он представляет угрозу для этого мира. Павел слишком мало знал о нем и потому не мог представить, куда заведут рассказы о соснах, белках и синицах. Вполне вероятно, в камеру или в психушку.

«Книги, – мелькнула мысль, – книги или компетентный человек. Лучше всего то и другое. Черпающий из разных источников быстрее познает истину… Только где они, эти источники?»

Он подвел Эри к креслу, усадил, сел напротив и машинально забарабанил пальцами по столику. Его поверхность отзывалась резкими звонкими звуками, будто тонкий медный лист.

– Ты знаешь, что такое книги?

– Д-да. – Голос ее дрожал – видно, еще не справилась с волнением. – Листы из пластика, на которые нанесены слова, много слов – так что получаются всякие истории. Их можно читать. Древний способ передачи информации.

Древний, отметил он и спросил:

– Что у вас вместо книг? Видеофильмы? Компьютерные бродилки и стрелялки?

– Клипы. Бустеры на одного и на двоих, клипы с музыкой, со всякими зрелищами или историями, как в старых книгах. Ты… Дакар… он не делал бустеров и музыкальных клипов. Он сочинял истории, для развлечения.

– Учебные клипы тоже есть?

– Только в инкубаторах и в фирмах, в их центрах профессиональной подготовки, но, если нужны какие-то сведения, их можно запросить с терминала. Городской пьютер найдет их в общепланетной сети.

Он криво усмехнулся и пробормотал:

– Сожалею, но в справочных файлах эти названия не значатся, дем Дакар… Не сомневаюсь, что в этой сети много полезного, но ответов на свои вопросы я не нашел. Во всяком случае, не на все вопросы… Может быть, ответит человек? Историк, социолог, политолог? Имеются они у вас?

Эри покачала головой:

– Никогда не слышала о таких профессиях.

– Но система власти не может без них функционировать! Подобные люди нужны любому правительству, да и само правительство включает их! Как же иначе?

Снова отрицательный жест.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Дакар… то есть Павел. Паком клянусь, не понимаю! Есть Служба Общественных Биоресурсов, есть ВТЭК, ГенКон и тысячи компаний, фирм, союзов, корпораций… Но я никогда не слышала о правительстве. Возможно… – Эри призадумалась на секунду, – возможно, я попрошу одного человека, чтобы он поговорил с тобой. Крит постарше меня и знает намного больше… думаю, не откажет… когда-то мы были партнерами…

Тень промелькнула на ее лице, и он догадался, что расспрашивать об этом не надо. Кажется, термин «партнер» означал теперь нечто большее, чем прежде – друг, возлюбленный или, может быть, просто близкий человек. Так или иначе, Эри его потеряла. Почему? Ну, есть множество причин, по которым люди расходятся…

Он поднялся и снова начал описывать круги по комнате. Потом спросил:

– Не посмотреть ли нам какой-нибудь клип – из тех, сочиненных Дакаром? Любопытно, на что это похоже…

Покинув кресло, Эри направилась к шкафу рядом с одежным и вытащила маленький пестрый цилиндрик. Таких цилиндров величиной с мизинец тут было сотен пять или шесть – они торчали в обоймах-держателях, напомнивших ему заставленные книгами полки. Другие предметы не вызывали знакомых ассоциаций – какие-то плоские коробки, разноцветные баллончики, что-то вроде ошейников и поясов из металлических бляшек. Внизу валялись маски и странно изогнутое сиденье без ножек, зато с ремнями и объемистой сумкой, прикрепленной позади.

– Что за штука? Эта, вроде седла?

– Седло и есть. Седло для биота, – пояснила Эри, кивая на диван: – Сядь там, будет лучше видно.

Он послушно шагнул к мягкому ложу, присел, наблюдая за девушкой. Руки Эри порхали над фонтанчиком, и ему показалось, что она опускает цилиндр прямо в водную струю, в отверстие, из которого била вода – такая же, видимо, иллюзорная, как огонь в камине. Журчание фонтана смолкло, затем потускнел свет в комнате, и большое окно затянулось серым непроницаемым туманом.

– Эти фонтанчики… – произнес он, приподнимая брови.

– Голографические проекторы полного присутствия. Они у тебя… то есть у Дакара… года четыре. Дорогая вещь, сто шестьдесят монет! Не помнишь?

– Должно быть, богатый парень этот Дакар, – буркнул он вместо ответа. – Случайно не из новых русских?

Комната исчезла, сменившись обширным темноватым пространством. По левую руку – склон, очень крутой, изрезанный трещинами и пещерами, переходивший в каменные своды, незримые, но ощущавшиеся где-то во мраке. Справа, впереди и позади тянулись завалы из камней и щебня, обломки покрытых ржавчиной балок, колес и труб, груды мусора, рассеченные оврагами и траншеями, остатки непонятных, титанической величины машин. Эта свалка, в которой гранит был перемешан с битым или раздавленным пластиком и ржавой металлической трухой, уходила на многие километры и, кажется, не являлась безжизненной – что-то шелестело среди мусорных куч, потрескивало, бормотало. Люди? Животные? Подземные хищные твари? Этого он сказать не мог, но чувствовал нависшую над ним угрозу.

– Отвалы… – прошептала Эри, прижимаясь теплой упругой грудью к его спине. – Отвалы, клип о Черном Диггере Дуэро, один из самых лучших… Смотри, что будет…

Появился мужчина – высокий, мощный, в кожаных доспехах, с огромным топором в руке; за ним бежала полунагая девушка. Лица их были знакомы: воин – вылитый Дакар, только со шрамом от уха к подбородку, который, надо думать, являлся знаком мужества; девица, несомненно, Эри – стройная и синеглазая, с гривой рассыпавшихся по плечам светлых волос. У нее тоже был топор, но поскромнее. Выскользнув из каньона между двух мусорных куч, пришельцы быстро направились к пещерам. Щебень скрипел и визжал под их ногами, ржавая пыль кружила в воздухе, черный зев расселины надвигался, готовый заглотить их, словно чудовищная пасть. Ему, зрителю, вдруг стало ясно, что эти двое бегут, спасаются; каким-то неведомым образом он ощутил рукоять топора в ладони, струйки пота на висках и затхлый запах свалки. Еще он услышал шорох шагов за спиной, и этот звук вселял уверенность и отвагу: она с ним… она прикрывает его… так, как и положено партнеру… его возлюбленной…

– Сейчас, сейчас… – шептала Эри – та, настоящая, сидевшая рядом и крепко обнимавшая его. Ее сладкий аромат пробивался сквозь запахи свалки.

В темноте расселины что-то зашевелилось, блеснули алые глаза, полуметровые клыки, страшная морда нависла над беглецами, вскрик Эри слился с воплем девушки-беглянки и гневным рыком воина. Он перехватил топор обеими руками, занес над головой, ударил; брызнула кровь, череп треснул под лезвием, пещерное чудовище завыло – жутко, протяжно. Сзади кто-то откликнулся, сородичи твари или иные существа, которые гнались за беглецами; их рев и вопли эхом раскатились под высоким сводом. Воин в яростном безумии рубил и рубил визжавшего монстра, девушка помогала, ловко орудуя топором, тварь готовилась издохнуть, но тут на ближнем мусорном холме возникли чьи-то смутные фигуры. Свистнул камень, потом другой и третий, он ощутил удар в плечо, дернулся и крикнул:

– Хватит! Остановить трансляцию!

Видимо, это были нужные слова: монстр, беглецы и их враги пропали, за ними растаяла гигантская пещера-свалка, а вместе с ней исчезло чувство сопричастности. Уже знакомые предметы проступили сквозь редеющую мглу, вернув их из сказки в реальность: стол с креслами, камин с неугасимым огнем, журчащие фонтанчики, молочно-белый потолок, окно. Тоже сказка, если припомнить, куда он попал – в какой мир и в чье тело.

Эри над ухом пробормотала:

– Ну, вот… Даже не посмотрели, как Дуэро бьется с манки… Разве тебе не интересно?

– Чукча не читатель, чукча писатель, – вымолвил он со вздохом и, поймав ее недоуменный взгляд, добавил: – Ничего нового, солнышко, по крайней мере, для меня. Отважный герой с красоткой-подругой делают дракону харакири… Кровь, топоры, сопли, вопли и хруст костей… Знаешь, сколько я сочинил таких историй? Лучше уж не вспоминать…

– Сочини еще, – сказала Эри. – Я знаю, у тебя получится. Не хуже, чем у Дакара.

– Может быть. Пища, кров, здоровье и муза-вдохновительница… Что еще нужно писателю? Рюмку коньяка и лимон на блюдечке…

Он поднялся и, приблизившись к рабочему столу, осмотрел торчавшие из него рукояти и диск, вмонтированный в пол, хмыкнул и повернулся к девушке.

– Вот что, Эри… Этот Крит, партнер твой бывший, – с ним можно повидаться? Посидеть в каком-нибудь теплом местечке, выпить, о жизни потолковать… Есть ведь у вас такие места? Бары, кафе, кабаки? Уверен, есть! Можно забыть про Эйнштейна и Ньютона, но не дорогу в кабак. Кабак, он вечен, как разговоры о главном: что делать и кто виноват… Интересные вопросы, верно? Хотелось бы мне с ними разобраться…

– Я свяжусь с Критом, свяжусь обязательно, но не сейчас. Крит в Мобурге и никуда не денется. Лазает, должно быть, по щелям или спускает монету с одалисками. – Сложив руки на коленях, Эри задумчиво смотрела на него. – С Критом мы спешить не будем, найдутся дела поважней. Ну-ка, подойди ко мне… ближе, еще ближе… наклонись…

– Эй, что ты задумала? – воскликнул он, чувствуя, как ее пальцы ищут застежку под воротником.

– Прощай, Дакар, здравствуй, Павел, – прошептала Эри. – Назови меня солнышком…

Глава 6

Крит

Любые крупномасштабные перемены возможны только при полной поддержке населения. Чтобы обеспечить ее, следует поставить людей перед выбором: перемены или неизбежная и быстрая гибель. Необходимо измыслить причину гибели, которая должна представляться объективной, не зависящей от человеческой воли, понятной и связанной с каким-нибудь природным катаклизмом, к восприятию которого люди уже подготовлены средствами массовой информации. Например, падение астероида, изменение магнитного поля Земли или иная угроза, сходная с той, что погубила динозавров.

Разумеется, эта угроза будет ложной, существующей только в сознании населения.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Третья

Я прибыл в «Хика-Фрукты», как договорились, в середине третьей четверти. Ствол их не в центральном районе, а поблизости, в Желтом секторе, где арендный взнос не столь высок; компания хоть и большая, богатая, но местный филиал не самый крупный. Говорят, что в Хике у них четыре колонны с цоколями в виде пирамид, что пирамиды те обложены мозаикой и между ними – водоем и дерево в три человеческих роста и что у Ларедо, их короля, в закрытой зоне полно таких деревьев. Не знаю, не знаю… В Хике я не бывал и тех чудес не видел. А вот с Борнео встретился не в первый раз – перепадали и прежде мне контракты, семь или восемь, за годы моих охотничьих трудов. И это правильно: значит, помнят, за кого я бился в Тридцать Второй ВПК.

Борнео сидит на самом верхнем ярусе, под куполом, выше только технический блок да раструб воздуховода. Гранды всегда там сидят, что объясняется не любовью к чистому воздуху и не желанием возвыситься над подданными, но заботой о собственной шкуре. В любой заварушке ствол штурмуют снизу, пешим ходом – воздушные бои хотя не возбраняются, но лишь до пятидесятого яруса. Ну, а сражаться под куполом – это чистый криминал и нарушение Первого Догмата! Купол – штука неприкосновенная, как воздуховоды, пьютеры, трейн-тоннели, энергетический комплекс и водокачки. Любая царапина на куполе от пули или разрядника есть покушение на среду со всеми вытекающими: суд Вершителей, затем – измельчитель либо Старые Штреки с крысюками. Поэтому чем выше, тем безопасней. Гранды об этом помнят, и я не забываю – мой патмент тоже у самого купола.

Кабинет у Борнео просторный и круглый, на целый ярус, с тремя персональными лифтами и специальным балконом для приземления биотов. На стенах – терминалы, голографические экраны и прочее хозяйство, посередине – стол кольцом и медицинский кокон. В коконе Борнео и сидит, в кресле на колесиках, опутанный трубками и проводами. Кожа серая, обвисшая, пальцы не гнутся, у рта – звуковая мембрана-дефлектор… Он много старше Африки, в том возрасте, когда пересаживать органы бесполезно, но не торопится в Ствол Эвтаназии. То ли хочет жить вечно, то ли в коконе все предусмотрено: надавишь кнопочку и вознесешься к предкам. Хотел бы я знать, где эта кнопочка… Хотя, с другой стороны, что на Борнео обижаться? Гранд как гранд, а случай с рыжим, которого я ножиком проткнул, первый в нашей практике. Может быть, Борнео тут и ни при чем.

Однако я был начеку и держался поближе к балконным дверям и своему биоту. В кабинете, кроме Борнео и Лимы, присутствовали три охранника в зеленой униформе, так что шансы были пятьдесят на пятьдесят: три излучателя против моего протеза. Вообще-то к грандам вооруженных не пускают, но ведь протез не отстегнешь! «Ванкувер» не заряжен, и ладно… А что я могу сотворить пальцем, о том не всякий знает. Борнео с красоткой Лимой точно не догадывались.

Впрочем, все происходило тихо-мирно: проверили браслет Джизака, затем я подставил свой обруч под считыватель и развернул генетическую карту. Бледные мерцающие сполохи гасли над столом и вместе с ними таял личный код: Джизак, уроженец Мобурга, дата рождения – первый день 42 пятидневки, 750 год. Налюбовавшись этим зрелищем, Борнео включил звуковую мембрану и отдал распоряжение Лиме: зафиксировать смерть в пьютере ратуши и рассчитаться с исполнителем. Я подошел к терминалу, сунул в отверстие обруч и стал богаче на пятьсот монет. Все это заняло четыре минуты двадцать две секунды.

Выходит, «Хика-Фрукты» не подсылали рыжего? Кто же тогда? Загадочный вопрос! А я загадок и тайн не люблю, особенно если они грозят здоровью.

– В расчете, Охотник? – прохрипел Борнео. Голос его, искаженный мембраной, напоминал лязг металла по камню.

– В расчете, досточтимый гранд, – отозвался я. – Кажется, мне говорили о новом контракте? Я не ослышался?

– Контракт не с нами, мы посредники. Одна из фирм просила о содействии. Лима вас проводит.

С этими словами Борнео забыл о моей ничтожной персоне, выключил дефлектор и начал медленно вращаться вместе с коконом, всматриваясь в мерцающие над терминалами экраны. Их было тридцать шесть – по штуке на каждую латифундию «Хика-Фруктов» в окрестностях Мобурга. На одних плантациях джайнты собирали урожай, огромные дыни, бобы, орехи, яблоки и, кажется, бананы; на других серым потоком струился из башен компост, брызгали струйки воды из оросительной системы, загружались бункеры и чаны перерабатывающих фабрик, скользили по лентам транспортеров банки с пюре и джемами, винами и соками, растительным мясом и пищевым концентратом. Повсюду яркие оттенки: зеленые, желтые, розовые – листва, плоды и упаковочные контейнеры… Повсюду, кроме разоренной латифун-дии – там по черной земле ползал посадочный автомат, напоминавший гигантского червя.

– Прошу сюда, дем Крит. – Лима потянула меня к лифту. Мы спустились на двадцать ярусов, и у меня было время поразмыслить, что за фирма обратилась к «Хика-Фруктам» за содействием. Странный случай, очень странный! К чему нанимателям посредник? Они свои тайны берегут, и если есть нужда в моих услугах, обходятся без третьих лиц. Чего же проще: пригласить в свой ствол для содержательной беседы? С каким-нибудь старшим партнером или грандом, если уж дело секретное и важное!

В конце концов я решил, что мой потенциальный наниматель из «Хлореллы» или из «Грибов и сои» – у этих нет филиалов в Мобурге. Хотя, с другой стороны, могли бы оплатить проезд до Боста или Паги… Я бы поехал. Люблю путешествовать.

Мы вышли из лифта на площадку, и Лима направила меня в узкую щель, куда и боком не протиснешься. Кое-как миновав ее, я очутился в камере-барабане пятиметрового диаметра; пол под ногами дрогнул, камера повернулась, стена запечатала выход. Можно сказать, закрыла наглухо.

Переговорный блок, гниль подлесная! Три утопленных в стене сиденья, над ними – колпаки: не хочешь, чтобы тебя видели, сядь, надвинь колпак до плеч и говори в дефлектор – даже голос не узнают. Еще имеется завеса – мерцает, делит камеру напополам, и можно биться об заклад, что по другую сторону все то же – три сиденья с колпаками. Ну и, конечно, мои наниматели.

Я сел, устроился поудобнее и начал гадать, откуда они, из «Хлореллы» или из «Грибов и сои». Или область их интересов тайная – скажем, производство пузыря? Пузырь вообще-то гонят частники, и я не слышал, чтобы этим увлекались в продуктовых фирмах. Хотя, с другой стороны…

Завеса исчезла, и я чуть не выпал с сиденья. Ни сои, ни грибов, не говоря уж о хлорелле… Передо мной был Конго, прежний мой патрон из ОБР, гранд СОС, Службы Охраны Среды. Семнадцать лет не виделись, однако он не изменился: рожа угрюмая, глаза бесцветные, челюсть с два кулака и черный облегающий мундир. Рядом с ним сидел какой-то щуплый остроносый тип, тоже в униформе Службы. Видимо, в чинах: бляху я его не разглядел, но обертка отливала шелком.

– Комес Крит, – с мрачным видом представил меня Конго остроносому.

– Свободный Охотник Крит, – поправил я его. Не с целью упрекнуть, а ради точности; хоть Конго вышиб меня из обров, я на него не обижаюсь. Скорей наоборот: он разглядел во мне то, чего я сам не понимал – тягу к излишней самостоятельности и нежелание подчиняться. Большой недостаток для комеса Службы!

Не обратив внимания на мою реплику, Конго произнес:

– Это Кассель, эксперт Общественных Биоресурсов из Кива. Работает вместе с нашей группой. – Он помолчал, обшаривая взглядом стены камеры, и добавил: – Есть дело, комес.

– Дело или контракт? – поинтересовался я.

– Не вижу разницы. Формальные вопросы мы урегулируем с помощью «Хика-Фруктов». Они тебя наймут.

Затем Конго кивнул эксперту Касселю, и остроносый наклонился, пристально всматриваясь в мое лицо. Вид у него был такой, словно он прикидывает, с какой стороны попользовать одалиску, спереди или сзади.

– Вам приходилось работать на стекольщиков, комес Крит? Я имею в виду, на Фирмы Армстекла?

– Нет, дем Кассель.

– На Оружейный Союз?

Я покачал головой. У Союза своих бойцов хватает, наемники им не нужны. Разве что в исключительных случаях.

– Хорошо! – Эксперт продолжал буравить меня своими маленькими глазками. – К нам обратились стекольщики, комес Крит. Неофициально. Есть подозрение, что Союз – и, возможно, кое-какие другие корпорации – имеет доступ к сверхнормативным ресурсам. Стекло, черные и цветные металлы, сплавы железа, медь, алюминий, никель, хром…

– Черные Диггеры?

– Нет, не пачкуны. Вы понимаете, что это означает?

Еще бы! Все в нашем мире взаимосвязано, все движется по накатанным дорожкам, и хоть отклоняться от них не возбраняется, однако лишь на волос. В Эру Взлета вместе с куполами были отстроены Хранилища, и в них заложено сырье – металлы, полуфабрикаты, уголь, нефть и прочее, что предки сочли необходимым. Сырье отпускают по норме и твердой цене, в пределах предложения и спроса, а поступающие средства идут в ОБР и ВТЭК. Иными словами, сырье – исходный капитал, который тратится на нужды общества: охрану среды и транспортных линий, снабжение энергией, водой и воздухом, текущий ремонт и производство пищевого концентрата. Это экономическая ось, вокруг которой все вращается, и склоки между фирмами не в силах ее поколебать. Так же, как старания диггеров. Я знаю, сам был пачкуном! Если случается им откопать что-то полезное, не из древних вещиц, а просто медь или стекло, то появляются проблемы – как разрезать и доставить и кому продать. Много суеты и мало пользы – цену ведь не спросишь выше, чем в Хранилищах.

Голос Касселя прервал мои раздумья:

– Судя по масштабам, это не диггеры, комес Крит. После обращения стекольщиков мы отследили ряд показателей и выяснили, что, например, закупки армстекла Оружейным Союзом снизились на пять процентов, меди и хрома – на три, никеля – на полтора. Разумеется, в округленных цифрах… Но энергопотребление в их производственных зонах выросло! Они выпускают больше продукции, причем такой, которой традиционно занимались Фирмы Армстекла или Трест Цветных Металлов. Стволовые блоки и панели, трейны, авиетки, даже мебель…

– Давно? – спросил я.

– Около трех лет, и объемы производства возрастают. Прежде всего у нас в Киве, здесь, Мобурге, а также в Сабире и Дайле. – Кассель выставил палец и потряс им у длинного носа. – Возрастают! Что свидетельствует о развитых инфраструктурах в этих куполах, позволяющих брать сырье с меньшими затратами, чем цены Хранилищ. Налаженная сеть добычи, переработки, транспортировки и доставки – вот что это такое! Но к Союзу она не относится. Союз и другие компании – потребители, и мы не вправе интересоваться, кто и откуда им поставляет сырье. Не наша юрисдикция! Это ясно, комес Крит?

– Вполне. Я служил в СОС и представляю сферу полномочий ваших контролеров.

– Наших, – небрежно обронил Конго. – Если возьмешься за работу, получишь статус комеса. Временный.

Поглядев в его бесцветные глаза, я усмехнулся.

– Комесом я был семнадцать лет назад. Не претендую на магистра, досточтимый, но звание легата…

– Легата, хм… Ну, Пак с тобой, договорились! Статус легата и тридцать монет в день на весь период расследования.

– Сто, – отрезал я и повернулся к Касселю: – Значит, вы ищете некую фирму «икс», источники ее ресурсов, тайные хранилища и транспортные сети… Вы исследовали Отвалы и древние тоннели в Киве?

– Исследовали, но не до конца. Мы потеряли там троих.

Я пожал плечами. Отвалы есть Отвалы. В Отвалах всякое случается.

– Сорок монет, – с натугой проскрипел Конго.

– Сотня плюс возмещение за увечья.

– А одалиску в постель не хочешь?

– Здесь пятьсот монет. – Я нежно погладил свой обруч. – От «Хика-Фруктов», досточтимый, за одни-единственные сутки. А сорок в день… – Губы мои растянулись в презрительной ухмылке. – Почему бы эксперту Касселю не поискать другого Охотника, в Киве?

– Ты знаешь почему, мерзавец! Пятьдесят!

Конечно, я знал. Кто бы ни разведывал залежи сырья, некая фирма «икс» или Черные Диггеры, он нуждался в охране и защите. От манки, крыс и конкурентов, а также от любопытного эксперта Касселя из ОБР… Значит, наймут Охотников, и не десяток, а пару сот, если судить по масштабам добычи. Самых лучших выберут, не поскупятся! Обратись к такому Служба – вся операция засвечена… Тут особый человек необходим, доверенный и с безупречной репутацией. В общем, вроде меня.

Поэтому я твердо произнес:

– Условия прежние. Не согласны, ищите другого. Вот, например, Дамаск… или Хинган…

– Они у меня не служили и не работали на Диггеров, – буркнул Конго. – Семьдесят!

Репутация и опыт! Опыт и репутация! То и другое дорогого стоит! А еще больше – факты, которые тебе известны, а нанимателям неведомы.

Вытянув ноги, я вздохнул и с интересом заглянул в колпак, висевший над головой. Затем промолвил:

– Кстати, об этой фирме «икс»… Название «Каир» вам ничего не говорит?

Гранд с экспертом переглянулись. Кассель хмыкнул, Конго ткнул в браслет, прищурился, рассматривая возникшую в воздухе таблицу, и хмуро буркнул:

– Мозги прокисли, Крит? В реестре нет такой компании.

– А бляха есть, – отпарировал я. – Бляха, обруч без эмблемы и разрядник. Еще – моя обертка с дырами от излучателя. Ну и, конечно, труп. – Бросив изучать колпак, я поглядел на Конго. – Кто-нибудь знает, что вы собираетесь нанять Охотника? Скажем, меня?

Кассель нервно заерзал в кресле.

– Что это значит, досточтимый гранд?

– Цену набивает. Большой мастер!.. – пробормотал Конго, но вид у него был очень неуверенный. Он повернулся ко мне: – Когда и где в тебя стреляли? Кто и почему? Докладывай! Живо, а то гарбич выбью!

Я доложил во всех подробностях, и не успели мы закончить с этой темой, как к месту происшествия был выслан скаф. В оперативности Конго не откажешь! Дело знает и Службе предан до часа эвтаназии. Был бы нравом поприятней и щедрее – лучше не сыскать патрона!

Труп, разумеется, нашли. Куда ему деться, покойнику, из коридора, где червь не проползет?

Выслушав рапорт патрульных и поглядев на рыжего, Конго совсем помрачнел и, отключив браслет, уставился в стену камеры. Потом поглядел на меня. Так поглядел, как будто рыжий был нанят мной с известной целью – выдоить из ОБР монеты.

– Ну, пальнули тебе в спину… Случается! И в Тоннеле случается, и в подлеске… Мало ли там бродит оттопыренных капсулей!

Я подскочил на сиденье, чуть не треснувшись лбом о колпак.

– Капсуль! Во имя Пака, досточтимый! Капсуль в шелковом фантике от Пармы! С бляхой и обручем без клейма! Мы что, тут в шост играем?

– Бляха и обруч в твоем патменте? Принесешь! – распорядился Конго, затем подумал, помрачнел еще больше и проскрипел: – Восемьдесят!

– Троих уже в Отвалах потеряли, – заметил я, подмигивая Касселю. – Я мог стать четвертым. Тоннель, конечно, не Отвалы, но…

– Девяносто!

– Сто!

– Чтоб Купол на тебя обвалился, потроха крысиные! Сто, если что-нибудь найдешь!

Вот это уже разговор! Ну, а найти – найду… Еще не случалось такого, чтоб я искал, да не нашел. Года три назад Чогори, один из грандов Первой Алюминиевой, задумал прогуляться по Отвалам и напоролся там на шайку дикарей. Я и его нашел – правда, по частям: голову – отдельно, руки – отдельно. Все остальное уже сожрали.

Пока я пытался припомнить, скольких манки уложил и покалечил в той кровавой экспедиции, гранд с экспертом вполголоса шептались. Кажется, даже спорили: Кассель настаивал, а бывший мой патрон как будто возражал. Но не слишком энергично; когда он берется за дело по-настоящему, его не переспоришь.

Наконец они сошлись на чем-то, и Конго сделал знак рукой.

– Завтра с экспертом Касселем отправишься в Кив, изучишь ситуацию на месте. Дней на пять-шесть… В Отвалы там заглянешь, в щели и древние штреки… Потом вернешься и поищешь здесь.

– Как утверждает дем эксперт, поставки идут из Кива, Мобурга, Сабира и Дайла, – заметил я. – Почему бы не начать с Мобурга? Тут я лучше ориентируюсь.

Конго побарабанил пальцами по браслету, угрюмо насупился и сообщил Касселю:

– Теперь понимаете, партнер, почему я выгнал этого типа? Работа еще не начата, а он уже лезет с собственным мнением… Слишком резвый! – Он вперился в меня, топнул ногой и прорычал: – Едешь в Кив! На полную пятидневку! Выполнять, легат!

Не люблю, когда мной командуют. С другой стороны, пятидневка – это пятьсот монет, и, надо думать, без большого риска. Ну, полазаю в Киве по Отвалам, потолкаюсь среди диггеров… Может, что-то и узнаю.

Кончалась третья четверть, когда я покинул ствол «Хика-Фруктов». Летели мы не спеша – допинг, в котором меня поджидала Эри, был в соседнем секторе, и Пекси еще помнил дорогу к ней. Однако, сидя на его спине, я не пытался потревожить прошлое, не строил догадок о том, зачем понадобился Эри, не думал о новом контракте, о предстоящих поисках и путешествии в Кив. Меня занимали другие мысли.

Слишком уж Конго помрачнел, увидев рыжего… Случай, в общем, рядовой – стреляют и в подлеске, и в лесу, по самым разным поводам: ревность, зависть, перебор с «разрядником», свары из-за женщин или, к примеру, из-за ставок на тараканьих бегах. Вполне возможно, что этот рыжий оттопырился и позавидовал мне черной завистью: сидит, мол, тип в компании приятелей, деликатесы жрет и тискает девицу в голографической обертке – то есть, прямо скажем, без всего… Хотя стрелял он так, как оттопыренные не стреляют – руки точно не дрожали.

Ну, не в рыжем суть, а в Конго! Увидел, помрачнел и сразу согласился отвалить монету… Пусть не сразу, но без особых споров, что не в его характере – он хитер, прижимист и упрям. Однако уступил… С чего бы? Мне показалось, что Конго чувствует себя виновным, и этот выгодный контракт являлся компенсацией. Небывалая щедрость! А кроме того, поездка в Кив… Гниль подлесная! Зачем таскаться в этот Кив, не лучше ли начать с родных Отвалов? Но – приказано… очень настоятельно приказано, с топотом и рычаньем… Так, словно меня хотели убрать из Мобурга.

Одолеваемый такими мыслями, я приземлился под стволом 3073, на переходе у третьего яруса, слез и зашагал к допингу. Роскошное заведение этот «Сине-Зеленый»! Тянется от ствола к стволу, и за прозрачной стенкой видны диваны и столы в уютных нишах, старинные лампы из бронзы, шеренга раздаточных автоматов и пол из синих и зеленых плиток. Над каждым диваном и столиком – древесные ветви с огромными листьями и яркими цветами, а потолок – голубой, и что-то плавает на нем помимо светового шарика, изображающего солнце. Что-то такое белесое, округлое, пушистое… Конечно, голография.

У входа я наткнулся на хоккеиста Парагвая. Он был раскрашен под осу черными и желтыми полосками и прижимал к груди баллончик с «веселушкой». Кажется, уже пустой.

– Сс-свободный Охотник Крр-рит! – Парагвай растопырил руки. – Как-кая неожиданоссь! Как-кая чессь! П-пойдем крр-рыс ловить?

– Ты даже на приманку не годишься, – сказал я, пытаясь обойти Парагвая сбоку.

– Н-не гожусь. Сс-сегодня не гожусь, – покладисто согласился он. – Н-но я написал вам… написал…

Ему все-таки удалось схватить меня за пояс. Приподнявшись на носках, закатив глаза и потрясая баллоном с «веселушкой», Парагвай с завыванием продекламировал:

В Отв-валы я спустился.

Мррак, х-холод, п-пустота!

Н-не выбраться назад.

Затем хоккеист освежился из баллончика, хлопнул себя ладонью по лбу и печально вымолвил:

– Н-нет, что же эт-то я… п-память соссем отшибло… В-вам соссем дрр-ругое… т-такое…

Он снова начал завывать:

Ох-хотник в брроне,

Сслева сстена и ссправа…

П-пощади, не бей!

– Теперь точно убью, – сказал я и, растопырив пальцы протеза, потянулся к его горлу. Парагвай испуганно взвизгнул и отскочил. Допинг не был пуст, но ни одна голова не повернулась в нашу сторону. Кто тихо оттопыривался, кто лежал с закрытыми глазами, а кто показывал всем видом, что такие сцены здесь не считаются редкостью.

Обнаружив Эри в одной из ниш, я просочился сквозь голограмму с цветами и листьями. Эри, как всегда, была великолепна – в голубом узорчатом переднике и золотистой маске под цвет волос, с которой свисали хрустальные нити. Перед ней стоял баллончик с чем-то изысканным и легким – «стук-бряк» или «звени-уши».

Она сняла маску и в знак приветствия коснулась пальцами моей груди.

– Крит…

– Эри…

Смотреть на нее было гораздо приятнее, чем на Борнео или Конго. Зато они – источник прибылей, чего не скажешь о женщинах. Женщины – это расходы, капризы, упреки и много пустой болтовни.

Но к Эри последнее не относилось – она, как правило, знает, чего хочет, и переходит прямо к делу:

– Ты мог бы встретиться с Дакаром?

– Твой приятель, так? Что ему нужно?

Она поведала странную историю. Прямо скажем, фантастическую! Я пропустил бы ее мимо ушей, если б не знал, что Эри столь же не склонна к выдумкам, как я, Дамаск или Хинган. Все мы прагматики и реалисты – без этих качеств Охотнику не выжить. Столкнувшись с чем-нибудь невероятным, мы полагаем, что это иллюзия или обман, и мы обычно правы. Но, кажется, случай с Дакаром не подходил под эти категории.

Он считался лучшим инвертором Мобурга, и хоть я о славе Дакара не слышал и видел его всего лишь пару раз, это ничего не значит – я не работаю на Лигу Развлечений и не смотрю клипов с псевдожизнью. Дакар сотворил их немало, сотни три или четыре – расхожий товар из грез и снов на радость легковерным идиотам. Других достоинств, кроме буйной фантазии, за ним не значилось и даже наоборот – любил изрядно оттопыриться и побуянить. Что для подданных Лиги не редкость; как утверждают хоккеисты, диззи и прочие уроды, творцам необходимо разрядиться – мой Парагвай, любитель ярких впечатлений, тому пример.

Ну, речь не о нем, а о Дакаре… Однажды он влип в историю – нюхнул «отпада» и вышиб какому-то капсулю мозги. Гниль подлесная такого не прощает, мстит, особенно если погибший из банды. Начались у инвертора неприятности, и, чтобы закрыть вопрос, Лига пригласила Эри, как и положено по Второму Догмату: безопасность подданных – дело их корпораций. Эри вопрос закрыла (два трупа, разбитая челюсть и переломы ребер), но, к сожалению, сама попалась на крючок. Не знаю, чем ее пленил Дакар – может, талантом сочинять побасенки об удалых парнях и их красавицах подружках? Тем более что все эти удальцы похожи на Дакара, ну а подружки – вылитая Эри… Или она на него польстилась от одиночества? Хотя, с другой стороны, мужчина он видный…

Здорово он ее помучил, лет, должно быть, шесть. Правда, и Эри не без изъяна, а точнее, с прихотью: мечтает о светлой и вечной любви и чтоб никаких там одалисок или натуральных баб. Ревнует! Вредный пережиток, потому мы с ней и расстались… Ну, это уже другая песня.

На прошлой пятидневке Дакар поехал в Пэрз, и что-то там случилось, в Пэрзе, во время кутежа (а покутить он любит) или в трейне; словом, уехал Дакар, а возвратился человек без имени и памяти. То есть имя и память у него имелись, но не такие, как были у Дакара: он утверждает, что зовут его Павел (бессмысленное прозвище!) и что явился он из мест, которых уже не существует, из Эпохи Взлета или из более древних времен. По виду, однако, Дакар, и, как заметила Эри, разницы в постели тоже нет. Но о простых вещах – без всякого понятия: ни фантик натянуть, ни дверь открыть, ни к лифту подойти, ни торкнуться к раздаточному автомату… Спрашивает, говорит, много говорит, но непонятно. Словом, лицо Дакара, тело Дакара и гарбич Дакара, а мозги и память – так вовсе не его. Чудеса!

Выслушал я Эри, прищурился, подумал и спросил:

– Не ошибаешься, детка? Может, каприз у него такой? Может, он историю для клипа сочинил и проверяет, как ты отреагируешь? Парни из Лиги все повернутые. Кто к бандитам лезет в щель, кто над девушками шутки шутит…

Она с задумчивым видом играла хрустальными нитями маски. За моей спиной раздался хлопок, затем потянуло сладким приторным ароматом – раскупорили баллончик с «веселухой». Поморщившись, Эри сказала:

– Это не шутки, Крит. Он… понимаешь, он другой, не такой, как мы, как ты или я или как эти. – Она кивнула в сторону соседних столов. – Не потому, что глупые вопросы задает – иначе думает, иначе чувствует… Другие знания и опыт, другие мысли… Пришелец из прошлого и, кажется, очень несчастный.

– Несчастный?

– Да. Потерявший близких и свой мир, свою реальность. – Эри пропустила нити между пальцами, вздохнула и добавила: – Знаешь, он рассказывал мне о Поверхности.

Глаза у меня полезли на лоб.

– О Поверхности? С чего бы?

– Он утверждает, что жил там. В городе на Поверхности, у водоема. Такой длинный-предлинный водоем, в котором вода не стоит, а бежит, словно в трубе водокачки… называется «река»… Эта река тянулась через город, а в нем росли деревья и были улицы, мосты и здания, но не из триплекса и тетрашлака, а из бетона и каких-то других материалов. В одном из зданий он жил, вместе с женщиной и их сыном… Странно, правда? Он их все время вспоминает и зовет во сне… женщина была шатенкой с карими глазами… Азия… так ее, кажется, звали… Тоже странно: Азия – имя моей матери…

Глаза у Эри подернулись туманом. Она смотрела на меня, но видела нечто другое – должно быть, город, водоем, мосты и здания и эту женщину, с которой жил Дакар. Возможно, женщина и впрямь существовала – Дакар по этой части был мастак, но в остальном я не уверен. Город на Поверхности! Что за нелепость!

– Он хочет избавиться от одалиски, – тихо прошептала Эри.

– Надоела? Другую присмотрел?

– Нет. Просто хочет избавиться. Возьмешь?

– Не возьму. Можешь ее Хингану сплавить. Или Дамаску…

Избавиться от куклы! Теперь я понимал, что связывает Эри с этим новым загадочным Павлом-Дакаром, свалившимся к ней то ли из прошлого, то ли с Поверхности. Ее мечта о вечной, светлой и единственной любви была близка к осуществлению – конечно, если не считать той кареглазой шатенки.

– Ладно, – произнес я, похлопав ее по руке, – ладно! Пусть он не шутит, твой Дакар, не сочиняет баек и в самом деле жил когда-то наверху. Похоже на бредни блюбразеров, но я к ним отношусь лояльно – кто его знает, как там оно было в древние времена… Давай-ка перейдем к делу. Ты говоришь, он хочет встретиться со мной? А для чего?

– Вопросы, – нахмурилась Эри, – столько вопросов, что я в них чуть не утонула! Почему то, отчего это, кто, зачем, откуда, как устроено?..

– Есть терминал и справочная служба.

– Он говорит, что должен пообщаться с человеком. Он утверждает, что пьютеры глупы. Он спрашивает то, о чем они не знают.

– Например?

– О какой-то катастрофе, произошедшей в древности, еще до Пака и Эпохи Взлета. О том, когда она была и почему случилась. Он уверен, что люди жили наверху и только после катастрофы перебрались под землю. Еще он хотел бы выяснить, что на Поверхности сейчас – мертвое пространство… лес из живых деревьев… огромный водоем, покрывший сушу, или застывшая вода? Еще…

– Ну и вопросы! – прервал я Эри и ухмыльнулся. – Ты уверена, что я отвечу? Я ведь не блюбразер!

– Зато ты их знаешь.

– Знаю, это правда… – Я машинально напряг запястье, дуло «ванкувера» на мгновение высунулось и исчезло с легким щелчком. – С Мадейрой, что в тупике сидит, мы даже приятели – я его потчую ягодным пуншем, а он меня – байками о Синих Небесах… Свести его к Мадейре, что ли? Пришельца твоего?

– Хорошая мысль, – одобрила Эри. – Он про каких-то ученых толкует, про людей, исследующих прошлое, что роются в земле, разыскивают древние предметы и изучают их. Однако не диггеры и не торговцы хламом из Отвалов… историки и еще арх… арх… – Она пожала плечами. – Нет, не помню! Сложное слово, непривычное, и этих слов у него до купола.

– Как раз для Мадейры клиент, – сказал я и поднялся. – Но завтра мы к Мадейре не пойдем, завтра я в Кив уезжаю. Дней на пять.

– Контракт?

– Контракт. Возможно, ты…

«Не взять ли ее партнером?» – мелькнула мысль, но я не позволил ей сорваться с языка. Мое расследование лишь начиналось, и я не знал, нужны ли мне будут компаньоны и помощники. Опять же дело тайное, без Конго не решишь, кого привлечь и как использовать… И, кстати, как платить. Не из моей же сотни!

Мы стукнулись браслетами, и я покинул «Сине-Зеленый». Но у порога обернулся.

Эри смотрела мне вслед, ее лицо скрывала маска, но тень, скользнувшая у прорези для глаз, вдруг осенила металл крылом надежды и печали.

Глава 7

Дакар

В какой бы конкретной форме ни были реализованы перемены, будь то поселения на внеземных искусственных спутниках, колонизация других миров или глубин океана либо иной проект, который мыслится в настоящее время абсолютно фантастическим, одна из главных целей Метаморфозы такова: создание жизненной среды, в которой можно сосредоточить огромное население, среды, полностью подконтрольной человеку и управляемой им, среды, которая не допускала бы кризисов и экологических катастроф. Разумеется, для выполнения этих требований производство должно быть безотходным, а все виды исходного сырья – многооборотными.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Четвертая

– Красная площадь, – сказала Эри. – А за ней – Дворцовая.

Он огляделся. Башни с алыми звездами, квадратные и круглые, кирпично-красная зубчатая стена, арка в ближней башне и человеческий поток, который вливается в нее… Это впереди, а сзади – вытянутый бело-зеленый дворец причудливой архитектуры, украшенный лепниной и изваяниями, решетками, лестницами и портиками. Над башнями крепости и над дворцом вставали гигантские цилиндрические монолиты из материала, похожего на хрусталь, розовые и зеленоватые, смыкавшиеся с куполом в необозримой высоте. Ниже, метрах в семидесяти или восьмидесяти над землей, что-то мерцало и посверкивало – будто паутина, сплетенная из мириад нитей. Если не считать этих добавок, вид был знаком. И поразительно нелеп!

– Кремль, Спасская башня. – Он вытянул руку к крепости. – А это – Зимний дворец с Эрмитажем… Копия, подделка! Все тут подделка, даже название города. Мобург, ха! Надо же, Мобург, хрен моржовый! Не Москва, не Петербург – Мобург…

Эри слушала его, недоуменно хмурясь. Они стояли на площадке, приподнятой над транспортными дорожками, обтекавшими ее, словно островок в море человеческих голов и плеч. Дорожки струились к аркам под башнями, а на площадке было сравнительно безлюдно, лишь сотни три одетых, полуодетых и почти раздетых, толпившихся у круглых и прямоугольных тумб. Он уже знал, что эти устройства – раздаточные автоматы, такие же, как холодильник в его патменте. Одни походили на колокол или на поставленную на попа цистерну, другие – на спичечный коробок; самый ближний напомнил ему огромную банку из-под пива, окрашенную в золотистый цвет.

Шум, гул, хохот, шарканье ног, непривычные запахи, то острые, то сладковатые, звон автоматов, сотни жующих челюстей, какие-то баллончики, бутылочки, пакеты… Нигде, однако, ни пылинки, ни соринки.

– Сколько народа… – пробормотал он, глядя на стремящийся к аркам поток. – Что они делают? Куда идут? И зачем?

– Ты не помнишь? Мы здесь бывали, – сказала Эри, махнув в сторону декоративного кремля. – Это Колонны Развлечений, и в одной из них – филиал Лиги, которой ты принадлежишь. Ты ее потомственный подданный.

– Я принадлежу лишь самому себе, – заметил он, поворачиваясь к бело-зеленому дворцу. – А там что такое? И что висит вверху, над площадью?

– Вверху – сеть безопасности, а те зеленоватые стволы – ГенКон.

Он брезгливо поморщился:

– Шарага, где делают одалисок?

– Точно.

От шума, суеты и запахов у него кружилась голова. Он не любил находиться в толпе и даже глядеть на людские скопления; ему казалось, что в них человек теряет индивидуальность, уподобляется букашке среди других бессмысленных букашек, ползающих взад-вперед в огромном муравейнике. Это вызывало еще одну, столь же неприятную ассоциацию: нависший над муравейником сапог, который может опуститься и раздавить его вместе со всеми обитателями.

Видимо, он побледнел – Эри смотрела на него с тревогой.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как дерьмо в проруби… Где тут можно выпить? Хотя бы вашего вина из слив?

– Сейчас. Подожди меня здесь. Я принесу.

– Зачем? Вот автомат. – Он покосился за золотистую пивную банку.

– Этот для другого. Жди!

Эри исчезла, растворившись в толпе, а он, шагнув к автомату, стал с интересом его рассматривать. Широкий цилиндр, примерно по грудь; в верхнем торце – отверстие, еще одно, поменьше, сбоку, и рядом – панелька с кнопками и надписями. Их удалось прочитать, но смысл оставался темным: «веселуха», «звени-уши», «писк», «стук-бряк», «рыло-в-пуху»… Любопытные названия! Кажется, тот врач из Медконтроля, Арташат, что-то говорил о «веселухе»… Какой-то напиток? Или наркотик?

Внезапно он понял, что окружен компанией из пятерых людей, молча и с нехорошим интересом взиравших на него. Три парня, две девицы, обе темноглазые, с обнаженной грудью и коротко стриженными волосами… Парни одеты поосновательней, но одежда странная – тонкое облегающее трико ярких расцветок, лиловой, розовой и синей. Как тот, из поезда, в желто-алом, вспомнилось ему. Он пригляделся и вдруг сообразил, что их одежда не из ткани и даже не одежда вовсе, а краска, напыленная на кожу. Кроме краски, были башмаки, передники на бедрах, широкие ремни и неизменные браслеты.

«По погоде вырядилась молодежь, – мелькнула мысль. – Климат в куполе стабильный, температура – двадцать пять по Цельсию, ни холода, ни зноя, ни ветра, ни дождя… Брызни краски от шеи до задницы и гуляй в передничке, как египтяне при Тутмосах и Рамсесах… Чего им только нужно, этим раскрашенным голышам?»

Одна девица подмигнула ему, другая оскалилась в ухмылке, поглаживая сосок на пышной груди. Вокруг сосков была татуировка: кольца из змеек или червячков, вцепившихся в хвосты друг другу.

Лиловый придвинулся к нему поближе, Синий и Розовый встали с обеих сторон. От Лилового пахло чем-то приторным, неприятным.

– Чего уставился, штемп недорезанный? Емово есть?

– Емово? Что за емово?

– Не пехтурь! Суй обруч в дырку, таракан!

Он снова не понял.

– В какую дырку?

– Сюда, моча крысиная!

Его схватили за локоть, развернули, толкнули, и рука с браслетом вошла в отверстие рядом с панелькой. Одновременно он почувствовал, как под лопатку уперлось что-то острое, шило или лезвие ножа. Нож, кажется, держал Лиловый, Синий вцепился ему в локоть, а Розовый лихорадочно тыкал кнопку на вспыхнувшей неярким светом панели.

– Скорее, – прошипела девушка, ласкавшая сосок, – скорее… «Шамановки», Турин, накапай… «шамановки» или «отпада».

– Пситаб еще не примеряла? Откуда здесь «шамановка»? – буркнул Розовый. – Здесь только…

Он не закончил – из отверстия в торце с тихим звоном поднялся небольшой серебряный баллончик, затем еще и еще. Розовый жадно схватил их, перебросил девушкам, снова потянулся к кнопке. Нажать, однако, не успел – чья-то ладонь ударила его за ухом, и тут же раздался болезненный вскрик Лилового. Они повалились на землю; Синий, выпустив Дакара, размахнулся, но получил коленом в пах и, скорчившись в три погибели, застонал.

– Тебя и на минуту нельзя оставить, – послышался голос Эри. – Ну-ка, банку подержи! Мешает!

Отступив от автомата, он машинально принял баночку с вином. Эри стояла слева от него, потирая ладонь о ладонь и насмешливо глядя на парней, ползавших у ее ног. Он не видел их лиц, только затылки и спины, синюю, лиловую и розовую, но, вероятно, досталось им крепко: Розовый хрипел и мотал головой, Синий держался за промежность, а пальцы Лилового были в крови.

– Я тебе, крыса, законопачу щель!.. – стиснув кулаки, пробормотала девица с татуировкой и двинулась к Эри, но другая вцепилась ей в пояс:

– Ползем отсюда, идиотка! Не видишь, напоролись на Охотника!

– Ползите, ползите, – проворковала Эри, пиная в зад Лилового. – Ползите, червячки! Вчера из инкубатора, а выступают…

Кое-как поднявшись, парни юркнули в толпу. Следом исчезли девицы с тремя серебряными баллонами.

– Что это было? – спросил он. – Чего они хотели?

– Это был грабеж, а хотели они «веселухи». И получили – за твой, конечно, счет. Капсули… Теперь оттопырятся и будут счастливы до завтрашнего дня.

– Капсули… Почему капсули? Это слово что-то значит?

– Категория Свободных, живущих на пособие, – пояснила Эри. – Воздух и жилье бесплатно, квота на энергию и воду, квота на потомство плюс рацион из пищевых капсул. Потому и капсули… Идем! Хочешь туда? – Она показала взглядом в сторону ближайшей башни.

– Нет. Давай-ка отправимся в такое место, где людей поменьше. – Отхлебнув холодного сладкого напитка, он огляделся. Ни один человек из толпившихся у автоматов не обращал на них внимания – так, словно никого не грабили и никого не били. Видимо, произошедшее с ним и учиненная Эри расправа считались рядовым событием.

Спустившись с площадки, они пробрались сквозь толчею, пересекли две или три дорожки и очутились на движущейся ленте, огибавшей бело-зеленый дворец. Он молчал, вцепившись в локоть Эри, в самый надежный из якорей, какие нашлись в этой реальности. Все остальное, люди и подземный город, дома, похожие на трубы, растянутая между ними сеть и нечто крылатое в вышине, то ли машины, то ли живые твари, было таким же далеким и странным, как марсиане на треножниках, рожденные фантазией Уэллса. Большая удача, что нашлась эта девушка, его поводырь и защитник в чуждом мире!

Он отпустил ее локоть и обнял за талию. Эри, откинув головку, повернулась к нему, и он заметил, что их глаза и губы были почти на одной высоте. Кожа ее восхитительно пахла, прядь волос щекотала висок, и на какое-то мгновение ему почудилось, что рядом с ним жена – в том далеком далеке, что называется юностью и проходит быстро и бесследно.

– Солнышко… – прошептал он и заглянул в глаза приникшей к нему женщины. Но они были не карими, а синими.

Дорожка, извиваясь и петляя, несла их все дальше и дальше, от площади к площади, мимо зеленоватых стволов ГенКона, похожих на цилиндрические аквариумы, мимо монолита в форме призмы, с цоколем, напоминавшим храм, мимо других строений, сияющих огнями, соединенных переходами воздушных улиц, со множеством балконов и террас, висевших, словно птичьи гнезда на деревьях неизмеримой высоты. Рукотворный лес в огромной полости под заменившим небо куполом… Сколько времени и сил ушло, чтоб сотворить такой подземный город и все другие города, которых, надо думать, не один десяток… Целый новый мир! Мир ему определенно не нравился, но титанический труд и упорство, с которым его создавали, были достойны уважения.

Эри отстранилась на миг, вытянула руку к желтому зданию с двойным портиком у входа и широкой лестницей.

– Узнаешь? Этот ствол…

– …похож на Смольный, – продолжил он и уточнил: – Снизу.

Снова прижавшись к нему, девушка улыбнулась.

– Верно! Ты начинаешь вспоминать! Это Смольная площадь и ратуша. Ведь так?

– Так для тебя, а для меня… – Вздохнув, он коснулся губами ее щеки. – Я помню другой Смольный, настоящий, не подделку. Тот дворец стоял на берегу Невы, около собора, и мы с женой…

Улыбка Эри поблекла.

Они пронеслись мимо гранитного столба, торчавшего перед ратушей. На его вершине поблескивал какой-то технологический объект – ни дать ни взять гигантская гайка двухметрового диаметра, каких на свете не бывает. «Ну и махина! – подумалось ему. – Тонн двадцать или тридцать – если, конечно, из железа, а не из пластика…»

Забавный монумент! Спросить у Эри?

Спросил, но о другом:

– Там, в ратуше, правительство? Нет, извини, – он потер висок, – ты ведь о правительстве не знаешь… Я хочу сказать, там – городская администрация? Люди, что управляют Мобургом?

– Там пьютер, Дакар… то есть Павел. – Она все еще путалась с его именами. – Городской пьютер, включенный в общепланетную сеть, банки данных и блоки… такие блоки… кажется, они называются портами… чтобы выходить на связь с любого места, через терминал или браслет.

– И в этом пьютере… Что? Что в нем, Эри?

– Все что угодно. Наши имена и адреса, наш статус, имущество, контракты, их оплата и отчисления во ВТЭК и ОБР. Сведения о том, кто когда родился, копии генетических карт, наследственная принадлежность, профессия, доходы.

– У вас, похоже, от налогов не укроешься, – проворчал он. – Что там еще, Эри?

– Данные о предложении и спросе, о потребности в ресурсах, об их наличии в Хранилищах, схемы транспорта и городских коммуникаций, распределение средств… Много всякого! Есть файлы компаний и фирм, открытые и закрытые.

– Закрытые? От кого?

– От подданных и конкурентов и даже в какой-то части от ВТЭК и ОБР. Они контролируют лишь поступление налогов и плату за ресурсы, а еще следят, чтобы не было серьезных разрушений во время войн.

– И у вас воюют… – мрачно промолвил он. – Собирают налоги и воюют, хоть без серьезных разрушений… Знаешь, милая, я всегда считал: кто воюет и собирает налоги, тот и правит. Эти ваши ОБР и ВТЭК…

Эри фыркнула.

– Они не воюют и не правят, они охраняют среду! Жизненное пространство, купол, здания, энергостанции и транспортные сети. Еще – воздуховоды, системы подачи воды, утилизации мусора и… и кое-что еще. – Она потерла лоб. – Инкубаторы, например.

– Серьезное дело, – согласился он, оставив попытки разобраться с принципами местной власти. – Ваш мир нуждается в охране. Ведь это, собственно, не мир, а лишь среда обитания.

– Почему?

– Мир – это нечто большее, чем города и люди, дороги, водокачки и энергостанции. Мир, разумеется, это включает, но большей частью состоит из элементов, неподвластных человеку, живущих по своим законам. Океаны и реки, леса и степи, горы, атмосфера, круговорот воды, чередование зноя и холода, бесчисленные существа, что обитают на планете. В более широком смысле – космические объекты, звезды, галактики, Вселенная… – Заметив недоумение в глазах Эри, он сменил тему: – Ты сказала, что ВТЭК и ОБР охраняют среду. А кто охраняет жителей города? Нас с тобой? От грабежа, насилия и смерти?

– Каждая корпорация в своем стволе, промышленной зоне, на своей территории. У всех есть охранные службы, а если не хватает подданных, чтобы охранять и защищать, то нанимают Свободных.

– Что-то я не заметил этих охранников, когда меня капсули грабанули, – буркнул он. – Там, на площади!

– А я? – серьезно сказала Эри. – Кто я такая, по-твоему?

Он коснулся золотых волос, погладил ее крепкое плечо.

– Ты… конечно, ты, валькирия… Есть женщины в русских селеньях… свободные охотницы… коня на скаку остановят, в горящую избу войдут…

– Что такое конь? – спросила она. – И кто такая валькирия?

* * *

Ночью, в тот период времени, когда сияние стволов и купола тускнело, они занимались любовью в патменте Эри. Обстановка тут была скромней, камин и иллюзорные фонтанчики отсутствовали, но размерами и формой помещение не отличалось от Дакаровых покоев. Почему, было уже понятно: большая часть стволов – цилиндрическая, и жилые модули в них напоминали дольки разрезанного поперек апельсина. В торце широкой части – большое закругленное окно, а узкая, отделенная голографической завесой, выходит в кольцевой коридор, охватывающий шахту лифтов. Лифтом он уже научился пользоваться.

Вообще он многое выяснил об окружающем мире, а более того – о себе самом. Ряд открытий явился приятным сюрпризом: здесь он был здоров и приобрел отличное тело, крепкое, неутомимое, без всяких признаков старения. Но кое-какие физиологические моменты оказались странными, если не сказать шокирующими: потребность в сне сводилась к четырем-пяти часам, а голод он ощущал только единожды в сутки, так же как желание облегчить мочевой пузырь. О более серьезных вещах приходилось заботиться вдвое реже, и, кроме того, исчезла вся растительность на теле и лице – ни волоска в паху, под мышками, на подбородке. «Видимо, люди изменились, – думал он, – избавились не только от болезней, но и от других проблем, связанных с телес– ными заботами. Меньше спать, быстрее восстанавливаться для активной жизни, меньше зависеть от желудка и акта дефекации – большой прогресс, как ни крути! И бриться не надо! А еще…»

Он повернулся к Эри, прильнувшей к его плечу, и спросил:

– Как вы предохраняетесь?

– Предохраняемся? От чего? – Она потянулась и закрыла глаза. В полумраке комнаты на ее висках поблескивали капельки пота – сладкий сок любви.

– От нежелательного зачатия. В мои времена существовала масса способов, предохранявших женщину. Но, говоря по правде, одни ее калечили, другие отравляли, а третьи…

Не открывая глаз, Эри протянула руку и ущипнула его за живот.

– Пак с тобой, Дакар! Мы ведь не манки отвальные, верно? Мы делаем детей, когда хотим этого. Или когда нам посоветуют в Медконтроле.

– И что для этого нужно, кроме… – Пальцы Эри выписывали игривые круги и восьмерки на его животе, и он почувствовал возбуждение.

– Ну, сходить в Медицинский Контроль и снять блокаду. Но к этому я не готова, нет, не готова. Я еще слишком молода.

– Заметно, дорогая. Ручки у тебя шаловливые, – пробормотал он дрогнувшим голосом и повернулся к девушке. – Сколько тебе лет, Эри?

– Даже этого не помнишь? – Она пощекотала ему шею, откинулась, подставив грудь его губам. – Сорок один. Вот здесь поцелуй… и здесь… и тут тоже…

– Я думал, двадцать пять.

– В двадцать пять я столько не умела, как сейчас.

Через несколько минут, когда они разжали объятия и улеглись рядом, глубоко дыша, полные покоя и истомы, он поинтересовался:

– В твои плохие дни нельзя заниматься любовью? Когда они придут?

– Что придет? – проворковала Эри, слизывая с верхней губки капельки испарины. – Ты о чем, Да… Павел?

– О месячных. О днях, когда у женщин бывают кровотечения.

Девушка застыла с полуоткрытым ртом. Затем, приподнявшись на локте, изумленно уставилась на него:

– Какие кровотечения? О чем ты говоришь?

– О менструальном цикле. Или?..

Она в растерянности помотала головой. Светлые волосы взметнулись львиной гривой, рассыпались по плечам и упругой груди.

– Никогда не слышала об этом мест… мест… словом, об этом цикле. Кровь течет у женщин и мужчин, если им шкуру попортить. Разве в твои времена было иначе?

– В мои времена была такая штука, как реклама, – сообщил он, – а в ней сплошь о прокладках и презервативах. Ящик не включишь, чтобы о них не услышать… Ну да ладно! Скажи, милая, могу я задать один… гмм… деликатный вопрос?

Усмехнувшись, Эри опустилась на постель.

– Думаю, можешь. После того, что ты тут со мною вытворял… а я с тобой… Определенно, можешь!

– Когда ты первый раз была с мужчиной… в самый-самый первый, понимаешь?.. ты чувствовала боль? Были вообще неприятные ощущения, кровь или ее следы? Ну, что-нибудь в этом роде?

– Это случилось так давно… – пробормотала Эри, с задумчивой улыбкой опуская ресницы. – Так давно… мы были такие смешные, неловкие… Большого удовольствия я не испытала, однако боль… при чем тут боль?

– Верно, ни при чем, – согласился он и добавил как бы про себя: – Неудивительно! Уже в мою эпоху были подозрения, что натуральные девственницы когда-нибудь переведутся. Все к этому шло, но спрос на девственниц еще сохранялся, и их стали воссоздавать искусственным путем. А в ваши времена, как видно, нет и спроса! Отчего же?

Эри шлепнула его по губам и повернулась на бок.

– Я спать хочу! Не мучай бедную девушку расспросами! Завтра Крит вернется, у него и спрашивай… у него, не у меня… – Глаза ее и в самом деле закрывались. – Он отведет тебя к приятелю… к Мадейре… и тот…

– Погоди, милая! Только ответь, каким образом…

– Не повезло мне, – сонно прошептала Эри, – не повезло… Мужчин в Мобурге миллионов пятьдесят, а мне достался трахнутый инвертор… Дакар, а может вовсе не Дакар… обо всем спрашивает, задает глупые вопросы… стоило пситаб снимать…

Он вздрогнул, будто его окатили ледяной водой, и, забыв о проблеме девственниц, сел в постели. Потом наклонился над девушкой, приблизив губы к ее уху:

– Сколько? Сколько, говоришь?

– Что… сколько?.. – Дыхание Эри было уже размеренным и тихим.

– Ты сказала: в Мобурге пятьдесят миллионов мужчин… Это что – гипербола? Фигура речи?

– Какая… фигура?.. Пятьдесят… может, больше… Я их не считала… я не пьютер…

С минуту он глядел на спящую девушку, пытаясь оценить важность своих открытий. Первое заключалось в том, что, судя по всему, женский организм изменился радикальнее мужского. Если учитывать малую скорость эволюции гомо сапиенс, это давало ориентиры во времени, очень грубые, но тем не менее пугающие: возможно, с его эпохи прошли не сотни и не тысячи, а миллионы лет. Если только биологический прогресс не подстегнули каким-то хитрым способом, что тоже не исключалось – ведь в этом мире генетика была на высоте. Производить живых людей… пусть безмозглых, как эти одалиски… Все равно фантастика!

Но, разумеется, это открытие меркло перед вторым. Он полагал, что обитателей Мобурга миллионов десять, может быть – пятнадцать или двадцать, но, кажется, такое мнение было ошибочным, проистекавшим из опыта прошлого, где самый крупный мегаполис населяли пятнадцать миллионов человек. А здесь, если Эри не шутит, сто… Пятьдесят миллионов мужчин нуждались примерно в таком же количестве женщин, да и сам он видел на улицах, что слабый пол не уступает в численности сильному. Чего не встречалось, так это детей и стариков… еще одна загадка, дьявол!

Соскользнув на пол, он оделся, приладил на руку браслет и, хмурясь, осмотрел его. Массивный, но не из металла, слишком легкий и, вероятно, прочный… пошире ладони, с маленьким серым экранчиком, утопленным в овале из крохотных клавиш… Клавиш шестнадцать, десять с цифрами, шесть с буквами, и хотя цифры и буквы ясны, все остальное – темный лес… Он не знал, как обращаться с этим устройством, которое, видимо, заменяло паспорт, телефон, компьютер и чековую книжку.

Добраться к терминалу? Но в комнате Эри его не было – здесь находились только ложе (круглое, а не полумесяцем, как в его хижине), легкие кресла и столики, какие-то решетчатые конструкции и множество шкафов за стенными панелями. Еще – холодильник, точнее – домашний раздаточный автомат, местная кормушка… Все остальное – зеркала и драпировки, занавес у входа, украшения, светильники и странный предмет, менявший окраску, – являлось чистой голографией. Возможно, где-то в этих разноцветных миражах и прятался компьютер, но он не мог его найти.

Эри спала, и будить ее не хотелось.

Он выбрался в кольцевой коридор, пустынный и тихий в это время суток, шагнул в кабинку лифта и спустился с триста сорок первого яруса на сто двенадцатый. Лифт не был похож на неуклюжие и тесные устройства, к которым он привык; этот двигался стремительно, бесшумно, и в его цилиндрической кабине можно было перевезти слона. Ну, не слона, так носорога…

Дверь патмента открылась перед ним, мигнул у потолка экранчик-сканер и тут же вспыхнул свет. Сбросив обувь, он подошел к терминалу, встал на металлический диск, взялся за рукояти, подождал, пока система его не опознает. Лицо синтета Эри возникло перед ним, и в голове мелькнула мысль: не такая уж мразь этот Дакар, любитель одалисок… Вот, синтета сотворил, и, кажется, с большим старанием! И патмент назван в честь любимой женщины…

– Работать не будем, – сухо произнес он, всматриваясь в синие глаза. – Мне нужно получить кое-какие справки, но до того скажи – могу я сесть? Ты не исчезнешь?

– Не исчезну, дем Дакар. Разумеется, вы можете сесть, если не собираетесь работать над новым клипом.

– А если бы собирался?

– Тогда необходим прямой контакт с записывающей аппаратурой.

– С этим диском и стержнями?

– Да.

Кивнув, он обулся, придвинул поближе одно из кресел и сел. В камине за его спиной плясало вечное пламя, облизывая горевшие и несгоравшие поленья.

– Сколько жителей в Мобурге?

– На данный момент – сто восемнадцать миллионов двести сорок две тысячи двести тринадцать. Но это число колеблется в пределах сотой доли процента.

– Почему?

– В инкубаторах рождаются новые особи, в Стволах Эвтаназии уходят те, кому надоело жить.

– Старики?

– Необязательно. Третий Догмат, дем Дакар: каждый достигший совершеннолетия имеет право на безболезненную смерть.

Он хмыкнул, почесал в затылке. Привычный жест, но ощущение длинных и густых волос все еще казалось удивительным.

– Сколько на Земле поселений? Я имею в виду большие города, где живет не меньше миллиона. Тысяча? Две?

– Восемьсот тридцать шесть. Однако замечу, что нижняя граница задана вами неверно: население самых малых куполов составляет от сорока до шестидесяти миллионов человек.

– Что? – Он приподнялся в кресле. – Но это значит… погоди… нет, лучше ответь: сколько жителей на всей Земле? Примерно, с точностью до миллиона?

– Семьдесят шесть миллиардов девятьсот пятьдесят три миллиона, – невозмутимо сообщил синтет.

Теперь он встал и вытер испарину на лбу. Ноги его дрожали.

– Почти семьдесят семь миллиардов? Ты не ошибаешься?

– Я не умею ошибаться, дем Дакар.

– Но планета не может прокормить такое население! Тем более что поверхность ее не используется! Я понимаю, можно распихать людей в стволы, упаковать в подземных городах… Но пища, пища! Пища, вода, сырье, товары, энергия! Откуда все это берется в таких количествах? От бога и святого духа?

Похоже, фантом Эри не обратил внимания на последний вопрос – видимо, счел его риторическим. На остальные ответ был краток и вполне понятен:

– Пищу вырабатывают Продуктовые Компании, предметы потребления – другие фирмы, корпорации и лиги. Каждый купол окружен промзонами и латифундиями, их в среднем около тысячи у поселения. Воду получают с водоносных горизонтов, энергию – от геотермальных станций, сырье – из Хранилищ. При практически безотходной технологии потребности в сырье невелики.

Да, понятный ответ, если забыть о масштабах – о сотнях гигантских городов, десятках миллиардов жителей…

Он сел и стиснул голову руками, но это не помогло – он был не в силах осмыслить услышанное. В его времена был золотой миллиард, в Европе и Северной Америке, где не испытывали трудностей с сырьем, товарами, энергией, где ели сладко, пили вволю. Еще была Россия – в ней не столько ели, сколько пили, но все-таки она и дюжина других держав не находились на пороге голода. Чем не могли похвастать остальные три или четыре миллиарда обитателей планеты.

Но здесь их – семьдесят семь… И, кажется, всего хватает, даже неимущим капсулям… Откуда? Такое население буквально съест планету – и не за тысячи лет, а за пару веков… Да что там веков – десятилетий! При самой безотходной технологии!

«Может, уже и съели? – подумалось ему. – Может, катастрофой, загнавшей человечество под землю, явилась не война, а демографический взрыв? Но ведь живут же теперь в подземельях и вроде бы не бедствуют…»

Он осмотрел свою комнату, прикинул: площадь – метров девяносто, тепло, светло и обстановка роскошная! Ну, черт с ней, с обстановкой… все же дем Дакар – инвертор, из состоятельных парней… Но Эри говорила, что у всех, кто трудится, есть приличные хоромы. Даже счет по ним ведут: тридцать-сорок человек на ярусе – орава, в колонне четыреста ярусов, жителей за десять тысяч – и это уже громада. А таких громад в Мобурге…

Он бросил свои вычисления и, озаренный новой идеей, повернулся к синтету. Эри-голограмма покорно ждала: пухлые губы полураскрыты, взгляд синих глаз устремлен в бесконечность, волосы – как золотистый ореол на фоне матовой стены. Компьютерное божество невозмутимости и терпения…

– Ты можешь показать мне карту? Землю с ее материками и купола – все купола, какие есть? Масштаб побольше – скажем, во всю стену… Справишься?

– Да, дем Дакар.

Воздух замерцал и заискрился, изображение Эри исчезло, а вместе с ним – рабочий стол с приборами. Поднявшись, он принялся разглядывать карту, с чувством странной радости отмечая, что формы континентов не изменились, все острова по-прежнему на месте и внутренние водоемы тоже – Великие Озера в Штатах, Байкал, Каспийское и Черное моря и остальные, коим положено находиться между Евразией и Африкой. Ничего не пропало, ни Антарктида, ни Австралия, ни Сахалин с Курильской грядой, и нового вроде бы не появилось, какой-нибудь Лемурии или Гондваны… Да, никаких сюрпризов – за исключением куполов.

– Кив, – пробормотал он, читая надписи на карте, – Кив… Похоже, на месте Киева. Варш, Линн, Пэрз и Дона – это Варшава и Берлин, Париж и Лондон… Сель и Мюн – Марсель и Мюнхен… поблизости от них, во всяком случае… Вилс – конечно, Вильнюс, а Пага – Прага… Много ли жителей в этих городах?

– От девяноста до ста тридцати миллионов, – сообщил синтет.

– Население целых стран, причем больших! Вся Европа в сотне поселений! Нет, пожалуй, их не сотня, все же меньше… А тут у нас что? Кайра – похоже, Каир, Дайл – Дели… Сабир – между Красноярском и Иркутском… на побережье – Влав и Шанха, а в Калифорнии – Лоан и Фрис… Лос-Анджелес и Сан-Франциско? Но не на прежних местах, гораздо дальше от океана… Почему? Почему здесь нет куполов? – Он провел пальцем вдоль Калифорнийского полуострова.

– Сейсмически неустойчивый регион. Велика опасность разрушений.

– Понятно. И в Японии ничего, и в Исландии, и в Мексике… Хика – в восточном Техасе… Может быть, Мехико? Норк и Бост – Нью-Йорк и Бостон… А в Южной Америке – Офир, Буэнос, Зана, Ама… наверное, от Амазонки… Красные линии повсюду – что это такое? Транспортные магистрали?

– Трейн-тоннели, дем Дакар.

– Под всеми океанами идут… здесь и здесь… от Скандинавии и Гренландии до Мельбурна и Огненной Земли… Титаническая работа! Непостижимая! Сколько же лет их строили? Эти тоннели и купола?

– Их создали в конце Эпохи Взлета. Первый автономный купол – в нулевом году, все остальное – примерно за три десятилетия. Даты ввода в строй сооружений зафиксированы в моей памяти.

– Три десятилетия… только три десятилетия… – прошептал он, отодвигаясь от карты. Это было новым потрясением. Получалось, что за тридцать лет были отстроены сотни куполов, гигантские пещеры километровой высоты, создана инфраструктура, воздуховоды, энергостанции и водокачки, пробиты в скальных породах тоннели, которыми можно было опоясать земной шар дюжину раз. Это не укладывалось в сознании. Масштаб переустройства мира был слишком глобален, а время – слишком мало.

Не спит ли он? Возможно, этот город и люди, обитающие в нем, и все другие города на иллюзорной карте – всего лишь сновидение? Замысел очередного романа, пришедший к нему ночной порой? Просто фантастическая история? Он ее напишет, отвезет в Москву, положит на стол Андрею, и через несколько месяцев весь этот мир уляжется в книжном переплете… Мираж, творение игривого ума…

Он подошел к окну, взглянул на темные стволы, на купол, мерцающий в вышине, на транспортные дорожки, воздушные улицы, террасы, переходы, повисшие над бездной, нахмурился и покачал головой. Не очень походит на сон или мираж… Даже совсем не походит!

Глава 8

Крит

Создание контролируемой среды является первой, но не единственной задачей Метаморфозы. Не менее важно избавиться от различий между людьми, той дифференциации в расовой, национальной, культурной и религиозной областях, которая побуждает страны, народы и группы населения к войнам и конфликтам. Такие элементы, как религия и культура, сравнительно просто поддаются регулированию: достаточно уничтожить религию во всех ее проявлениях, разработать единый язык и отречься от прежних культурно-исторических фетишей, как различия в этих сферах исчезнут.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Пятая, Пункт Первый

Зря я таскался в Кив, зря!

Место, конечно, любопытное – там с водного горизонта выведен поток, текущий в специальном ложе и разделяющий пополам всю городскую территорию. Сектора обозначаются не цветом, но указанием «левобережный» или «правобережный» с добавкой номера, а над потоком переброшены восемь мостов, воздушные улицы и подвесная канатная дорога. Забавное устройство! Еще забавнее глядеть на воду с высоты – где ее увидишь в таких количествах и в непрерывном движении? Возможно, именно это называется «рекой», как говорила Эри?

Если не считать открытых вод и подвесной дороги, Кив не отличается ни от Мобурга, ни от других куполов, в которых мне довелось повоевать. Лес, подлесок, кольцевая магистраль, промзоны, латифундии, Щели да Отвалы… Щели – продольные, поперечные и всех иных конфигураций – можно было бы исследовать годами, но, к счастью, не пришлось: умельцы ОБР из Службы Диггеров излазили их и простукали задолго до меня. Ну, чем еще заняться, гниль подлесная? Представился гранду Виннипегу, начальнику Касселя, взял огнемет, надел броню, полез в Отвалы и побродил там трое суток. Все же сотня в день, надо отрабатывать!

Виннипег хотел, чтоб я спустился с диггерами и его людьми из Службы Охраны, но эти фокусы со мною не проходят. Еще чего, тащить с собой ораву олухов! Шума от них больше, чем помощи, и следить за каждым я не могу. Кто манки попадется или крысам, кто в яму свалится, а кто под огнемет полезет или меня же и спалит… Огнемет не разрядник, не пулевое оружие, а штука тонкая, капризная – посмотришь не туда, взгляд отведешь, а в прежнем месте только пепел осыпается. Я бы взял кого-нибудь в помощники, но не из Службы, а из Черных Диггеров – но где сыскать надежного пачкуна? Не Мобург, где я надежных знаю… Рекомендациям Виннипега я не доверял – тем более что обры Черных не жалуют. Откуда гранду знать, кто плох, а кто хорош? Опять же все под подозрением – может, наняты противной стороной…

Так что я полез один, хоть Виннипег твердил о целой экспедиции. Пришлось напомнить ему о трех уже погибших, а заодно о том, что я не легат из Кива и подчиняюсь не ему, а действую в рамках контракта. То есть по собственному усмотрению.

Отвалы в Киве ничем не хуже и не лучше тех, которые в Мобурге: пыль и камни, темнота и сырость, оползни, колодцы и всякий древний хлам. Еще, конечно, пачкуны. Пробираясь к Штрекам, я наткнулся на одну ораву – что-то они там нашли, перламутровый диск или какую-то штучку из бронзы, и, кажется, решили, что я намерен отобрать добычу. В таком состоянии диггеры не отличаются от крыс, только зубы покороче… Пришлось заняться вразумлением, что я и сделал с помощью протеза, дротиков и кулаков.

Искать в Отвалах фирму «икс» – точнее, транспортные коридоры и залежи сырья – было занятием для идиотов. Не так уж велики Отвалы, чтобы в них укрыться, а любопытные шастают каждый пятый день, если не пачкуны, так крысоловы и охотники. Вот Старые Штреки – другой разговор! Штреки есть в каждом поселении, целый лабиринт вокруг Отвалов, что тянется под ярусом коммуникаций и производственными зонами. Галереи, переходы, наклонные ходы, отвесные шахты, полости, ниши и дыры в скале, остатки древних проржавевших люков… Куда попадешь из этих ходов, о том даже Паку неведомо – может, в трейн-тоннель, а может, в закрытую зону, в гости к королю. Или, например, в забытое Хранилище, где можно разжиться металлом и стеклом…

Я походил, послушал, тщательно принюхался – кислятиной и вонью не тянуло, – снял броню, проверил, что стены не вибрируют. Долго проверял, в десятке мест, и, хоть ничего не обнаружил, была мне в остальном удача – ни крыс поблизости, ни дикарей. Выбрал щель, в какую крыса не пролезет, сжег мокриц из огнемета и поспал. Снова побродил по Штрекам, и опять безрезультатно. Сыро в них, холодно и мерзко, но грела меня мысль о сотне в день.

В Мобург я возвратился на исходе третьей четверти и, едва поднявшись в патмент, вызвал Конго и доложил о своих бесплодных изысканиях. Гранд удивления не проявил, но показался мне мрачноватым – то есть мрачней и угрюмей обычного, и голос был какой-то кислый, словно у человека, разочарованного в жизни и помышляющего лишь о скорой эвтаназии. Будто ему обещали мясных червяков, новый мундир и одалиску, а выдали баллончик оттопыровки – и не какой-нибудь «стук-бряк», а «рвотной».

«С чего бы?» – подумал я и, чтобы вдохнуть энтузиазм в патрона, сообщил, что завтра наведаюсь в Отвалы. Но Конго, еще больше помрачнев, распорядился никуда не лезть, а появиться у него в стволе ровно через сутки, для инструктажа и выдачи новых указаний. Новых, крысиная моча! Как будто старых не хватает! Но, выяснив, что этот день оплатят, я успокоился, залез под душ, потом привел броню в порядок, выпил сока и связался с Эри. Договорились встретиться у Африки, пораньше, в те часы, когда его шалман простаивал.

Меньше людей, меньше ушей, а червячки хороши в любое время…

С этой мыслью я улегся спать.

* * *

– Ты обещал отвести его к Мадейре, – сказала Эри.

– Отведу. Вот перекусим и пойдем. Или пригласим сюда. Мадейра, он ведь рядом, в тупичке…

Положив на тарелку фруктового пюре, я добавил овощного из моркови и заглянул в кухонное окошко. На кухне суетился Африка, резал мидий, поливал их лимонным соком, прокручивал паштет из лягушачьей печенки, жарил червяков, тушил капусту. И все – для почтенного легата Крита и его гостей. В этот час мы были единственными посетителями.

– Ешьте, пейте, подкрепляйтесь!

Я разлил по кружкам вишневое вино из Паги. Эри, сидевшая напротив, рядом со своим инвертором, лихо пригубила, Дакар с осторожностью принюхался и тоже выпил. В самом деле, непонятный тип: может, действительно явился из прошлого, а может, только что из инкубатора. Особых симпатий он мне не внушал.

Африка высунулся в окошко.

– Эй, комес!

– Нынче я легат.

– Урр… Ну, с повышением тебя! Мидий подавать?

Я кивнул, наблюдая, как Дакар ковыряется в своей тарелке. Что ему там не понравилось? Морковное пюре? Так этим пюре в инкубаторах кормят! Полезно для просветления мозгов.

Инвертор подцепил кусок и буркнул:

– Странная еда. Как для младенцев.

– Ты о чем, парень?

– Протертые овощи и фрукты… А почему не целые? Яблоко или огурец…

– Ты уверен, что съел бы яблоко?

– Отчего же нет?

Я чуть не подавился. Эри только усмехнулась – кажется, уже привыкла.

Мы принялись за мидий, и Дакар спросил:

– Этот Мадейра – ученый? Историк? Социолог?

– Блюбразер, – отозвался я.

– Блюбразер… голубой брат… – подозрительно протянул он. – Гомик, что ли?

– Ты уж прости, – сказала Эри в ответ на мою вопросительную гримасу. – Дакар… то есть Павел… он временами выражается непонятно.

В самом деле непонятно, но с этим можно бороться. Есть надежные способы, и я их применил – не ради малосимпатичного инвертора, а ради Эри.

– Выпьем! – Я снова плеснул в кружки вина. – Думаю, чтобы понять Дакара, нужно выпить и оттопыриться «разрядником». Или хотя бы «стук-бряком».

– Меня зовут Павел, – произнес он, снова принюхиваясь к вишневому. – С тем, что надо выпить, я согласен, но желательно чего-нибудь покрепче. Чем выше градус, тем лучше взаимопонимание.

Опять непонятные речи… Он начинал меня раздражать. Я не испытывал к нему ревности – то, что было между мной и Эри, было и прошло, – но мне не нравится, когда пренебрегают роскошным угощением. Моим! Да и за Африку обидно – зря старался, что ли?

Я сунул голову в окошко и позвал:

– Эй, партнер! Пузырь найдется? Или послать к Факаофо?

– На компост твоего Факаофо! – отозвался Африка и начал копаться в каком-то тайничке, поматывая носом-хоботом и приговаривая: – Все имеется, чего легат желает, все… Только зачем легату пузырь?.. Был комесом, пунша и вина хватало, а теперь…

– Пузырь не для меня. – Выдернув из лапы Африки флакончик, я протянул его Дакару. – Вишневое тебе не нравится? Ну, попробуй этого.

– Крит! – Эри поднялась в тревоге, но было поздно: ее инвертор уже присосался к флакону. Опорожнил его, утерся, кивнул с одобрением и произнес еще одно загадочное слово:

– Самогон!

Мы смотрели на него, разинув рты. Пузырь вообще-то чистый яд, но есть и на него любители, с соком пьют, или с вином, или по капле тянут через трубочку. Но чтобы неразбавленный и разом… Такого я, признаюсь, не видал!

Дакар покосился на пустой флакончик:

– Скромная емкость… А побольше нет?

– Еще один! – велел я Африке.

– Лучше три или четыре, – произнес инвертор. – И кружку! Я не воробей, чтоб пить наперстками.

Африка выдал требуемое, просунулся в окно и поглядел на Дакара:

– Не отравишься, дем? Мне не нужны неприятности!

– Какие неприятности? – Этот чудак слил пузырь в кружку и заметил: – Тут на стакан не наберется.

Червячки поспели. Африка молча разложил их по тарелкам, добавил капусты, полил соусом. Отличные черви, из Пэрза… И паштет хорош – здесь, в Тоннеле, такой нигде не подадут, кроме шалмана Африки.

– Ешь! – Эри поставила тарелку перед инвертором. – Это очень вкусно.

– Сосиски? – пробормотал он. – А почему черные?

– Это, Дакар… – начал я, но он, хлопнув ладонью по столу, рявкнул:

– Павел!

– Это лучшие мясные червяки из Пэрза. – Мне пришлось напрячься, чтобы закончить фразу. Терпение мое иссякало.

– Червяки? Дьявольщина, червяки!.. А там что?

– Там паштет. Лягушачья печенка.

Он уставился в тарелку с таким видом, будто ему предложили пару крысиных хвостов. Кстати, манки их едят, и хвосты, и все остальное тоже. А крысы лопают самих манки. Такая вот у них безотходная экология.

Мы подняли кружки, и Дакар опорожнил свою наполовину. Эри охнула, Африка выпучил глаза, а я невольно содрогнулся – показалось, что Дакар сейчас забьется в судорогах и сползет под стол. Однако он лишь хмыкнул, подцепил червя и откусил крохотный кусочек.

– На трепангов похоже. Терпеть их не могу! Еда у вас как при коммунизме – пока строили, все съели, остались червяки с лягушками… Неудивительно при таком населении!

Не знаю, что он имел в виду, но тон мне не понравился. Эри с беспокойством ерзала на лавке, Африка, с обидой взглянув на Дакара, отправился в самый дальний угол кухни, а мне червяки не лезли в горло. Я все пытался представить, что за столом со мною не Дакар, а, предположим, Дамаск или Хинган, старые приятели. Но с воображением у меня плоховато.

Почти не прикасаясь к еде, инвертор в три глотка прикончил свое пойло. Щеки его побледнели, на висках проступила испарина, глаза подернулись туманом. Он выглядел сейчас как человек, лишенный подданства и статуса, – опоры рухнули, удача отвернулась, и впереди безрадостная жизнь, подлесок да пищевой концентрат. Я вспомнил, что сказала о нем Эри: несчастный пришелец из прошлого, лишившийся своей реальности и близких… Не уверен, был ли он пришельцем, а вот несчастным – наверняка.

Я отхлебнул вишневого и произнес:

– Ты собирался меня расспросить. О чем?

Взгляд у него был мутный.

– Обо всем. Но прежде чем спрашивать, я расскажу… расскажу, откуда вылез. – Он сделал паузу. – Нет, «вылез» здесь не подходит… определенно не подходит… Прибыл? Прилетел? Переместился? В общем, я…

– Можно без подробностей. Эри говорила, откуда ты и кем себя считаешь. Я знаю, Дакар.

Он побледнел еще больше и стиснул кулаки.

– Я Павел! И ты ничего не знаешь и не понимаешь! Ты, пожиратель червяков!

Инвертор стал приподниматься, но Эри обхватила его за плечи. «Что с ним, гниль подлесная?» – подумал я. Казалось, он надышался самого крутого зелья вроде «отпада», но от него не бледнеют и взгляд не туманится. Такое бывает, если «шамановки» дернуть, но в этом случае пошевелиться трудно – сидишь и спишь с открытыми глазами. Может быть, пузырь? Он выпил пять флаконов – хватит, чтобы отравить крысу.

Ну, это не повод, чтобы мириться с оскорблением…

– Ты Дакар, – произнес я, ткнув его в грудь пальцем протеза. – Возможно, раньше ты носил другое имя, но здесь ты Дакар! Дакар, хоть до купола подпрыгни!

– Павел! – взревел инвертор, внезапно вскочил и опрокинул стол со всеми кружками и тарелками. Край столешницы пришелся мне в живот, заставив на секунду потерять дыхание, скамья подо мной покачнулась, и с грохотом и звоном я свалился на пол. В такой ситуации руки сами тянутся к ножу, и я уже нащупал рукоять, но вопль Эри меня остановил. Эри, если ее разозлить, не выбирает выражений:

– Чтоб тебя куполом придавило, манки отвальный! Ты с чего оттопырился? Ты на кого руку поднял? Ублюдок, крысиные мозги, дырка в заднице! Я тебе гарбич выбью и в Отвалах закопаю! На компост пойдешь, урод!

Кулаки ее работали быстрее, чем крылышки Пекси, когда тот набирает скорость. Дакар, согнувшись в три погибели, лишь успевал прикрыть лицо да место, что поважней физиономии. А зря! Туда она как раз не била.

Мое раздражение исчезло – я даже развеселился, выбираясь из-под стола и червяков с паштетами.

– Вот это одобряю! Это по-нашему! – промолвил я, отряхивая хламиду. – Сейчас отдышусь и добавлю.

Отдышался и врезал инвертору в челюсть. Левой, разумеется – правой я бы ему кость сломал и зубы выбил.

Зубы, однако, лязгнули.

– Ты полегче, Крит, – сказала Эри. – Мое ведь, не чужое! Еще повредишь что-нибудь нужное.

Дакар выпрямился, опустил руки, и какое-то мгновенье мы стояли, в задумчивости посматривая друг на друга – то ли лавки и стол поднимать, то ли продолжить поединок. Внезапно он побагровел, хлопнул ладонью о колено и, согнувшись в поясе, расхохотался. Смех у него был звонкий, заразительный. Эри смущенно усмехнулась, поправила растрепанные волосы и вдруг, обхватив Дакара за шею и притянув к себе, стала целовать.

– Она меня за муки полюбила, а я ее – за состраданье к ним, – пробормотал инвертор.

Не знаю, что он хотел этим сказать, но мои губы тоже разъехались в ухмылке. Так мы и стояли, переглядывась и посмеиваясь, среди разбросанных тарелок, паштета, смешанного с пюре, тушеной капусты и лужиц коричневатого соуса. Глаза у Эри блестели, Дакар улыбался и почесывал в затылке, а я смотрел на них и думал: трудно ударить человека или всадить в него нож, когда он смеется – тем более что он хохочет над самим собой.

Сзади послышалось грозное «урр!», и я обернулся.

– Ну, что? – спросил Африка, высунув в окошко свой огромный нос. – Повеселились?

– Это разве веселье! – откликнулся Дакар. – Вот у нас в Доме писателя… когда он еще не сгорел… – Перестав улыбаться, инвертор с тоскливым вздохом наклонился и поднял стол. – А тут… Тут, начальник, как на Шипке – все спокойно!

Странные речи, странные слова… Улавливая общий смысл, я не понимал деталей: какая Шипка?.. Какие писатели?.. Что за сгоревший дом?.. И как его сожгли – из огнемета? Но армстекло под огнеметом не горит, а плавится…

Оттолкнув Дакара, Эри повернулась ко мне:

– Чувствую, тут разговора не будет. Пойдем к Мадейре?

Я кивнул и направился к выходу.

В темном коридоре, хранившем память о недавней схватке с рыжим, мои шаги замедлились, а мысли понеслись, как беговые тараканы. Эри и ее недоумок-инвертор, считавший себя пришельцем из прошлого, будто исчезли, растворились в темноте; я отрешился от глупых фантазий и, возвратившись к реальности, стал соображать, что означает вызов к Конго. Какие новые инструкции и указания? Они обычно маскируют лишнюю работу, к которой я не склонен – не по причине лени, а потому, что все прописано в контракте. Я руководствуюсь твердым правилом: дополнительные услуги – за отдельный тариф! Все, что пожелают короли, гранды или старшие партнеры, но с обязательной финансовой поддержкой. Лишь в таком разрезе я принимаю новые инструкции и указания.

Иначе говоря, сколько можно выжать из Общественных Биоресурсов? Сто двадцать? Или сто пятьдесят?

Погруженный в эти мысли, я не сразу разобрал, что шепчет за спиной инвертор. Кажется, он извинялся:

– Ты, Крит, не держи обиды… Ну, выпил, каюсь… Так с горя ведь, не с радости! Я вообще-то не пью, и прежде не пил, и в последние годы, когда меня приговорили… Но тяжко тут у вас! Тяжко, непонятно… Зачем я здесь? Как тут очутился, для чего и почему? Хорошие вопросы! А ответов нет… Только сны, сны… Каждую ночь Сергей и Ася снятся… сын мой и жена… Просыпаюсь, а рядом… – В горле у него заклокотало. – Хорошая женщина, но не моя! Хотя, конечно, джентльмены предпочитают блондинок…

«Не оберется Эри с ним проблем!» – подумал я, сворачивая в узкий коридор, к тупичку блюбразеров. Собственно, все ответвления в Тоннеле, все боковые ходы и проходы где-то кончаются, а значит, их можно считать тупиками, но по неведомой причине лишь у блюбразеров тупик, а все остальное с каким-нибудь иным названием. «Подвал танкиста», лавка Факаофо, допинг «У блохи», агентство «Восемь с половиной»… А вот Мадейра и его собратья – в тупике! Есть в этом нечто символическое…

Под бормотание инвертора мы вышли в другой коридор, с полосками тусклого люминофора вдоль стены, и повернули к массивной двери из триплекса. Я набрал знакомый код, и дверь отъехала в сторону. Перешагнув порог, мы очутились в довольно просторном и уютном помещении: стены покрыты светло-синим пластиком, в левом углу – терминал, в правом – зеленые кусты с гроздьями мелких цветочков (конечно, голограмма), посередине – круглый стол и кресла. На стенах – пейзажи и полки с разной дребеденью, под ними – диваны и рабочие столы, на одних бумаги разбросаны, на других лежат какие-то древние штуковины – не иначе как добытые в Отвалах. Блюбразеры очень интересуются древностями. Мадейра, думаю, обосновался в Тоннеле, чтобы быть поближе к пачкунам и лавкам, где торгуют антикварными вещицами.

– Крит! – Он поднялся нам навстречу. – Каким воздуховодом занесло? Приятно тебя видеть! Тем более в такой компании! – Поклон в сторону Эри, вежливый кивок Дакару.

Мы стукнулись браслетами. Мадейра из Свободных и, подобно мне, трудился в ОБР, только в Ремонтной Службе. Он невысок и сухощав, видом страшноват, а нравом приветлив и разговорчив, хотя и несколько наивен. Под глазом у Мадейры жуткий шрам, рубцы на левом предплечье и след от ожога – на правом, но это не отметки боевого прошлого, он человек сугубо мирный. Попался капсулям в недобрый час… Отметины он не желает скрывать и после той встречи с капсулями подделывается под бывшего наемника. Мудрый шаг; к бойцу с такими украшениями даже в подлеске не сунутся. То есть, конечно, сунутся, но перед тем подумают пару минут – а чтобы удрать, больше и не нужно.

– Эри, Свободный Охотник, – представил я. – А это Дакар, наследственный инвертор Лиги Развлечений. Просто помешан на всякой старине.

Двусмысленная получилась фраза, однако инвертор промолчал и, кажется, согласился с прежним своим именем. Я заметил, что прогулка в коридорах пошла ему на пользу: бледность исчезла, глаза заблестели и с любопытством зыркали туда-сюда. Словно и не пил отравы… Поразительно!

Кроме Мадейры, в комнате были трое: парень и женщина у терминала и мужчина в перчатках и маске, трудившийся за одним из рабочих столов. Что-то он там очищал от ржавчины, действуя острой лопаткой, кистью и тихо жужжавшим пылеуловителем; желтые смерчи вздымались в воздух и тут же втягивались в раструб прибора.

– Крым, подданный «Тригоны», Баия, старший партнер «Зелени», – произнес Мадейра, кивая на сидевшую у терминала парочку. – Итуруп, из Службы Ремонта ОБР.

Мужчина в маске помахал нам кисточкой.

Пестрая команда, но я не удивился: кого среди блюбразеров не сыщешь, того под куполами вовсе нет. Кроме, конечно, королей и капсулей… Но гранды попадаются, и всякие чины из ОБР и ВТЭК тоже не совсем уж редкость, хотя по большинству в блюбразерах Свободные. Это не компания, не фирма и не лига, а вольное братство, и состоять в нем может всякий, не изменяя подданства и статуса. Они мечтатели и собиратели. Мечты, само собой, субстанция бесплатная, а вот собирательство древних предметов тянет на крупные суммы, которым вроде неоткуда взяться. Однако есть! От Лиги Развлечений, от диггеров – за помощь при оценке древностей, ну и, конечно, частные пожертвования.

– Прошу! – Мадейра, улыбнувшись Эри, галантно пододвинул кресло, но я покачал головой:

– Приватное дело, дружище. Пойдем к тебе? Ты не против?

– Не против.

Он двинулся к кустам, а мы – за ним. Дакар, увидев зеленые насаждения, замер, пробормотал: «Сирень!.. Надо же, сирень!..» – вытянул руку и разочарованно вздохнул, когда пальцы проткнули цветочную гроздь. Позади кустов был проход в другое помещение, где у Мадейры устроен музей: тут стояли тумбочки голопроекторов, записывающая аппаратура и стеллажи со старинными книгами и раритетами Эпохи Взлета. Немалая ценность, должен заметить! Но Мадейра редко покидает свою берлогу, и двери у него надежные.

Мы устроились на диване, под картиной, изображавшей ландшафт Поверхности. То была не голограмма, а натуральный, писанный красками пейзаж размером метр на два, и Дакар, вывернув шею, уставился на него, как на червя с двумя хвостами.

– Это, простите, что такое?

– Гористая местность, – любезно пояснил Мадейра. – Под горами и скалами понимаются естественные возвышенности – видите, слева, справа и на заднем плане? Между скал – водный поток, то есть река, голубое сверху – это небо, а ближе к зрителям – поле с травой и цветами. Конечно, реконструкция… Создана по описаниям в старинных книгах, и оттуда же термины, которые я употребил. Если желаете, могу растолковать их смысл подробнее.

– Не надо, – пробурчал Дакар. – Я знаю, что такое горы, скалы, реки и поля. В отличие от вашего художника.

– Простите? – Брови Мадейры приподнялись.

– Горы и скалы не похожи на геометрические цилиндры и конусы, их форма более разнообразна: изломанные поверхности, выступы и впадины, трещины, карнизы… Этот разлом между скалами называется ущельем или каньоном, и река, текущая тут, должна кипеть, вихриться и бурлить среди порогов – белая пена, водовороты, прыжки от камня к камню, понимаете? А на картине – Волго-Донской канал в тихую погоду… Поле – а вернее, горный луг – не бывает такого ядовитого оттенка. Не яркий изумруд, а малахит, даже нефрит… И эти цветы! Где вы видели такие цветы? У них…

Он говорил и говорил, пока глаза Мадейры не округлились, а шрам на щеке не стал подергиваться, что было явным признаком волнения. Лет моему приятелю-блюбразеру немало, но он не растерял способности удивляться и был одарен ею в большей мере, чем я, или Охотники, или любой из людей, с которыми мне приходилось общаться. Он возбуждается с легкостью, но не могу сказать, что он доверчив – торговля с диггерами быстро избавляет от такого недостатка. А если так, то получалось, что в речах Дакара он узрел какой-то смысл.

Наконец Мадейра вцепился в волосы на затылке, со свистом втянул воздух и выдавил:

– Откуда вы это знаете, дем Дакар? То, о чем вы говорите? Я понимаю, что у инверторов воображения больше, чем у обычных людей, – воображения, творческой фантазии, искусства управляться со словами, соединять их с ситуацией и обстановкой… Но вещи, которые вы рассказали, не фантазия! Нет, не фантазия, так как проясняют множество вопросов! Ваши данные бесценны! Но откуда? Откуда они? – Взгляд Мадейры метнулся к полке с ископаемыми книгами. – Возможно, вы прочитали об этом в древних трудах, переработали, домыслили? Или нашли какие-то изображения? Источники, нам неизвестные, и потому…

– Он сам источник, – перебила Эри. – Такой, какого не найдешь ни в Отвалах, ни в Старых Штреках. Он вам на любой вопрос ответит, только спросит еще больше. – Она хихикнула.

Эри откровенно потешалась, а на лице Мадейры восторг и интерес сменялись изумлением. Что до Дакара, то он напоминал шмеля у банки со сладким сиропом. Кажется, он был доволен – нашлась подходящая аудитория.

– Источник? Что за источник? Что за вопросы? – Мадейра вскочил с дивана и забегал по комнате. – Мне кажется, что назревает нечто важное… Позвольте, я буду записывать нашу беседу… – Щелкнув переключателем, он уставился на меня. – Что это значит, Крит? Ты можешь мне объяснить?

– Сядьте, – произнес Дакар, – сядьте и успокойтесь. Я объясню.

И объяснил.

Следующий час я слушал занимательные сказки о древних городах, стоявших на Земной Поверхности, о странах и народах, каких, должно быть, не существовало никогда, о трейнах, катившихся по рельсам, и гигантских авиетках, летавших в небе над континентами, о войнах, бунтах, мятежах, побоищах, великих открытиях и катастрофах, о плоских участках суши, что назывались равнинами, и вознесенных к небесам, покрытых замерзшей водой над вздыбленной твердью, о водных потоках и скоплениях деревьев, которым в разных местах присваивали имена, звучавшие по-разному: просто лес, или тайга, сельва или джунгли. Еще я узнал о зорях и закатах, о ветрах и дождях, о звездах, метеорах и спутнике Земли, о полетах в пространство над Поверхностью, о станциях, подвешенных в бездонной пустоте, и о попытках долететь к другим планетам. Пустая затея, но величественная… К этой истории прилагались другие, о страшных бурях и разрушительных землетрясениях, болезнях, эпидемиях, мучительной смерти от старости или от ран, полученных в период войн и катаклизмов, о голоде и недостаче сырья, воды и даже воздуха, о свалках мусора на земле и в водоемах, о бесконечных конфликтах между людьми, делившими власть, ресурсы, территории. Если в древности все обстояло так печально, то предкам не позавидуешь… Впрочем, я понимал, что это все игра воображения – ведь человечество не обитало на Поверхности. Хотя Пак его знает… когда-нибудь, в глубокой древности, задолго до Эпохи Взлета…

Мадейра слушал с раскрытым ртом, но временами, возвратившись в мир реальности, расспрашивал и задавал вопросы. Какие чудища водились в джунглях, сельве и тайге? Что значат термины «пустыня», «остров», «ночь» и «наводнение»? Как производили пищу и почему ее недоставало? С чем связано понятие «страна» – с определенным городом или обширным земным пространством, и что объединяло живших там людей? Что означают «семейные узы» и по какой причине мужчина, женщина и их потомство селились вместе, в одном и том же патменте?

Дакар с охотой отвечал – пусть не всегда понятно, но подробно. Никаких проблем, полный порядок с воображением и несомненное родство душ с Мадейрой… Прислушиваясь к ним, я поневоле проникался мыслью, что мир на Поверхности был не фантазией, а фактом, и бытие в том мире, столь непонятное и странное для нас, являлось не измышлениями игривого ума, а таким же реальным, вещественным предметом, как купол, или стволы, или промзона, где откармливают мясных червяков. Возможно, я ошибался, и все, что говорил инвертор, было ерундой и чушью? Возможно… Но стоило вспомнить мнение Эри, ее слова о переменах, случившихся с Дакаром, о его отвращении к одалискам, провалах памяти, страсти к вину, столь же внезапной, сколь непонятной. Не говоря уж о загадочной способности поглощать пузырь…

Дакар замолк, и в комнате повисла тишина. Она длилась минуты три или четыре, потом Мадейра вскочил и заметался от стены к стене. Туда-сюда, от дивана, где мы сидели, к стойкам голопроекторов, от стеллажей со всякой всячиной к рабочему столу… Когда в глазах у меня зарябило, он вдруг остановился, повернул голову и ткнул рукой в инвертора.

– Вы! Вы, дем Дакар, поведали воистину чудесную историю! Я не хочу больше расспрашивать вас, надеясь, что мы еще встретимся; кроме того, я должен ответить на ваши вопросы. Ведь есть вопросы, не так ли? – Дождавшись быстрого кивка Дакара, он продолжил: – Итак, я не желаю злоупотреблять вашим терпением, вашей готовностью идти навстречу моему любопытству. Но! – Мадейра поднял палец. – Но! Могу ли я просить вас о небольшом одолжении? Если угодно, о проверке, которая подтвердила бы ваши слова, рассеяла последние сомнения? Все же, согласитесь, случившееся с вами не назовешь ординарным событием… Я имею в виду переселение разума из тела в тело через века или тысячи лет, чего ни вы, ни я не в силах объяснить… Но, может быть, мы отвлечемся от попыток объяснений и обратимся к подтверждению?

– Как вам угодно, – произнес инвертор. – Я готов на все… почти на все, чтобы заручиться вашим доверием. – Внезапно он обнял Эри за плечи, потом нерешительно вытянул руку и положил ладонь на мой протез. – Вы, дем Мадейра, третий человек, который знает правду обо мне, и каждый из вас становится мне близким. Хочу я того или нет… Иных друзей или знакомых я тут не приобрел. – Дакар посмотрел на меня, на Эри, на Мадейру и добавил: – Я хочу, чтоб вы мне верили.

Сказано было искренне, и моя неприязнь к нему начала таять. Я не слишком доверчив и проницателен, но различаю правду и намеренную ложь. Другое дело, фантазии, которые самому фантазеру кажутся истиной…

Кивнув, Мадейра подошел к голопроектору, включил его, прогнал десяток кадров – мелькнули какие-то обломки, черепки, сплющенные и скрученные конструкции, панорама огромного длинного зала, который тянулся в бесконечность… Зал исчез, и появилось изображение диска с изъеденными краями диаметром в человеческий рост – темная поверхность с неясными, словно отчеканенными или выдавленными на ней контурами. Мадейра подрегулировал прибор, поверхность слегка посерела, посветлела, контуры проступили ясней, и я увидел жуткое чудовище. Два распростертых крыла, под ними – хвост и когтистые лапы, а сверху – головы. Две головы, крысиная моча! Плоские, с крючками на конце, с высунутыми языками!

Мадейра откашлялся.

– Эту вещь нашли года четыре назад в… Ну, не важно где! Нашли и сняли голограмму, так как сам предмет, изготовленный из стали с добавкой никеля, не подлежал транспортировке – он проржавел и рассыпался, когда его стронули с места. Но мы успели сделать голограммы и провести поверхностный зондаж. Изображения совместили, и перед вами надежная реконструкция. Полномасштабная, прошу заметить. – Он набрал в грудь воздуха и с шумом выдохнул. – Мы думаем, это какое-то животное – в книгах иногда попадаются обрывки картин с разными странными тварями. Возможно, этот монстр был приспособлен для полетов – видите, есть хвост и крылья и форма тела обтекаемая… Необычное создание, но я могу признать, что эти твари существуют на Поверхности, если… если б не две головы! Чему мы не имеем прецедентов! Мы решили…

Дакар захохотал. Он согнулся, упершись локтями в колени, плечи его затряслись, щеки покраснели и увлажнились глаза. Он смеялся, всхлипывал, сопел, раскачивался, пока Эри на хлопнула его по спине.

– Простите, дем Мадейра… Не собираюсь обижать вас, но ваши недоумения так забавны… – Встав, инвертор приблизился к голограмме. – Это не реальное животное, а символ, герб страны, в которой я когда-то жил. Она называлась Россией и занимала огромную территорию, примерно от этих мест до океана на востоке. Прототип герба – орел, одна из самых крупных хищных птиц. Орлы действительно летают, но голова у них одна.

– Потрясающе… Невероятно… Какое открытие… – пробормотал Мадейра. – В двух словах вы разъяснили загадку, которая мучила нас четыре года… Как просто и логично – символ!.. герб!.. то же, что эмблема фирмы на браслетах и значках! Только размером побольше.

– Изображение двуглавого орла было на монетах, марках, флагах, официальных документах. – Склонив голову к плечу, Дакар рассматривал голографический оттиск. – Этот, сделанный из металла, был, вероятно, установлен на каком-то правительственном здании или на решетке у старинного дворца. – Он повернулся к Мадейре. – Где вы его нашли?

Блюбразер со смущенным видом пожал плечами:

– Не будем об этом говорить. Это… это пока что наш секрет, дем Дакар. Но если вы решите присоединиться к нашему сообществу – чего я всей душой желаю, ибо ваши знания бесценны, – если вы это сделаете, то никаких секретов и тайн от вас не будет. Вы согласны?

– Я… – начал Дакар и тут же с беспомощным видом оглянулся на Эри. Она смотрела на него, точно на младенца, вылезшего из инкубаторной капсулы.

– Присоединяйся, инвертор, – посоветовал я. – Достойные люди! К одалискам не бегают, пузырь не пьют и оттопыровку не потребляют. Будешь рассказывать им про голубые небеса и зеленые… как их… равнины. А они будут слушать и аплодировать.

Обруч на моей руке прозвонил. Конец третьей четверти, пора и за дела приняться… Конго, наверно, уже ждет.

Я поднялся.

– Мне нужно уходить. Желаю вам новых потрясающих открытий. До встречи!

Мы стукнулись браслетами, и я покинул тупичок блюбразеров. В Тоннеле уже было оживленно, и, пробираясь среди толп народа к выходу и конюшне, где поджидал меня Пекси, я предавался раздумьям об откровениях инвертора и этом последнем эпизоде с загадочным гербом. Ловко у него получилось, вмиг объяснил! Может, в самом деле он не Дакар, потомственный инвертор, а человек из далекого прошлого, каким-то образом переселившийся в тело Дакара? Почему бы и нет! Мир полон тайн и чудес, их даже здесь хватает, в куполах – так что уж говорить о Поверхности! Про нее мы ничего не знаем.

Кроме, пожалуй, одного – что двухголовые зверюги там не водятся.

Глава 9

Дакар

Наибольшую опасность для нового мира, который возникнет после Метаморфозы, представляет историческая традиция, как общечеловеческая, так и национальная; она ведет к выбору прежних решений и повторению прежних ошибок. Эту преемственность необходимо разорвать. История человечества должна начаться с чистого листа, а лучше – с подходящей легенды, с логически непротиворечивого комплекса мифов, объясняющего происхождение цивилизации. Например, предки земных людей явились со звезд и построили стабильное общество, структуру которого не следует менять.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Пятая, Пункт Второй

Крит удалился. Этот человек, высокий, мощный, с правой рукой, похожей на узловатую ветвь столетнего дерева, внушал ему смутное беспокойство и в то же время симпатию. У Крита было странное лицо, неподвижное, настороженное, на которое как бы надевались подходящие к случаю маски – улыбка, радость, горе, гнев, печаль. Он не любил таких людей, считая их лицемерами, но этот, кажется, был искренним – просто сконструирован особым образом и выглядит именно так, а не иначе. К тому же настоящей маски из пластика или металла Крит не носил, и это являлось определенным знаком. Маски, как объяснила Эри, носились для того, чтоб скрыть выражение лица; в местной культуре они являлись преградой между двумя мирами – внутренним, принадлежавшим человеку, и внешним, которым могли пользоваться все.

Мадейра тоже не носил маски – может быть, дома ее не надевали или блюбразер не пытался скрыть обуревавшие его эмоции и чувства. Импульсивный человек, открытый, способный удивляться, спорить, возражать и верить… «На Володю похож», – подумал он, вспомнив об одном из друзей далекой студенческой юности. Володя умер в семьдесят четвертом, не дожив до тридцати, – неоперабельная опухоль мозга…

Мадейра кашлянул, прервав его воспоминания:

– Что решите, дем Дакар?

Он посмотрел на голограмму с орлом, потом – на убогий пейзаж, где горы казались кучей химической посуды, направился к дивану и сел рядом с Эри. Она была в короткой тунике с разрезами на бедрах; в волосах – жемчужная нить, у глаз, пониже висков, украшения – тонкие, тихо позванивающие трубочки. От нее пахло свежестью – той, что бывает после прошедшей грозы.

– Возможно, я присоединюсь к вам, дем Мадейра. Но мне хотелось бы выяснить кое-какие детали об этой реальности и вашем месте в ней. Собственно, за этим я и пришел.

– Спрашивайте. Я постараюсь ответить на вопросы, если это в моих силах. Если нет… – Блюбразер пожал плечами. – Можно связаться с членами братства в Мобурге и других куполах. Среди них есть умные и компетентные специалисты.

– Ученые?

– Это понятие мне незнакомо.

– Люди, которые трудятся во имя прогресса цивилизации. Те, кто добывает новые знания в области химии, физики, математики, биологии, медицины, в сфере общественных и других наук. Такие существуют?

Мадейра задумчиво сдвинул брови, коснулся шрама на щеке.

– Я понимаю, о чем вы говорите, но довольно смутно. Считается, что в новом знании потребности нет – все необходимое для жизни было открыто, разработано и создано в Эпоху Взлета. Люди получают эти знания в фирмах, лигах и союзах, к которым принадлежат по обычаю наследственного подданства, используют их на практике и сохраняют. Вот все, что я могу сказать. – Он подумал и добавил: – Наше общество не прогрессирует, дем Дакар, а сохраняет стабильность. Механизмы устойчивости весьма сложны и подчиняются жестким законам и правилам. Прогресс – один из способов нарушить их и привести цивилизацию к хаосу.

– Да, я понимаю, понимаю… Когда-то, в прежней жизни, я познакомился с книгой Джона Хоргана «Конец науки». В ней утверждалось, что экспоненциальный рост знания вскоре приостановится, наука отомрет и станет пережитком прошлого. Выходит, этот момент наступил… В конце концов, зачем нам знания? Чтобы использовать их на практике, то есть кормить человечество, лечить, одевать, обувать и развлекать… Если все сыты и одеты, болезней нет, и есть надежный метод пересадки клонированных органов, то к чему наука? Только для того, чтобы порадовать кучку любопытных… – Он взглянул на Мадейру. – Таких, как вы, да?

– В каком-то смысле. Вы хотите, чтоб я рассказал вам о нашем сообществе?

– Попозже. Сейчас я хочу разобраться с главным. Насколько я понимаю, восемь столетий назад, в Эпоху Взлета, был построен Пак, Первый автономный купол, а за ним – другие купола, в которых нынче обитают семьдесят семь миллиардов людей. История до Пака полностью забыта или, возможно, переписана, чтобы предотвратить исследования Поверхности. Считается, что люди там никогда не жили, что человеческая цивилизация развивалась в естественных полостях и пещерах, у подземных источников воды и сырья и что в какой-то период, в эту самую Эпоху Взлета, накопилось достаточно знаний для зарождения мощной технологии. Были созданы купола, энергостанции, промзоны, гигантская транспортная сеть… Я правильно излагаю?

Эри и Мадейра одновременно кивнули. Потом блюбразер сказал:

– Такова официальная версия.

– Есть основания в ней сомневаться?

– Ну-у… Нет оснований, есть подозрения. Такие, как это. – Мадейра вытянул руку к голограмме с орлом. – Кто-то ведь отчеканил этот барельеф? Если бы не встреча с вами, мы отнесли бы его к Эпохе Взлета и думали бы, что такая тварь водится наверху. Восемь столетий назад туда, разумеется, поднимались – для строительства воздухозаборных станций, заводов по переработке сырья и экспериментов над растениями. А раз поднимались, могли увидеть подобного монстра и запечатлеть его в металле.

Он тоже покосился на голограмму.

– Я объяснил вам, что это такое. Могу добавить кое-что еще… Основания колонн – стволов в центральной части города – оформлены под древние сооружения. То есть древние для вас, а я их помню как вчера, я видел их своими собственными глазами – Кремль, Эрмитаж, здание Смольного института, Казанский собор, музеи, храмы и дворцы Москвы, Петербурга, Смоленска… – Горло у него перехватило, и он с трудом закончил: – Еще названия площадей… Красная, Дворцовая… тоже оттуда, из моей эпохи… Как вы забыли об этом? Как ухитрились все растерять? Или это сделано с какой-то целью?

Эри придвинулась к нему, обняла за плечи; трубочки у ее висков прозвенели что-то утешительное. Мадейра нерешительно пробежался от голопроектора до стеллажа, хмыкнул и сел за стол. Лицо у него было мрачное.

– Если растеряли, то не мы, а предки, – проворчал он. – Мы больше ищем и собираем… я имею в виду наше братство. А остальным прошлое неинтересно. Где там предки жили, в пещерах или на Поверхности… Не рухнул бы купол на голову, и хорошо! Еда есть, и оттопыровка, и клипы, и Колонны Развлечений!

– Так вот, о еде и остальном… В Мобурге – сто восемнадцать миллионов, и рядом с куполом – тысяча промзон. Не знаю, велики ль они, но это все же не поля Кубани и Канзаса и не аргентинские пастбища. А этих пастбищ и полей нам не хватало, чтоб прокормить земное население! Намного меньшее, дем Мадейра! Как это удалось теперь? За счет чего?

– Не могу объяснить, но могу показать, – сказал блюбразер, коснувшись пульта на столе. – Смотрите!

Голопроекторы вспыхнули, и стена за ними исчезла. Открылось пространство, залитое светом, полное раскидистых ветвей, тянувшихся у самой почвы, зеленых листьев и плодов, свисавших с веток. Яблоневый сад? Похоже… Но он не сразу понял, что в саду одно-единственное дерево с мощным, но невысоким центральным стволом и змеями-ветвями, опирающимися на другие, более тонкие стволы. У этого дерева-сада не было вершин, оно стелилось над землей, словно изумрудный ковер, и, вероятно, занимало солидную площадь.

Яблоки были золотистыми, сочными, чудовищно огромными… Он осознал их величину, когда в поле зрения возникли мужчина и два гигантских существа с тележкой – длиннорукие, плоскомордые, покрытые шерстью. Мужчина что-то говорил, шерстистые гиганты собирали яблоки, каждое – в три человеческих роста, и складывали их в самоходную тележку. Она тоже была огромной, размером с трехэтажный дом.

– Что это? – Потрясенный, он повернулся к Эри.

– Плантация «Хика-Фруктов», «Зелени» или компании «Плоды и соя», – пояснила она и вдруг хихикнула. – Там, у Африки… Ты собирался съесть целое яблоко, да? Хочешь попробовать?

– Сотня таких латифундий обеспечивает купол плодами, – раздался голос Мадейры. – Растения взяты с Поверхности, но в Эпоху Взлета их изменили. Радикальная генетическая перестройка, и в результате – рост продуктивности. Время созревания плодов – сорок-пятьдесят дней.

Он глядел и глядел, чувствуя, как покрывается потом. Затем пробормотал:

– Они… они не опасны?

– Плоды?

– Нет, эти великаны… Откуда они и какова их природа? Это механизмы или живые существа?

– Живые и даже отчасти разумные. Джайнты, продукция ГенКома. Предназначены для тяжелого физического труда. Их чипируют, дем Дакар.

– Чипируют?

– Вживляют чипы. Их поведение и реакции запрограммированы и контролируются оператором. Тем человеком, который отдает им приказы.

Видение сада и длинноруких чудовищ растаяло в воздухе, вновь появились стеллажи и тумбы голопроекторов, но он по-прежнему чувствовал дрожь. Она сотрясала тело, каждый мускул вибрировал и трепетал, а сердце то сжималось от ужаса, то билось лихорадочными толчками. Как мало он еще знает про этот мир!

– Что с вами? – Мадейра с удивлением уставился на него, пальцы Эри стиснули локоть, и он почувствовал, что дрожь уходит.

– Ничего… ничего страшного… я просто изумлен… Я видел одалисок – они совсем как люди… Но эти монстры… эти… эти… – Глубокий вдох, чтоб окончательно успокоиться. Он прикрыл глаза, снова вздохнул, наслаждаясь ароматом Эри, и промолвил: – Кроме пищи, требуется множество других вещей. Металлы, нефть, вода, сырье для химической промышленности… Вы разрабатываете какие-то новые месторождения? В мою эпоху отыскали запасы минералов, нефти, руд под дном Ледовитого океана – огромные, но недоступные ресурсы. Вы добрались до них?

– Возможно. Сейчас никто не знает, дем Дакар, где и как предки добыли сырье, но это было сделано. Запасы сосредоточены в Хранилищах и поступают оттуда в промышленные зоны. Железо, цветные металлы, стекло, различные полуфабрикаты…

– Надолго их хватит?

– По самым скромным подсчетам – на миллионы лет.

Он ощутил пульсацию крови в висках. Экономика этого мира казалась непостижимой!

– Кто владеет этими запасами?

– Они – общественное достояние, контроль за которым возложен на ОБР. Одна из Служб отпускает сырье производителям, доходы идут на поддержание минимального жизненного уровня, охрану среды, ремонт городских коммуникаций. Кроме того, производители – фирмы, компании, лиги, промышленные союзы – выплачивают налог. Он состоит из ряда разделов: за право торговли и пользования раздаточными автоматами, за транспортные перевозки, за аренду зданий в куполе, за воду, воздух и энергию. Ну, и штрафы наконец – за ущерб, причиненный во время военных действий.

– Военные действия… – протянул он. – В чем их причина? Ведь государств с их экономическими интересами и территориальными претензиями больше не существует?

Усмехнувшись, Мадейра поглядел на свои руки, покрытые сеткой шрамов и рубцов.

– Того, что вы называете государствами, больше нет, но что касается экономических интересов… Интересы, разумеется, остались, как же без них? Конкуренция, борьба за потребителя, за сырьевые квоты, плюс соображения престижа, тяга к власти, финансовой мощи, благополучию и личной безопасности… Природа человека не меняется! – Он прикоснулся к шраму под глазом. – Наверное, я не сказал ничего нового для вас?

– Не сказали. Если я правильно понял, государства сменились транснациональными корпорациями, и борьба перешла в другую область – точнее, полностью в нее переместилась. Нет народов и стран, нет вражды между куполами, нет религиозных противоречий, нет политических партий, но есть конфликты в стане производителей. Их нельзя урегулировать мирным путем?

Слушая его, Мадейра в какой-то момент встрепенулся и открыл рот, будто собираясь о чем-то спросить. Кажется, не все слова были понятны блюбразеру, или, быть может, они означали теперь нечто иное – ведь смысл слов не остается постоянным и изменяется с течением времени.

Однако Мадейра, не прерывая, дослушал до конца. Потом произнес:

– Считается, что есть два способа урегулировать проблемы. Один – распределение богатств и власти среди различных институтов, и в результате – конкуренция со всеми ее издержками, спорами, ссорами и конфликтами. Издержки, однако, невелики, если конфликты локальны, не ведут к большому кровопролитию и управляются системой строгих правил и соглашений. Другой способ – концентрация собственности и власти в руках одной общественной структуры, создание тотального союза, которому принадлежит все, все абсолютно… Вас не пугает такая перспектива?

– Пугает. В отличие от вас я ознакомился с ней на практике – там, в мою эпоху и в моей стране. – Он нахмурил брови, пожевал губами – эти воспоминания не относились к самым светлым. Затем произнес: – Кажется, вы собирались что-то спросить?

– Если позволите, дем Дакар. В вашей речи есть много понятий, встречающихся в древних книгах, но смысл этих слов утерян. Мы можем лишь предполагать, что за ними кроются таинственные сферы жизни, исчезнувшие полностью к нашим временам. Сферы столь обширные и важные, что им посвящены огромные трактаты, которые не поддаются расшифровке. Вот, например… это нашли в Отвалах Кива пару столетий назад…

Блюбразер поднялся, шагнул к стеллажу и вытащил тяжелый, запрессованный в пластик том. Потемневшая обложка, рваный корешок, бурый обрез страниц, жалкие остатки позолоты на месте вытисненных букв… От книги веяло невероятной древностью; чудилось, что еще мгновение, и она рассыплется прахом в руках Мадейры.

Напрягая глаза, он прочитал: «Библия»… год издания – две тысячи двенадцатый…

– Вы незнакомы с религией? С понятиями о Боге, дьяволе, первородном грехе, посмертном существовании? Вы не верите, что есть Творец, создавший этот мир и поместивший в нем людей? Некая Высшая Сила, которая следит за нами и со временем призовет нас на Страшный Суд?

Мадейра отрицательно покачал головой:

– Эти концепции мне неизвестны и непонятны. Расскажете?

– Если хотите, но в другой раз. Впрочем, я не уверен, что это пойдет кому-нибудь на пользу. – Здесь, – он показал на увесистый фолиант, – только мифы и легенды, которые внушают людям ужас. Зачем они вам? Тем более что Страшный Суд уже состоялся, и вы обитаете в преисподней. В самом оптимистичном варианте – в чистилище.

– Простите, я не совсем понимаю… Что за чистилище? Что за Страшный Суд?

– Мне думается, что перед Эпохой Взлета произошла катастрофа, глобальный катаклизм, связанный с экологией или со всемирной войной. Дьявольщина! Я назову вам сто причин, которые грозили жизни: разрывы в озоновом экране, новый ледниковый период или, наоборот, потепление и затопление континентов, падение кометы или астероида, радиация, химическое и бактериологическое заражение… Наконец, мы могли просто задохнуться в грудах мусора и решить, что под землей уютнее, чем на Поверхности. Вам что-нибудь известно об этом? О катастрофе, кризисе, каких-то бедствиях задолго до Эпохи Взлета?

Мадейра покачал головой и с сожалением убрал книгу на место.

– Нет. Возможно, в древних материалах есть какие-то свидетельства, но мы не в силах их понять и правильно истолковать. Хотя наше братство собирает их много веков.

– Поговорим о вашем братстве. Вы изучаете прошлое?

– Не совсем. Мы стремимся изучить Поверхность, что и определяет интерес к прошлому. Кроме блюбразеров, этим никто не занимается, ни ВТЭК, ни ОБР и ни одна из тысяч фирм, компаний и корпораций. Они лишены любопытства, дем Дакар, хотя иногда обращаются к нам как к посредникам, чтобы приобрести древние предметы для украшения своих стволов. Их лозунг – стабильность и доходы… Больше ничего!

– Вы находитесь в оппозиции к существующему режиму?

– В оппозиции? Столь же загадочный термин, как религия… Я не понимаю его сути.

– Противодействие словом и делом существующему порядку, стремление изменить его, направить общество по иному пути.

– Нет, в этом смысле мы – не оппозиция. Наше сообщество ни с кем не борется и ничего не стремится изменить. Мы лишь изучаем Поверхность! Представьте себе, вот наш мир, – Мадейра широко раскинул руки, – мир благоустроенных куполов, неистощимых ресурсов, сытой жизни, развлечений и относительной безопасности. А там, – он ткнул указательным пальцем в потолок, – там, в каких-то десяти километрах, другой мир, где вместо купола – синее небо, где можно посмотреть на солнце, звезды и луну, почувствовать ветер на лице, пройтись под дикими деревьями, встретиться с чем-то новым, загадочным, еще невиданным… Большое искушение, не так ли?

– Большое, – согласился он и, поразмыслив, спросил: – А как вы изучаете Поверхность?

– Один метод – расшифровка древних текстов с ее описаниями, другой – поиск обрывков картин, фрагментов изображений на пластике и металле, их реконструкция и анализ. Что-то разыскиваем сами, что-то обмениваем, что-то приобретаем у Черных Диггеров… иногда финансируем их экспедиции… Если идут в Старые Штреки, то нанимаем Охотника, обычно – Крита…

– Зачем?

– Для охраны. Штреки и Отвалы – место небезопасное.

Он поднялся, помассировал поясницу и протянул руку Эри.

– Благодарю вас за беседу, дем Мадейра. Мы, наверное, пойдем… хватит для первого случая. Позвольте только спросить: отчего бы вам не выбраться на Поверхность и не взглянуть своими глазами на синее небо, солнце, звезды и луну, дикие деревья и остальные чудеса? Залезть наверх и посмотреть… Чего уж проще? Или это запрещается?

– Нет. Но… – Мадейра в смущении отвел глаза, потом забормотал, стараясь не смотреть на них с Эри: – Сказать легко, сделать трудно, дем Дакар. Наши сведения о Поверхности отрывочны и противоречивы, мы не знаем, что там ждет. Возможно, солнце ослепит нас, или мы погибнем от звездного света, задохнемся в воде, свалимся в пропасть, станем добычей чудовищ вроде того двухголового монстра… Мы не знаем и потому боимся… Боимся!.. Надеюсь, это не вызовет у вас презрения?

– Агорафобия, – произнес он, покачивая головой, – явная агорафобия… Нет, дем Мадейра, я никого не презираю, ни вас, ни ваших коллег и товарищей. Скажу вам больше – ваши страхи мне понятны, и сам я испытал такой же ужас, очутившись здесь. Все незнакомо, непонятно, все пугает… даже Эри… – Он слабо улыбнулся, обнял девушку, подумал и сказал: – Если бы мне захотелось подняться на Поверхность, вы пошли бы со мной?

Шрам на лице блюбразера побледнел, но он не колебался ни секунды.

– Пошел бы! До победного конца!

– До победного! – В прощальном жесте звонко лязгнули браслеты, и он направился к выходу, повторяя: – Значит, до победного… Значит, броня еще крепка и танки наши быстры…

* * *

Когда они вышли из прохода, ведущего к логову блюбразеров, Эри вдруг остановилась и спросила:

– Ты серьезно говорил? Насчет Поверхности?

– Серьезней некуда. Здесь теснота, тоска и духота, – он оглядел Тоннель, заполненный людьми, – а там простор и ветер, лес и свежий воздух… Пусть развалины, пусть без людей, так хоть под соснами прогуляюсь! И заодно узнаю, на каком я свете… то есть в каком времени.

– Чтоб тебе купол рухнул на голову! Хочешь удрать от меня?

Он ухмыльнулся.

– Что я, червяков объелся? Удрать от такой красавицы! От личного телохранителя! Нет, милая, я возьму тебя с собой. Непременно! Пойдешь? Сложим избушку с печкой, дров нарубим, огород вскопаем и будем жить, как Адам с Евой в раю – отставной инвертор да Свободная Охотница…

Эри фыркнула, но, кажется, успокоилась. Схватила его за руку, потянула к толпе:

– Пойдем, инвертор!

– Погоди, солнышко, дай осмотреться. Это к Мадейре проход, а дальше – к носатому Африке, который кормит червяками… А что за ним?

– Винная лавка Факаофо. Нет, туда мы не пойдем! Хватит с тебя пузыря на сегодня!

– А я и не собирался. Напротив что?

– Допинг «У блохи» и шопы, где торгуют всякой древней рухлядью. Еще агентство «Восемь с половиной», посредники по найму, контракты оформляют для бойцов. Узкая щель, где огнеметы развешаны… Видишь?

– Вижу, но не понимаю. Почему «Восемь с половиной»?

– Процент такой берут. За посредничество.

– А другие?

– Что – другие?

– Сколько положено отдать другим?

– От десяти до пятнадцати.

– Так почему к ним нет очереди, если у них берут меньше?

Сердито сверкнув глазами, Эри подтолкнула его и повлекла вдоль стен Тоннеля, изрезанных нишами и проходами.

– Почему, почему… Работу предлагают мерзкую! Не работа, а крысиный корм!

– Бесплатных пирожных не бывает, – буркнул он и резко притормозил у очередного ответвления. Вход в него обрамляла арка в форме лиры с голографической завесой из серебристых струн, за ней просвечивала лестница, а из глубины прохода поочередно доносились вопли и ритмичное бормотание.

– А здесь что такое?

– «Подвал танкиста», – сообщила Эри. – Ваши придурочные собираются, из Лиги. Инверторы, танкисты с хоккеистами и диззи.

– Раз наши, давай зайдем. – Он обнял девушку за талию и попытался направить к лестнице, но Эри упиралась. – Зайдем, солнышко, а? Любопытно ведь – танкисты с хоккеистами! Еще и диззи! Сроду не водил компании с такими!

– Вот что, Дакар… то есть Павел… – начала Эри, но он перебил ее, по-прежнему оттесняя к лестнице:

– Ты, милая, больше не напрягайся, зови меня Дакаром, как привыкла. Прав твой Крит-Охотник, прав… Это там я был Павлом, Павлом Сергеевичем Лонгиным, ученым и писателем, а здесь – не по Сеньке шапка, здесь я Дакар, инвертор с прибабахом. Дакар, и все тут… – Эри, похоже, растаяла и сделала первый шаг к ступенькам. Он потащил ее вниз, бормоча: – Дакар, Мадейра, Крит… не имена у вас, а сплошная топонимика… озера, острова да города… Ну, со своим уставом в чужой монастырь не суются…

– Вот что, Дакар, – строго промолвила Эри, – возьмем «стук-бряк», и никакой «веселухи» или «отпада»! Ты сегодня уже приложился к пузырю, побуянил!

– С горя, милая, с печали и тоски… А про «веселуху» вашу я ничего не знаю. Хоть я Дакар, но ты меня все-таки с прежним Дакаром не путай.

Они спустились вниз. Там был кабачок, но совсем непохожий на заведение Африки: панели раздаточных автоматов, низкие столики и диваны около стен, посередине – пустое пространство с возвышением, яркий свет, падавший с покрытого люминофором потолка, и никаких аппетитных ароматов – пахло горьковато-сладким, но явно не съестным. За столиками – люди, раскрашенные или в вычурных одеждах, так что сразу не поймешь, кто женщина, а кто мужчина; все – с какими-то пестрыми банками, флаконами, баллончиками. Подносят к лицу, нюхают, чмокают, всхрапывают…

Его охватило знакомое чувство дежа вю – будто он бывал здесь, и не раз, сидел у этих низких столиков, прикладывался к банкам, слушал, говорил. О чем, не вспоминалось, но привычное место было, кажется, слева, на полосатом диванчике. Он шагнул к нему и обнаружил, что диванчик занят, а на столе громоздится пирамида банок.

Сидевшие там переглянулись, потом один с почтительным поклоном вымолвил: «Дакар… сам Дакар…» – и пестрые банки вмиг исчезли вместе с их владельцами. Видимо, он не ошибся – тут его знали. Зашелестел шепоток, три-четыре любопытных взгляда впились в него и в Эри, какая-то блондинка в розовом переднике ахнула, пискнула и закатила глазки. Потом привычный гул наполнил помещение – шарканье ног, шелест одежд, людские голоса и тихое позванивание автоматов.

Они устроились на диване. Эри потянулась к автомату, сунула браслет в отверстие, что-то нажала и получила два баллончика в форме витых цилиндров, темно-синих и блестящих, с крохотным раструбом наверху.

– Вот, возьми!

Он покатал цилиндр в ладонях. На вид – как елочная игрушка, однако мягкий… Из резины? И что с ним делать?

– Это «стук-бряк». Не помнишь?

– Нет. И для чего эти штуки?

– Они с газом. Вдохнешь, и будет хорошо. Немножко грустно, но хорошо.

– Наркотик? Сроду не потреблял наркотиков! И тебе не дам!

Он вырвал второй баллон из пальцев Эри и швырнул под стол. Девушка негромко рассмеялась:

– Что ты делаешь, Дакар? Это же безвредное! А сам пузырь пьешь!

Ответить он не успел – на возвышение в центре кабачка вылез тип, размалеванный под зебру, вскинул руки вверх и завыл протяжно:

Лечу-у!

Столкнулся с девушкой.

Как хороша!

Падаем в сеть.

О, почему не в постель?

Аудитория отреагировала моментально – кто завопил, кто застучал ногами, кто повалился на диван, а двое в дальнем уголке – парни?.. девицы?.. – начали лапать друг друга. Это, вероятно, считалось знаком одобрения – Зебра приосанился, расправил плечи и, размахивая банкой в левом кулаке, выкрикнул: «Лезу!» Вопли стихли.

Лезу

К узкой щели

В стене под куполом.

Добрался.

Здесь я умру.

Новый взрыв криков и грохота.

– Ну, как? – спросила Эри, выуживая из-под стола синие баллончики. – Нравится?

Он хмуро почесал в затылке.

– Это, значит, у вас поэзия? Танкисты, говоришь? И хоккеисты? А я-то, идиот, не мог понять! Впрочем, хоккеиста мы еще не слушали… вдруг что-то дельное скажет…

– Ты о чем, Дакар?

– Танка и хокку – формы японской поэзии «дэнтосси», – все еще хмурясь, пояснил он. – В хокку – три строки, в танка – пять, а ритмика, то есть число слогов, должна подчиняться определенному правилу: пять, семь…

Его прервали: блондинка в розовом передничке – та, что закатывала глазки, – подплыла к их столу с явным намерением присесть. Кроме передника, в ее туалет входили искусственные розы: две на сосках, две на ушах, две под коленками и одна в пупке.

– А вот и мадам Козявкина в летних турнюрах… – пробормотал он, покосившись на девицу в розовом. – Чего тебе надобно, барышня?

– Ты меня не помнишь, сладкий? Совсем не помнишь свою маленькую диззи? – Блондинка призывно улыбнулась и облизала губы язычком. – Мы ведь уже встречались и кувыркались, и даже не единожды… Я – Аляска.

– Тогда твое место за шестидесятой параллелью, – сказал он. – Вот и отправляйся туда.

– Лучше в твой патмент, червячок. – Розовая красотка придвинулась ближе, колыхая грудью. – Или в мой…

Эри, грозно сдвинув брови, начала приподниматься. Он торопливо вскочил, дернул девицу за руку, развернул тылом и шлепнул по мягкому месту.

– Брысь отсюда, мозги крысиные! Не видишь, с кем я? Сейчас она тебя пустит на кошачий корм!

– И тебя заодно! – прошипела Эри, когда девица, взвизгнув, отскочила от стола.

Он наклонился, поцеловал ее в уголок плотно стиснутых губ и шепнул:

– Это ты зря, солнышко, совсем зря! Это Дакаровы шалости, а я все-таки Павел и ничем перед тобой не грешен. Во всяком случае, в этой реальности. – Вздохнув, он добавил: – К тому же мне не нравятся светловолосые женщины. Я люблю, чтоб потемнее.

Эри стиснула баллончик в кулаке, поднесла к лицу, вдохнула газ с приятным запахом гвоздики и опечалилась.

– Я тоже светловолосая… блондинка с синими глазами…

– Ты исключение, – пробормотал он, поворачиваясь к середине зала. – Мне все равно, какого цвета у тебя глаза и волосы. Ты – Эри! Хочешь, я сложу тебе танка… или хокку?..

Зебра исчез, и на возвышении появился новый сочинитель, в зеркальной маске и хламиде из золотистых и багряных лент, между которыми просвечивала окрашенная в зеленое кожа. Жесты его были плавными, вид – вдохновенным, голос – мягким и кисло-сладким, как яблочное пюре в шалмане Африки. Раскачиваясь и дрыгая ногой, он прочитал:

Стволы в темноте,

Купол едва мерцает.

Первая четверть.

Слушатели отреагировали вяло, предпочитая болтать и нюхать из баллончиков. Золотисто-багряный резким жестом сорвал маску, насупился и повысил голос:

Любимый допинг…

Откуда вдруг желание летать?

«Шамановка»…

– Знакомая рожа, – сказала Эри. – В нашем стволе живет, прямо на твоем ярусе. Патмент «Бронзовый фонарь»… Пытался за мной приударить, но как зовут, не помню.

– Ну, и что ты? – спросил он с интересом. – Ребра ему сломала или отбила почки?

Эри фыркнула, замотала головой, украшения на висках тонко зазвенели.

– Я сказала, что люблю крутых и шустрых. Таких, что до купола подпрыгнут и в любую щель пролезут… Словом, пусть шкуру манки принесет, тогда посмотрим.

– Обещал?

– А как же! Обещал.

Золотисто-багряный сделал шаг к их столику, простер руки и трижды притопнул ногой. Затем отвесил вежливый поклон и, впившись взглядом в Эри, произнес:

На ложе любви

Целую одалиску.

Как губы холодны!

– Неплохо, – одобрила Эри. – Такому в самый раз с куклой… Давай твою подарим, а?

– Я не против, – отозвался он. – Был бы человек приличный и не слишком пьющий.

Публике вирши понравились – затопали, завопили, застучали банками о столы. Сочинитель гордо выпрямился, повернулся – взметнулись багряные и золотые ленты – и сделал еще один шаг к их диванчику.

– Дем инвертор… – поклон, – и вы, прекрасная дема… – поклон еще ниже, – надеюсь, вы получили удовольствие? Могу ли я присесть? Конечно, если вы не против?

– Удовольствия не получили, но ты все равно присаживайся, – сказал он и хлопнул ладонью по дивану. – Обсудим проблемы искусства и о других делах поговорим. Кстати, как тебя зовут?

– Парагвай, ваш сосед, – сообщил золотисто-багряный с ноткой обиды. – Разве не помните, дем Дакар?

– Я так спросил, на всякий случай… чтобы не спутать тебя с Уругваем… Ты, парень, пузырь пьешь?

– Помилуйте, достойный инвертор! Кто же пьет такую отраву?

– Измельчал поэт… – Он повернулся к Эри и сообщил: – В мою эпоху бытовало мнение, что всякий литератор должен пить, ибо реальность страшна, и, отражая ее без спиртного, можно тронуться умом. И пили… как пили, девочка!.. и романисты, и критики, и стихотворцы… до полного, можно сказать, изумления! Ну, что было, то прошло… – Вздохнув, он посмотрел на Парагвая. – Скажи-ка мне, акын, кроме стишат в три строчки, ты что-нибудь еще ваяешь? Оды, поэмы, касыды, рондо? Как у тебя с сонетами и триолетами? Балладу можешь изобразить? Или хотя бы басню?

Парагвай растерянно улыбнулся:

– Оды? Сонеты? Я о таком не слышал, дем инвертор. Я хоккеист.

– А остальные слышали? О поэзии трубадуров, гекзаметре и белом стихе? О константном ритме и амфибрахии? – Он обвел взглядом сидевших в зале. – Нет? Кажется, нет. Все сплошь танкисты и хоккеисты…

– Это высокое искусство, дем Дакар, высокое и изысканное, – возразил Парагвай, пожирая взглядом голые коленки Эри. – Вы не какой-то подданный «Хика-Фруктов» или «Мясного Картеля», вы член интеллектуальной элиты и, вероятно, знаете, что воплощение образа в трех строках – нелегкая задача. Творишь часами, сутками, терзаешься, страдаешь, потом… потом внезапно исторгается, как крик души…

– Часами, говоришь? И даже сутками? Ну, сейчас тебе будет крик… с пылу, с жару… – Он призадумался на секунду и молвил:

Ни в допинг, ни по бабам…

Откуда вдруг такая лень?

Нет ни шиша в карманцах…

– О! – Парагвай восхищенно захлопал ресницами. – Не знал, что вы и в нашем деле мастер! И какой! Гений импровизации! Великолепно! Потрясающе!

– Не стоит преувеличивать, – буркнул он. – Не Гомер.

– Гомер? Кто такой Гомер?

– Мой школьный приятель. – Он кивнул Эри и поднялся. – Приятно было познакомиться, дем Парагвай. До встречи! Ваше счастье, что я не убиваю по пятницам.

Эри резво вскочила, хлопнула Парагвая по спине, шепнула: «Шкура манки… Жду!» – и потянула своего мужчину к выходу. Шагая по ступенькам, они слышали выкрики, нарастающий шум и топот, затем наступила тишина, и чей-то хриплый голос рявкнул:

Когда темно,

В подлесок не ходи.

Убьют!

– Отправить бы их всех на Колыму или на лесоповал, – мечтательно произнес он. – Интеллектуальная элита! Мудаки херовы…

Из личного опыта и книг, философских трудов, исторических хроник и сочинений он давно усвоил, что природа человеческая неизменна. Менялись эпохи и обстоятельства, прогресс то двигался вперед, то замирал на долгие века, свершались великие открытия, гибли и возникали народы, цивилизации, религиозные культы, но люди в общем и целом всегда оставались людьми. И было среди них всякой твари по паре: энтузиасты и мечтатели вроде Мадейры, бойцы, подобные Криту-Охотнику, пустые болтуны, считавшие себя элитой, трудяги, гении, лентяи, искатели правды, мерзкие ублюдки и души, что жаждали, как Эри, лишь любви и верности. Такой была его жена… Более мягкая и временами робкая, уступчивая и пугавшаяся резких слов, совсем непохожая обличьем на Эри… Но тяга к любви роднила их, то бескорыстное стремление помочь, отдать, окутать лаской, которое делает женщину женщиной.

Они двигались среди толпы, заполнившей Тоннель, медленно пробираясь к выходу. Резкий яркий свет, мелькание огней, тут и там – голографические завесы со странными картинами, смех и выкрики, гул людских голосов, бесчисленные лица в масках и без масок, раскрашенные тела, непривычные запахи… Океан, в котором можно утонуть, если б не ладошка Эри на плече…

– Что-то ты мрачен, Дакар, – сказала она. – Ревнуешь к Парагваю?

– Скользкий тип, – заметил он, не отвечая на вопрос. – Не отдавай ему одалиску. Стихи у него паршивые, Гомера не читал и вообще…

Внезапно огни ослепительно вспыхнули, погасли и снова зажглись. Толпа замерла; людское круговращение разом остановилось, точно оледеневшие вдруг водные потоки, смолкли голоса, шелест одежд, шарканье ног, и в наступившей тишине раздался Голос. Жуткий, грохочущий, ревущий:

– Локальный конфликт в Бирюзовом секторе, стволы тридцать пятый и тридцать шестой! Не приближаться, очистить зону конфликта! Населению соседних стволов: не покидайте патменты, сохраняйте спокойствие! Служба Охраны ОБР контролирует ситуацию! – И опять – так, что зазвенело в ушах: – Локальный конфликт в Бирюзовом секторе, стволы тридцать пятый и тридцать шестой! Не приближаться, очистить…

– Это что такое? – в недоумении произнес он. – Чеченцы напали или…

Но рев толпы, хлынувшей к эскалаторам, заглушил его голос.

Глава 10

Крит

Национальные и особенно расовые различия в гораздо меньшей степени доступны нивелирующему воздействию, чем спектр религиозных, исторических и культурных традиций. Естественное слияние рас и народов в единое целое является слишком длительным; иначе говоря, у нас нет времени для этого плавного эволюционного процесса. Одна из задач Метаморфозы заключается в том, чтобы произвести слияние быстро и эффективно, опираясь на достижения медицины и генетики.

Не следует, однако, забывать и о другом способе решения проблемы – полной ликвидации черной и желтой рас с помощью генетического оружия с избирательным воздействием. Не исключается, что это наилучший вариант.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Пятая, Пункт Третий

В стволах ОБР я бывал, но в кабинете Конго – ни разу. Комесов он к себе не приглашает, для этого есть конура на сто четвертом ярусе, а выше – более обширное помещение, на тот случай, если надо выбить пыль из сотни подчиненных. Конуру я отлично запомнил – в ней семнадцать лет назад мне пришлось расстаться с бляхой, службой, льготами и привилегиями. Ну, зато теперь я удостоился звания легата. Временно, но сотня в день компенсирует ущерб, нанесенный моей гордости.

Устроив Пекси в конюшне у блокпоста, я предъявил гарбич обрам-охранникам, узнал, куда идти, прошел тоннелем под зоной отчуждения и спустился на шестой подземный уровень. Тут меня ждали – еще один обр в черных обертках, опять проверив мой код, пихнул меня без всяких церемоний в дверь-барабан. Она лязгнула, провернулась, и я очутился в квадратной камере. Слева – панели терминалов, справа – лифт, а между ними – стол, и за столом – достопочтенный Конго, гранд СОС в Мобургском филиале. Сидит под встроенным разрядником, и рожа у него такая, как при эвтаназии любимой одалиски.

«Плохие, значит, новости, – подумал я. – Точно, плохие! Мог бы раньше догадаться – с чего иначе Конго нарушать конспирацию и звать меня сюда, а не к посредникам в „Хика-Фрукты“? Контракт, пожалуй, разорвет…» При этой мысли я выразительно покосился на пьютерный терминал – мол, что бы ни случилось, а без монеты не уйду!

Конго тут же отреагировал, проскрипел:

– Получишь свои шесть сотен, не сомневайся! Еще аванс в две тысячи.

– Сейчас? – Не скрою, я был потрясен.

– Можно сейчас. Бери и садись!

Сунув обруч в нужную ячейку, я дождался сигнала и опустился на сиденье. Конго моргнул. Стволы разрядника тут же повернулись и глянули мне в лоб. Сиденье из армстекла было жестким и на редкость скользким – не упрешься ногами, съедешь прямо на пол. Не очень уютная обстановка, похуже, чем у Африки или Мадейры.

– Вот что, легат, – произнес Конго, сверля меня глазами на пару с излучателем, – последуй моему совету: оглядывайся, и почаще. Не позабыл того ублюдка из Тоннеля? С бляхой «Каир»? Вижу, что не позабыл… Так вот, компании «Каир» под куполами нет и не было, а в Медконтроле похищен обруч без маркировки. Что до ублюдка… – Он сделал паузу, поднял взгляд к потолку, и разрядник тотчас уставился туда же. – Ублюдок этот мне знаком. Из Свободных, родился в Варше, был наемником, был удостоен подданства ОБР, переехал в Мобург, быстро двигался по службе. Тоже легат, как ты. Сеул, из группы, подключенной к нашему расследованию.

Крысиная слюна! Гниль подлесная! Я был готов поклясться, что он об этом знал давно, с той же секунды, как увидел морду рыжего. Комесов и обров-рядовых гранду не запомнить, много их шляется по секторам, но легаты – штучная продукция. Особенно те, что допущены к самым важным из служебных тайн.

– Значит, утечка информации. У вас! – сказал я и повернулся к терминалу. – Это обойдется, почтенный гранд!

– Ты получил аванс или мне приснилось? – Конго раздраженно побарабанил пальцами по столу. – Да, была утечка, но меры приняты! Во-первых, я отправил тебя в Кив, чтоб ненароком гарбич не вышибли, а во-вторых… – Он поворочал головой и покосился вверх, будто проверяя, что стволы излучателя послушны его взгляду. – Во-вторых, за эту пятидневку я постарался выяснить, чем дело пахнет. В группе, ведущей расследование, девять человек, и каждый знал, что я найму тебя – знал или мог догадаться. Но, кроме этого Сеула, ренегатов нет. Никто из моих людей на фирму «икс» или компанию «Каир» не трудится. Все проверены в Медконтроле, тщательно проверены, под колпаком и с сывороткой.

«Туго им пришлось», – подумал я, невольно содрогнувшись. Впрочем, колпак и сыворотка – меньшее из зол. Вот ежели подвесят над крысами!.. Видел я таких подвешенных – без сонной музыки не уснут и на горшок не сходят без пситаба…

Конго, деловито хмурясь, ткнул пальцем в браслет, высветил радужную полоску таймера. Началась последняя четверть.

– Мы кого-то ждем?

– Ждем, но не сейчас. – Он повернулся ко мне. – Гордись, легат! Очень тебя опасаются в этой фирме «икс», если Сеула купили. Хитрый он был, ловкий и умелый… Почти как ты.

Было заметно, что это признание Конго выдавил через силу.

Я усмехнулся и произнес:

– Стрелял он неплохо, да не туда попал, в отличие от меня. Но это ведь не решает наших проблем?

– Не решает, – согласился гранд. – Сеул покойник, но его хозяевам известно, что ты на нас работаешь или будешь нанят в самом скором времени. Думаю, люди в этой фирме «икс» упорные и снова попытаются тебя поджарить. Или нейтрализовать другим путем… Кишки выпустят, к примеру, либо дротиком проткнут, когда на одалиске будешь дергаться.

Если он не ошибался, вывод был простой: меня нейтрализуют как лучшего специалиста по Отвалам, Старым Штрекам и Щелям. Самого опытного, надежного, удачливого… Выходит, что-то там можно найти, в этих Отвалах и Штреках! И розыски по силам только мне, бывшему наемному бойцу, бывшему диггеру, бывшему комесу Службы…

И правда, есть чем гордиться, Охотник Крит!

Конго следил за мной с ядовитой ухмылкой. Потом сказал, словно невпопад:

– У стекольщиков большие неприятности. У «Тригоны». Если помнишь, они обратились в Службу с просьбой о расследовании. Похоже, кто-то на них окрысился, «Боеприпасы» или «ФлайФайр». Может, те и другие.

Обе названные компании – из Оружейного Союза, и у «ФлайФайра», или «Двойного „эф“», как еще называют эту шарагу, внушительный филиал в Мобурге. Вместе могут выставить пару громад бойцов, прикинул я и спросил:

– Локальный конфликт? Или война во всех куполах?

– Еще не знаю. Ждем. Готовимся. Вот, посмотри!

Конго развернул экран слежения, сориентированный на стволы «Тригоны». Там мельтешило множество огней, сигналов, уловленных датчиками от браслетов; одни мерцали на нижних ярусах, другие охватывали кольцом основания колонн и прилегающую территорию. Скопление людей не редкость, но городские толпы обычно движутся, текут, и это признак ситуации, которая считается нормальной. Статика, наоборот, чревата взрывом, как подтверждал сейчас пьютерный анализ; цифры и символы, скользившие внизу экрана, показывали, что у «Тригоны» собралось тысяч пятнадцать бойцов. «Хорошо, что не сорок», – подумал я.

Отключив экран, Конго снова высветил ленточку таймера, но мне почудилось, что ждет он не объявления о схватке. Это для Службы дело привычное – подтянут сотню скафов, проследят, чтобы дрались по правилам, а если что, затопят газом и наложат штрафы. А самых резвых передадут Вершителям, и те разберутся, кого к крысюкам, а кого в измельчитель и на компост… Стандартная, можно сказать, процедура.

– Эти неприятности стекольщиков… Они имеют отношение ко мне?

– Могут иметь, если полезешь к их стволам. Башку прострелят в суматохе, а без башки аванс не отработаешь. Ты ведь не вооружен, легат?

Я развел руками. Какое оружие, если собрался к гранду Службы! Легат там или не легат, а все одно – просветят, отсканируют и обвинят в злодейских умыслах… Даже ножа с собой не взял.

– Браслет! Сюда! – Конго дождался, когда я суну в ячейку обруч и произнес: – Разрешается ношение оружия в стволах ОБР, пока не истекут полномочия легата. Подтверждено: гранд Службы Охраны Среды. – Затем он покопался в столе, вытащил обойму и пару клинков и придвинул их ко мне поближе. – Бери. Разрядник дать?

– Не надо. Не люблю разрядник. – Я сунул клинки за голенища, обойму – в пояс и уже готовился сказать что-то благодарственное, теплое, как завеса у двери лифта растаяла. Конго торопливо встал, посмотрел туда, и излучатель на стене тут же развернулся, нацелившись в лифт. Хорошая штука! Интеллектуальный реактант, спецзаказ, управляется взглядом. Я тоже пользуюсь таким, но мощный излучатель – вещь тяжелая, его в Отвалы не потащишь. Обычно я хожу с огнеметом.

Из лифта вышел человек в серых свободных обертках и маске, закрывавшей лицо от верхней губы до середины лба. Я видел только тяжелую челюсть да рот, но по тому, как вытянулся Конго, как замерцал огонек в его бесцветных глазках, было ясно, что гости у нас непростые. Не представляю, перед кем тянуться гранду Службы в нашем куполе… Но этот, в сером, казалось, был окружен ореолом властности, словно король могущественной фирмы, из самых первых, тех, кому послушны сотни грандов и десятки миллионов подданных.

Однако королем он не был.

– Кормчий Йорк, – проскрипел Конго, и я, соскользнув с сиденья, живо поднялся на ноги. Имя мне ничего не говорило – кормчие ВТЭК и ОБР анонимны, но статус личности, почтившей нас своим визитом, был выше купола. Кормчий, глава всех Служб Общественных Биоресурсов!.. Кормчий, не король! Мадейра рассказывал мне, что королевский титул имеет древнее происхождение – так называли до Эры Взлета повелителей пещер, тех населенных полостей, в которых позже выстроили купола. Король владел и правил, а гранды и магистры были на подхвате – от этого все и пошло, переместившись в производственную сферу. Но титул кормчего в той древней иерархии не значился – во всяком случае, блюбразеры не нашли о нем упоминаний.

«Спросить у Дакара?..» – подумал я, пытаясь удержаться от усмешки.

– Партнер Конго… легат… – Легкий кивок в ту и другую сторону. – Садитесь.

Голос у Йорка оказался звучный, и вел он себя так, словно одаривал нас великой милостью. Что, впрочем, было недалеко от истины – если вспомнить о полученном авансе.

Его глаза блестели в прорезях маски.

– Свободный Охотник Крит, бывший комес СОС, а ныне – лицо с полномочиями легата… Конго утверждает, вы самый лучший. Так?

– Почтенному гранду виднее, – отозвался я.

– За что же вас уволили из Службы?

– Молодой был, слишком резвый.

– Разрешите, партнер Йорк? – Дождавшись кивка, Конго произнес: – Вам, несомненно, известно о персонах, совершивших противоправные деяния в ходе войны: разрушение воздуховодов или секций купола, атаки с помощью убийственного газа или тяжелых излучателей, использование скафов и тому подобное. Эти крысиные отродья передаются Службе Вершителей, но иногда, если их статус высок, им помогают скрыться в латифундиях, промышленных или закрытых зонах, которые нам недоступны. Мы, в соответствии с Догматами, не имеем права…

– Я помню эту историю, – прервал Йорк. – Семнадцать лет тому назад, конфликт между «Зеленью» и Химическими Ассоциациями, гранд Лион, сбежавший в закрытую зону… – Он посмотрел на меня. – Так это вы его достали? А в восьмисотом году спустились в Отвалы и нашли Чогори из Первой Алюминиевой? То есть его труп?

– Голову и две руки, – уточнил я. – По отдельности.

– Знаю, легат, я видел голограмму. Если не ошибаюсь, ее даже выставили в музее?

– Не ошибаетесь, достопочтенный.

Минуты три или четыре Йорк молча изучал мою физиономию, разглядывал протез, хламиду и даже, кажется, чехлы на ногах, с клинками, торчавшими за каждым голенищем. Мнение, видно, сложилось положительное – он хмыкнул, неторопливо огладил подбородок и произнес:

– В этот раз вам придется не спускаться, а подниматься. Думаю, прямо на Поверхность. – Не отводя глаз с моего ошеломленного лица, он помахал рукой Конго. – Можете объяснить легату ситуацию, партнер. Во всех подробностях.

Гранд принял выражение крайней озабоченности – губы поджал, бесцветные глазки уставил на меня. Конечно, вместе с реактантным излучателем.

– Ты размышлял об этой фирме «икс»? О том, откуда они берут сырье?

Само собой, я размышлял и даже пришел к определенным выводам. Просят поделиться? Ну, что же…

– Вряд ли они докопались до крупных залежей в Отвалах или Старых Штреках – о таком даже сказок не гуляет среди Черных Диггеров. Конечно, пачкунам случалось находить стекло, керамику или металл, но в небольших количествах, не окупающих транспортировку. А тут… Тут и масштабы солидные, и ассортимент – стекло и медь, сплавы никеля и хрома, латунь, бронза, сталь… Такого ни в одном месторождении не сыщешь!

– Ну, и?.. – поторопил Конго.

– Думаю, нашли забытые Хранилища. У нас, в Киве, в Сабире.

– Таких Хранилищ не существует, легат. Информация точная. Все – абсолютно все! – Хранилища контролируются службами ВТЭК и ОБР.

Я пожал плечами:

– Значит, до общественных Хранилищ добрались и тащат втихаря сырье. Я бывал в них, знаю! Гигантские полости с огромным количеством отсеков, и в каждом – склад, подъездные пути, погрузчики, тоннели, закоулки плюс помещения для джайнтов… Как проследить за этим лабиринтом?

Кормчий и гранд переглянулись, и Конго, откинувшись в кресле, поднял глаза к потолку. Мне почудилось, что он колеблется, но Йорк прищелкнул пальцами, и выражение нерешительности исчезло с физиономии моего патрона. Он наклонился ко мне и произнес:

– Я не имел в виду, что контролируются стены, потолок и пол Хранилища или, скажем, транспортные средства, цистерны, платформы и погрузочные механизмы. Мы контролируем сырье, легат! Только сырье! Каждый слиток металла, каждая гранула пластика, каждый контейнер с жидким продуктом маркированы на молекулярном уровне, а как – о том спроси у предков! Но эту маркировку не уничтожить и не заблокировать, она сохраняется в веществе изделия и при вторичной переработке любого лома, будь то металл, пластик или армстекло. Так что пьютеры Мобурга и других куполов прослеживают путь сырья от складов до промзон и начисляют плату. Та же система, что с личными браслетами. – Он постучал по обручу и, вперившись в меня, добавил: – Эти сведения не подлежат огласке. Ясно, легат?

Куда уж ясней! Ясно и то, что обе мои гипотезы рухнули. Хотя поверить, что кто-то выбрался наверх, тоже было трудно.

– Пусть они поднялись на Поверхность, пусть, – пробормотал я, – но там ведь сырье не валяется. Нет ни стекла, ни слитков бронзы, ни фризер-цистерн с замороженным аммиаком и нефтью. И никто на Поверхности не жил и не живет – во всяком случае, в историческую эру.

– Это верно, – сочным баритоном подтвердил Йорк. – Люди там не жили и не живут.

Под ребрами у меня заледенело, словно я попался стае крыс голышом, без брони и огнемета.

Кормчий продолжал:

– Приоритеты изменились, легат: несанкционированный ввоз сырья и промышляющие этим люди для нас уже не самый важный из вопросов. Кто поставляет сырье? И почему? На каких условиях? С какой-то дальней целью? Вот в чем проблема! Займитесь ею, легат, найдите ходы на Поверхность и проследите, кто поставщик и что он получает за товар. Если удастся взять образцы…

Вот так новые инструкции и указания! Потрясенный, я перебил кормчего самым непочтительным образом:

– Образцы чего? Сырья?

– Нет, поставщиков. – Он холодно улыбнулся – вернее, растянул губы и слегка отвесил челюсть. – Вы, легат, знакомы с основами устройства мира? Не этого, а того? – Постучав по крышке стола, он показал затем на потолок. – Вы в курсе, что там находится и что творится? Не на Земле, а в более обширных областях?

Такие вещи не изучают в инкубаторах, однако долгое общение с блюбразерами пошло мне на пользу, как истории Дакара, которыми он при мне потчевал Мадейру. Но раскрывать этот источник информации я не собирался.

– Хмм… Ну, кое о чем я слышал… Земля – одна из девяти планет, что обращаются вокруг центрального светила вместе со своими спутниками. На больших дистанциях – таких, что их не воспринять ни разумом, ни чувством – есть другие светила со своими планетами, и число их огромно. Они отделены от нас холодным и пустым пространством, где нет ни воздуха, ни света, ни жизни, ни тепла… Примерно так.

– Да, число небесных тел огромно, просто неизмеримо, – повторил Йорк. – Мы знаем об этом еще с Эпохи Взлета. И знаем, что это пространство, где нет ни жизни, ни тепла, в принципе можно преодолеть. – Его глаза в прорезях маски сверкнули. – Теперь поговорим о фактах, легат! В наш мир идет поток сырья, как мы полагаем, с Поверхности, где нет ни людей, ни производств, ни горных разработок – словом, ничего, ни рук, ни механизмов, пригодных для выплавки меди или стали. Но, может быть, людей там нет, а прочее имеется? Некие чужие существа, преодолевшие расстояние, которое не воспринять ни разумом, ни чувством, как вы справедливо заметили. Пришельцы, вступившие в связь с кем-то из нашего мира и даже наладившие обмен… Узнайте об этом, легат! Узнайте! – Звучный голос Йорка внезапно дрогнул. – Обследуйте Старые Штреки под городом, сходите за Ледяные Ключи, где никто не бывал, и отыщите ход на Поверхность. Нашим людям это не под силу, ни ВТЭК, ни ОБР… мы не имеем опыта за гранью куполов и трейн-тоннелей… ни опыта, ни, скажем прямо, должной смелости…

Он смолк. Я сидел, не шевелясь, размышляя над сказанным, пытаясь переварить и осознать такие новые – невероятные! – идеи. Существа со звезд на Поверхности нашей планеты… Бред, фантастика, нелепость! Даже в большей степени, чем байки Дакара о переселении душ и древних городах… Хотя не буду отрицать: встреча с ним была хорошей подготовкой к тому, что я сейчас услышал.

Губы мои шевельнулись, выдавив тихое эхо слов:

– Чужие существа! Невероятно… Такое тяжело представить, достопочтенный кормчий, а еще трудней – поверить…

Рот Йорка чуть скривился, и, словно отметая мои возражения, он прищелкнул пальцами.

– Поверишь, когда они доберутся до наших воздуховодов! – рявкнул Конго.

Вот что их тревожило! Наш мир, запрятанный в земле под километрами горных пород, надежно скрытый и защищенный, был все же уязвим. Внезапно я понял с небывалой остротой, что связь с Поверхностью не прерывалась никогда, ни на секунду, ни на мгновение, ни в древнюю эпоху, ни сейчас. Воздух! Он был основой жизни – и для людей, и для бесчисленных растений и животных в латифундиях, даже для манки и крыс, что размножались и пожирали друг друга в Яме Керулена и Старых Штреках. Воздух поступал с Поверхности, с огромных станций, сооруженных в Эру Взлета.

Я посмотрел на кормчего.

– Подняться наверх и узнать… Вы полагаете, дем Йорк, что я в одиночку справлюсь с подобной задачей?

– Нет, разумеется, нет! Любые технические средства, любая помощь, любое оружие… Соберите группу из Охотников, наймите нужных вам людей – вы знаете их лучше, чем Конго или я… Кроме того, вы можете вести работы в любом из мест, которое находится под нашей юрисдикцией – мы действуем в контакте с ВТЭК и Службами Биоресурсов других куполов. Все, что нужно от меня и Евфрата…

Внезапно он смолк. Евфрат?.. Никогда не слышал этого имени. Впрочем, о Йорке я тоже не слышал до этого дня – большие люди предпочитают анонимность.

– Что я получу?

Видимо, этот вопрос был для кормчего слишком незначительным и мелким. Ответил Конго:

– Двести в день для тебя и сотня для каждого партнера. Всем – двойная пожизненная квота на биоресурсы плюс право пользования трейном. Неограниченное! Если пожелают – подданство ОБР. Еще – бесплатная эвтаназия по самому высшему разряду. С музыкой, мясными червяками и одалисками.

Щедрое предложение, очень щедрое! Однако был шанс не дожить до одалисок и эвтаназии.

– Кроме того, ты остаешься легатом, – добавил Конго.

– Я уже легат.

– Временный! А будешь приравнен к наследственным, со всеми льготами и привилегиями. Ты ведь не откажешься от привилегий, Крит?

– Не откажусь, – подтвердил я, и мы ударили по рукам.

* * *

Сигналы тревоги застали меня в воздухе над Большой Ареной, темной и пустой в этот поздний час. Конфликт, к счастью, был локальный – видимо, Оружейный Союз решил слегка проучить стекольщиков, чтобы не лезли в их коммерцию и не натравливали ОБР. Картина, однако, была впечатляющей: бешеное мигание огней, предупреждающие транспаранты и оглушительный рев: «Не приближаться, очистить зону конфликта!» Ну и дальше, что положено: «Не покидайте патменты, сохраняйте спокойствие! Служба Охраны ОБР контролирует ситуацию!»

С этим делом у Конго все в порядке: сигналы еще не отзвучали, как надо мной, у самого купола, пронеслись тридцать или сорок скафов. Снизу они похожи на угловатые черные коробки с торчащими стволами стационарных разрядников и огнеметов. Но эти средства вразумления используют с оглядкой и в самых экстремальных случаях; обычно выпускают сонный газ и ослепляющие гранаты.

Рев смолк, мигающие огни угасли, и только вуали транспарантов все еще висели в воздухе, очерчивая зону конфликта полупрозрачными алыми лентами. Внизу воцарилась тишина, дорожки и переходы опустели, померкло сияние ратуши, зеленоватых стволов ГенКона и Криобанка, и даже Колонны Развлечений, быстро всосавшие с площади народ, казались поблекшими и удивительно молчаливыми. Впрочем, жизнь замерла лишь в Центре и его окрестностях – Мобург слишком огромен, чтобы битва у призматических стволов «Тригоны» могла взволновать кого-нибудь в средней части секторов. Тем более – в подлеске, у кольцевой дороги или на трейн-станциях.

Последовав совету Конго, я оглянулся, но на воздушных магистралях тоже было пустовато. Все разлетались с похвальной быстротой, огибая сигнальные транспаранты или вовсе не приближаясь к ним; несколько пчел под нами юркнули в Зеленый сектор, две авиетки спустились к цоколю ГенКона, десяток биотов, неразличимых за дальностью, скрылись в башнях на Красной площади, оса с ошалевшим наездником метнулась к куполу и пропала за жилой колонной. Пекси без всяких понуканий взял левее, чтоб пересечь узкий участок над Бирюзовым сектором; крылья его гудели ровно и мощно, обдавая меня потоком теплого воздуха.

– Не торопись, малыш, – сказал я, похлопав его по хитиновому загривку. – Не торопись, береги силы. Вдруг нам с тобой придется летать над Поверхностью?

Откинувшись в седле, я на мгновение зажмурился, вспоминая рассказы Дакара и воображая, как выглядят солнце, звезды, голубые небеса и прочие сказочные вещи. Все, что мне придется увидеть за двести монет в день, включая и загадочных пришельцев… В их реальность я не очень верил, но это не повод для нарушения контракта. Свои обязательства я выполняю. Сказано, залезть наверх и взять образцы – ну, так будет целый контейнер с образцами! Большой, не меньше раздаточного автомата! Там, на Поверхности, найдется, чем его набить…

Шок, охвативший меня во время встречи с Йорком, проходил, и, отодвинув подальше все необычное, странное, что содержалось в новом контракте, я размышлял над тем, как выполнить задачу. Само собой, не в одиночку – дело слишком серьезное, чтобы раскручивать его без опытных партнеров. Опытных, надежных и готовых хоть в воздуховод пролезть, чтобы заработать… Такие имеются на примете – Дамаск и, конечно, Хинган, но этого не хватит – для эффективных действий нужны как минимум две пары. Лучше три… Я решил, что можно рассчитывать на Эри, и тут же лицо Дакара явилось предо мной – вместе с мыслью, что он, пожалуй, тоже пригодится. Если забыть о кое-каких непонятных моментах, о том, как и откуда взялся этот тип, он был единственным экспертом по Поверхности. Возможно, все его байки о древних городах и странах – чушь, но те подробности, с которыми он описывал растения, животных, нагромождения камней и водные потоки, леса и остальные детали ландшафта, были поистине удивительными! Не говоря уж об истории с тем двухголовым чудищем Мадейры…

Сверкнула беззвучная молния, затем седло внезапно накренилось, воздух ударил мне в лицо, жужжание шмеля затихло. В следующую секунду я осознал, что мы не летим, а падаем с почти километровой высоты, что ремни, которыми пояс пристегнут к седлу, натянуты до предела, что крылья Пекси не шевелятся и подо мною не живой биот, а мертвая груда хитина и инертной плоти. Мы падали в сеть рядом с алой вуалью транспаранта, скрывавшей многогранники «Тригоны» от купола до приблизительно двухсотых ярусов, и я не видел, что на этих уровнях творится. Зато внизу, под переходом, на террасах и у основания колонн, шла резня, сверкали молнии ручных разрядников и вспышки ослепляющих гранат. Между ними, словно в танце, кружились, прыгали и падали фигурки в белой и багряной униформе. Белый – цвет «Тригоны» и других компаний Армстекла, красный, пурпурный, багряный – Оружейного Союза… Белых, похоже, одолевали.

Мысль, что Пекси мертв, уже проникла в мое сознание, не вызвав ни чувства потери, ни гнева. Эмоции отвлекают, а я был очень занят: вставлял обойму в «ванкувер», осматривался, перемещался в седле, натягивая ремни и стараясь выровнять падение. Творившееся внизу меня не очень занимало – я глядел наверх, где у самого купола висела стая скафов, окружавших стволы «Тригоны» черным кольцом. Стреляли, впрочем, не оттуда. Определенно не оттуда, гниль подлесная! Если бы нас накрыл бортовой излучатель, в сеть летели бы не мертвый биот с живым седоком, а пара угольков.

Из алого полотнища, мерцавшего надо мной в вышине, вынырнули темные фигурки – одна, вторая, третья… Двое на шмелях, один на осе, более гибкой и подвижной. Она стремительно помчалась к нам со сложенными крыльями, наездник вытянул руку, и я, навалившись на голову Пекси, перевернулся вместе с ним.

Треск, шипение, запах горящей плоти… Видимо, разряд вспорол биоту грудь – мне опалило щиколотки, посыпались щетина и осколки панциря, шмелиные лапы, кружась и дергаясь, полетели вниз. Но выстрелить еще раз мой противник не успел – повиснув на ремнях, я изогнулся, словно червяк под кучей компоста, и, дважды дернув пальцем, всадил в него две пули. Одну за Пекси, другую за себя.

«Пойдет мой Пекси в измельчитель…» – мелькнула мысль, пока я возился с застежками пояса. Ну, все туда пойдем; из компоста мы вышли, в компост обратимся, и с этим ничего не поделаешь. Кому-то раньше повезет, кому-то позже… Лично я не тороплюсь.

Раскрываясь, щелкнули застежки, я оттолкнулся ногой от седла, и в этот миг один из торопливых замаячил сбоку. С самой ошеломленной рожей – то ли не рассчитывал, что я живой, то ли надеялся, что я еще болтаюсь под трупом Пекси. Стрелять ему было не с руки, а мне – так в самый раз. Пока он поворачивался да примеривался, мой «ванкувер» снес ему череп и изрешетил его шмеля.

Теперь мы падали в сеть безопасности вчетвером: я, изувеченный Пекси и мертвый всадник на мертвом шмеле. Оса исчезла, но оставался третий из нападавших, и я его не видел. Ну, никуда не денется… ждет, крысиная слюна, когда я шлепнусь в сеть и стану удобной мишенью…

Мой обруч ожил. Физиономия Конго повисла у плеча, моргнули бесцветные глазки.

– Проблемы, легат?

– Никаких, – ответил я и врезался спиною в сеть. Меня подбросило метров на двадцать – ее материал эластичен и очень упруг. Краем глаза я заметил, что один из скафов, висевших под куполом, начал снижаться. Видимо, оттуда следили за схваткой.

– Никаких, говоришь? – Конго пожевал губами. Сеть снова подбросила меня, вдвое ниже, чем в первый раз. Рядом парил труп Пекси – лишенный лап, с развороченной головогрудью.

– Биота моего сожгли, – сообщил я. – Как с компенсацией убытков?

– Вопрос решен положительно, – буркнул гранд и отключился.

Из алой завесы транспаранта, с самого низа, вынырнул шмель с наездником. «Вот и третий», – подумал я, барахтаясь в сети. Меня уже не швыряло, не подбрасывало, а только раскачивало туда-сюда, но амплитуда размахов была большой. Целиться неудобно, а сам я представлял отличную мишень.

Нападавший ринулся ко мне, словно крыса к таракану с перебитыми лапами. Продолжая качаться, я подтянул ноги к груди, упер локоть в колено и приготовился бить очередями. Я не сомневался, что достану его первым. В подобных играх нельзя ни сомневаться, ни колебаться: вера в победу – выигрыш, сомнение – смерть.

Но наша партия не состоялась: снижавшийся скаф застыл на секунду, мелькнула огненная игла, потом меня ослепило яростным всплеском пламени, и вниз посыпался пепел. Все то, что осталось от третьего… Перевернувшись на живот, я пополз к трупу Пекси. Подо мной багряные теснили белых – кажется, цокольные этажи были уже захвачены, и битва шла на нижних террасах и переходе, соединявшем два ствола «Тригоны». Я машинально отметил, что драку ведут по правилам – ни тяжелого оружия, ни газов, ни мощных, прожигающих стены огнеметов. Во время Тридцать Второй ВПК меньше церемонились, особенно в Лоане. Ну, тут удивляться нечему – Лоан у Мясных королевский домен.

Пекси лежал на боку, крылья его были переломаны, огромные фасетчатые глаза померкли, остатки мохнатых лапок торчали нелепыми огрызками.

– Прощай, малыш, – пробормотал я, подумал, не снять ли упряжь с седлом, и решил, что делать этого не нужно. Когда я удостоюсь эвтаназии, меня сожгут вместе с протезом, ну а седло для Пекси тоже неотъемлемая часть. Не протез, но что-то вроде этого.

Я погладил его по хитиновой шее и прошептал слова прощания. Потом повернулся к опускавшемуся скафу. Он уже навис надо мной – большая черная машина с эмблемой Службы и выпуклым прозрачным колпаком, похожим на огромный глаз. Люк в его борту раскрылся, обр в черном мундире сбросил мне петлю подъемника и проорал:

– Вы в порядке, легат?

– В полном, – ответил я, пропустив петлю под мышками.

Глава 11

Дакар

Полезно хотя бы в общих чертах наметить контуры преобразованного общества – того, которое сложится после Метаморфозы.

Первое. В этом обществе должны быть исключены негативные факторы, влияющие на здоровье и продолжительность жизни: наркотики, алкоголь, никотин. Их необходимо заменить чем-то эквивалентным, но безвредным. Кроме химических препаратов, дарующих чувство удовольствия, следует уделить внимание новой индустрии развлечений, и в первую очередь тем ее формам, которые оказывают гипнотическое действие на мозг.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Шестая, Пункт Первый

Ему снился сон – вернее, несколько снов, то прихотливо переплетающихся, то сменяющих друг друга в странном порядке, логику которого он не мог постигнуть. В какой-то момент в его сновидении раздавались грохочущие слова: «Локальный конфликт! Не приближаться! Очистить зону! Сохранять спокойствие!» – затем слышался слитный гул толпы, тяжелое дыхание бегущих, вскрики и вопли на эскалаторе. Эскалатор медленно полз вверх, и ему казалось, что они с Эри сейчас устремятся к одной из транспортных дорожек, и та унесет их в безопасность, в ствол Лилового сектора под номером 3073, который был для него в этой реальности домом. Так случилось наяву, но эскалатор из сна тащил его все выше и выше, все дальше и дальше, а люди, ехавшие с ним, куда-то исчезали, таяли тенями во мраке, пока он не очутился в полном одиночестве. Внезапно движение прекратилось, подъем закончился – в каком-то темном и сыром пространстве, где блуждали смутные призраки, то приближавшиеся к нему, то удалявшиеся и бормотавшие хором: «Когда темно, в подлесок не ходи. Убьют!»

«Света! – беззвучно выкрикнул он. – Дайте хоть немного света!»

Зажегся свет – мягкий, профильтрованный листвой гигантского дерева с чудовищно огромными плодами, смутно похожими на яблоки. Его ствол тоже был чудовищным: морщинистая темная кора, изрезанная ущельями трещин, наросты – застывшая лава, корни – словно гряды холмов, ветви – скалы неохватной толщины… Не дерево, а геологический объект! Бывают ли в природе такие? «Радикальная генетическая перестройка, – пояснил голос Мадейры. – Сотня деревьев обеспечивает купол плодами». – «Но как их снять, эти плоды? – спросил он в изумлении. – Они так велики, слишком велики! Они раздавят человека, как блоху!» Невидимый Мадейра рассмеялся, и от древесного ствола вдруг отделились две громадные фигуры. Плоские морды с бессмысленными глазами, покрытые шерстью тела, бугры могучих мышц под шкурой, длинные лапы… Или все-таки руки? «Джайнты, продукция ГенКома, – где-то за кадром произнес Мадейра. – Предназначены для физического труда. Отчасти разумные». Чудища шагнули к нему, растопырили конечности с крючковатыми пальцами в два человеческих роста и подтвердили: «Разумные. Отчасти!»

Он с ужасом отпрянул и провалился в каньон между корнями. Летел долго, наверное – века, тысячелетия, которые отматывались назад будто в фильме, снятом божественным Временем; летел, пока на дне огромной пропасти не замаячила красная крыша в кольце зеленых сосен. Их летний домик… Бревенчатые стены, крыльцо, веранда, кухонька с плитой, аромат смородинового варенья… Жена мешает ложкой в большой кастрюле, рядом – сын и Катя, его девушка; посмеиваются, перебирают ягоды, складывают из корзинки в таз… Сын встает – узкая Катина ладошка в его руке, глаза карие, как у матери. «Отец! Куда ты пропал, отец? Мы тебя ждали, ждали…» Он обнимает сына и жену за плечи. «Я здесь. Я никуда не уйду. Я с вами…»

Они исчезают. Исчезает все: веранда, дом, его родные, карельские сосны, ясный тихий вечер. Последнее, что видится ему, – лицо жены в слезах…

Тихий щелчок. Он пробудился и сел, прислушиваясь к мелодии, еще дрожавшей и струившейся в темноте. Потом резко ударил ладонью по голопроектору-фонтану.

– Сонная музыка… Черт! Врагу таких снов не пожелаешь!

Вчера он не мог уснуть. Мозг не хотел отключаться, прокручивал снова и снова ленту памяти – мелькали лица Африки, Охотника Крита, Мадейры, кабачок, где он пил и ел, другое заведение – то, в котором собирались местные поэты, маячила рожа Парагвая с разинутым ртом, струились и текли огни по каменным стенам Тоннеля, слышался громоподобный голос: «Локальный конфликт! Очистить зону!» Эти картины перебивались словами, фразами, речами – в основном то, что говорил Мадейра и что сейчас всплывало в голове, требовало новых объяснений или как минимум анализа и приведения в порядок. Такая уж натура, что поделать! Он никогда не мирился с растрепанными мыслями.

Эри вложила клип в проектор и промолвила: «Закрой глаза, слушай, и уснешь». Действительно, уснул! Странные гипнотические звуки расслабляли, успокаивали, словно вычерпывая до дна колодец тревог и сомнений. Он не знал, как это получается. Он плохо разбирался в магии звуков – в той, прежней жизни музыка и пение не относились к числу любимых им искусств. Балет нравился ему больше оперы, гармония танца чаровала сильней, чем созвучие голосов.

Сколько он спал? Наверное, четыре или пять часов – стволы за хрустальной границей окна уже разгорались призрачным светом. Утро? Нет, такого понятия здесь не было; не утро – начало второй четверти. Сутки в подземном мире делились на четыре части, и первая, от нуля до шести часов, соотносилась с ночью. Вторая, от шести до полудня, была рабочим временем – хотя, как он уже знал, в ряде промзон трудились непрерывно, шестичасовыми сменами. Отсчета месяцев и недель не велось, то и другое заменяли пятидневки, семьдесят три в году. Вполне логичная система для подземных жителей, думал он, стараясь забыть о своих сновидениях. Но лицо жены по-прежнему стояло перед глазами.

Он поднялся, принял душ, высох под струйками теплого воздуха, надел какой-то балахон, висевший в шкафу, побродил по комнате. Подпрыгнул пару раз, пробормотал:

– Знакомый допинг… Откуда вдруг желание летать? «Шамановка»… А что такое «шамановка»? И этот… как его… «стук-бряк»? Лекарь Арташат еще говорил о «веселухе», «отпаде» и «разряднике»… Надо спросить у Эри. Или у лекаря?

Подойдя к терминалу, он задумчиво уставился на рукояти и врезанный в пол металлический диск. Вчерашние мысли вернулись к нему; он снова прокручивал в голове беседу с Мадейрой и размышлял одновременно о множестве вещей: о социальном устройстве общества, в котором очутился, о конце прогресса и тайне неиссякаемых Хранилищ, о чудесах генетики, которая породила странных тварей вроде одалисок и гигантских джайнтов, о целях и трудах блюбразеров и о том, что рано или поздно захочет выйти на Поверхность. Это желание крепло в его сознании, приобретая по мере раздумий все больше реальных черт: как-никак он нашел компаньона, с которым можно было бы пуститься в эту авантюру. Такие люди, как Мадейра, ему встречались, он относился к ним с симпатией, да и сам, по крупному счету, принадлежал к той же породе мечтателей, романтиков и беспокойных душ. Однако в нем бесспорная тяга к романтике соединялась с изрядной долей практицизма; свои идеи и мечты он оценивал здраво и делил на то, что можно воплотить в реальности, и то, что подходило лишь для фантастических романов.

– Слишком много впечатлений, – произнес он, перебирая в памяти вчерашний день. – И впечатления смутные… – Он помолчал и добавил: – Ну, это уж как водится… The golden age was never the present age.[1]

Мысли его обратились к другой проблеме. Косвенно или напрямик она была связана с памятью; он помнил всю свою жизнь, все ее мельчайшие детали и подробности, помнил важное и не очень – первую встречу со своей женой, защиту диссертации, рождение сына, смерть родителей; помнил массу имен и лиц – друзей студенческой юности, медиков, которые его лечили, коллег по институту и писательскому цеху; помнил связанные с ними мелочи – так, один известный критик не ел рыбы, просто терпеть не мог, а Лена, сестричка из Центра диализа, красила ногти в зеленый цвет. Все это сохранилось, все абсолютно – кроме последних моментов прошлой жизни. Где он был, что делал, с кем встречался, с кем разговаривал? Ноль информации… Пустота, провал! В этом было что-то загадочное, странное и потому пугающее. Может быть, если бы он вспомнил об этих последних часах, минутах или хотя бы секундах, нашлось бы и объяснение? Раскрылся бы секрет, как он попал в тело инвертора Дакара, в это столь отдаленное будущее, что от его эпохи не осталось ни развалин, ни имен – пожалуй, ничего, кроме карикатур на Эрмитаж и Кремль да проржавевшего двуглавого орла…

Он напряженно размышлял на эти темы, но память молчала. Последнее, что он помнил, это поездка куда-то, возможно – в Москву, и, вероятно, в мае. Зачем? Он не встречался с Андреем, светловолосым издателем, не виделся с друзьями, не посещал врачей и не таскался по шумной разухабистой Москве – она и прежде не входила в список его любимых городов. Может быть, он ездил не в Москву? Куда еще? В какое проклятое место? Куда и зачем его понесло? Точно не в Париж, который в этом мире обратился Пэрзом!

Нахмурившись, он почесал в затылке, повернулся к терминалу и вызвал из небытия синтета Эри.

– Арташат, – произнес он. – Как мне связаться с Арташатом?

– В Мобурге тысяча двести пятьдесят пять Арташатов, – раздалось в ответ. – Уточните параметры поиска, дем Дакар.

– Арташат, потомственный врач из Медконтроля. Недавно я встречался с ним… Здесь, в этом стволе.

– Вызвать его через ваш браслет?

– Есть другие способы?

– Да. Вывести изображение на терминал.

– Так и сделай. Сообщи, что дем Дакар, инвертор, желает с ним поговорить. Конечно, если не занят Арташат.

Отступив, он опустился в кресло, провел ладонью по обтянутому шелком подлокотнику. Ткань была мягкой, яркой и удивительно прочной. Самый дорогой материал, как объяснила Эри, причем натуральный. Платье из него носили состоятельные люди, а те, кому не повезло, довольствовались фантиками из синтетики или раскрашивали тела. Фантик, обертка, упаковка – так называли одежду на местном жаргоне, а обувь, похожая на носки с гибкой подошвой, именовалась чехлами.

Лицо Арташата повисло над рабочим столом, сменив изображение Эри.

– Вас что-то беспокоит, дем Дакар? – Врач разглядывал его с профессиональным интересом. – Последствия психической стабилизации? Сложности с речью, провалы памяти, сны?

– Нет… пожалуй, нет… Никакой потери связности речи, и я уже вспомнил, что такое ВТЭК. Неприятные сны… Да, случаются, но это можно пережить. – Помолчав, он произнес: – Хочу посоветоваться с вами по одному вопросу… довольно деликатному…

– Да?

– Наркотики. Вы говорили, что мне необходимо воздержаться…

– Легкие можете употреблять. Но в меру, в меру, дем Дакар!

– Легкие? Это какие? И чем грозят тяжелые?

– Более сильные, вы хотите сказать. – Арташат смотрел на него с усмешкой. – Все эти средства, дем Дакар, стимулируют естественные эмоции, в мягком или более интенсивном варианте. «Веселуха», крепкое снадобье, дает беспричинную радость, «писк» – то же самое, но с гораздо меньшим и непродолжительным эффектом. Можете употреблять «писк».

– А остальное? Например, «стук-бряк»?

– Вполне рекомендую. Он вызывает чувство нежной грусти, доверия к ближнему и примирения с миром. Отличный психотерапевтический эффект! Правда, слегка нарушается координация движений – можно споткнуться на ровном месте и упасть. Но если вы лежите на диване в допинге…

– Я понял. – Он нетерпеливо взмахнул рукой. – А как насчет «звени-уши» и «рыло-в-пуху»?

– Средства не очень сильные, однако я их вам не посоветую. Они имитируют опьянение от алкоголя: «звени-уши» – легкую стадию, а «рыло-в-пуху» вещь посерьезнее, может с ног свалить. К «рвотной» вообще не прикасайтесь, дем Дакар. По действию эквивалентна флакону пузыря, побочные эффекты непредсказуемы, от головной боли до тошноты и диареи.

– «Разрядник»? «Отпад»?

– Ни в коем случае! Один вызывает агрессивность, другой – агрессивность и мощный приступ ярости. Ну и, конечно, дороговато… пять монет за баллон…

– «Шамановка»?

– Восемь монет… Эйфория, чувство небывалой легкости, почти полета, и полная блокировка двигательных функций. Изысканные ощущения… Понимаю, дем Дакар, что вам они необходимы, но пару-другую пятидневок лучше воздержаться. Не так давно мы сняли пситаб, и потому…

– Спасибо, дем Арташат, я, разумеется, воздержусь. Скажите… – он замялся, – все эти средства, легкие и сильные… разве они не вредны? Не вызывают привыкания, не разрушают организм, не ведут к каким-нибудь жутким болезням? Не…

Врач удивленно уставился на него, и он замолк.

– Вредны? Почему вредны? Что вы говорите, дем Дакар! Пак с вами! Это абсолютно безопасные химические регуляторы эмоций, которые не затрагивают эндокринной системы и никаких органов, кроме головного мозга. Точнее, определенных центров в мозговой коре, ведающих эмоциональной сферой. Это ведь не алкоголь, не пузырь и даже не вино из груш или, предположим, сливы!

– Вы что-то имеете против алкоголя? – поинтересовался он.

– Разумеется! Спирты разрушают печень и негативно воздействуют на сердце, мозг, желудок… есть такие, что приводят к слепоте и отравлению… Это вам не оттопыровка!

Он встал, сложил ладони перед грудью и поклонился.

– Еще раз спасибо, дем Арташат. Ваши советы для меня бесценны… Как мне вас отблагодарить?

– Вы платите налоги. Я делаю свою работу, – произнес Арташат и растаял в воздухе. Женская головка с гривой светлых волос снова выступила из стены.

– Хорошие у вас врачи, даже на лапу не берут, – поделился он с нею. – Хотя насчет спиртного этот доктор решительно не прав. В мои времена… – Взгляд его на мгновение затуманился. – С другой стороны, зачем вам спиртное, если имеются безвредные наркотики? Может, и не наркотики вовсе, а что-то другое, с прежним названием, но действующее иначе? Химический регулятор эмоций… Чудеса!

Сделав несколько шагов, он прикоснулся к горизонтальной панели в стене, пробормотал: «А вот еще одно чудо…» – и положил ладонь на крышку саркофага. Создание, спавшее в нем, не пробудилось – видимо, Эри что-то сделала с механизмами, инициирующими процесс, – но и во сне оно было прекрасным. Фея, королева эльфов, спящая принцесса… В этом состоянии она казалась человеком, но человеком, конечно, не была.

Он вздохнул – изяществом и хрупкостью она напомнила ему жену. С женой он прожил тридцать четыре года и видел ее как бы вторым зрением, глазами памяти; несмотря на возраст, в ней совмещались юная девушка и женщины разных лет – совсем молодая, зрелая, не очень молодая, пожилая… Снова вздохнув, он задвинул в стену саркофаг и произнес:

– Что же мне делать с тобою, чудо? Подарить Парагваю? Жалко! Сомлеешь от его стихов… Хоть бессловесная тварь, а живая!

Так ничего и не решив, он подошел к рабочему столу, встал на диск и прикоснулся к рукоятям. Невозмутимое лицо синтета будто бы сделалось плотней, вещественней, яркие губы шевельнулись:

– Будем работать, дем Дакар?

– Будем. Если ты скажешь как.

– Как обычно. Вы надеваете контактный шлем и думаете.

– Всего-то? Где этот шлем?

Крышка стола раздалась, и он увидел в углублении тонкую сеточку с двумя овальными пластинами. Вынул ее, осмотрел, приладил на голове. Пластины легли на виски, сетка плотно охватила череп; сзади от нее тянулся гибкий, не стеснявший движений проводок.

– Что теперь?

– Представьте желаемую сцену. Запись включена.

Он представил. Стена перед ним внезапно исчезла, сменившись верандой и примыкавшей к ней кухонькой с плитой. На плите – кастрюлька с вареньем; он ощутимо представил его, и привычный запах тут же защекотал ноздри. Будто возникнув из воздуха, небытия, пустоты либо из измерения снов, явились другие запахи, звуки, вещи, фигуры: смолистый сосновый аромат, шум листвы и птичий щебет, силуэт жены, склонившейся над плитой, сын и его девушка Катя – посмеиваются, перебирают ягоды, складывают из корзинки в таз. Сын поднялся… Нет, он должен подняться иначе – чуть согнувшись, не выпуская из рук Катиных пальцев… вот так… – теперь повернуться к нему, раскрыть глаза пошире и сказать: «Отец! Куда ты пропал, отец? Мы тебя ждали, ждали…»

При звуках знакомого голоса он вздрогнул и отпустил рукояти. Веранда пропала вместе со всем, что он вообразил; фигуры растаяли, исчезли запахи и звуки, и перед ним опять возникло бесстрастное лицо синтета.

– Запись произведена, дем Дакар.

– Уничтожь ее! Уничтожь! – Он отчаянно замотал головой. – Это… это личное!

– Выполняю.

В горле у него пересохло, воздух с хрипом вырвался из груди. «Дьявольская машина!» – подумалось ему. Дьявольская, но изумительная – мечта писателя, творца миров. Писатель прежде всего демиург, но слишком мелкого калибра, чтобы тягаться с богом; в его распоряжении слова, и все, что он может создать, лишь отзвук реальности, запутавшейся в паутине слов. Ему не подвластны ни звуки, ни запахи, ни зримые образы и картины – тем более вещественное, плотское… То, что зримо, то, что говорит, звучит, поет и дышит, – прерогатива сфер искусства, отчасти связанных с писательством, но в главном – все-таки с людьми, с актерами, художниками, музыкантами. Они преломляют, интерпретируют, добавляют – и неизбежно искажают… Магия слов бессильна перед натиском жизни, которая ею же сотворена.

Но это устройство!.. Этот волшебный механизм, что позволял коснуться всех красок на палитре бытия, всех струн и клавиш в его оркестре!.. Создать не отзвуки реальности, а нечто более весомое – не только паутину слов, но звуки, ароматы и пейзажи, города и замки, любые сцены и людей… Главное – людей! Он был потрясен явившимся из прошлого видением и одновременно очарован; сознание власти – почти божественной власти! – опьянило его.

– Попробуем еще раз?

– Да, дем Дакар. Включить запись?

Секунду он колебался, потом приказал:

– Включи.

Среди написанных им в прошлой жизни книг было повествование не фантастическое, а несколько иного сорта – история из древнеегипетских времен, дань увлечения эпохой Тутмосов и Рамсесов, когда страна Та-Кем достигла невиданных размеров и могущества. Власть фараонов простиралась от Нубии до Сирии и Палестины, они сражались в Малой Азии и на берегах Евфрата, захватывали, уничтожали, разрушали, воздвигали крепости и города, переселяли народы и отправляли корабли в места столь отдаленные, что грекам и римлянам, пришедшим им на смену, эти деяния казались сказкой. Но самым удивительным – и, как мнилось ему, не объясненным историками – было правление царицы Хатшепсут, женщины-фараона, жены, сестры и дочери великих владык, более прекрасной, чем Нефертити и Клеопатра. Двадцать лет Та-Кем был под ее властью, и в эти годы войны не велись, но умножались богатства и знания, строились храмы, каналы, дворцы, свершались походы в далекий Пунт, пустыня отступала, сменяясь полями, рощами пальм, селениями, водоемами… Как объяснить все это? Как понять? Придумав свою версию, он написал роман. И, пока трудился над ним, жил не в Петербурге, а в Уасете, в Фивах Египетских, где-то между Луксором и Карнаком.

Их соединяла Царская Дорога, и по обеим ее сторонам выстроились сотни сфинксов…

Он вообразил эту картину, и она возникла в яви: шеренги каменных львов с человечьими лицами, растрепанные кроны пальм, бездонное синее небо, могучая река, пышная и многолюдная процессия, что направляется в храм Ипет-сут, святилище Амона-Ра, ныне известное под именем Карнак… Жрецы в белых одеждах и леопардовых шкурах, огромная статуя божества, отряды воинов в полосатых платках, с копьями, луками и секирами, толпы народа, паланкины, колесницы… Зной, пыль, грохот; в раскаленном воздухе – запахи воды, земли и зелени, нагретого солнцем камня, звон оружия, ржание лошадей, гул людских голосов, торжественный гимн, который поют жрецы… И вдруг – тишина, благоговейное молчание! Она явилась на встречу с богом… Не в одеянии фараона, не в короне Верхних и Нижних Земель, но в женском своем величии и прелести. Ее лицо прекрасно: прядь темных, с медным отливом волос падает на грудь, огромные глаза сверкают, трепещут розовые ноздри, и тонкие пальцы у щеки – словно раковина из перламутра…

Раздался тихий перезвон, видение процессии исчезло, а вместо него явилась бледная губастая физиономия, черт знает чья и столь же неуместная, как игральный автомат в святилище Амона-Ра.

– Что? Кто? – прорычал он. – Какого дьявола?

– Онтарио из Лиги Развлечений, – доложил ровный голос синтета. – Ваш куратор.

– Издатель? То есть я хочу сказать – заказчик?

– Да.

– Что ему нужно, притырку губастому?

На это Онтарио, расплывшись в улыбке, ответил сам:

– Прошу простить, партнер Дакар… взываю к вашему великодушию… простите еще раз и еще раз… Кажется, я не вовремя? Нарушил творческий процесс? Но если он идет, я счастлив и спокоен. Мы очень тревожились после вашего визита в Пэрз и всех последующих… гмм… событий и мелких неприятностей. Не забывайте, партнер: ваше здоровье для нас драгоценно! Ваш врач из Медконтроля говорит…

Он раздраженно переступил с ноги на ногу. Этот Онтарио ему не нравился – слишком лебезит и во всех отношениях не похож на Андрея, его московского издателя.

– Ну, вы справились о моем здоровье… Что еще?

– Главное – ваше самочувствие, партнер, и ваш неподражаемый талант, ибо от них зависит все остальное – воображение, интуиция, блеск и мощь фантазии… О, я понимаю! – Куратор выкатил глаза и сочно шлепнул губами. – Я понимаю, сколько энергии требует каждая сцена, каждый образ, каждый диалог! Сколько душевных сил вы тратите, как горите, как пылаете, чтобы порадовать нас новым клипом! Гениальным, как всегда! Какая для этого нужна потенция!

«Скользкий, гад, словно обмылок», – подумал он, а вслух произнес:

– С потенцией все в порядке. До хрена потенции… то есть до купола.

– Рад за вас… просто переполнен счастьем, дорогой партнер! Вчера вас видели в «Подвале танкиста» с очень интересной женщиной – золотые волосы, синие глаза и соблазнительные формы… Новый источник вдохновенияя, достопочтенный?

– Старые пока не пересохли. Чего вы хотите, Онтарио?

– О, сущую мелочь! Если вы здоровы и благополучны, то вопрос один: когда?

Вопрос пояснений не требовал, и ответ на него был отработан многолетним общением с издателями:

– Ну-у… скоро. Совсем скоро.

– Как скоро?

– Творчество не терпит суеты, мой дорогой. Все надо вылепить, как положено: героев – мускулистыми, девок – сексапильными, сцены с эротикой – чтоб слюнки текли, драки – чтоб хруст за ушами стоял. Вылепить, отшлифовать, лачком покрыть и марафет навести. В общем, орешки должны быть солеными, а пиво – холодным.

Куратор открыл рот – видно, не разобрался с последней загадочной фразой, – потом захлопнул его и деловым тоном спросил:

– Можно ознакомиться с фрагментами? После того эпизода, в котором ваш герой насилует самку манки? Эту сцену вы показывали в прошлый раз, и я ее отлично помню. Сколько экспрессии! Какой натурализм! Какая за…

– Я начал другую работу, – оборвал он. – Без изнасилованных манки.

Онтарио выкатил глаза и чуть не подавился.

– К-как другую? Вы же обещали, мой драгоценный дем…

– Другую. Фантазию из древних времен. Действие разворачивается на Поверхности до Эпохи Взлета. Сюжет… Не будем пока о сюжете. – Он сделал несколько шагов к камину, опустился в кресло и взмахнул рукой: – Синтет! Запись!

Солнце брызнуло в глаза, зашелестели листья пальм, загрохотали колесницы, шеренга сфинксов с застывшими улыбками поднялась над берегом реки, двинулись к воротам святилища смуглые суровые пророки, вздымая статую Амона-Ра. Гомон тысяч людей, смех, мольбы, неясное бормотание сгустились в воздухе, будто аккомпанируя торжественному гимну, что плыл над дворцами и храмами, над золочеными пиками обелисков, над пыльными улицами и площадями, над всем огромным древним Уасетом, над полями, пустыней и Городом Мертвых на левом нильском берегу. Пахло остро и пряно – человеческим потом, илом, едой и вином, лошадьми, дымком благовоний. Промаршировал отряд бронзовокожих лучников, за ним – черные воины с дубинками и секирами, ливийцы-копьеносцы в страусиных перьях, гиксосы с хищными, будто клюв орла, носами. Воины теснили толпу, освобождая пространство перед вратами, огораживая его стеной щитов, решеткой копий; жрецы неторопливо приближались, покачивая божественное изваяние, и на губах их трепетала песня. Потом на Царскую Дорогу пала тишина; все на мгновение замерло, будто в зачарованном сне, и между двух пилонов явилась женская фигурка. Ближе… ближе… еще ближе… Лицо – как вспышка пламени… завиток волос… губы, ресницы, влажный блеск зрачков… ладонь у щеки – пронизанный солнцем перламутр…

Трансляцию завершил звенящий гром литавр. Царица Хатшепсут исчезла, и на него уставился Онтарио – глаза выпучены, рот раскрыт, губа свисает ниже подбородка.

– Это… это изумительно, партнер Дакар! Свежая оригинальная идея, невиданное зрелище, невероятная фантазия, великолепный антураж! Как вы додумались, как?! Ни Фиджи, ни Тамуэрт, ни Каппамалла… Да что там Каппамалла – сам великий Гибралтар из Боста на этакое не способен! Колорит… ка-акой колорит! Ка-акая женщина! И эти четырехногие твари в тележках… и каменные рожи… те, что рядом с дорогой… и люди, черные люди… Ка-акой полет воображения!

– Новый период в моем творчестве, – скромно заметил он. – А новое, оригинальное и свежее не рождается впопыхах.

– Тогда не стану вам мешать и торопить со сроками. – Онтарио хитро прищурился и сообщил: – Но если закончите в шесть пятидневок, мы удвоим плату. Одиннадцать тысяч монет, партнер Дакар! Подумайте!

Нежно улыбнувшись ему, куратор растворился.

– Мы богатеем, – заметил он, подмигивая изображению Эри. – Но в этом ли счастье, солнышко? Меня другое радует, совсем другое. Ты видела, как он отреагировал на эти египетские прибамбасы? А если Шекспира представить с Вальтером Скоттом и Фенимором Купером? Дюма, Жюль Верна, Стивенсона или Валентинова с Олди на худой конец? Я, разумеется, не плагиатор, но цель грандиозна… – Он с задумчивым видом почесал в затылке. – Может, в самом деле показать? Посмотрят, выстроятся в очередь и побегут на Поверхность…

– Дакар? – послышалось за скрывавшей вход вуалью. – Чем занимаешься, Дакар?

Завеса дрогнула, затем сомкнулась за спиною Эри. Ее наряд был выдержан в строгих тонах: серая туника, черный широкий пояс, серые сапожки до колен. Она подошла к дивану, села, и платье вдруг переменило цвет, став фиолетовым – того глубокого оттенка, какой бывает у граненых аметистов.

– Работаю, – сказал он, искоса поглядывая на девушку. Ее туника начала зеленеть.

– Есть другая работа. Крит связался со мной.

– И что?

Она уставилась на свое изображение, застывшее в воздухе над столом-терминалом.

– У него контракт. Что-то очень важное и необычное… думаю, опасное. Вчера, во время заварушки в Бирюзовом секторе, его пытались прикончить. Сожгли его биота, сам он свалился в сеть… Не знаю, где он был, расставшись с нами, – не признается, даже словом не обмолвился. Сказал, что завтра спустится в Отвалы – может быть, уже сегодня, в последней четверти. Еще сказал, что должен поспешить: или они до него доберутся, или он до них.

– До кого до них?

– Он ищет какую-то фирму, видимо, тайную – ее в реестре нет. Фирму, которая поставляет сырье, взятое не из Хранилищ.

– Это запрещается? – спросил он, любуясь изумрудным цветом ее платья.

– Нет, инвертор, это не запрещается. Черные Диггеры иногда находят всякие штуки… Но Крит сказал, что пачкуны здесь ни при чем, слишком велик масштаб, и это кое-кого беспокоит. Откуда все берется, непонятно, не знает ни он, ни его наниматели. А раз не знает, будет искать. В Отвалах, в Старых Штреках, за Ледяными Ключами… – Сделав паузу, девушка добавила: – Если нужно, поднимется на Поверхность.

– Вот как? – Он почувствовал, как сердце вдруг застучало чаще. – Ты говоришь об этом потому, что мы обсуждали нечто подобное с Мадейрой?

– Не только. – Эри с сосредоточенным видом уставилась на носки своих сапожек. Ткань ее туники теперь отливала пурпуром. – Не только поэтому, Дакар, хотя с Критом все много надежнее, чем с Мадейрой. Крит не из тех, кого легко убить, он Охотник, не блюбразер… Но есть еще одна причина, более важная: он предлагает нам партнерство. Тебе и мне.

– Я не совсем понимаю…

Она нетерпеливо взмахнула рукой.

– Ты ему нужен как эксперт, знающий Поверхность, а я – я была его партнером, и он мне доверяет. Мне и еще двоим. Он возьмет Дамаска и Хингана, может быть, кого-нибудь еще. Он хочет, чтобы ты спустился с ним в Отвалы.

– Отвалы – это полость, которую мы видели в клипе? В том клипе о Черном Диггере Дуэро?

– Не совсем, но похожая. Видишь ли, ты… то есть прежний Дакар… он никогда не спускался в Отвалы и Штреки и знал о них лишь то, что я ему рассказывала. Я была у него…

– …консультантом, – подсказал он. – Значит, милая, ты побывала там?

– Да. Не раз. Неприятное место, но с Критом, Дамаском и Хинганом я тебя отпущу.

– А сама?

Она замялась, поерзала на диване, разгладила подол туники, снова принявшей серый цвет.

– Я… у меня есть кое-какие дела, Дакар, и мне придется остаться в куполе. Кроме того, Охотники в поиске ходят парами: Хинган с Дамаском, Крит – с тобой.

– А почему не Эри с Дакаром, Крит с Дамаском, а Хинган отдыхает?

– Потому, что я не Крит. Он быстрее, сильнее и много-много опытнее. Чтоб тебя купол придавил, Дакар! Эти вечные твои вопросы…

Он сел с ней рядом, обнял, прижал к себе.

– Не сердись, девочка, я только хочу разобраться. Зачем, например, лезть в Отвалы? Не проще ли сразу подняться на Поверхность?

– Как? Ты уже нашел дорогу?

– А разве ее нет?

– Возможно, была в Эпоху Взлета, но о ней давно забыли. Засыпали или замуровали… Теперь нас с Поверхностью связывают только воздуховоды. Десяток крупных воздуховодов, которые делятся на сотни мелких.

– Разве нельзя их использовать для подъема?

Эри усмехнулась.

– Это воздуховоды, а не лифты, инвертор! Воздух движется в них с огромной скоростью, а закачивает его станция на Поверхности. Есть основная станция и две резервные, все полностью автоматические, и ремонтировать их не нужно. Там не вентиляторы стоят, Дакар, там что-то похитрее! Ничего не крутится, но воздух идет.

– Любопытно, как… – пробормотал он. – Искусственная зона низкого давления? Даже вакуума? Или осмотический принцип? Или…

– Очнись, инвертор! – Эри дернула его за рукав. – Мы не о станции говорим, а про Отвалы! Крит думает, что там есть ход наверх – не из Отвалов, конечно, а из Старых Штреков. Если он найдет тоннель, или колодец, или что-то в этом роде, вы вернетесь, и в следующий раз я пойду с вами.

– Вернемся? Зачем?

– За снаряжением. Представь, что вы найдете шахту с гладкими стенами… И как по ней забраться? С помощью присосок, десять километров вверх?

– Да, понимаю. – Он встал, шагнул к рабочему столу и произнес: – Отключайся, моя синтетическая подружка. Отдохни, поспи… Дем Дакар уходит в катакомбы навстречу приключениям. Онтарио подождет, а с ним – пирамиды и сфинксы.

Лицо синтета подернулось цветными сполохами, дрогнуло и исчезло.

«Я начинаю тут обживаться, – подумал он. – Дела возникают, знакомства, проблемы… Целая куча дел – с Онтарио этим, с Мадейрой, с Критом и его Отвалами… Проблема, правда, одна: Эри».

Он повернулся и заглянул в синие глаза девушки.

– Что такое сфинксы, инвертор? – спросила она. – Ты мне расскажешь?

Глава 12

Крит

Второе. Контроль за членами общества, их идентификация и наблюдение за их перемещениями должны быть достаточно надежными и эффективными. Вероятно, эти процедуры следует осуществлять как с использованием традиционных электронных средств наблюдения, так и при помощи вживляемых в плоть биоэлектронных датчиков или их более совершенного аналога, который, без сомнения, разработают в недалеком будущем.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Шестая, Пункт Второй

– Рассчитаемся, – сказал Хинган.

Я пожал плечами.

– Для чего? Разве не ясно?

– У нас новичок, – усмехнулся он, и Дамаск тоже что-то просипел о новичках: «Хрр… брр… дрр… трр…» Понять его с этой дешевой искусственной глоткой непросто, а на дорогую он не заработал. Дорогая сравнительно с моим протезом потянет вчетверо, тысяч семь монет. У Дамаска такой суммы сроду не водилось.

– Хорошо, рассчитаемся. Первый, второй, третий, четвертый. – Я прикоснулся к нагрудному щитку, затем показал на Хингана, Дамаска и Дакара. Инвертор тут же сунулся с вопросами, зачем да почему.

– Порядок старшинства, – объяснил Хинган. – Если Крита сожрут, главный я, если нас обоих – Дамаск. Он тебя выведет… Если останется, что выводить.

– Сожрет? Кто сожрет?

– Увв-хидешшь, – хрипло выдавил Дамаск, и мы направились к откосу с темневшими проемами древних тоннелей. Шагали в вольном строю – трем Охотникам в Отвалах опасаться нечего. К тому же Конго расщедрился, и снаряжение у моей команды было такое, что лучше не придумаешь: все – в капюшонах и броне, в тепловых очках-бинокулярах и с кучей всяких смертоубийственных штуковин. У меня и Хингана – огнеметы с реактантами, у каждого – ножи, гранаты, дротики, а у Дамаска и Дакара – излучатели. Впрочем, на инвертора как на боевую единицу я полагался в самой малой степени – не лез бы под огнемет, и ладно.

Но взять его все-таки пришлось. Пользы от него в Отвалах ноль, однако лезть на Поверхность с незнакомцем – слишком рискованное предприятие. А я его не знал! Я выслушал его истории, но разговоры – это одно, а человек – совсем другое. Тем более такой, который считает себя пришельцем из прошлого, и что в его байках правда, а что – белиберда, не разберешь. Мадейра, кажется, ему поверил… Но я – не Мадейра, я должен точно знать, что рядом со мной не идиот и не хронический неврастеник. И лучше это выяснить, пока мы не отправились наверх.

Пейзаж, лежавший перед нами, был безрадостным, окрашенным бинокулярами в серо-зеленые тона: вверху – свод, заросший клочьями слабо светящихся мхов и лишайников, внизу – камни и обломки тетрашлака, наваленные огромными грудами. Между ними – траншеи, ямы и колодцы, уходившие кое-где на сотни метров в почву. В Отвалах копаются не первый век и Черные Диггеры-пачкуны, и дилетанты-любители, так что в верхних слоях тут ничего не найдешь, приходится камень ломать и шахты бить, и в каждой шахте тут как минимум по десять трупов. Кого завалило, кого друзья-приятели пришибли, кто задохнулся или достался манки на зубок… Манки в Отвалах бывают набегами – выберутся тихо из тоннелей, подползут – и кучей на одного. Диггеры тоже, конечно, не промах, живо распотрошат кирками… А диггеров тут изрядно! Вроде тишина кругом, но это – для непривычного человека, а опытного не обманешь. Сидят по шахтам и канавам, роются в хламе и мусоре да поглядывают: кто идет? Четверо в броне? Значит, Охотники, не конкуренты из Службы. С Охотниками не потягаешься!

Впрочем, после недавних событий, истории с рыжим легатом Сеулом и дракой у «Тригоны», я бы на это не рассчитывал. Может, и найдется в этих ямах и траншеях кто-нибудь с разрядником и при контракте на голову легата Крита… Вряд ли пачкун или подданный, но наемник из Свободных – запросто! А наемников в Мобурге тысяч сто, есть из кого выбирать…

– Воздух… – произнес Дакар.

– Что – воздух?

– Затхлый. И вонь какая-то…

– Затхлый потому, что тут воздуховодов нет, – пояснил Хинган. – Воздух сюда просачивается через ходы и полости в ярусе коммуникаций. А вонь – от лишайника. Отмирает, падает со стен и сводов и гниет. А если сильная вонь, так это пачкун или манки. Но сильной вони я не чую.

– Дрргим крграем хдем, – добавил Дамаск.

Шли действительно другим краем. Диггеры обычно лезут через люки на окружной магистрали и сливные коллекторы, спускаются мимо Пятой Энергостанции и выходят в Нишу Анголы – был такой пачкун лет двести назад. Это в другой стороне, намного дальше от Старых Штреков. Мы прошли самой удобной дорогой, от базы Ремонтной Службы, что в Зеленом секторе, до скоростного служебного лифта, спустившего нас в Бункера, к воротам, что километрах в трех от Штреков. Этот путь не для диггеров, а для избранной публики – для тех, к примеру, кто обладает полномочиями легата.

Хинган и Дамаск шагали спокойно, а инвертор все оглядывался да крутил головой. Наконец полюбопытствовал:

– Это и есть Отвалы?

– Кажется, они, – сказал Хинган и тоже огляделся. – Точно, они, корм крысиный!

– Откуда взялась эта пещера?

– Технологическая полость, которую отрыли при строительстве купола, чтобы сбрасывать всякий хлам – камни, обломки тетрашлака, мусор, битое стекло, металл, – пояснил я. – Что-то проржавело и в прах рассыпалось, а что-то осталось… Ну, ходит народ, копается.

– Черные Диггеры?

– В основном.

– А диггеры из Службы? Они отличаются от Черных?

Хинган издал странный звук, Дамаск что-то каркнул – видно, удивились нелепости вопроса. Я не раскрывал им тайн инвертора, и поэтому они не знали, из каких времен он вылез и почему-то очутился в теле Дакара. Похоже, думали, что парень чуть придурковат, а еще гадали, на кой он мне сдался.

– Черные Диггеры, или пачкуны, – одна из групп Свободных, такая же, как Охотники, наемники, бойцы, капсули и остальные, – пояснил я. – Черные шарят в Штреках и Отвалах на собственный страх и риск, ищут реликты минувшего, что завалялись с Эпохи Взлета, сбывают найденное перекупщикам и тем живут. Диггеры из Службы – совсем другое. Это большей частью подданные ОБР, хотя есть и наемники, и занимаются они очисткой тоннелей и труб на ярусе коммуникаций. Вот он над нами, этот ярус. – Я ткнул пальцем в потолок. – Чистят его, а хлам, что на компост не годится, сбрасывают в Бункера. Ну, тоже копают понемногу… в свободные часы не возбраняется.

– Спасибо, Крит. Давно хочу спросить… – начал инвертор, но Дамаск заклекотал, выхватил разрядник и повернулся к ближней шахте под рваной плитой тетрашлака. Уши у него получше глотки – разберет, как червяки скребутся под землей.

– Что? – спросил Дакар, недоуменно озираясь.

– Нора Волги-Корсики, – буркнул Хинган. – Были две такие бабы в Черных Диггерах, выкопали ямку, что-то нашли да вот попались крысам. Давно, лет семьдесят назад… Теперь тут другие стараются.

Над краем шахты появился световой шар, за ним – присыпанная пылью башка.

– Охотники, что ли? Эй, Охотники! Оттопыриться есть?

– Есть, – сказал Хинган и хлопнул по баллону с горючей смесью. – Лихая оттопыровка! До селезенки прожжет!

Диггер злобно оскалился.

– Смеешься, хвост крысиный? Мы тут шестую пятидневку роем, без «веселухи», без жратвы, а ты смеешься? Гнида компостная, червяк…

Молния из разрядника Дамаска ударила в плиту, выбив фонтан осколков, зашипел огнемет, осколки вспыхнули и превратились в пар. Диггер с воплем юркнул в свою нору. Дамаск и Хинган захохотали.

– Чувствую, вам нравится работа с людьми, – неодобрительно промолвил Дакар. – А если пониже взять? Еще веселее будет, так?

– Понн-жже этт-жже слышш-ком.

– Пониже – это уже слишком, – перевел Хинган и добавил: – Ты, парень, нам не указывай, как честь Охотника блюсти. Сейчас ты партнер, а можешь из партнера сделаться трупом.

Инвертор набычился, но промолчал. Вопросы тоже прекратились.

В тишине и спокойствии мы добрались до откоса, рассеченного Штреками, и постояли там несколько минут, прислушиваясь, нюхая затхлый воздух, всматриваясь в темные пасти проходов. В Киве, помнится, их шестнадцать, а у нас побольше двадцати; часть ведет к лабиринту под городскими секторами, а часть уходит еще дальше, к промышленным зонам и латифундиям. Главные Штреки все одинаковы, конфигурацией и величиной походят на трейн-тоннели: овал три метра в высоту, пять – в ширину. Но трейн-тоннели облицованы армстеклом, а в Штреках потолок и стены заросли светящимися мхами и лишайниками и кое-где осыпались, так что в одних местах они расширяются, а в других сужаются. Кроме главных, есть боковые ходы и ответвления, шурфы и колодцы разнообразных форм, где круглые, где прямоугольные, где узкие, как щели. Зачем их проложили, неизвестно. Урал, блюбразер, с которым я познакомился в Линне лет десять назад, считает, что это древние пути для вывоза мусора из промзон, а у Мадейры есть своя теория: дескать, предки прокопали их, чтоб расселить дикую флору и фауну. Природный заповедник, вместо охотничьих угодий на Поверхности… Я думаю, что прав Урал, а не Мадейра: как утверждают, из Старых Штреков есть выходы к любой плантации, любой промзоне. Только где они? Ни диггеры, ни Охотники не проходили лабиринтом до конца, и никто не знает, есть ли вообще у него конец.

– Тт-хо, – проскрипел Дамаск.

– Тихо, – согласился Хинган и покрутил головой. Дуло огнемета, закрепленное на плече, послушно двигалось вслед за его взглядом.

Я кивнул, и мы разошлись: Дамаск и Хинган – к ходам, ведущим под городские сектора, я и Дакар – к тем, что уходили к латифундиям. Выбранный мной тоннель обычно называют Светлым Штреком – здесь на стенах и потолке особенно много мха и видимость приличная даже без бинокуляров. Он тянется до Керуленовой Ямы, потом раздваивается, но оба коридора выходят к Ледяным Ключам, а это спокойное место – ни крыс, ни манки. Дальше Ключей я не ходил и сомневаюсь, что кто-то ухитрился в те края добраться, за исключением, может, Керулена. Но Керулен – персона легендарная, о коей в точности известно лишь одно: назад из Ямы он не выбрался.

Мы двигались в полном молчании, пока не дошли до расширения тоннеля и первых боковых ходов. Их три: два слева, один справа. Узкие щели, но все же крысы могут в них пробраться. Я остановился, принюхался – ничем неприятным не пахло – и сказал:

– Надеюсь, Эри тебя научила, как пользоваться разрядником. Стреляй только назад, иначе меня поджаришь. Передний сектор обстрела – за мной. Ясно?

– Ясно, – отозвался он. – А как…

– Вопросы потом. Если увидишь что-то подозрительное, стреляй без размышлений. Если я остановился, прижмись к стене, прикрой меня сзади. Если увидишь, что я оборачиваюсь, присядь или кидайся на пол. Огнемет у нас с реактантом, струя мощная, может раскалить броню. Пойдешь волдырями, Эри шкуру с меня спустит.

– С реактантом? Что это значит?

– Целиться не нужно – реактант поворачивает ствол в направлении взгляда. Пошли!

Мы прошагали метров двести, потом он кашлянул за моей спиной.

– Крит?

– Да?

– Тут водится что-то живое?

– В этом коридоре – мох, а в нем всякие мелкие твари обитают, не очень опасные. В боковых проходах есть мерзость покрупней, черви, тараканы, многоножки. Крысы, разумеется. Можем на манки наткнуться.

– Манки, – пробормотал инвертор, – манки… Обезьяны?

Незнакомое слово. Впрочем, такими словами он был набит до купола.

– Манки – это манки, – отозвался я. – Про обезьян не слышал.

– Тебе приходилось здесь бывать?

– Не раз.

– Зачем?

Я снова огляделся и принюхался. Коридор, широкий и прямой в этом месте, уходил вперед, в боковых ответвлениях вроде ничего не шевелилось и подозрительным не пахло. Раз так, можно и парой фраз перекинуться.

– Спрашиваешь, зачем? Ну, когда был диггером, лазал здесь из любопытства, думал отыскать сокровища. После ловил крыс для Лиги Развлечений и охранял всяких бизибоев – любят они на крыс поохотиться. Еще нанимали для спасательных акций.

– Кто такие бизибои? Деловые люди?

Я усмехнулся. Странное сочетание слов!

– Любой человек, кроме капсулей, занят делом. А бизибоями называют богатых, наследственных грандов, магистров, старших партнеров. Тех, кому по тысяче монет всякий день капает. Патменты у них в целый ярус, обертки сплошь из шелка и куча одалисок.

С минуту инвертор молчал, размышляя над сказанным, затем до меня донеслось:

– Ничего не меняется… Ни полдня в двадцать втором веке, ни тебе Туманности Андромеды… – Снова помолчал и произнес: – Я понимаю, зачем Лиге инверторы и разные танкисты с хоккеистами. А крысы для чего?

– На городских аренах еще не был? – поинтересовался я. – Ну, сходи, узнаешь.

Мы миновали очередной проход, занавешенный толстыми плетями лишайника. Из него тянуло крысиным пометом, но старым; вонь смешивалась с запахами гниющих растений и сырости. Возможно, здесь обитали червяки – не черви-ассенизаторы и, разумеется, не мясные, а дикие, которые жрут помет и сами становятся пищей для крыс. Но, судя по ароматам, крысы сюда давно не наведывались.

Я прошел мимо, и тут же за моей спиной раздался треск разрядника. Гниль подлесная, в кого он стрелял?! Ни крыс, ни манки в этой щели не было, разве только червяки…

Мгновенно повернувшись и отшвырнув Дакара к стене, я впился взглядом в темное жерло прохода: там среди рассеченных дымящихся мхов шелестела какая-то тварь, дергалась, изгибалась, сучила лапами в смертной агонии. Многоножка… Страшноватая на вид, но почти безобидная – на людей они не бросаются. Тем более на людей в броне.

Глаза у инвертора были размером с кулак.

– Я сделал что-то не то? – пробормотал он. – Ты сказал: увидишь подозрительное, стреляй без размышлений…

Я помог ему подняться.

– Все правильно, стреляй. Реакция у тебя хорошая.

– Не у меня, у Дакара. Но стрелять я умею, я служил в армии. Только лучеметов-бластеров у нас не было.

– Это называется разрядником, – поправил я. – Не лучемет, не бластер, а разрядник РИСМ.

– РИСМ?

– Ручной излучатель средней мощности. Обычное оружие Охотников и наемных бойцов.

Он молча кивнул, отряхивая с брони приставший мох. Мы двинулись дальше прежним порядком, я впереди, он сзади, и не успели сделать тридцать шагов, как за моей спиной снова раздалось покашливание.

– Крит?

– Да?

– Как становятся Охотником? Это наследственный статус? Как у этих… у бизибоев?

– Нет. Всякий Свободный может стать Охотником, если таланты позволяют. Можно, к примеру, пойти в обучение, или же в диггеры, или на войну завербоваться… Главное – природный дар и опыт! Ходишь в Отвалы и Штреки, лазаешь по Щелям, кого охраняешь, кого убиваешь, и лет через десять ты – Охотник. Конечно, если останешься жив.

– В мои времена тоже были Охотники, – сказал инвертор. – Назывались они по-разному, но суть была неизменной: люди, избавлявшие других людей от всяких проблем. За плату, разумеется. – Дакар вздохнул. – Сказать по правде, Крит, они мне никогда не нравились.

– Почему?

– Они продавали свое мастерство за деньги. Опасное мастерство! Мне представляется, лишь тот достоин им владеть, кем правят не деньги, а долг, справедливость и честь. В общем, благородные императивы.

Еще одно странное слово! Но смысл его был ясен – похоже, он имел в виду Догматы или нечто подобное.

– Мы думали, – снова начал Дакар, – мечтали и надеялись, что в будущем Охотников не станет. Ни Охотников, ни солдат, ни армий, ни денег, ни войн, ни насилия… Я мог бы назвать еще сотню вещей: голод, болезни, бедность, безумные авантюры, социальное неравенство и многое другое, – от чего, как нам казалась, грядущий светлый мир освободится раз и навсегда. И вроде бы, черт побери, мы двигались в нужном направлении! Прогресс в науке, прогресс в экономике, прогресс в политической сфере… Безусловный прогресс, что бы там ни говорили о терроризме и религиозных распрях! Как-никак многие страны избавились от тоталитарных режимов, даже мое богоспасаемое отечество… – Он горестно вздохнул. – Двигались, двигались – и к чему пришли?.. К живым фаллоимитаторам, к ублюдочному искусству, к жизни троглодитов в переполненных пещерах…

«Очень напоминает рассуждения блюбразеров», – подумал я, а вслух произнес:

– В наших пещерах голодных нет, и о болезнях я не слышал. Можно жить.

– Существовать, Крит, существовать! Жизнь и существование – разные понятия…

Он вдруг начал рассказывать мне о своих близких, о том, что называлось в древности «семьей», и о семейных обычаях. Якобы существовал обряд, соединявший навечно мужчину и женщину, и жили они в одном и том же патменте, вместе с детьми, которых полагалось кормить и обучать. Я не очень понял, как это выглядело в реальности – ведь оба они, мужчина и женщина, работали, и никаких особых навыков по обучению детей у них, похоже, не имелось. Кроме того, как эта парочка выносила друг друга? Жить десятилетиями вместе, без права на уединение, без перемен, без новых радостей, не глядя на других мужчин и женщин как на желанных партнеров… Что за дикость, гниль подлесная, что за тоска! Но самым, пожалуй, чудовищным было то, что дети рождались не в инкубаторах из оплодотворенных яйцеклеток, а вылезали на свет прямо из женской утробы. Как могли они там поместиться? Как исправляли генетические нарушения? И сколь тяжелым был процесс вынашивания и рождения потомства? Видимо, таким же мучительным, как смерть, ибо, по словам Дакара, умирали его современники не в Стволах Эвтаназии, а жутко и долго.

Странные истории! Страшные!

Слушая их, я не мог понять, сам ли он придумал эти байки или за его словами что-то все-таки стоит, что-то действительно существовавшее в незапамятные времена – может, на Земле, а может, на другой планете. Мне вспомнилась гипотеза кормчего Йорка о пришествии чужих, и я подумал, что те чужие – предмет туманный и сомнительный, а вот Дакар вполне реален. Он, безусловно, был чужаком, и тут я согласился с Эри: другие знания и опыт, другие мысли, иначе думает, иначе чувствует… И в том, что он несчастен, Эри тоже не ошиблась. Жить в ту мрачную эпоху, которую он описывал, и оставаться счастливым было просто невозможно.

Верить ему? Не верить?

Я прагматик, а потому решил: если сущность Дакара непонятна и никто не знает в точности, Дакар он или не Дакар, то этот вопрос придется отложить. Сейчас интересней другое – как он стреляет и как себя ведет. Стрелял он неплохо и был не слишком надоедлив – во всяком случае, развлек меня на долгом пути к Керуленовой Яме.

За километр до нее я объявил привал. Спускаться в Яму нужно с осторожностью, не такое это место, чтобы зевать, – манки набегут, только успевай поворачиваться. А поворачиваться лучше отдохнувшим. Для отдыха был оборудован тупик метрах в семистах от спуска в Яму, что-то наподобие убежища с узким щелевидным входом, в который крысе не пролезть. Здесь останавливаются крысоловы, Охотники, проводники с клиентами и прочая публика, которой любопытно слазить в Яму.

Мы протиснулись в щель, я выжег всяких мелких тварей, подвесил осветительный шар и снова прошелся огоньком по стенам и потолку. Затем отстегнул огнемет.

– Располагайся! Сейчас поедим и отдохнем.

Инвертор, усмехаясь, сел.

– Мясных червячков?

– Нет. Вот это.

Я вытряхнул на ладонь таблетку концентрата и протянул ему.

– Глотай, не разжевывая.

Он все же разжевал и скривился.

– Ну и еда… безвкусная, будто опилки… Это что такое?

– Пищевая капсула. Белки, жиры, углеводы, уплотненная жидкость. Все, что нужно для активной жизнедеятельности.

– Пища деклассированных элементов? Капсулей? – Я кивнул, и он, почесав в затылке, буркнул: – Неудивительно, что они такие обозленные. Не жизнь, а сплошная жизнедеятельность.

Покончив с едой, я растянулся на каменном полу. Жестко, зато светло и безопасно – подземные твари не любят света. Для манки это не преграда, но они опасаются лезть в убежище. С мозгами твари, понимают: сунешься в тупик, нарвешься на пулю или на струю огня.

Дакар, привалившись к стене, сидел напротив с откинутым капюшоном, морщил лоб, размышлял. Сейчас о чем-нибудь спросит, подумалось мне. И правда, спросил:

– Не расскажешь подробнее о цели наших поисков? Эри говорила о сырье с Поверхности, о незаконных поставках, но я не очень понял. Кому они мешают, кто этим занимается? И почему искать заставили Охотников? У ОБР людей не хватает?

– Не заставили, а наняли за очень хорошую плату, – поправил я. – Что до ОБР, людей у них хватает, не хватает опыта. Не их задача лазать по Отвалам! В Службе Охраны Среды тысяч двести, но их тренируют на случай беспорядков в куполе, а тут от них пользы, как от тебя. Еще и меньше – ты вот ногами резво шевелишь, а они привыкли к скафам, лифтам и транспортным дорожкам. Есть такие, что боятся замкнутых пространств, или не любят темноты, или пугаются смерти. Здесь нет Стволов Эвтаназии, и смерть мучительна… Примерно как в твою эпоху.

Дакар нахмурился, но ничего не сказал. Вопросы, однако, витали в воздухе, и полагалось на них ответить – как-никак он был моим партнером. К тому же если он и правда не Дакар, а человек с Поверхности, то любопытно, какого он мнения о гипотезе Йорка. Там, у Мадейры, он говорил про космос, звезды, чужие миры, огромную Вселенную… Отвергнет ли он мысль о пришельцах или воспримет ее как нечто вполне возможное?

Я рассказал ему все, что было мне известно. О беспокойстве стекольщиков и их запросе в ОБР, об Оружейном Союзе и фирме «икс», о домыслах Йорка и общественных Хранилищах, о статистических выкладках Касселя по поводу меди, хрома и стекла, а также о своей поездке в Кив и приключениях в кивских Отвалах. Ряд эпизодов, лишенных логики, пришлось растолковать детальней, поведав про битву у стволов «Тригоны», про рыжего Сеула и про утечку информации у Конго. Дакар внимал, перебивая иногда вопросами, чесал в затылке, хмыкал, бормотал таинственные фразы: «Чистый детектив!.. Рыжий полицейский-киллер… пришествие зеленых человечков… аферы с цветными металлами… все знакомо, все!..» Дослушав до конца, он разразился целой речью: будто и в прошлом инопланетных гостей винили в разных бедах, авариях и катастрофах, будто их видели тут и там в летающих тарелках, будто они похищали какие-то ценности – может быть, воду и воздух или другое сырье, а может, людей для гнусных биологических экспериментов. Все это он полагал ерундой и чушью и вместо гипотезы Йорка тут же предложил свою: металл таскают из развалин древних городов, тех, что в его эпоху были на Поверхности.

«Вполне разумная идея, – подумал я, – если, конечно, принять его бредни за истину». Он был чрезвычайно логичен в своих измышлениях; он говорил о проводах из алюминия и меди, о железных трубах и рельсах, о стальных мостах, о складах драгоценных металлов и гигантском количестве стекла в древних зданиях. Я, однако, сомневался в том, что эти богатства еще существуют. Пусть он был прав, пусть наши предки жили на Поверхности и воздвигали города, прокладывали магистрали, трубопроводы и линии энергопередач, и пусть после какой-то катастрофы они решили поселиться под землей. Пусть! Но разве все сокровища, накопленные ими, остались бы в развалинах? Нелепая мысль! Гораздо вероятней, что эти провода и рельсы находятся теперь в Хранилищах, переплавленные в слитки, помеченные и упакованные в оболочку из вечного пластика.

Я сказал ему об этом, он призадумался, затем пожал плечами и буркнул:

– Поднимемся наверх, увидим! Ты ведь найдешь дорогу, Крит?

– Найду, если она существует.

– А как? Будешь простукивать стены или просвечивать их в поисках секретного тоннеля? Но я не видел, чтобы ты этим занимался!

– Займусь, когда переберемся за Ледяные Ключи. Тут, – я повел рукой, – места известные, исхоженные. Не думаю, что тут найдутся тайны и секреты.

Его глаза вдруг вспыхнули. Он наклонился ко мне и тихо произнес:

– А если найдем? Если ты разыщешь тайный ход? Что мы станем делать? Поднимемся?

– Это зависит от ситуации, партнер. Если проход вертикальный, что-то наподобие колодца, без транспортных средств не поднимешься. Если наклонный и доступный пешему, разведаем его. Но в любом случае вернемся в купол – подниматься нужно всей командой и с хорошим снаряжением. Кроме того, мы можем ничего не обнаружить, а повезет Хингану и Дамаску… или никому.

– И что тогда?

– Тогда я найму больше Охотников. Будем ходить, искать.

– Вслепую?

– Нет.

– А как?

Я усмехнулся. Он был упрям и любопытен. Я, впрочем, тоже. Без этих качеств Охотник – не Охотник. Правда, те, у коих любопытство и упрямство сильнее осторожности, долго не живут.

– Как? Еще увидишь! Возможно, попробуешь сам.

Дакар покачал головой и снова промолвил непонятное:

– Я не лозоходец. Я лишен экстрасенсорных талантов и не верю в телекинез, телепатию и путешествия в астрале. Хотя, если вспомнить, что со мной приключилось… – Вздохнув, он сменил тему: – Хочу расспросить тебя, Крит, об этом полицейском-киллере… как его звали?.. Сеулом?.. Ты сказал, что он был роскошно одет, в шелка, – значит, маскировался под богатого. А почему? Богатый человек заметен, тогда как убийцы стараются не выделяться. Что-то в их ремесле изменилось в ваши времена?

– Что изменилось, не знаю. А Сеул… Он, думаю, неглупый тип. Предусмотрительный! Рассчитывал меня поджарить, но подумал и о том, как выбраться.

Лицо инвертора стало напряженным.

– Это связано с его маскировкой?

– Да. Представь, что он меня убил, а я успел его подранить. Он вылезает в Тоннель в окровавленных обертках и идет к эскалатору. В Тоннеле полно капсулей, могут затащить куда-нибудь, добить. Но человека в богатой одежде не тронут. То есть скорее всего не тронут.

Он все еще не въехал. Крысиная моча! Это неведение вещей общеизвестных, ясных даже сосунку из инкубатора, делало его чужим. Не глупым, не наивным, а просто чужаком.

– Если богатый с виду, значит, хорошо вооружен. Если раненый, но живой, значит, с кем-то дрался и убил противника. К такому опасно приближаться, пока кровью не истек и на ногах держится. Ну и, может быть, за ним идут охранники, где-то в толпе, незаметно… Люди в шелках в Тоннель без охраны не ходят.

Брови инвертора полезли вверх, потом он вцепился в собственные волосы и дернул.

– Да, теперь мне понятно! Психологическая реакция у вас совсем другая, чем в мою эпоху. Для вас среда обитания – территория с зонами ответственности разных групп, корпоративных и социальных, и есть места безвластия и анархии, потенциально конфликтные области, где могут пересечься все городские слои. Для вас естественно, что безопасность – личное дело человека и его корпоративной группы. Для вас богатый – значит, лучше защищенный, особенно в конфликтной области… Так?

С половиной того, что он наболтал, я не разобрался, но другая половина вроде бы не вызывала возражений.

– Примерно так.

– Подобная ситуация была и в мои времена, – произнес Дакар. – Не в рафинированном виде, конечно, но все-таки… Нью-Йорк, например. Гарлем, китайский квартал, итальянский квартал, охраняемые зоны отелей, кондоминиумов, компаний и фирм, и Сентрал-парк, где всякой твари по паре… – Взгляд его застыл, потом метнулся к обручу на левом запястье. – А что с браслетом? Что это значит – браслет без маркировки?

– Без маркировки и пустой, – уточнил я. – Всем покидающим инкубаторы Медконтроль вручает обруч, зарегистрированный в городском пьютере и связанный с ним через систему датчиков. Датчики повсюду понатыканы, в стволах, дорожках, лифтах и вагонах трейна… Ну, а в пьютере – досье на каждого из нас, и эти сведения можно считать, а заодно проверить, где находится владелец обруча – на службе, или в патменте сидит, или оттопыривается в допинге.

Глаза Дакара распахнулись.

– Я думал, это паспорт, кошелек и телефон… Выходит, еще и устройство слежения?

– А что тут удивительного? Как иначе управлять всей городской автоматикой? Откуда пьютер узнает, какие дорожки и лифты включить, куда отправить воду и продукты, кто прибыл в купол, кто уехал, кто свалился в сеть?

– Вот, значит, как… – протянул инвертор. – Получается, у этого Сеула было алиби? То есть у его браслета?

– Не знаю, что такое алиби, но его браслет валялся в патменте, а сам он следил за мной да искал уголок потемнее.

– Он мог бы просто оставить обруч дома и ничего не надевать…

Я от души расхохотался.

– Ну, партнер, ты и правда вылез из прошлого! И что ты там делал бы, очутившись на улице без таймера, без связи, без кода личности и без единой монеты? Так, что это было бы всем заметно? – Дакар покачал головой – должно быть, что-то из перечисленного иметь при себе полагалось. – Обруч снимают только дома, если снимают вообще, – пояснил я. – Даже капсули! Человек без обруча привлекает внимание. Претензий никто не предъявит, но запомнят.

Дакар уставился в стену. Губы его беззвучно шевелились, то ли повторяя сказанное мной, то ли в поисках возражения. Наконец он произнес:

– Этот киллер сидел у Африки с пустым браслетом и, вероятно, ел и пил. А платить не собирался?

– У парня в шелках Африка счет не проверяет, – пояснил я. – Вот если бы капсули завалились… С этими разговор другой: сперва монеты, потом закуска.

Дакар снова покосился на свой браслет.

– В Мобурге мы под компьютерным оком… в Мобурге, и в других куполах, и даже в поезде… А здесь? Здесь тоже следят?

– Каким образом? Здесь не купол, здесь мы сами по себе. Видишь, что вокруг? – Я обвел убежище взглядом. – Камень, за ним, возможно, глина и пески, и снова камень на километры и километры… Обруч здесь бесполезен, и это печально.

– Почему?

– Потому, что мы не можем связаться с Хинганом и Дамаском и узнать, как продвигаются у них дела. Не можем связаться с Конго и попросить совета или помощи, не можем вызвать Медконтроль, ГенКон и Криобанк… А это значит, что любой просчет может стать смертельным. Кисть или пальцы оторвут, как-нибудь выберешься, а если ноги? Обе, вот здесь? – Я прикоснулся к его колену. – Понятна ситуация?

– Вполне.

Чему-то улыбнувшись, он пригладил волосы, лег рядом со мной, вытянулся и закрыл глаза. Лицо его было спокойным, только чуть подрагивали ресницы да скользили тени в такт колыхавшемуся в воздухе световому шару. Какое-то время я следил за этой беспорядочной пляской, потом начал дремать, но на границе яви и сна еще разобрал шепот Дакара:

– Я не боюсь умереть, Крит. В прошлом я свыкся с мыслью о смерти.

Глава 13

Дакар

Третье. В этом новом обществе должен быть исключен тяжелый физический труд – его следует возложить на автоматические устройства, на роботов или, в более совершенном варианте, на биороботов. Весьма вероятно, что успехи генетики позволят создать более гибких и многофункциональных существ, чем биороботы-андроиды. С этой целью рекомендуется использовать богатейший генетический материал, предоставленный флорой и фауной нашей планеты.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Шестая, Пункт Третий

Они стояли у спуска в огромный карьер. Его обрывистые края тянулись налево и направо и исчезали, поглощенные мраком, который не могло рассеять слабое свечение лишайников. Склон уходил вниз уступами плотно слежавшегося песка и глины; повсюду виднелись россыпи камней, отдельные обломки и целые скалы, пронзавшие почву и возвышавшиеся над ней до высоты пяти– или шестиэтажного здания. Уступов – или террас – было не меньше десятка, но нижние, а также дно гигантской ямы тонули в темноте, сменявшейся тут и там призрачными зеленоватыми пятнами – видимо, это светился мох. Меж утесов и каменных глыб извивались ущелья, узкие или такой ширины, что в них развернулся бы автофургон; в стенах ущелий зияли трещины, в почве – темные ямы и норы, и кое-какие из них огораживали насыпи – кольцом из глины и песка или из груд беспорядочно наваленных камней. Это огромное пространство не было мертвым и полнилось тихими, но ясно различимыми звуками: что-то шуршало, шелестело, щелкало и шебуршилось в норах, где-то осыпался песок и поскрипывали камни.

– Керуленова Яма, – сказал Крит и сплюнул. – Смотри, Дакар, любуйся! Здесь лучшие охотничьи угодья под Мобургом. Правда, не всякий раз сообразишь, кто охотник, а кто добыча.

– Этот шелест… – Склонив голову в капюшоне, Дакар прислушался. – Там что-то живое?

– Там полно живности – черви, тараканы, пауки… – Вытянув правую руку, Крит вставил в прорезь у локтя обойму и уточнил: – Теплокровные тоже попадаются.

– Эта многоножка в тоннеле… она была такой величины… такая огромная… Мутация?

– Может быть. Во всех куполах в период строительства щели и тоннели прокачивали ядовитым газом, и было что-то еще, другие способы санации. Если какая тварь выживала, то изменялась наверняка.

Охотник ощупал пояс, коснулся перевязи – обоймы, дротики, гранаты, целый арсенал… Что-то поправил, что-то передвинул – видно, в Керуленовой Яме зевать не приходилось.

– Видишь утоптанную дорожку? Прямо отсюда идет к тем бурым камням на первом ярусе… один на палец похож, другой – на кулак… Видишь их, Дакар?

– Вижу. – В бинокуляре камни выглядели не бурыми, а скорее темно-серыми.

– К ним и пойдем. Держись за мной и почаще оглядывайся. Если что-то движется, стреляй.

– Слушаюсь, шеф, – пробормотал он, чувствуя странное возбуждение. – Наш цвет – черный, и мы не оставляем следов… никаких следов, кроме трупов.

Крит хмыкнул и внимательно посмотрел на него.

– Не переживай, партнер, мы в броне, и броня дорогая, надежная, ее не всякая крыса прокусит. Еще запомни: паука или, к примеру, червя лучше разрядником резать. Пуля – это для манки, хотя разрядник тоже годится. Гранаты с газом – против всякой мелочи. Еще ослепляющие есть, но их я бросать не буду – вдруг не успеешь отвернуться и закрыть глаза.

– А это зачем? – Он прикоснулся к стволу огнемета.

– На крайний случай, если крысу встретим или стаю манки. Стаю нужно огнем – не убьешь, так поджаришь. Десяток поджаришь, остальные разбегутся. – Крит хищно ухмыльнулся. – Ну, двинулись! Храни нас Пак!

Тропа была утоптанной, почва не пружинила и не проседала под ногами, однако выглядела странновато. В первый момент он не мог уловить причину этой странности, но вскоре догадался: то, что казалось ему песком, было мелким щебнем, беловатым и желтоватым, перемешанным с глиной. Возможно, это была не глина, а какая-то порода, песчаник или ракушечник – его познания в геологии, слишком отрывочные и скудные, не позволяли сделать определенного вывода. Он находился сейчас на глубине десяти или одиннадцати километров – может ли там залегать песчаник? И могут ли в нем образоваться такие огромные полости?

Слева замаячила гряда камней, подобных частоколу из гигантских заостренных бревен, торчавших наискосок из земли. Темные, монолитные, прочные – похоже, твердая порода, гранит или базальт… Стебли лишайника свешивались с них, озаряя слабым светом кольцевые насыпи и черные провалы нор. Большие дырки, человек пролезет! И много! Насчитав тридцать четыре отверстия, он кашлянул.

– Крит?

– Что?

– Там, в земле, под камнями… Шурфы? Работа диггеров?

– Нет. Гнездовье манки, самое ближнее к Светлому Штреку. Выбили их здесь давно, лет двести назад или триста. Теперь в этих норах…

Что-то округлое, мохнатое приподнялось над крайней дырой, и Дакар выстрелил. Прошелестел сухой треск разряда, в воздухе запахло озоном.

– …пауки, – закончил Крит. – И только что ты одного спалил.

– Не люблю пауков.

– Да, зверушки неприятные, если до лица доберутся. О прочем не беспокойся, броня защитит.

«Надо надеяться», – подумал он. То, что называлось у Крита броней, было глухим комбинезоном от подошв до шеи, кое-где усиленным щитками. Материя мягкая, эластичная, совсем не стеснявшая движений, но если резко ударить – острием ножа или ребром ладони – то в месте удара она становилась будто каменная. Крит утверждал, что хорошую броню ни пуля не пробьет, ни молния разрядника, но проверять это на практике не хотелось.

Минут за сорок они добрались до камней. Похожий на палец оказался довольно высоким утесом с бугристой шершавой поверхностью; тот, который напоминал кулак, был вдвое ниже, но толще и массивней. От этих скал начиналось ущелье, петлявшее в россыпи гигантских глыб – темный и жутковатый проход, стены которого были оплетены лишайником и паутиной. Под утесом-кулаком в земле чернела овальная яма с осыпавшимися краями.

– Тоже старая нора манки, – сообщил Охотник. – В ней иногда попадается всякая дрянь. Ну, не будем рисковать…

Выдернув из пояса маленький шарик гранаты, Крит бросил ее в отверстие и втянул носом воздух. Запахло горечью.

– Вперед! Быстрее!

Они ринулись в ущелье и мчались до тех пор, пока запах не исчез. Скалы то выступали из темноты, то отскакивали назад, скрываясь под завесой мрака и лишайника, сверху что-то шелестело и пощелкивало, в бинокулярах прыгал баллон на спине Крита с торчавшим из него стволом, земля заметно опускалась, тропинка шла вниз, затем почва опять стала ровной. Крит остановился, велел отдышаться; дальше двинулись обычным шагом, огибая скалистые выступы и стараясь не приближаться к темным провалам в стенах. Ущелье стало шире, почва – мягче, в воздухе повеяло запахом влаги, и у подножий утесов стало разливаться дрожащее сияние, розовое, лиловое, фиолетовое. Совсем непохожее на свет, испускаемый мхом, – тот был неярок и спокоен, а у камней переливалось и мерцало, точно радуга над водопадом.

«Красиво!.. – подумал он, делая шаг в сторону с протоптанной дорожки. – И аромат приятный, даже опьяняющий, словно у цветка магнолии… Какая-то растительность? Не разглядеть… А совсем ведь рядом, метрах в десяти…»

Он сделал еще один шаг, еще и еще, поглядывая то на удалявшуюся спину Крита, то на мерцание красок под скалами. Кажется, там росли грибы – высокие, до пояса, на тонких ножках с прилегающими к ним шляпками, напоминавшие видом сложенный зонт. Выше этих зарослей в скалах темнели трещины, впадины и ниши, и ему почудилось, что оттуда доносятся треск и суховатое пощелкивание.

Еще пара шагов. Над грибами струились и мерцали радужные сполохи, сладкий аромат с едва заметным привкусом гнили сделался сильней. Воздух, густой и вязкий, вливался в горло, точно сироп.

Он оглянулся, позвал Охотника:

– Крит! Подожди, Крит! Что это та…

Какая-то тяжесть упала ему на плечи и голову, когти – или клешни?.. – жадно заскребли по броне, и у затылка, за тканью капюшона, разверзлась алчущая пасть. Он ее не видел, но чувствовал, как что-то пытается стиснуть череп, прорвать комбинезон, добраться до мягкого, уязвимого, полного крови и жизни. До его крови, его жизни!

Хриплый вопль сорвался с его губ.

– На землю! – оборачиваясь, рявкнул Крит. – Рожу береги, гниль подлесная!

Он упал, и тут же длинный огненный язык метнулся к нему, облизывая плечи и спину. Мгновенный жар, будто в воздухе над ним промчалась шаровая молния, потом – треск пылающих растений, похожих на грибы, зигзаги оранжевого пламени, пляшущего по скалам, пепел, который падает сверху…

– Вставай! – распорядился Охотник.

Он встал, отряхиваясь – пепел засыпал его. Пахло гарью, сияние в зарослях исчезло, и сами заросли тоже. Над выжженной землей клубился дым.

Лицо Крита было спокойным, но через мгновение он нацепил маску ярости.

– Крысиные мозги! Сказано, идти за мной, и ни шага в сторону! У тебя, инвертор, со слухом не в порядке?

– Прости, – пробормотал он, – прости… Что это было? Этот аромат, и блеск, и…

– Дурь-гриб. Действует, как оттопыровка. Ну, потом… – Крит пошевелил ногою пепел, – потом ты попался прыгуну. Тут в скалах их целая колония. Прыгают сверху, метят в шею.

– Броня…

– Если в лицо вопьется – конец. А броня… что броня… Броня защищает, пока генератор в порядке и не иссякла энергия. Здесь! – Охотник коснулся нагрудного щитка. – Сдохнет батарея, и разорвут тебя вместе с броней.

– Вот как! Я не знал.

– Теперь знаешь. Пошли!

Они двинулись в путь, петляя среди угловатых камней, спускаясь с уступа на уступ, – две крохотные мошки, ползущие в необозримых просторах кратера. Четверть часа или чуть больше он размышлял о том, естественное это образование или искусственное, и есть ли в нем какой-то смысл, кроме того, чтобы служить охотничьим заповедником для бизибоев. Но быстрая ходьба и напряжение, с которым приходилось озираться по сторонам, мешали ясности мысли. Спина Крита мерно раскачивалась перед ним, слева и справа проплывали скалы в пятнах светящихся мхов, затхлый воздух наполнял легкие, над головой висела непроницаемая тьма, и постепенно он начал ощущать, что выпадает из времени и пространства, словно человек, который находится на грани реальности и сна. Сколько часов они шли? Какой одолели путь? Он не имел об этом ни малейшего представления.

– Крит!

– Что, партнер?

– Мы долго идем?

Над браслетом Охотника вспыхнула полоска с разноцветными значками и тут же погасла.

– Двигаемся около пяти часов.

– И сколько прошли?

– До дна – три яруса, до Светлого Штрека – одиннадцать. Прошли двадцать восемь километров, а если считать по прямой, до края Ямы будет двадцать.

Он прикоснулся к обручу на запястье.

– Мне казалось, браслет здесь не работает. Ты говорил…

– Я говорил о связи с компьютером и с другими людьми, но есть автономные функции. Таймер, имя носителя, личный код, статус… Если крысы тебя сожрут с костями, а обруч выплюнут, имя твое не пропадет, Дакар!

– Не то имя, – пробормотал он, – совсем не то… Настоящее уже пропало.

Скалы расступились, отодвинулись в полумрак, дав место небольшой овальной площадке. Слева ее пересекала осыпь, груды огромных камней, перемешанных с глиной и щебнем; в самой ее середине торчал внушительный остроконечный монолит. Другие глыбы разнообразных форм и размеров, стояли и лежали по всей площадке – необтесанные, шершавые, но явно носившие след прикосновения человеческой руки. Это ощущалось не в фактуре камня, а в расположении этих плит и обелисков, на первый взгляд беспорядочном, но все же какой-то едва ощутимой аурой напоминавшем кладбище.

Крит повернул налево. Проковыляв по осыпи шагов десять или двенадцать, они остановились у монолита, белого камня трехметровой вышины. Видимо, это был кварц.

– Место гибели Керулена, – пояснил Охотник. – Предполагаемое место – ни тела, ни браслета, ни другого снаряжения не нашли. Ничего, кроме камеры с видеозаписью. Считается, что он ее отшвырнул, когда накрыло обвалом. Но, быть может, его сожрали манки на верхних ярусах, а камера просто потеряна.

– Керуленова Яма – это в его честь?

– Да, партнер. Он пересек ее в триста двенадцатом году и, как следует из записи, добрался до Ледяных Ключей. Он не Охотник был, не Диггер, а магистр из Оружейного Союза. Шел с большой командой, но всем велел остаться в Светлом Штреке, около убежища. Искатель славы! Но хорошо подготовленный, если добрался до Ключей и проделал половину обратной дороги.

– Что же с ним случилось?

Крит пожал плечами:

– Что угодно! Может, и правда под осыпь попал – тут бывают обвалы, а со свода падают грунт и камни. Или с крысами не справился – жег огнеметом, а тварь какая сзади подкралась… Или горючую смесь израсходовал, а тут и манки навалились… Или ресурс брони не рассчитал…

– А нашего ресурса хватит?

Охотник ухмыльнулся.

– Пятьсот лет прошло! Есть старые вещи, есть новые, и новые обычно лучше старых. Семь компаний Оружейного Союза делают броню, и твоя из самых надежных, фирмы «Линн».

– А твоя?

– Сделана по спецзаказу. – Крит любовно похлопал по нагрудному щитку. – Военный трофей! Достался мне в Сабире. Не чета Керуленовой, хоть тот магистром был!

– Ты знаешь, что означает его имя?

– Имя как имя. Не хуже, чем Крит или Дакар.

– Керулен – река в Монголии, Крит – остров в Средиземном море, а Дакар…

Охотник махнул рукой.

– Об этом Мадейре расскажешь. Двигаемся, партнер!

Они пересекли осыпь и зашагали от камня к камню. Их было пара сотен, и, проходя мимо, Крит перечислял имена и называл обстоятельства гибели: «Дон, сунулся в Яму без огнемета… Таити и Нева, захотелось покувыркаться, сняли броню… Теруэль, попался здоровой стае манки… Сува, отказал разрядник… Калгурли, крысиный ловец, завяз в зыбучем песке… Сирия – хорошая баба была, да пауки съели!.. Малаита – сгинул у Ключей, а как, о том неизвестно…» Крит показал на плиту, в которую был вплавлен излучатель:

– Моя работа! Память о Чогори и трех его Охотниках. Не тех парней он нанял – молодые были, только из учеников… Не знаю, как погибли, – ни костей не нашел, ни браслетов, а от Чогори – руки, башку и этот разрядник. Громкая история была! Чогори – человек известный, гранд Первой Алюминиевой… Не слышал, Дакар?

Он покачал головой.

– Нет, откуда… – Потом спросил: – Останки этого Чогори – здесь, под плитой?

Крит удивленно покосился на него – кажется, не понял вопроса.

– Почему они должны быть под плитой?

– В мое время умерших хоронили в земле. Были особые места – кладбища, и над каждым покойным лежал камень с именем и датами жизни.

– Дикий обычай, – прокомментировал Охотник, – такой же дикий, как смерть от болезней, которую ты описывал. Человек – даже капсуль, моча крысиная! – должен умирать по-человечески, по своему желанию, без боли, под сонную музыку. А когда умрет, ему уже все равно – под камнем гнить или в компост превратиться. В компост полезнее для общества.

Дакар решил не ввязываться в споры. В подземелье и обычаи подземные… В этом мире ежегодно умирали сотни миллионов или даже миллиард – куда их девать, все эти трупы?

Через полчаса, отшагав изрядное расстояние, они углубились в лабиринт глинистых холмов, засыпанных камнем и щебнем долин и оврагов, поросших гигантскими мхами – где до колена, а где и до пояса. Здесь, на нижних уступах, почти у самого дна, было душно и сыро; на камнях конденсировалась влага, а в разломах и каньонах встречались мелкие лужицы. Кроме запахов сырости и гниения, в воздухе висела кислая вонь, словно в окрестностях трудилась дюжина кожевенных заводов с дубильными чанами. В одном из мест, где запах был особенно силен, Крит остановился и показал на норы в склоне пологого холма:

– Гнездовье манки. Здесь я отыскал голову Чогори.

Входные отверстия были круглыми, метра полтора в диаметре. Пахло от нор ужасно, но никакой активности в их глубине не замечалось.

– Притаились? – спросил он Охотника, разглядывая покрытую костями и нечистотами почву.

Крит оскалился в усмешке.

– Нет там никого! Нет и никогда не будет, пока я жив и навещаю этот холмик! Сжег я их, Дакар. Всех сжег – самок, самцов, детенышей… Должно быть, семь или восемь десятков. Теперь тут безопасная дорога, и мы…

Охотник вдруг окаменел, расширив ноздри и втягивая смрадный воздух. За камнями, торчавшими выше темных нор, метнулись белесые тени – одна, вторая, третья… Перемещались они стремительно и не были похожи ни на людей, ни на животных – бежали на двух ногах, но сильно наклонившись и вытянув передние лапы. Полумрак делал неясными очертания фигур, но вряд ли ростом и массой они превосходили человека, даже казались меньше.

Ду-дут! Ду-ду-дудут! Выстрелы хлестнули короткими очередями.

– За мной, Дакар, – негромко приказал Охотник и ринулся вверх по склону. Он припустил следом.

У камней, скорчившись, с пустыми выкаченными глазами, лежали два тела, и от них тянулась кровавая дорожка. Сдвинув очки на лоб и проследив ее взглядом, Крит нахмурился.

– Одного упустил, гниль подлесная! Кажется, ранил… А твари они живучие, партнер!

Не отвечая, Дакар с ужасом уставился на трупы. Тела этих существ были покрыты грязной беловатой шестью, густой и одинаково короткой на груди, конечностях и черепе; ноги и руки мощные, с выпирающими буграми мышц, круглая голова утоплена в плечи, шеи почти не видно. Их морды – или все-таки лица?.. – заставили его содрогнуться: глаза с огромными зрачками, морщинистые веки, лишенные ресниц, две ноздри в шерстистой маске – вместо носа, массивные челюсти, огромные пасти… Ни люди, ни обезьяны! И, насколько помнилось ему, на питекантропов с картинок тоже не похожи – пасть лягушачья, зубы острые, словно у хищника. Зубы морлока, плотоядной твари…

Крит подтолкнул его в спину.

– Пошли, нечего их разглядывать! Если подранок к своим добежит, еще налюбуешься! И на живых, и на мертвых!

Вслед за Охотником он поднялся на вершину холма, спустился вниз и отшагал с километр по дну извилистого оврага, где в зарослях мхов копошились мелкие членистоногие, то ли пауки с клешнями, то ли крабы без панцирей. Крит двигался в быстром темпе, почти бежал, но эта нагрузка его не тяготила – дыхание оставалось ровным, мышцы не знали усталости, пот мгновенно высыхал – или, возможно, его поглощала подкладка костюма. Минут через десять тропа, проложенная в зарослях, вывела их на открытое холмистое пространство, где груды глины и песка перемежались с каменными глыбами. Вокруг камней почва словно расплескалась, и он подумал, что эти обломки, видимо, оторвались от свода и рухнули вниз с огромной высоты.

Крит остановился, нюхая воздух и прислушиваясь. Он тоже замер, напрягая слух и стараясь не дышать носом – здесь, на дне кратера, все еще разило вонью. Он молча слушал тишину, с каждой секундой все заметней и ясней различая негромкие звуки, шорох осыпавшегося песка, шелест мхов в овраге за спиной и далекое невнятное верещанье.

– Крысиная моча! – выругался Охотник. – Идут за нами, манки отвальные!

– Кто они? Откуда? – спросил он.

– Дикари, людоеды, а откуда, ты у Мадейры спроси. Он тебе выложит сорок гипотез… – Склонив голову, Крит снова прислушался. – Бормочут твари, мясу радуются… двое своих на обед и нас двое… Большая стая! Сотни полторы… Сожгу? Нет, не сожгу, сделаем иначе. С пустым огнеметом обратно идти никак нельзя… Давай, партнер, за мной!

Охотник свернул с натоптанной тропинки. Преследуемые верещанием, которое делалось все громче, они запетляли в лабиринте скал и глинистых возвышенностей с зеленоватыми пятнами мха. Под ногами скрипел мелкий щебень, и этот звук словно отдавался эхом, умножаясь и наплывая со всех сторон; потом слева и справа замелькали быстрые тени, блеснули огромные выпуклые глаза, пахнуло кислой застарелой вонью. Две или три мохнатые твари приблизились к ним, он выстрелил, но не попал – их движения были на редкость стремительны.

«Морлоки, – кружилось в голове, – морлоки…» Правда, ни Крит, ни сам он не походили на элоев – в этом будущем, напоминавшем роман Уэллса, люди были так же агрессивны, как в далеком прошлом, так же привержены уничтожению и разрушению, разрядникам и огнеметам. Нет, не элои, совсем не элои!

Они выбрались на плоский участок, заваленный костями. Чьи кости, он не разобрал, едва поспевая за Охотником, – тот ринулся к холму, подковой обнимавшему кладбище непогребенных останков. Холм был крутым и тоже с норами, как в гнездовье манки, но отверстия нор казались больше, не метр-полтора, а величиной в половину тоннеля – того, которым они шли к Керуленовой Яме. Отверстий было четыре, и Крит устремился к крайнему.

– Не отставай! Камни слева видишь? В них спрячемся…

«От кого?» – подумал он на бегу и оглянулся.

В тридцати шагах от них грязно-белым облаком мчалась стая, скопище жутких косматых существ, послушных ярости и голоду. Мерцающие глаза, скрюченные когтистые пальцы, клыкастые рты, удушливый смрад, безостановочное бормотание, в котором слышались угроза и алчная хищная жадность – догнать, не упустить… Звери? Полулюди? Он выстрелил в их толпу, один из монстров рухнул наземь, и десять соплеменников тут же вонзили в упавшего клыки.

Крит подтолкнул его к камням, в узкий проход между массивными глыбами, где и собаке не развернуться. Задержавшись перед этой щелью, Охотник что-то делал со своим протезом – послышался щелчок, затем его рука взметнулась, словно рычаг катапульты, из пальцев вылетел блестящий шар и скрылся в одном из отверстий. Сила и точность броска казались удивительными – до этой норы было метров шестьдесят.

– Лицом вниз! Не смотри туда!

Он успел выполнить эту команду, прикрыв очки ладонями. В норе, против ожиданий, ничего не взрывалось, Крит хлопнул его по плечу, и он опустил руки. Из отверстия било ярким ослепляющим светом.

– Граната догорает, – сказал Охотник. – Сейчас… сейчас полезут, твари… А эти пусть погреются!

Ствол над плечом Крита повернулся, плюнул ярко-оранжевым огнем, и в набегавшей стае заверещали и завыли. Пять или шесть нападавших, объятые пламенем, рухнули на землю, их мех и плоть пылали, но судорожные движения и корчи длились не больше двух секунд. Огонь еще пировал над неподвижными телами, трудолюбиво превращая кости в пепел, когда из норы выползло серое чудище, почти такое же, как в клипе о Черном Диггере Дуэро. Он узнал его и содрогнулся от ужаса. Страшная вытянутая морда, алые яростные глазки, пасть с клыками, пусть не полуметровыми, но величиной с ладонь… Лапы как древесные стволы, кривые когти, низкое, приземистое, но длинное туловище и почти такой же длинный хвост… Дракон! Или, может быть, тиранозавр…

Чудище мотало головой, то опуская ее вниз, то задирая вверх и жадно втягивая воздух.

– Самец, – заметил Крит. – А вот и самка… – Второе чудище полезло из норы. – Ничего не видят, гниль подлесная! Ну, не видят, и ладно… главное – унюхать… А я им помогу.

Охотник чиркнул огненной струей по спине твари, она пронзительно взвизгнула, кинулась прочь от норы и холма, распахнула пасть и врезалась в стаю мохнатых белесых существ. Второй монстр ринулся следом, быстро перебирая лапами, разбрасывая сухие кости и черепа; их треск сливался с ревом и рыком первого чудища, ловившего добычу. Мохнатые отхлынули, но тут же, заверещав, накрыли монстров грудами тел, свалили наземь, впились когтями и клыками и начали терзать. Это было нечто жуткое, акт взаимного пожирания, превозмогавшего боль и смерть, сцена, уместная не в реальности, а в преисподней. Впрочем, Яма не слишком от нее отличалась, и были в ней свои ужасы, свои приспособления для пыток и свои дьяволы.

– Бежим, – распорядился Крит. – Бежим, партнер! Нечего глазеть, тут не Большая Арена!

Проскользнув в щель между камнями, они обогнули холм, промчались мимо других холмов и темной лужи, в которой что-то кипело и булькало, перебрались через овраг и начали карабкаться в гору. Лишайники, сиявшие ровным люминесцентным светом, озаряли их путь, воздух стал почище, смрад уменьшился.

– Эта стена Ямы круче, но вдвое ниже, – сказал Крит. – Часа за два можно подняться. Выйдем на Плоский Карниз, к правому штреку, а там рукой подать до Ледяных Ключей. Однако… – Он огляделся по сторонам. – Однако мы сошли с тропы, и эти места мне незнакомы. Вернуться надо. Думаю, туда.

Несколько минут они двигались в молчании.

– За Ключами передохнем. Ты не устал, Дакар?

– Устал, но потрясение больше усталости, – ответил он. – Гораздо больше.

– Потрясение?

– Да. Эти чудища, которых ты натравил на манки…

– Крысюки?

– Они. Понимаешь, я никогда не видел крыс размером с носорога.

– Что такое носорог?

– Животное, которое водится на Поверхности. Или водилось… Ну, не важно. Я хочу сказать, что эти крысы не просто большие, а чудовищно огромные. Тоже мутация?

Охотник передернул плечами.

– Возможно. Но если мутация, то случилась она в незапамятной древности. Мы знаем одно: крысы всегда здесь жили, здесь и под другими куполами. Раньше в Отвалах попадались, но там их повыбили. Хотя, бывает, забредают…

– Чем они питаются?

– В основном манки.

– А манки?

– В основном крысами и другими манки. Мне этот порядок нравится. А тебе, партнер?

Он улыбнулся. Напряжение схватки покидало его, ровный голос Охотника успокаивал.

– Почему же они не сожрали друг друга?

– Плодятся с жуткой скоростью. Ты видел самца и самку, а в логове еще десятка два крысят. Если победа будет за манки, они их сожрут, а если за крысами, будет пища для крысиного потомства. Но гнездовий много, и манки не переведутся.

– Вы могли бы их уничтожить, – сказал он после недолгой паузы. – И манки, и этих чудовищных крыс.

– Зачем? Чтоб жизнь скучнее сделалась? Подумай сам: есть купол с промзонами и трейн-тоннелями, и есть Отвалы и Штреки, первобытные места… Кто хочет, ходит, копается или стреляет всяких тварей… А если некуда будет ходить и нечего стрелять?

– Отдушина? – спросил он и тут же ответил: – Да, отдушина! Такая же, как ваши войны. Демографическое давление в куполах, скученность, как в муравейнике, повсюду народ, миллионы, десятки миллионов… Нужно дать выход агрессивности, стравить пар. Я правильно понимаю?

– Думаю, да. Потолкуй с Мадейрой и его приятелями-блюбразерами из Медконтроля. Они лучше меня понимают… – Крит вдруг остановился и вытянул правую руку с торчавшей из нее обоймой. – А это что? Не встречал я здесь этаких штуковин! И никто не встречал, Паком клянусь!

Часть откоса сползла вниз – вероятно, под тяжестью рухнувших сверху камней. Эти огромные глыбы, каждая величиною с сельский дом, виднелись выше по склону, метрах в тридцати, а ниже образовался вал из глины и щебня, от которого тянулись длинные языки оползней. Между камнями и валом – темное пространство, а в нем – какая-то конструкция, большая и, несомненно, искусственная: округлый корпус, который торчал из склона, будто попавший в него снаряд, широкие раструбы дюз, контуры люка и рядом с ним – рваное отверстие. Обвал, по-видимому, случился недавно – на камнях и корпусе странной машины не было мха.

– Осмотрим, – произнес Крит и полез к аппарату, бормоча: – Не видел я таких штуковин… а раз не видел, надо поглядеть… всякая информация полезна… вдруг что-то нужное узнаем и не придется тащиться к Ключам… верно, партнер?

Он машинально кивнул, карабкаясь вслед за Охотником. Глина – или похожая на нее мягкая порода – осыпалась под ногами, но ступни нащупывали нечто твердое и подходящее для опоры – видимо, упавшие сверху обломки. Один из них пробил корпус около закрытого люка; дыра оказалась большой и позволяла проникнуть внутрь машины.

Крит бросил в отверстие осветительный шарик, потом побарабанил по обшивке пальцами.

– Триплекс. Тот же самый материал, из которого делают трейны, скафы, авиетки и тысячи других вещей. И размер как у трейна… Может, трейн и есть?

Но внутри были не кресла, а крохотная кабинка, засыпанная грунтом по колено. Ее передняя часть была разбита каменными глыбами, но все же им удалось разглядеть два огромных конуса с режущими лопастями, за ними – агрегат под прочным кожухом и трубы, которые тянулись от него в корму машины. В крышке агрегата имелась панель с экраном и клавишами, а больше – ничего, ни сиденья, ни рычагов, ни рукоятей, ни педалей.

– Странный механизм, – произнес Охотник, сдвигая очки на лоб. – Похоже, люди тут лишние. Как думаешь, Дакар?

Он поглядел на конусы и трубы, тянувшиеся по обеим сторонам кабины, на выпуклый горб кожуха и панель с экраном. Ему не приходилось видеть подобных машин, но догадаться об их назначении было несложно. Описывали, и не раз – конечно, не в инструкциях и учебниках, а в фантастических романах.

– Это горно-проходческий комбайн, – сказал он. – Вернее, подземоход-бурильщик на полной автоматике. Здесь, наверное, компьютер… – Его рука осторожно коснулась панели. – Программируется маршрут, конусы режут породу, она подается в этот агрегат, и что-то с ней происходит – не знаю, измельчение, разложение, испарение… То, что получилось, идет по трубам и выбрасывается через дюзы. – Он помолчал и добавил: – Хотелось бы мне знать, какой тут источник энергии. Чудесная, должно быть, вещь!

Крит раскрыл комбинезон под челюстью, сунул руку, почесался с сосредоточенным видом.

– Считаешь, это механизм Эры Взлета? В твои времена такие были?

– Нет. Их только воображали и описывали в книгах. И вот еще что… – Он призадумался, морща лоб и поглаживая затылок. – Кроме штрека, которым мы прошли, есть и другие, ведущие к Яме?

– Да, разумеется. Больше десятка.

– Думаю, их проложили такие же машины. – Он стукнул пальцем по кожуху. – И думаю, что в месте, где теперь Яма, была природная полость, и тоннели шли над ней. Когда сверлили очередную дырку, огромный пласт породы со всеми готовыми штреками рухнул, и получилось то, что наблюдается теперь. Этот бурильщик завалило, место признали неудачным для прокладки тоннелей и начали копать в других направлениях. Обвалы, думаю, бывали не только в Мобурге… Есть где-нибудь еще такие ямины?

– Есть, – с энтузиазмом отозвался Охотник, – есть! В Сабире, Фрисе, Паге, Норке… А ты молодец, партнер, соображаешь! Получается, что Штреки – это тоннели для трейна… копали, значит, в неподходящих местах, и бросили… Однако не многовато ли их? Где полтора десятка, где два, где три, а в Хике, я слышал, сорок четыре. И как ты это объяснишь?

– Исследовали подземные пласты, обкатывали технику, проверяли на конкретных породах – они ведь разные в каждом регионе… Да мало ли что еще! – Он махнул рукой. – Меня другое занимает, Крит. Эти ваши трейн-тоннели тянутся на километры и километры, идут под океанским дном, под материками, горами, пустынями, соединяют восемь сотен городов… Поразительно! Поразительно и потрясающе! Я не мог понять, как это сделано, какую применяли технологию, причем на такой огромной глубине! Теперь мне ясно. – Он оглядел маленькую кабину и повторил: – Ясно! Трудились такие бурильщики-роботы для прокладки тоннелей, и было их, вероятно, тысячи… Но какой труд! Какой титанический труд!

Они выбрались из тесной кабинки, пересекли осыпь и через четверть часа обнаружили тропу. Поднимаясь по ней вслед за Критом, он думал о машине, захороненной в земле, о множестве таких машин, создавших Новый Мир, все эти полости для городов, тоннели, колодцы воздуховодов, Штреки и Отвалы. Где они теперь? Погребены, как эта, под тоннами глины и песка? Или разобраны и переплавлены? Или сохранились в каком-то тайном месте, стоят и ждут сигнала? Наверняка забытые… Если б о них знали и помнили, не было бы и проблемы, как достичь Поверхности…

Тропа вывела их к скальной плите, ровной и довольно протяженной, которую Крит назвал Плоским Карнизом. Тоннель, ведущий дальше в земные недра, был вырублен словно вчера: овальный, пять метров в ширину, три – в высоту, с гладкой поверхностью, почти не заросший лишайниками и мхами. Тоннель шел в прочной базальтовой породе, черной, как ночь, но в бинокулярах она представлялась буровато-серой. Воздух был не такой затхлый, как в Яме, и даже повеяло свежестью – видно, они приближались к обширному источнику воды.

Крит заметно расслабился и позволил Дакару идти не в арьергарде, а рядом.

– Тут безопасно. Большая влажность, а крысы и манки этого не любят. Два шага до Ледяных Ключей.

– Почему их так назвали? Ты знаешь, что такое лед?

Охотник надел на лицо усмешку – словно маску натянул.

– Почему площадь в городе Смольная, а другая – Сенная? Лишенные смысла вопросы! Назвали, и все… У предков была богатая фантазия.

– Не в фантазии дело, – возразил он. – Лед – это замерзшая вода, ледяной ключ – значит, очень холодный. На Сенной площади в Петербурге когда-то торговали сеном, кормом для лошадей, а Смольная названа так потому, что…

Крит поморщился.

– Прибереги свой пыл для Мадейры и его приятелей. И не зевай! Нам еще через Ключи перебираться… вернее, под ними.

Вскоре они очутились в длинной естественной полости, прорезанной в слоях базальта стремительным потоком. Холод тут был и в самом деле ледяной; вода выплескивалась мощными струями из расселин в правой стене, падала вниз с высоты небоскреба и, грохоча, убегала в темноту. Русло неширокое, зато течение быстрое. «Не перебраться, унесет!» – подумал он, с опаской присматриваясь к этой подземной реке. Но Крит не собирался лезть в ее холодные пучины, а повел его к самой скале, к расселинам, откуда били струи водопада. Там обнаружилась дорога – узкий и скользкий карниз за пологом воды, который они миновали шаг за шагом, связавшись веревкой, под светом шаров, подвешенных Критом в воздухе. Этот последний подвиг поглотил остатки его энергии, и, оказавшись в коридоре, таком же ровном и гладком, как тот, что тянулся от Ямы к Ключам, он уронил потяжелевший разрядник и чуть не рухнул на пол.

– Едим и отдыхаем, – распорядился Охотник. – Очки не снимать, броню не расстегивать, оружие держать под рукой. Этих проходов я не знаю. Пак ведает, кто тут поселился… – Крит глубоко втянул воздух и сообщил: – Хотя крысами и манки не воняет.

Не воняет, молча согласился он, опускаясь на жесткое ложе. Пахло влагой, мокрым камнем, безмолвием и мраком. Как в могиле.

Глава 14

Крит

Четвертое. В этом новом обществе должны быть предусмотрены разумные механизмы для выхода присущей человеку агрессивности. В связи с этим необходимо отметить два момента:

А) стабильность общества отнюдь не подразумевает полной безопасности для его членов;

Б) массовое уничтожение террористов, преступников и других деструктивных элементов не приводит, как правило, к желаемой цели – вместо уничтоженных появляются новые. Лучшее решение – направить разрушительную энергию в русло управляемых конфликтов, регулируемых определенными правилами. Кроме того, необходимо заменить противостояние рас, народов, социальных классов и религий более мягким противостоянием транснациональных организаций.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Шестая, Пункт Четвертый,

Подпункты «А» и «Б»

Чудеса! Не ожидал, что инвертор окажется таким полезным спутником! Не на Поверхности, а здесь, в Отвалах и Штреках!

Он видел и думал иначе, чем я. Конечно, я понимаю, что в этом смысле люди не похожи друг на друга, но разница в их видении событий гораздо меньше, чем принято считать. Во всяком случае, никто не удивляется общеизвестным фактам – тому, как называются площади, или тому, что трейн-тоннели связывают купола, что фирмы защищают подданных, что взрослые живут в отдельных патментах, а дети – в инкубаторе. Но восприятие Дакара было иным, словно он и в самом деле явился в Мобург из прошлого, настолько далекого, что связи между нами и его эпохой прервались. Будучи в тесном контакте с инвертором два дня, и я уже почти смирился с этой мыслью.

Небесполезно пообщаться с человеком, который видит то, чего не замечаешь ты! Если он прав и Старые Штреки – продукт неудачных изысканий и предварительных разведок, то наша миссия приобретала новый импульс. Даже два! Во-первых, могли найтись забытые тоннели, готовые для перевозок и подключенные к всемирной трейн-сети, что облегчало фирме «икс» транспортировку сырья и механизмов для его переработки. Во-вторых, если про эти тоннели забыли, могли позабыть и о связанном с ними Хранилище. Конго уверял, что это абсолютно невозможно, но для меня его слова являлись недоказанной гипотезой, такой же, как измышления кормчего Йорка. С одной стороны, Поверхность и пришельцы, с другой – неполная информированность ОБР… Равноценные вещи, я полагаю.

Ну, разберемся!..

Тоннель, в который мы попали после Ледяных Ключей, был прямым и чистым, пробитым в базальтовой толще и, значит, вполне подходящим для поисков. Камень хорошо проводит звуки, сотрясения, вибрации, а чтобы уловить их, нужно снять броню. Опасное дело, если ход проложен в мягком грунте и зарос лишайником! Крысы, манки и другие твари любят такие ходы, а в базальте нор не накопаешь. Нор тут и не было. Ни нор, ни ям, ни подозрительных запахов.

– Что будем делать? – спросил инвертор. Его переполняла энергия – выспался, поел и выглядит так, словно готов подпрыгнуть до купола.

– Исследуем этот проход, – ответил я. – Если удастся, до конечной точки.

– А после?

– После вернемся к Ледяным Ключам, пройдем по берегу потока, поищем другие тоннели. Сколько их, неизвестно. В последние восемь столетий сюда никто не забирался, ни диггеры, ни Охотники.

Дакар кивнул, и мы отправились в дорогу.

По моим расчетам, мы находились сейчас под зоной латифундий и всевозможных производств, удаленных от города на пятьдесят-шестьдесят километров. Примерно столько мы прошли, считая по прямой: Светлый Штрек, Керуленова Яма и коридор от Карниза до Ключей. Расположение рабочих куполов я помнил так же хорошо, как всю сеть линий трейна, соединявших их с Мобургом; бывал я, разумеется, не всюду, но общую схему коммуникаций мне вдолбили еще в период службы в ОБР. Не их территория, конечно, не городская, но все же связанная с обитаемой средой… Если, к примеру, что-то взорвется в промзоне и взрыв разрушит трейн-тоннель, то это уже дело ОБР и ВТЭК. Правда, я ни о чем подобном не слыхал, даже во время сражений. Повоевать никому не возбраняется, но трейн-тоннели – это святое!

Словом, мы находились в районе латифундий и промзон, но вот под какими конкретно? Вопрос ориентации был важен: искать секретные тоннели для перевозки сырья следует там, где они есть в действительности. Значит, около промзон компаний Оружейного Союза, и в первый черед – «Боеприпасов» и «Двойного „эф“». Не зря ведь они окрысились на «Тригону»! Тем более что «ФлайФайр» штампует огнеметы, а какие огнеметы без стекла? Триплекс без него не сваришь…

Отшагав с километр и убедившись, что отдаленный гул потока мне не мешает, я остановился и стал снимать броню. Не очень долгая процедура, но связанная с тем, что надо отключить реактант, избавиться от огнемета, пояса, ножей, сумки с припасами и перевязи с дротиками.

Дакар глядел на меня, раскрыв рот.

– Что ты делаешь? – Голос его был хриплым.

– Буду слушать. Возьми мое оружие и сумку и стой на страже. Не на меня любуйся, а на коридор. Место вроде безопасное, однако…

Я прижался к стене – ухом, щекой, плечами, грудью, бедрами. Потом, закрыв глаза, начал сливаться с камнем, просачиваясь в глубь его и позволяя прохладному шершавому базальту проникнуть в мое тело. С каждой секундой камень и живая плоть, принадлежавшая Охотнику Криту, соединялись все прочней, все крепче, все надежней, пока не сделались единым целым; камень поглотил меня, взял мою кожу, мышцы и кости – все, кроме разума и дара ощущать и слушать.

Я слушал.

Гулкие ритмичные удары, прямо над головой – пресс, мощный пресс, штампующий корпуса авиеток и скафов… Плеск и журчание правее и дальше – вода в поливочной системе латифундии… В том же направлении – вибрация, безмолвная, но ощутимая и как бы идущая волной, – трейн-тоннель, по которому катится поезд… Еще три тоннеля, два за латифундией и один левее ее, проложенный к зоне, откуда доносится мерная пульсация – насос проталкивает жидкость, и это, видимо, химическое производство… Едва заметное потряхивание, шорох, шелест – линия упаковки, транспортер… Толчок! Транспортер остановился… Гул со всех направлений – воздух в воздуховодах… Снова вибрация, стремительная, словно удар ножа, и сразу угасшая, – трейн на полной скорости промчался высоко над коридором и, судя по направлению, на Вилс и Варш… Уже кое-что! Я прикинул, где находится Третья трейн-станция и какие промзоны у ее тоннелей – их было больше сотни, но, если послушать там и тут, с такой головоломкой можно разобраться.

Довольный, я отлепился от стены.

– Дальше идем, партнер. Метров пятьсот-шестьсот, так что броню натягивать не стоит. Я буду слушать, а ты – глядеть… В обе стороны!

Дакар кивнул, согнувшись под весом моей амуниции. Глаза его блестели. Любопытный, гниль подлесная! Но, кажется, надежный – хоть и тащит груз, а разрядник наготове.

– Ты был словно изваяние… Транс, я полагаю? Это и значит – слушать? Но что?

– Шумы и шорохи, гул, треск, лязг и стук, – пояснил я, шагая по коридору к следующей из намеченных точек. – Пространство рядом с Мобургом или другим куполом не мертвое, в нем тысячи звуков, и приходят они с разных направлений. Если знаешь, что и как звучит, если помнишь, где какие транспортные линии и зоны, можно сориентироваться. Послушаешь в разных местах и вдруг услышишь необъяснимое – скажем, вибрацию от трейн-тоннеля, которого нет в схеме коммуникаций. Он-то нам, партнер, и нужен!

– Хинган и Дамаск тоже слушают? – поинтересовался он.

– Дамаск. За километр услышит, как крыса роется в земле… А пришибить ее – это уже по части Хингана.

– Выходит, ты живой локатор? А почему приборами не пользуешься? Есть ведь, наверно, такие приборы? В мои времена эхолокацию изобрели, и еще…

Я рассмеялся и сказал ему, что человек – разумеется, опытный – надежнее прибора. Во-первых, ходит сам, носить не нужно, а во-вторых, не только слушает, но и соображает, что к чему: что за звуки и откуда, с какой частотой и силой, с какого расстояния и что там может находиться. Дакар задумался; шел рядом со мной и бормотал непонятное:

– Селекция сигналов… распознающий алгоритм… фильтр… подавление помех… кластерный анализ… идентификация в пространстве признаков несомненно интуитивная… и модель, модель!.. Привязка к трехмерной модели – основное! По частотным характеристикам сигналов, их длительности, периодичности, направлению и заданной исходной схеме… Можно программу составить, однако задача некорректная… Знаем, решали такие! Компьютер хорошо, а глаз и ухо лучше…

Я слился с камнем еще в семи местах, пока мы не уперлись в стену. Тупик! Недлинный коридор, всего четыре километра. Короткий и бесперспективный – ни боковых ответвлений, ни проходов, ни, разумеется, люков, ведущих к тайнам фирмы «икс»… Но было ясно, что мы находимся ниже и правее трейн-тоннеля, идущего к Вилсу. За ним – промзона «ФлайФайра», но от нее не доходило ни шороха, ни звука. Дистанция слишком большая, крысиная моча!

Натянув броню, я решил, что стоит поискать удачи в других коридорах, если такие найдутся. Мы вернулись к Ледяным Ключам и прошли вниз по течению, вдыхая сырой холодный воздух. Мне вспомнилась поездка в Кив – не сам город, ничем особенным не примечательный, а водный поток, деливший его на две половины. Эта река, если использовать терминологию Дакара, гораздо шире и выглядит приятнее – мосты, воздушные улицы, тепло и свет, который струится с купола, не говоря уж о подвесной дороге… Однако в водах Ледяных Ключей есть странное очарование, какого не найдешь ни в Керуленовой Яме, ни в Штреках и Отвалах. Их сотворил человек, тогда как Ключи – природный феномен, напоминающий о гротах и пещерах, в которых жили предки, и даже о Поверхности. Здесь тьма и камень, но Ключи – такое же явление, как горы, реки и долины под Голубыми Небесами.

Мы отыскали новый тоннель в базальтовом массиве, но он спускался круто вниз, и звуки, долетавшие ко мне, были приглушенными, неясными, почти неразличимыми. Он тоже был коротким, и я исследовал его без интереса, пока мы не забрались в глубину, в самый конец, где полагалось быть стене. Но вместо стены там была машина, такая же, как в Яме, и, вероятно, неповрежденная – перекрывала проход, сидела в камне, будто острие кирки, смотрела на нас широкими раструбами. Под кормой – ничего, ни раздробленной породы, ни даже пыли… Увидев это, Дакар изумился и снова начал бормотать – что-то о массе, преобразованной в энергию, и о распаде молекулярных связей.

Таких машин-бурильщиков теперь не делают, в них нет необходимости, и, вероятно, их чертежей не сохранилось. У Ремонтной Службы и Службы Диггеров есть автокары, универсальные агрегаты и мощные разрядники – все, что нужно для починки купола, жилых стволов и транспортных систем. Они даже ход в скале проплавят, но, разумеется, не очень длинный и широкий – так, чтобы боком протиснуться. С древними тоннелями не сравнишь! Да, кое-что мы потеряли с Эпохи Взлета, но думаю, что все потери неизбежны, скорее даже благодетельны. Ведь с этакой машиной, как бурильщик, можно пробиться в любую промзону, в любую латифундию и сделать из конкурентов паштет! А это не по правилам – воевать положено в куполах.

– Машина выглядит целой, – заметил Дакар, прервав мои размышления.

– И что?

– Если бы мы смогли в нее забраться… скажем, через дюзы… забраться и проверить…

– Не думаю, что это хорошая мысль. Ты знаешь, как эта малышка управляется?

– Не знаю, но можно попробовать.

– К чему это нам?

– Чтобы пробиться на Поверхность.

Пожав плечами, я повернулся и зашагал к выходу из тоннеля. Инвертор с разочарованным видом тащился позади. Мы вышли на скалистый берег Ледяных Ключей и около часа отдыхали. Тесный контакт с земными недрами отнимает много сил – слушаешь в напряжении, сливаешься с холодным камнем, и он высасывает из тебя тепло. Приходится чаще есть и дольше спать.

Я проглотил пищевую капсулу. Мой спутник тоже взял одну, разжевал, скривился и со вздохом произнес:

– Морковное пюре! Мидии! Печень лягушки! Пожалуй, я не отказался бы даже от мясных червей…

– Будут черви, – пообещал я. – Чего еще желаешь?

– Выпить бы и закурить… У вас нет табака?

– Не знаю, что это такое.

Он объяснил – вроде оттопыровки, только намного вреднее. Затем выплюнул остатки капсулы и промолвил:

– Тебе идея с бурильщиком не понравилась. Почему?

– Нам надо не просто выбраться на Поверхность, а найти ходы или колодцы, которые туда ведут. Найти людей, механизмы, транспортные линии, источники сырья… Это во-первых, а во-вторых, лучше не трогать эту машину. Опасно!

– И в чем опасность?

– Войны станут разрушительнее. Сейчас ВТЭК контролирует транспортные тоннели, а без них нельзя добраться до рабочих зон и причинить конкуренту убыток. Или разорить его вконец! – Вспомнив о Джизаке и о том, что случилось на плантации «Хика-Фруктов», я добавил: – Добираются время от времени, но хитростью, и это случай редкий. А с такими бурильщиками можно идти под землей в любую сторону, в любом направлении, проложить ходы к плантациям врага и уничтожить их – не одну-другую, а все. Понимаешь, партнер? Попадут такие машины Фруктовым и Мясным, останемся без фруктов и без мяса.

– Эти Фруктовые и Мясные – кто они?

– Две всемирные корпорации, производящие растительные и животные продукты. В каждой – десятки компаний и фирм с миллионами подданных во всех куполах. А возглавляют их продуктовые короли, и войны между ними тянутся не первое столетие. Взять хотя бы Тридцать Вторую ВПК…

Я был готов пуститься в воспоминания, но он меня прервал:

– В чем суть конфликта?

– Фруктовые вырабатывают растительный белок из сои и грибов, а также масла и жиры. Это не в интересах Мясных. Те и другие готовят концентрат и пищевые капсулы, а это гарантированные поставки для ОБР – ведь капсулы распределяются бесплатно. Тем и другим необходимы джайнты, и ГенКон, пользуясь спросом, может поднять их стоимость. У тех и других есть генетические службы – им далеко до ГенКона, но они умеют чипировать животных, выращивать продуктивные культуры и тоже конкурируют друг с другом. Достаточно или хочешь еще?

– Достаточно. Я понял. – Инвертор насупился, обдумывая сказанное, потом спросил: – Войны ведутся в рамках каких-то законов? Что-то можно делать, чего-то нельзя?

– Разумеется. Нельзя разрушать городские коммуникации и купол, применять стационарные излучатели и газы, отравлять воздух и воду. Боевые действия носят локальный характер – сражаются в стволах, где расположены компании-противники, в особой зоне, под контролем ОБР. Используют ручное оружие, огнеметы, наемников, диверсионные команды. Попавших в плен бойцов рекомендуется щадить.

– А посторонних? Безвинных и непричастных? Женщин, стариков, детей? – Лицо Дакара покраснело – кажется, он волновался.

– Дети сидят в инкубаторах, а старики – в Стволах Эвтаназии, – пояснил я. – Посторонним и непричастным дается время, чтобы покинуть зону конфликта. Ну, а кто не убежал…

– …я не виноват, – мрачно закончил Дакар. – Готов признать, что эти войны – или, вернее, вооруженные столкновения – не столь чудовищны, как те, что были в мои времена. Но в чем их цель? В прошлом захватывали территории, истребляли народы, ставили послушных правителей в завоеванных странах… У вас нет стран, народов и даже религии. Из-за чего борьба? Из-за экономических интересов?

Я кивнул и поднялся.

– Идем, партнер, поищем другие тоннели. Здесь нет ни крыс, ни манки, можно беседовать на ходу.

Мы зашагали вдоль берега. Рев Ключей был едва слышен, вода в базальтовом ложе струилась быстро, но тихо, почти беззвучно. В бинокулярах поток казался серым, стены полости слегка коричневатыми, а фигура Дакара – ярко-красной. Свода я не видел – он прятался в буроватой мгле метрах в шестидесяти над нами.

– В любом конфликте стремятся прикончить старших партнеров, магистров и грандов, – промолвил я. – Иногда вместе с королем и наследником, если тот уже покинул инкубатор. Упорные атаки, если вести их год за годом, способствуют вытеснению противника из купола. Но его промзоны целы; их можно блокировать, откупить и переоборудовать. Это один из стимулов, но есть и другие – наказание, месть, защита своего престижа. Всякое враждебное действие должно вызывать адекватный ответ, демонстрацию силы и могущества. Иначе подданные побегут.

– Куда?

– К тем, кто лучше их защитит и даст работу. А не найдется работы, тогда в подлесок, к капсулям. Лучше быть живым капсулем, чем мертвым грандом!

Он согласился со мной – видно, такую мудрость признавали и в его времена. Я поймал себя на том, что интуитивно уже считаю его эпоху чем-то отличным от настоящего, не совпадающим с ним, хотя мой разум не желал мириться с абсурдной ситуацией. Пришелец из прошлого? Более того, с Поверхности? Мое рациональное начало восставало против этой мысли, логика не соглашалась с ней, нашептывая: чушь, нелепость! Но подсознательно я был готов ее принять.

Дакар задумчиво проговорил:

– Эти конфликты, которые приводят к войнам… Можно ли разрешить их иначе? Без кровопролития?

– Наверное, – ответил я. – Но этот путь самый быстрый и эффективный. Или самый удобный и приемлемый. Путь, который диктует наша человеческая природа… Как-никак мы – хищники!

Третий найденный нами тоннель не походил на предыдущие. Его проложили в разломе базальтовой плиты, где прочный темный камень чередовался с более мягкой породой, глинистым грунтом и многочисленными трещинами, кавернами, пустотами. Хуже для восприятия звуков, зато поближе к их источникам – этот коридор шел вверх, и, прикасаясь ладонью к его стенам, я чувствовал знакомую вибрацию: трейны мчались над нами каждые пять-восемь минут.

Когда мы повернули в этот коридор, Дакар спросил:

– Если нарушить правила войны, последует наказание? Какое? И кто его определяет?

– Служба Вершителей Правосудия ОБР, – отозвался я. – Есть целая система штрафов за ущерб, который наносится зданиям, покрытию улиц, раздаточным автоматам и прочему городскому имуществу. Виновных могут лишить права эвтаназии или сослать на каторгу к обрам-диггерам, на очистку коллекторов и сточных труб. За серьезные проступки – казнь. В двух вариантах: гуманный и не очень.

– Хотелось бы узнать подробности, – заметил инвертор с кривой улыбкой. – Гуманный – это как?

– Это когда в измельчитель суют, – охотно объяснил я. – Легкая смерть, мгновенная, а после – путешествие к червям, и ты уже переработан на компост. Ну, а другой вариант… он действительно не очень.

– В смысле?

Я покосился на него, вздохнул и молвил:

– Помнишь, ты расспрашивал, зачем ловят крыс? Так вот, они нужны не только Лиге Развлечений.

Кажется, Дакар был потрясен – во всяком случае, он замолчал надолго. Дело понятное! С крысами он уже познакомился, а значит, мог представить вариант, который не очень. Не очень гуманный и не очень быстрый. Я сорок лет без малого по куполам скитаюсь и навидался всякого, наемником был, и обром, и Черным Диггером, а скольких на компост отправил разрядником и пулей, не перечесть. То есть перечесть, конечно, можно, но счет я потерял на пятой сотне, лет четырнадцать назад. Но за всю свою бурную жизнь я послал к крысам лишь одного человека, гранда Лиона из Химических Ассоциаций. Хоть и мерзавец был, а жаль! Лучше бы я его сжег или скамейкой придавил… Скамьи в его резиденции были тяжелые, из серого гранита…

Коридор тянулся бесконечно, под ногами – то твердый камень, то подозрительно мягкий грунт с зияющими ямами. Такие же норы были в стенах и потолке, и пахло из них чем-то незнакомым. Точно не крысами и не манки, но я опасаюсь всего, с чем прежде не встречался, – процесс знакомства может быть болезненным. По этой причине я панцирь не снимал, а слушал ухом и прикладывал ладони, пока не уловил журчание воды. Даже не журчание, а гул – труба проходила совсем поблизости, и воду качали так, будто собирались выкупать сотню джайнтов. Но джайнты, конечно, были ни при чем.

Время полива… Воду берут на плантацию, много воды, а это значит, что там растут фруктовые деревья, либо площади полива велики, десять или даже двадцать квадратных километров. Но вблизи тоннелей Третьей трейн-станции мне такие латифундии не вспоминались, да и с грушами-сливами я ничего подходящего припомнить не мог.

Мы двинулись дальше и вскоре разглядели дыру, проделанную в стене, – круглую в сечении, почти в человеческий рост, но не имевшую к человеку никакого отношения. Не ведаю, какая тварь тут поработала – запах, как и прежде, был мне незнаком, – но ход, открывшийся за дырой, тянулся в нужном направлении, то есть к водному коллектору.

Поразмыслив, я решил рискнуть. Баллон огнемета был наполовину пуст, но, с учетом разрядника и моего «ванкувера», схватку с крысами мы бы выдержали. И хоть я не имел понятия о существе, пробившем ход, оно казалось не страшней крысиной стаи.

– Иди за мной и посматривай назад, – велел я Дакару, и мы нырнули в темное отверстие.

Нору проложили в мягком, но хорошо утрамбованном грунте – ноги не вязли, и с потолка ничего не сыпалось. Шли согнувшись, и ствол огнемета, повинуясь взгляду, то и дело утыкался в стены, пока я не выключил реактант, бесполезный в этом замкнутом пространстве. Запах по мере продвижения вперед ослабевал, и это вдохновляло – во всяком случае, мы не приближались к существу, прорывшему тоннель. Если не считать сопения Дакара и гула воды, который делался все слышнее, здесь царила тишина. Кое-где попадались пятна светяшейся слизи, и, прикоснувшись к одному ладонью, я ощутил покалывание, словно от слабого электрического тока.

– Крысиная дыра… – пробормотал инвертор за моей спиной.

– Нет, – откликнулся я. – Тут постарались не крысы.

– А кто?

– Не знаю. Но тварь здоровенная, и лучше с нею не встречаться.

Справа замаячил цилиндрический бок водяной трубы. Такие коллекторы, как и воздуховоды, облицовка трейн-тоннелей и многое другое, сделаны из практически вечного тетрашлака, который ни киркой, ни разрядником не прошибешь. Воду закачивают из глубин, с водоносных горизонтов, питающих Ледяные Ключи, и потому труба холодна и влага конденсируется на ее поверхности. Возможно, хозяин норы ползал сюда на водопой? Разумная гипотеза – ход примыкал к трубе на всем ее протяжении.

В бинокулярах полыхнуло розовым – мы приближались к источнику тепла. Я сдвинул очки на лоб, всмотрелся и невольно ускорил шаг. Передо мной была мозаика из шестигранников, прозрачных и сиявших ровным светом, таким знакомым и родным… Кристаллитовые блоки, из которых собирают купол! Труба пронизывала их, исчезая в выпуклой светящейся стене, а ход отклонялся вправо и огибал ее.

– Что там такое? – спросил Дакар. – Берлога фирмы «икс»?

– Нет, латифундия. Рабочий купол, в котором, я думаю, что-то выращивают. Осмотрим его, сориентируемся.

Если глядеть сквозь кристаллитовый блок, все кажется мерцающим, озаренным золотистым туманом; контуры размыты, очертания искажены, размеры предметов увеличены, будто рассматриваешь их через огромную линзу. Но кое-что разобрать удается – тем более если представляешь вид за кристаллитовой стеной.

Как я и думал, там шеренгами тянулись деревья, но не плодовые, а с толстыми зелеными стволами, расходившимися на несколько отростков, искривленных у ствола и направленных вверх. Ни листьев, ни ветвей; только эти мясистые отростки, ребристые, угловатые, усеянные шипами. Их оплетала паутина, серый ковер из множества слоев, наброшенный поверх растительности и уходивший в глубину до нижних, самых массивных отростков. В земле виднелись полусферы распылителей с бьющей из них водой, а паутина, как и положено, кишела пауками – небольшими, размером с кулак, совсем непохожими на чудищ из Керуленовой Ямы. Они были юркими и постоянно двигались, выпуская тонкие длинные нити, отсвечивающие серебром.

– Кактусы! Очень похоже на кактусы, – с сомнением произнес инвертор, всматриваясь в пейзаж под куполом. – Кактусы и пауки… Что это значит, Крит?

– Мы у плантации «Пармы». Это одна из Компаний Стволов, производящая шелк, ткани из шелка, фантики и обертки. Самые лучшие и дорогие.

– Шелк? Из паучьих нитей?

– Да. Натуральное и очень ценное изделие.

– А кактусы зачем?

– Эти колючие столбы? Не знаю, партнер. Слышал только, что паукам-шелкопрядам необходим особый корм. Может быть, они их едят?

– А что такое Компании Стволов? Чем они занимаются?

Его любопытство было неистощимо.

– Делают предметы быта, – пояснил я. – Мебель, посуду, украшения, одежду, раздаточные автоматы, косметику, голографические проекторы. Друг с другом не воюют, но часто ссорятся с поставщиками – металлы им нужны, и пластики, и разные виды армстекла. Природное сырье – хитин, шелк, перламутр, дерево – получают со своих плантаций. Таких, как эта. – Я хлопнул ладонью по сияющей шестиугольной пластине.

Мы направились обратно к тоннелю, шагая вдоль округлого бока водяной трубы. Дакар замолк – видно, по своей привычке, раскладывал новые сведения в голове; гул воды затихал с каждой секундой, пока не превратился в негромкое журчание. Кроме него, слышался лишь шелестящий звук шагов.

Я был доволен. Теперь я знал, где мы находимся: за плантацией «Пармы» лежало несколько сельскохозяйственных зон, а по другую сторону тоннеля, ближе к линии на Вилс и Варш, – рабочие купола Первой Алюминиевой и фирмы «Норк-Скай», изготовлявшей авиетки. За ними, километрах в трех, но на том же уровне, располагалась промзона «Двойного „эф“», которую я мог прослушать – причем с близкого расстояния, если коридор, которым мы шли, куда-нибудь не вильнет. Но он тянулся в нужном направлении, вперед и вверх.

Мы вылезли из норы и отшагали положенное число километров. Правая половина тоннеля была каменной, но левая стена, потолок и пол состояли из рыхлой породы, испещренной круглыми дырами и ямами. Диаметр их был таким же, как в проходе, ведущем к плантации «Пармы», и, вероятно, их оставило одно и то же существо. Или существа – не исключалось, что этих тварей здесь целая сотня.

Я не стал снимать броню, а только прижался к холодной каменной стене ухом, щекой и ладонями. Схема этого участка вспомнилась во всех подробностях: метров шестьсот – шестьсот пятьдесят до купола «ФлайФайра» и подходившей к нему трейн-линии; вверху, слева и справа – зоны других компаний, со своими транспортными ветками, своей мелодией, включающей шорохи, шелесты, скрипы, лязг и гул. Зафиксировав мысленно эту картину, я слушал больше двух часов, пытаясь уловить вибрации тоннелей, которым в ней не находилось места. Я не услышал ничего – в смысле ничего внушающего подозрения. Все перевозки шли в обычном темпе и по известным каналам: сырье – в промзоны, а из них – продукция, где реже, где чаще, с периодом от двадцати минут до часа. Период зависел от размеров куполов – в тех, что побольше, есть собственные склады, а из малых стремятся побыстрее отгрузить товар.

Итак, ничего! Может, ничего от фирмы «икс» сюда не поставлялось? Может, транспортный тоннель прорыли там, откуда звук не долетит и не докатится вибрация? Нашли какой-нибудь древний бурильщик, прорыли ход, соединили его не с линией на Вилс и Варш, а, предположим, с той, которая на Кив и Пагу или же в Сабир… Вопрос, куда глядели втэки, но это уже не ко мне, с этим будут разбираться Йорк и Конго. Конечно, если я что-нибудь найду… Не здесь, так в других коридорах или в других куполах, в тех же Киве и Сабире…

– Крит! – Вопль Дакара вывел меня из задумчивости. – Крит, ты только посмотри!

В голосе его слышался ужас. Обернувшись, я машинально нащупал в поясе газовую гранату, выдернул ее и замер, уставившись в потолок. В нем, позади нас, зияло отверстие, откуда свесил голову гигантский червь. Тело – розовато-белое, с пульсирующей плотью под тонкой кожицей, пасть – огромная, круглая, точно в размер человека, башка – безглазая, и хоть он нас не видел, но определенно ощущал. Реакция на влагу и тепло, как у большинства подземных тварей… И, как все они без исключения, эта была голодной. С чего бы ей иначе пялиться на нас?

– Вот это фишки к пиву! – произнес Дакар, поднимая разрядник. Очередная загадочная фраза, а за ней – еще одна, уже ко мне: – Снести ему башню, капитан?

– Не стреляй! – Схватив инвертора за руку, я потянул его в глубь коридора. С незнакомым чудищем такой величины лучше разойтись по-мирному – если, конечно, удастся.

Не удалось. Согнув кольчатое тело под прямым углом, червь стремительно выползал из норы и раздувался, заполняя коридор; голова его моталась туда-сюда, роняя комья светящейся слизи, пасть вытягивалась, сжималась, и в глубине ее что-то поблескивало. Внезапно он рванулся в нашу сторону, тонкая яркая игла пронзила воздух, ударила в мой плечевой щиток, и я остался без правой руки. То есть рука, протез и «ванкувер» были на месте, но я не ощущал их и даже пальцем не мог пошевелить.

Дакар выстрелил, но эта тварь, плевавшаяся молниями, была к ним, вероятно, нечувствительна. Может быть, мне удалось бы сжечь ее, опустошив баллон, или отравить гранатами, а может быть, и нет. Проверять не хотелось, и, пока ноги еще шевелились, я пустился в бегство. Опытный Охотник не вступает в драку и не расходует боезапас, если можно убежать.

Можно? Или нельзя? Червь выполз из норы и мчался за нами с хорошей скоростью – медленней, чем крыса, но быстрее манки.

– Догонит, – пропыхтел инвертор. – Не подпалить ли его? Вдруг испугается!

Хорошо бы подпалить, да хватит ли огня? Эта тварь весила побольше крысы и была безмозглой – ею, как всеми червями, руководил не инстинкт, а лишь ненасытный голод. Нельзя подпалить и испугать, можно только сжечь дотла.

Кровообращение в моем предплечье и искусственных мышцах протеза восстановилось. Я стиснул кулак, разжал пальцы и зашептал слова благодарности двум покойникам-ублюдкам – тому, с которого снял броню, и второму, который оставил меня без руки. Есть моменты, когда природное хуже синтетического, и нынче был как раз один из них.

Раздался треск, над головой прошелестела молния. Мягкий грунт сменился камнем, замаячили в стенах трещины да расселины, а потом – узкий проход, явно пробитый человеком, полуметровой ширины и в высоту – по грудь. Я подтолкнул к нему Дакара и полез следом. В трех случаях из четырех такие щели ведут в убежища, и мой инстинкт подсказывал, что я не ошибаюсь.

Ход резко повернул и сделался выше и шире.

– Остановись, партнер, – вымолвил я, подбрасывая к потолку световой шарик. – Можем отдышаться. Здесь ему нас не достать.

Дакар прислонился к стене и пару минут со свистом втягивал и выпускал затхлый воздух, одновременно осматривая коридор, узкий и невысокий, вырубленный вручную – на камне были следы кирки, небрежно заглаженные излучателем. Потом произнес:

– Электрический червь! Чтоб меня перемололи в кошачий корм! И ведь не то удивительно, что электрический, а то, откуда он здесь взялся! Черви, крысы, пауки и эти клыкастые обезьяны! Откуда? Здесь, в десяти километрах от Поверхности!

– Тебя что-то удивляет? – спросил я.

– Удивляет. На такой глубине должны залегать горные породы, базальты, гнейсы и граниты, нечто твердое, плотное и безжизненное. Ну, может быть, какие-то бактерии найдутся, микрофлора в подземных водах, хотя сомневаюсь… А тут – черви, насекомые и даже теплокровные! Нонсенс!

– Куда приходит человек, туда приходит жизнь, – заметил я, прикладывая ухо к стене.

Мелодия была привычной: журчала вода в коллекторе, посвистывало в воздуховодах, вибрации трейн-тоннелей периодически сотрясали каменный монолит, но никаких производственных звуков в ближайшем окружении не слышалось. Отметив это и кивнув Дакару, я зашагал вдоль стены, касаясь ее ладонью. Если уж мы попали в этот коридор, стоило исследовать его до конца.

Проход снова изогнулся под прямым углом и вывел нас в небольшую камеру. Ничем не примечательную – в том смысле, что пол, потолок и три стены были сравнительно ровными, гладкими, без трещин и абсолютно пустыми. В четвертой стене виднелась крышка из позеленевшей бронзы, плотно сидевшая в круглой бронзовой горловине. На крышке – два массивных рычага.

Некоторое время мы созерцали ее: Дакар – с любопытством, я – с чувством глубокого ошеломления. Среди Черных Диггеров ходили байки о проходах в Штреках, забытых или хорошо замаскированных, ведущих к рабочим куполам или в тайные убежища, полные сокровищ. Я никогда им не верил – точнее, относился со здоровым скепсисом; этих коридоров с кладами никто на моей памяти не находил, а все рассказы и свидетельства, дошедшие с прежних времен, были весьма сомнительны. Враки, честно говоря. Такой уж пачкуны народ – фантазии у них побольше, чем у иных инверторов из Лиги Развлечений.

– Люк! – наконец произнес Дакар. – Интересно, что за ним?

«Интересно», – молча согласился я.

Сообразив, что крышку надо вращать, вывинчивая из горловины, мы взялись за рычаги, но сил не хватило, чтоб стронуть их с места. Штуковина выглядела сущей древностью, наверняка из Эры Взлета или более поздних времен, но удаленных от нас на семь или восемь столетий. Так, во всяком случае, мне представлялось.

– Не прогреть ли горловину? – предложил инвертор.

– Хорошая мысль.

Я несколько раз прошелся огненной струей вокруг люка, вслушиваясь в тихие потрескивания. Мы снова навалились на рычаги, крышка дрогнула и начала вращаться. Она была толстой и очень тяжелой; мы едва удержали ее, но постарались опустить на пол без грохота. С внутренней стороны на ней был какой-то сложный механизм – вероятно, чтобы завинчивать и вывинчивать крышку без физических усилий.

Мы нырнули в узкий лаз – я впереди, Дакар сзади, – проползли метров пять и очутились в залитом тьмой пространстве. Я подвесил световой шарик и огляделся. Новая камера! Но гораздо больше, с дверью в одной из стен и множеством плотно закрытых шкафов из триплекса – они тянулись по обе стороны от нас ровными длинными шеренгами.

– Куда мы попали? – спросил Дакар.

Я уже догадывался куда – о таких местах у Черных Диггеров тоже сложены легенды. И не у них одних – Хинган, который гораздо старше меня, передавал рассказы Кубы, Охотника и своего учителя, и рассказам тем немало лет.

Впрочем, стоило убедиться, что я не ошибаюсь.

– Открывай!

Дакар сдвинул дверцу ближайшего шкафа. Там, упакованные в пластиковые чехлы, выстроились разрядники, но непохожие на те, к которым я привык, более длинные и массивные, с широким раструбом с одной стороны, упором с другой и рукоятями для обеих рук. В других шкафах было пулевое оружие, обоймы, огнеметы, контейнеры с пищей и водой, раскладная мебель, баллончики оттопыровки, световые шары, броня, но тоже отличная от нашей – она закрывала только грудь, живот и спину. Еще висели смотанные канаты, лежал разнообразный инструмент: кирки, лопаты, клинья, ручные молоты и пневматические отбойники – все, что может понадобиться странствующему в Штреках и Отвалах. И все – немного не такое, как вещи, привычные мне. Разница бросалась в глаза не сразу, но стоило приглядеться, и я замечал продукты в непривычных упаковках, метательные дротики со слишком длинными древками, бинокуляры в виде масок, что закрывали все лицо, и осветительные шары величиной с кулак. Я взял один из них, подкинул вверх, но вспышки не произошло – энергия давно иссякла.

– Не знаю, что ты скажешь, но, по-моему, все тут очень древнее, – произнес инвертор. – Какой-то тайный склад?

– Да. – Я приблизился к двери и осмотрел ее. – Склад и убежище, в котором можно отсидеться либо покинуть его, скрывшись в Отвалах и Штреках. Такие, я слышал, строились при латифундиях и производственных зонах на случай войны. Давно, в очень-очень старые времена… Сейчас в рабочий купол тяжело проникнуть, но в прошлом, думаю, могли опасаться подземных атак. С помощью машин-бурильщиков, которые мы видели.

– И в этом случае… – начал Дакар.

– …люди скрывались тут, – продолжил я, оглядывая камеру. Как-то не верилось, что этот склад, с массой имущества и потайным ходом, устроили для младших партнеров, трудяг с латифундии. Я понимаю, для короля или хотя бы гранда… Тут можно было вооружить три оравы бойцов и прокормить их не одну пятидневку.

Дакар уставился на свой разрядник, потом на те, что хранились в шкафу.

– Сейчас таких не делают?

– Нет. Наши легче и, как мне кажется, мощнее.

На его губах промелькнула улыбка.

– Значит, прогресс все же не стоит на месте, что бы там ни говорили! Ну, проверим, что за дверью, партнер?

Дверь поддалась легко. С другой стороны она была декорирована раковинами, в которые сверху лилась вода, стекавшая в каменную емкость. Перешагнув через нее и затворив дверь, мы очутились в просторном, светлом и высоком полукруглом зале. Более роскошного места я в жизни не видал: стены в серебристом перламутре, балконы с резными парапетами, галерея с ведущей к ней лестницей, светильники из серебра и бронзы, выложенный мрамором пол, а слева и справа – арки меж резных колонн из зеленоватого просвечивающего камня. В полукруглой стене – окна от арки до арки, а плоская украшена шестью панелями: опять же перламутр, раковины и струйки неторопливо текущей воды. Поди узнай, за какой панелью потайная дверца, и есть ли она вообще!

Дакар повернулся, поглядел на эти украшения и буркнул:

– Бахчисарайский фонтан… Куда нас занесло? В Эрмитаж или в Лувр?

– К бизибою, – отозвался я. – Помнишь, я о них рассказывал? Те, у кого патменты в целый ярус, обертки из шелка и куча одалисок.

– Значит, мы вернулись в Мобург?

– Нет, партнер. Мы в закрытой зоне.

«К сожалению», – добавил я мысленно и двинулся к окну.

В этом мраморно-перламутровом зале мне не довелось побывать, а вот из окон вид знакомый: широкая площадка из выложенных мозаикой камней, в дальнем ее конце – помост для персонального трейна, с одной стороны – стена, что подпирает купол, и бронзовая чеканка – нагие одалиски мчатся на шмелях, с другой – зеленые насаждения, столы и мягкие диванчики, а за ними – бассейн с подогретой водой. Но до бассейна я прошлый раз добраться не успел, сцапал Лиона на диване в зеленях, голым взял, на бабе. Кстати, не одалиска была, натуральная женщина, и очень страстная! Лицо мне расцарапала, пока я Лиона вязал да укладывал его телохранителей.

Дакар дернул меня за рукав.

– Что такое закрытая зона? Почему закрытая? От кого? Здесь, смотри-ка, зелень… Бамбук и пальмы? А там кусты с огромными цветами… на клевер похоже, только большие слишком… Настоящие? Не голограмма?

– Тут все настоящее, – заверил я инвертора. – Это место отдыха и развлечений важной персоны, гранда Бургаса из Химических Ассоциаций. Личный, так сказать, анклав.

– Загородное поместье, э? С пальмами, фонтаном и бассейном, как у нового русского? – Дакар нехорошо ухмыльнулся. – И что теперь? Собак на нас спустят?

– Не понимаю, о чем ты. – Стараясь не высовываться из окна, я осмотрел территорию, прислушался – вроде бы тихо. Потом, вздохнув, добавил: – Назад полезем, партнер. Назад, к нашему электрическому червяку.

– И к Яме с крысами? А если отсюда – и прямо в город?

Я снова вздохнул.

– Понимаешь, нам тут находиться не положено.

– Почему?

– Закрытое частное владение. Согласно Догматам, не подпадает под юрисдикцию ОБР и ВТЭК. Ну, и есть еще причины: у Бургаса, нынешнего гранда, братец был, Лион, и я его…

– Стоять! Не двигаться! Снять капюшоны! Руки прочь от оружия! – громыхнуло с галереи.

Я поднял взгляд и замер: там было полно охранников. Восемь человек с разрядниками и в броне – на галерее, четверо – на балконах. Раздался топот, и под арками, слева и справа, возникли вооруженные люди, еще десятка полтора, все с бляхами Химических Ассоциаций: бензольное кольцо вокруг реторты. Подданные! Ну, хвала Паку, что не наемники из Свободных.

Тип с мрачной рожей двинулся к нам, в его ладони поблескивал кружок считывателя.

– Статус, ублюдки! Как вы сюда попали? Кем наняты? Отвечать, быстро! Гарбич выбью и пошлю на корм червям!

«Громко орет, выслуживается», – подумал я, отбросив капюшон на плечи. Значит, гранд неподалеку. Это хорошо! Если Бургас здесь, как-нибудь разойдемся, пусть не в любви и радости, но без кровопролития.

– Спокойно, Лусон! – раздался повелительный голос. – Одного из них я знаю – Крит, Охотник, падаль крысиная, чтоб купол на него свалился! А второй…

– Мой ученик, почтенный гранд, – произнес я, стараясь держать руки на виду. И приказал: – Сними капюшон, Дакар, рот не открывай и опусти разрядник.

Бургас, растянув до ушей тонкие лягушачьи губы, смотрел на меня примерно так, как я гляжу на блюдо с мясными червяками. Мол, сейчас подцеплю на вилку, прожую и проглочу. И проглотил бы – отчего не проглотить, с такой оравой бойцов-помощников! Хотя, если по совести разобраться, должен быть мне благодарен, гниль подлесная, – ведь я его грандом сделал. Был бы жив Лион, ходить бы ему в магистрах до самой счастливой эвтаназии.

– Приятная встреча, – вымолвил Бургас, делая шаг ко мне. Но с осторожностью: с каждой стороны – по стражу, мрачный Лусон и парень в фирменных обертках поверх брони. – Тем более приятная, – повторил он, – что есть надежда получить долги. Ты ведь нам должен, урод отвальный, и фирме, и нашему семейству. Я не ошибаюсь, Охотник Крит?

– Легат Крит. Можешь проверить, – сказал я, вытянув руку с браслетом. – И о долгах перед тобой, почтенный гранд, не помню. Если желаешь получить долги, обратись к Вершителям Правосудия.

– Лега-ат… – протянул он с издевательской ухмылкой, – уже лега-ат… Ну, ты ведь понимаешь, что в закрытой зоне это значит меньше, чем щепотка пыли. И к Вершителям мне обращаться не нужно, я сам найду крысу для тебя. И для тебя, и для твоего ученика. Только погостите здесь, пока зверушек не отловят – у меня ведь не крысиный заповедник.

Он придвинулся еще ближе, жадно вглядываясь в мое лицо. Не знаю, что он там высматривал, признаки ужаса или хотя бы тоски и печали, но я и глазом не моргнул. А как моргнешь, если огнемет на реактанте! Заметят, и в самом деле отправишься к крысам.

– У меня тут камера в подвале имется, – сообщил Бургас. – Уютная такая, метр на полтора, как раз для двоих. Посидите в ней пятидневку-другую, подождете. Только сначала скажи мне, легат, как ты сюда просочился и что тут делаешь?

Не знает про убежище, понял я. Или Лион не успел рассказать, или вообще о нем забыли. Вполне возможно, если вспомнить об истекших столетиях.

Не спуская взгляда с переносицы Бургаса, я пояснил:

– Я, Свободный Охотник Крит, имеющий временный статус легата, работаю по контракту с ОБР. Занят плановым обследованием Старых Штреков и здесь оказался случайно.

Никогда не слышал, чтоб проводились такие обследования, да еще плановые. Для Бургаса это тоже новость, но верить ей необязательно. Лишь бы поближе подошел…

Еще один шажок. Бургас с двумя охранниками уже был от меня на дистанции протянутой руки. Засевшие на галерее и балконах расслабились и походили теперь на любопытных болванов, следивших за редким и увлекательным зрелищем. Остальные, вместо того чтобы рассредоточиться и держать противника на мушке, сгрудились кучей, словно капсули у банки с оттопыровкой. Их много, нас двое, и, значит, опасаться нечего… Обычная ошибка неподготовленных бойцов.

– Ты мне баек не рассказывай, легат, – прошипел Бургас со злобной гримасой. – Я ведь правду из тебя достану! Выжму, как сок из фрукта! Повисишь над крысами и…

И тут я его схватил. Левой рукой, потому что протез врезался в челюсть Лусона. Огненная струя метнулась за моим взглядом, обогнула галерею и балконы, и там отчаянно завопили, то ли от неожиданности, то ли боялись поджариться. Кто-то выпалил в потолок, посыпались обломки перламутра, Бургас взвизгнул, Лусон свалился на пол, его напарник бросился ко мне, выставив излучатель, и получил протезом в лоб. Видно, бойцы Химических Ассоциаций не многому научились за семнадцать лет, со времени моего прошлого визита. Но тогда я был один, а теперь – с помощником.

Я толкнул гранда к Дакару:

– Держи его. Можешь потискать, но не очень сильно.

– Наш заложник? – осведомился инвертор, принимая Бургаса в объятия. – Или преступник в руках закона? Ну, на всякий случай… – Он ткнул ему в шею ствол разрядника и произнес: – У вас есть право на адвоката и право хранить молчание. Гробовое!

Я его не понял, телохранители гранда тоже, но ни один из них с места не двинулся. Наверху считали ожоги и подвывали, внизу ошеломленно переглядывались, Лусон с напарником корчились у наших ног, а Бургас замер в ужасе. Выглядел он так, будто все короли Химических Ассоциаций, собравшись на совет, решали, не искупать ли гранда в серной кислоте.

Ободрив его улыбкой, я сказал:

– Не надо печалиться, достопочтенный, ни крысам, ни Вершителям ты не нужен. Прикажи, чтоб вызвали трейн. Доберемся в купол, отпустим. Паком клянусь!

Бургас окатил меня ненавидящим взглядом, махнул телохранителям, и мы неторопливо двинулись к арке: Дакар с пленным впереди, я с огнеметом сзади. Стражи расступились перед нами.

Глава 15

Дакар

Пятое. Родственные и семейные связи следует если не уничтожить полностью и окончательно, то максимально ослабить, поскольку они являются базой для нежелательной консолидации небольших, но чрезвычайно устойчивых групп населения. С этой целью процесс воспитания новых поколений должен быть отделен от семьи и родителей.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Шестая, Пункт Пятый

Вагон был не похож на тот, в котором он очнулся в нынешней реальности. Ни пассажиров, ни кресел у стен; вместо них – обтянутые шелком диваны, столики, будто выточенные из слоновой кости, и какой-то непонятный агрегат – кажется, с напитками и закусками. Еще – проекторы в форме старинных канделябров и украшение у потолка: сеть или паутина из тонких блестящих серебристых нитей. Еще – ковер с забавным орнаментом: шарики-атомы, синие, голубые, фиолетовые, уложенные в полимерную цепочку. Еще – картины или что-то подобное им, но не имеющее четких форм и контуров: посмотришь с одной стороны – нагое женское тело, посмотришь с другой – и тел уже два, в разных, но весьма пикантных позах.

Налюбовавшись великолепным убранством, он хмыкнул и покосился на Крита. Тот подмигнул, пробормотал: «Личный трейн бизибоя, крысиные потроха!» – плюхнулся в пыльной броне на диван, а ноги положил на столик. Потом начал развлекаться: то поглядит на Бургаса, то отведет глаза, и ствол огнемета дергается, повинуясь взгляду. Но большей частью ствол смотрел пленнику прямо в лоб.

Минут через пять Бургас не выдержал:

– Надеюсь, ты не потащишь меня в купол? Я хотел бы вернуться назад от Третьей станции.

– Может быть, вернешься, – сказал Охотник, не прекращая игр с огнеметом.

– Может быть? Но ты ведь обещал, что…

– Я помню, что обещал. Но разве каждому обещанию стоит верить?

Взгляд туда, взгляд сюда, и снова ствол направлен в лоб Бургаса… Крит издевался. Похоже, с этим человеком Охотника связывала давняя и откровенная неприязнь.

– Отпустим почтенного гранта, партнер? – Теперь Охотник глядел прямо на него. – Так отпустим или за выкуп? И что возьмем?

– За выкуп, – отозвался он. Бургас ему тоже не нравился – слишком напоминал нуворишей из прошлого, что расплодились в России за годы перестройки. – За выкуп, – повторил он. – А выкуп такой: пусть объяснит, откуда у него богатство. С трудов праведных не разбогатеешь, значит, все с криминала началось. С какого? Резал стариков на улицах? Детишек обирал? Мошенничал и строил пирамиды? Или на кредитах приподнялся? На ворованных деньгах и госимуществе?

Бургас побледнел, сжался на диване, тревожно блеснул глазами в сторону Крита.

– Твой ученик – идиот?

– Я – Робин Гуд, защитник угнетенных и пролетарий умственного труда… Давай, колись, буржуйский выкормыш! Признавайся! Сколько вдов и сирот обобрал? Кого ограбил? Пенсионный фонд? Общество инвалидов? Узников концлагерей?

– Чего он от меня хочет? – дрожащим голосом вымолвил Бургас. – Я не понимаю ни единого слова!

– Он хочет узнать, почему ты боишься появиться в куполе, – с усмешкой произнес Охотник. – И я интересуюсь тем же. Вдруг ты кого обидел и на тебя ножи вострят? Или свершил деяние против Догматов? Или…

Гранд замотал головой:

– Ничего… ничего такого, клянусь Первым куполом! В Мобурге неспокойно, вот я и уехал в зону. Тревожные времена, Охотник… или как тебя… легат? «Боеприпасы» и «ФлайФайр» атаковали «Тригону», потом других стекольщиков, в Синем и Лиловом секторах, и погромили так, что кровь по улицам текла… Локальный конфликт, моча крысиная! Ничего себе, локальный! Шесть фирм за пятидневку! Разве не слыхал?

– О «Тригоне» знаю, а о прочих нет, – с заметным интересом вымолвил Охотник. – Не было нас в куполе. Значит, шесть фирм разгромили? Правда?

– Правда! Чтоб мне эвтаназии лишиться! И говорят, – Бургас понизил голос, – говорят, что теперь за других примутся. Аккуратно работают, не нарушая Догматов, у ОБР претензий нет… Ну, а мне-то от этого не легче! Я подумал…

Гранд умолк, но Крит повелительно взмахнул рукой:

– Что подумал?

– Когда ты в зоне появился, я решил, что тебя оружейники прислали, за моей головой. Химические Ассоциации в давнем союзе с Компаниями Армстекла… значит, следующие на очереди…

Крит расстегнул броню, поскреб за воротом и презрительно усмехнулся:

– Получается, ты подданных бросил и в зону сбежал? Да еще с целой оравой бойцов! Или с двумя-тремя оравами? Нехорошо, почтенный гранд! Это вашим королям не понравится!

– Короли далеко, а оружейники близко, – пробормотал Бургас и добавил: – Что-то я разволновался от этих разговоров… Надо бы музыку послушать, успокоиться…

Плавный жест, и паутина у потолка тихо зазвенела. «Словно струны арфы», – подумал он, вслушиваясь в гипнотическую мелодию. Она не клонила ко сну, но в самом деле успокаивала; гасла тревога, заботы отлетали прочь, и мир словно подернулся полупрозрачной зыбкой дымкой, сделавшись не столь опасным и жестоким, как в реальности.

Под этот нежный перезвон они и прибыли на станцию.

– Девятый уровень, – пояснил Крит, выйдя из вагона. – Обслуживает грандов и магистров.

Здесь было просторно и пустовато, лишь вдалеке маячили люди в серебристом, охранники ВТЭК, которых он называл про себя полицейскими. Он шел за Критом, всматриваясь в город сквозь хрустальные стены – там, кажется, царило спокойствие. Ни взрывов, ни огня, ни рухнувших зданий; возможно, оружейники уже расправились с врагами, либо руины, пожары и взрывы не предусматривались законом ведения войн. Другое дело – люди, которых в городе неисчислимое количество! Товар, которого много, падает в цене… Бургас сказал, кровь по улицам текла…

Он не заметил, как очутился в пространстве, заполненном шестиугольными сотами. Они окружали его со всех сторон – солнечно-желтые яркие стены из поваленнных на бок призматических конструкций, в которых темнело нечто похожее на мух, чудовищных мух, будто застывших навеки в отполированных янтарных глыбах. Крит прикоснулся к одной из них, затем к другой, и две большие призмы плавно выдвинулись из стены. Спавшие там существа показались ему пугающе огромными, хотя, вероятно, были в длину не более двух с половиной метров. «Все дело в нарушении пропорций, – подумал он, с невольным страхом разглядывая крупные угловатые головы, гигантские фасетчатые глаза, покрытую хитином спину, прозрачные крылья и бурое, в мелких ворсинках туловище. – Пропорции определенно нарушены – этим тварям не полагалось быть такими большими. Природные мутанты? Нет, скорее тут видна рука генетиков…»

– Где мы? – спросил он Крита. – И что ты хочешь делать?

– Это конюшня, общественная конюшня с криоблоками, в которых спят биоты. Пекси, мой биот, погиб, – Охотник помрачнел, – а новым я еще не отоварился. Сейчас возьмем шмелей и сбрую, оседлаем, полетим, и я провожу тебя до патмента. Как Эри обещал. Эри просила…

Он перебил Охотника:

– Ты хочешь, чтобы я залез на это… на этого… – Под сердцем у него похолодело, колени ослабли; ужас, который он испытывал, был больше, чем при виде крыс, червей и прочих чудищ из Керуленовой Ямы. – Но я не знаю, как нужно управляться с биотами! – в отчаянии выкрикнул он. – Я впервые увидел их вблизи! Я не умею летать!

Крит нахмурился.

– Верно, я не подумал… Если твои истории не вранье, летать ты не умеешь. А ежели вранье, то все равно не умеешь – голова не в ту сторону повернута. Придется низом добираться. Больше времени и риска больше… Но раз я Эри обещал…

– Почему? – спросил он, глядя, как янтарные криоблоки уезжают в стену. – Почему больше риска?

– Я ведь тебе говорил, что дважды на меня напали. Вдруг опять привяжутся, гниль подлесная!

Криоблоки исчезли, и он облегченно вздохнул.

– Второй раз на тебя напали в воздухе. Нас сейчас двое, мы в броне и при оружии.

– Я не за себя беспокоюсь, – молвил Охотник и зашагал к ведущему вниз эскалатору. – Крыс ты видел, и пауков, и манки, и червей, но люди опаснее. Гораздо опаснее! Крысам, партнер, далеко до человека.

«Кровь по улицам текла…» – снова припомнилось ему. Все, как в прошлом, если не считать, что крысы подросли.

Вздохнув, он поспешил вслед за Критом.

* * *

Патмент Эри назывался «Азия», в честь ее матери, носившей это имя. Стоя в коридоре, перед знакомой дверью, он размышлял об именах, принятых в этой реальности. Их список хранился в городском пьютере, и, просмотрев как-то из любопытства, он выяснил, что все они были географическими названиями рек, островов, озер, городов и прочих поселений или особенностей рельефа. Привязка к определенным местностям и пунктам на Поверхности не сохранилась, и на компьютерной карте были обозначены лишь контуры безымянных материков, а также подземные купола и линии трейна между ними. «Может быть, – подумалось ему, – кто-то когда-то решил, что география важней истории, связанной с фамилиями и именами, или не важней, а, скажем, предпочтительней. И этот кто-то уничтожил человеческие имена и заменил их географической топонимикой. Прекрасный способ, чтобы закрепить ее в памяти потомства! Хотя новатор, свершивший такую замену, полностью цели своей не достиг – ведь есть имена, совпадающие с географическими названиями. Почти совпадающие… Эри и Эрика, Флора и Флорида, Ася и Азия…» Его жену звали Асей…

Вздохнув, он прикоснулся к двери, подождал, пока сработает опознающая система, и, сделав пять шагов, проник за отделявший тамбур занавес-мираж. Комната была знакомой, прежней: круглое ложе под окном, кресла, столики, гимнастический модуль, напоминающий груду изломанных решеток, творения голографии – драпировки, зеркала, светильники, картины. Комната не изменилась, но женщину, шагнувшую ему навстречу, он в первое мгновенье не узнал.

Он уставился на нее в полном ошеломлении. Ниже подбородка – Эри, несомненно Эри, и рост ее, и плечи, и налитая грудь, и тонкая талия, и длинные стройные ноги. Однако выше… Нос и губы, кажется, прежние, но глаза и волосы!.. волосы и глаза!.. Их он заметил прежде всего – темные карие зрачки и гриву каштановых волос. «Покрасилась?.. Надела контактные линзы?..» – мелькнула мысль, тут же отброшенная им. Он понял, что абрис лица другой: скулы и подбородок стали уже, лоб – чуть более покатым, щеки – немного впалыми. И брови не такие, не прямые, как крылья парящей чайки – теперь они поднимались двумя изящными дугами и были заметно темней. Так же как ресницы; ресницы – словно два веера, что посылают прохладу в темный колодец с агатовой влагой…

Не валькирия, нет – скорее, восточная красавица! Но все-таки – Эри!

Сделав еще один шаг, девушка обхватила его за плечи, и он почувствовал на щеке ее дыхание. Жаркое, частое, взволнованное…

– Дакар…

– Что ты сделала, солнышко? Что с твоим лицом?

– Я была в ГенКоне. Я сказала им, какой желаю стать. Четыре дня и восемьсот монет… – Она перегнулась в талии, повернула головку налево, потом направо, чтобы он получше ее рассмотрел. – Теперь я тебе больше нравлюсь? Я больше похожа на ту, другую женщину, которую ты звал во сне?

Горло у него перехватило. Он думал о том, что спать с женщиной и допустить ее в свое сердце – разные вещи, столь же несоизмеримые, как похоть и любовь, телесная страсть и брак с единственной избранницей, который свершается на небесах. В прошлой жизни он был целомудренным человеком, с понятиями о любовном союзе, которые мало подходили для века двадцатого и уж совсем не годились для двадцать первого. Мысль, что другая женщина, не жена, может привлечь его, не соблазняла и не страшила, а просто была нелепой. Он получал удовольствие от разговоров с умной женщиной, красивыми же любовался, как произведением искусства, отождествляя их с балетом, спортом, танцами или иными зрелищами. Но, в сущности, все эти женщины его не занимали и даже не будили мужского любопытства – да, красивые, да, приятные и, может быть, весьма достойные, но не его. Та, что ему принадлежала, была с ним рядом. Тридцать пять лет, восемь месяцев, двенадцать дней. В днях он мог ошибиться, ибо не помнил ни сроков, ни обстоятельств перемещения в новый мир.

Да, спать с женщиной и допустить ее в сердце – разные вещи… Когда же Эри проникла в него? В сердце и в душу? Не в то ли краткое мгновение, когда он увидел ее глаза – уже не синие, а карие и блестящие, точно агаты?

– Ты мне нравилась такой, какой была, и нравишься теперь, – тихо промолвил он. – Нравишься не потому, что ты другая, чья-то копия или напоминаешь кого-то… Ты – Эри! Этого, милая, вполне достаточно. – Он прижался губами к ее волосам и прошептал: – Не знаю, зря ты это сделала или нет… клянусь, не знаю… Но все же спасибо тебе.

– Не зря! – сказала Эри, и в ее глазах промелькнуло знакомое упрямство. – Не зря, инвертор! На самом деле ты ведь не инвертор и даже не Дакар… А я – чуть-чуть не прежняя Эри. Если ты изменился, то почему бы не измениться и мне?

– В последний раз, – попросил он. – Не меняйся больше, пожалуйста. Я не хочу ложиться в постель с Элизабет Тейлор или Шерон Стоун.

– Кто они такие? Ты их знал в прошлой жизни? Тоже твои женщины?

– Не мои, общественные. Даже не женщины, а секс-символы, – смущенно пробормотал он. – Ты поможешь мне снять броню? Не знаю, что тут нужно расстегнуть и как…

– У нагрудного щитка есть клапан. Вот здесь.

Эри принялась его разоблачать, пока он описывал ей скитания в Керуленовой Яме, переход через Ключи, поиски в Старых Штреках, схватку с манки, машину-бурильщик и электрического червя, загнавшего их в поместье Бургаса. Эри слушала, кивала, и он заметил, что девушка то поворачивается к нему в профиль или анфас, то отступает на шаг-другой и смотрит на него темными блестящими глазами. Кажется, она хотела, чтоб он привык к ее новой внешности, или пыталась определить, доволен ли он ее обликом.

Закончив со своим рассказом, а заодно – с переодеванием, он спросил:

– Ну, какие еще у нас новости? Я слышал, что оружейники выиграли у стекольщиков со счетом шесть – ноль. Кажется, были беспорядки и много людей погибло? И что теперь произойдет? Фирмы Армстекла будут мстить Оружейному Союзу?

Он все еще не мог разобраться в логике местных войн, понять, чего добивались нападавшие и была ли достигнута их цель. Но эта тема Эри не занимала; видимо, случившееся казалось ей столь же привычным, как для него бунты шахтеров, крушения авиалайнеров и бесконечные войны в Ираке, Палестине и Чечне. Пожав плечами, она промолвила:

– Дела компаний не касаются Свободных. – Потом вдруг просияла улыбкой: – Я избавилась от твоей одалиски! Как ты хотел!

– Надеюсь, не Парагваю отдала?

– Нет. Вернула ГенКону за четверть стоимости. Ты не сердишься?

Он покачал головой, наклонился и прошептал ей на ухо:

– Не буду сердиться, если ты компенсируешь убытки.

Эри фыркнула.

– Прямо сейчас?

– Нет. Я устал, я грязен, я голоден. Спущусь к себе, перекушу и отдохну. Ты придешь ко мне вечером?

Она взмахнула ресницами. Определенно, ее новое лицо было более выразительным! Он боялся признаться себе, что ищет – и находит! – в ее чертах сходство с женой.

– Вечером – это когда, Дакар?

– Дьявол! Я все забываю, что здесь нет ни утра, ни вечера, ни рассвета, ни заката… Вечер – это середина последней четверти, солнышко.

– Я приду.

Он уже направился к двери, когда она сказала:

– Еще одно, Дакар. Когда я вернулась из ГенКона, со мной связался Мадейра. Разыскивает тебя, хочет видеть, зовет к себе в тупик. Пойдешь?

– Завтра, вместе с тобой. Если Крит не утащит нас в подземелья.

– Мадейра хочет сказать что-то важное. Без свидетелей.

– Но без тебя я не найду этот чертов Тоннель!

– Найдешь. Он в Бирюзовом секторе, вход рядом с инкубатором. Я объясню, как туда добраться. Если желаешь, провожу.

– Это было бы лучше, – проворчал он и вышел в коридор.

Спускаясь в свой патмент на лифте вместе с тремя девицами, раскрашенными в желто-зеленую полоску, он размышлял о преображении Эри. Оно, несомненно, не было связано с косметической хирургией – ни швов, ни шрамов, ни других следов на шее и лице, да и какая хирургия может переделать цвет волос и глаз и форму черепа? Тем более за четыре дня! Эри подверглась какой-то иной операции, по-видимому генетической, если ее производили в ГенКоне, но он не мог представить, что это было. В генетике и медицине он разбирался значительно хуже, чем в геологии, хотя о своей болезни – к счастью, уже бывшей – прочитал десяток книг. Но в них его интересовали выводы, повсюду печальные – болезнь была неизлечимой и смертельной.

Хорошо, что это уже в прошлом, решил он, выбираясь из кабинки лифта. Девицы хихикали и перешептывались за его спиной. Одинаковая раскраска и прически, похожие на взрыв вулкана, делали их неразличимыми.

Он вымылся и поел, вытащив из раздаточного автомата три банки наугад. В одной оказался нарезанный кубиками ананас, в другой – пряная грибная паста, а в третьей – мясное желе неясного происхождения – может, из червей, а может, из лягушек. Он постарался не думать об этом и наслаждаться пищей: как ни крути, она была куда вкуснее, чем пилюли капсулей.

Ложе встретило его мягкими объятиями. Усталые мышцы расслабились, веки смыкались, и плыли под ними чудные и страшные картины: фигуры Хингана и Дамаска, обвешанные оружием, ледяной водопад, грохочущий в таинственной полутьме, серые тела гигантских крыс, скалы, холмы, мхи и мерцающая растительность в Керуленовой Яме, длинные бесконечные коридоры, шершавая стена и Крит-Охотник, прижавшийся к ней, точно к любимой женщине. Он всматривался в эти видения с интересом, не как очевидец, а словно зритель, перед которым крутят нескончаемый фантастический сериал, что-то вроде Конана Варвара или Зены, королевы воинов. «Хотя у них не было ни огнеметов, ни бластеров, только мечи да кинжалы, – лениво размышлял он. – Бластеры – это уже из другой оперы, из космической… из „Звездных войн“ или „Дюны“…»

Мелодичный перезвон заставил его открыть глаза. Лицо синтета Эри в прежнем ее обличье возникло на фоне стены, губы шевельнулись, вспорхнули слова и, долетев к нему, закружились, как надоедливые мухи.

– Дем Дакар? – И снова: – Дем Дакар?

– Я за него, – сказал он и сел. – В чем дело?

– С вами желают поговорить, дем Дакар.

– Мадейра? – Сон как рукой сняло. – Соединяй!

– Нет, это дем Онтарио, ваш куратор.

– Губастый хмырь из Лиги Развлечений? Вот принесла нелегкая… – Он поднялся, раздраженно морщась. – Ну, черт с ним, все равно соедини!

В воздухе материализовалась голова Онтарио.

– Мой драгоценный дем Дакар… – поклон, – я счастлив видеть вас… – поклон и облегченный вздох, – и убедиться, что вы здоровы и благополучны… – снова поклон, – ибо события в Мобурге заставили меня тревожиться о вашей безопасности, и не только меня, – взгляд вверх, – но также высокого гранда Адена и магистра Аракажу, поручивших мне…

– В чем причина вашей тревоги? – резко перебил он.

– В том, что вы не отвечали на вызовы, тогда как в городе – конфликт за конфликтом, схватки чуть ли не в каждом секторе, и нам казалось, что вы, по своему обыкновению, в гуще событий и…

Он пропустил большую часть речей Онтарио, запомнив только последнюю фразу: «Мы опасались, что нам принесут ваш хладный труп или всего лишь горсть компоста, прах гения, покинувшего этот мир».

– С чего вы решили, что я полезу в драку? Спор оружейников со стекольщиками меня не касается.

Брови куратора многозначительно приподнялись.

– Прежде вас касалось все, дем Дакар. Если мне не изменяет память, вы не упускали случая помахать разрядником. Вы говорили, что нуждаетесь в сильных впечатлениях, что запах крови вдохновляет вас и что она – живительный напиток вашего таланта. Еще вы говорили…

– Хватит! – Он яростно встряхнул головой. Похоже, этот Дакар был изрядным забиякой! Из тех, что лезут в каждую свару от недомыслия или со скуки. В общем, неприятный тип!

Онтарио свесил нижнюю губу.

– Могу ли я осведомиться, где вы были и как продвигается ваша работа? Тот гениальный клип о древних временах?

«Настырное чмо, не отвяжется», – подумал он и буркнул:

– Я ездил в… э-э… в Пагу. Возникла новая идея, и я ее обдумывал, гуляя по Вацлавской площади и Карлову мосту.

– Где-где? – Глаза куратора округлились.

– Не важно. Лучше я расскажу вам об идее. История о кровной мести, где главный герой – бывший Охотник, ныне легат ОБР, и изложение событий идет от первого лица. Он – мститель, а кровник – влиятельный гранд, мерзавец и злодей. Пролог я уже придумал, и если вы желаете послушать…

– Всегда готов, – сказал Онтарио. – Слушать вас – наслаждение, дем Дакар, а кроме того, это моя работа.

– Значит, пролог… – Он поднял глаза к потолку, и его понесло: – Я его ненавидел! Он сжег мой дом, повесил отца и мать, зарезал бабушку и сплясал качучу на их трупах. Он растоптал флаг моей родины, разбил телевизор и надругался над моим любимым попугаем. Он продал мою сестру морлокам-манки и помочился в наш аквариум. Поэтому я его ненавидел! Я представлял, как буду его убивать: сначала сдеру скальп тупым кухонным ножом, выколю глаза и отрежу яйца, потом распорю брюхо, вырву кишки и намотаю их на член. Медленно, медленно! Он будет реветь и визжать и харкать кровью, молить о пощаде и быстром конце, но я не буду торопиться. Конец придет, когда я воткну ему в задницу штопор. – Он перевел дух и спросил: – Ну, как? Годится для начала?

– Великолепно! – с энтузиазмом воскликнул Онтарио. – Правда, я не понял многих слов и выражений, но общее впечатление потрясающее! – Куратор озабоченно потеребил губу. – Но это голый текст, а что у нас с видеорядом?

– Видеоряд будет соответствующий, – заверил он Онтарио. – На каждой странице мордобой и труп, а в конце – роскошная расчлененка.

– Грандиозно! Теперь я спокоен, дем Дакар. Я доложу о ваших планах гранду Адену. Но не забудьте о первом сюжете, мой драгоценный. Помните: шесть пятидневок, одиннадцать тысяч монет!

Куратор исчез.

– Литературная гнида! Кровосос! Растлитель малолетних! – Он опустился на ложе и закрыл глаза. Кое-что в этом мире осталось неизменным с доисторических времен: народ или, во всяком случае, его значительная часть жаждала крови и зрелищ, и потому Охотники ловили крыс, а Лига покупала их наравне с писателями. «Интересно, кто стоит дороже?» – подумал он, засыпая.

Спал он крепко, без снов, и проснулся от прикосновения Эри.

* * *

Вечер, ночь, утро… Привычный отсчет времени, забытый в этих подземельях… Что сейчас на Поверхности, свет или тьма? Восходит ли солнце или садится? Полон ли месяц или ущербен и сохранились ли знакомые созвездия? Сияют ли зори над зеленым лесом, пылают ли закаты, плачет ли небо дождями, падает ли снег? Или ветер носит пыль, хороня руины зданий и мостов, машин, дорог, аэродромов?

Здесь не было ни солнца, ни луны, ни звезд, ни снега, ни дождей. Утра тоже не было. Была середина второй четверти – девять часов. Понятие о часах, минутах и секундах сохранилось – как он полагал, потому что иначе пришлось бы пересчитывать меры времени во всех технологических процессах.

Они с Эри стояли на небольшой площадке, куда принесла их транспортная бирюзовая дорожка. Она тянулась дальше, ныряла под низкую широкую арку и переламывалась в ступени эскалатора, пустынного в этот ранний час. Слева и справа от нее, плавно огибая арку, струились другие дорожки, сворачивали к жилым стволам, бежали беззвучно, безостановочно, как два ручейка голубоватой ртути. Рядом с площадкой взметнулось вверх огромное здание в форме подковы; его края, разнесенные метров на триста, соединялись десятками галерей, балконов и воздушных улиц. Цоколь здания, сиявший солнечным янтарным светом, был выложен мозаикой: большие желтые шестиугольники, окаймленные алыми, синими и зелеными полосками.

Присмотревшись к этой конструкции, он неуверенно произнес:

– Конюшня, Эри? Те шестигранные призмы – конюшня биотов?

– Разве ты не помнишь?

– Конюшня в моих воспоминаниях – нечто совсем иное, детка, – заметил он. – Когда мы были здесь в первый раз, мне показалось, что это украшения. У тебя есть биот?

Эри покачала головой.

– Содержать биота слишком дорого – нужен особый криоблок и шлюз или большой патмент с балконом. Для меня это роскошь.

– А для Дакара?

– Он мог бы завести осу или шмеля, но ему больше нравились одалиски. Кажется, он не любил биотов и не любил летать.

– Тут я с ним солидарен. Но если ты хочешь, я подарю тебе биота и патмент с балконом.

Девушка рассмеялсь.

– Лучше подари одежду. Маски, фантики, гребни, пояса… Старое мне не идет – я ведь изменила цвет волос и глаз.

– Одежда – это мелочь, – сказал он. – На том этапе отношений, какой у нас с тобой, женщинам дарят автомобили и квартиры. Во всяком случае, так было в мое время. Еще цветы… Но в вашем мире нет цветов.

Внезапно ему показалось, что с галереи над ними доносятся смех и детские голоса. Он поднял голову, всматриваясь в гигантское здание. Стены, будто отлитые из хрусталя, сверкающие поверхности, повисшие над бездной переходы, ажурные мостики, блеск огней – и тишина… Но он определенно слышал смех!

– Что здесь, Эри?

– Секторальный инкубатор Службы Медконтроля. Я родилась и выросла в таком же, но в Зеленом секторе. И ты, и Крит, и Мадейра, и все остальные, кроме потомства королей и грандов.

– Ну, разумеется… король и в Африке король… – Он хмуро усмехнулся. – Когда покидают эту птицефабрику? В каком возрасте?

– После тестирования, когда Медконтроль решит, что человек готов к самостоятельной жизни, и выдаст ему обруч. Я ушла в пятнадцать лет, но многие задерживаются дольше, гораздо дольше…

– А затем?

– Затем молодых обучают. Потомственных подданных – в их компаниях, Свободные учатся, где и как придется. – Она повела плечами. – Если учатся вообще… Можно всю жизнь прожить капсулем.

– Кто учил тебя?

– Фиджи. Мой отец.

Опять смех – звонкий, заливистый. Кажется, с самой нижней галереи. До нее было метров сто, и кроме блеска и сияния хрустальных стен он ничего не видел.

– Сюда пускают взрослых?

– Только родителей – тех, которые хотят.

– Твои к тебе ходили?

– Да. И отец, и мать, но это редкость. – Эри потянула его ко входу в Тоннель. – Почему ты спрашиваешь об этом, Дакар?

– Хочу больше знать о тебе. И еще… Я никогда не отдал бы своего ребенка в это заведение. Никогда!

Дорожка понесла их к эскалатору, затем – вниз, вниз, вниз…

– И что бы ты с ним делал? – спросила Эри. – Ты не король, ты не настолько богат, чтобы нанять учителей и воспитателей и вырастить потомство в защищенной зоне. А мир взрослых ребенку не подходит. Детям нужно свое убежище.

– Лучшее убежище для них – любовь родителей, – возразил он.

– Ты называешь любовью родительский инстинкт. Но у одних он есть, у других отсутствует, третьи просто не любят детей, а для иных они игрушка. Не всякий взрослый может контактировать с ребенком… – Эри наморщила лоб. – Я помню… нам объясняли в инкубаторе…

Он промолчал. Кажется, понятия о воспитании сильно изменились, а родственная связь ослабла. Женщины больше не вынашивали детей и не рожали их в муках, дети были оторваны от родителей, семья распалась, и ячейкой общества стал самодостаточный индивидуум. Человечество успешно прогрессировало в социальном плане и изживало древние инстинкты – такие, как родительская любовь.

Может, любви вообще не осталось? Он заглянул в темные глаза Эри и решил, что с этим грустным выводом не нужно торопиться.

В Тоннеле царили полумрак, тишина и безлюдье. Ни ярких огней, ни залитых светом витрин, ни смеха, ни воплей, ни гомона; не толпится народ у кабачка Факаофо, допинг «У блохи» пустой, антикварные лавки и шопы закрыты, огнемет над агенством «Восемь с половиной» не испускает голографического пламени, а из «Подвала танкиста» не слышно ни звука. «Вторая четверть, – подумал он, – рабочее время для подданных, а если нет людей с монетой, то некого и обобрать – значит, капсулей тоже нет».

Эри остановилась у входа в тупичок блюбразеров.

– Я подожду тебя в шалмане у Африки.

– У Африки… – повторил он задумчиво. – Знаешь, милая, этот Африка – первый старик, которого я здесь увидел. Сколько ему лет?

– Не знаю, Дакар. Сто или сто двадцать… Об эвтаназии еще не помышляет.

– И всем дарована такая жизнь?

– Какая? – Она удивленно взмахнула ресницами.

– Такая долгая…

– Почему долгая? Обычная. В Ствол Эвтаназии уходят те, кому сто пятьдесят.

Он кивнул, погладил ее по щеке и направился по темноватому коридору к двери из армстекла. «Еще один подарок, – билась мысль в голове, – еще одна конфетка, преподнесенная грядущим… Спор о долголетии хомо сапиенс был наконец разрешен, биологические пределы жизни достигнуты – в этой подземной оранжерее, где не было ни холода, ни зноя, ни ядов в воде и воздухе, где человек не знал о болезнях, катастрофах и каких-либо опасностях, кроме исходивших от других людей…»

Размышляя об этом, он прикоснулся к двери, подождал, когда ее откроют, и поздоровался с Мадейрой. Ему показалось, что блюбразер возбужден – шрам на его щеке подергивался, руки беспокойно шевелились. В первом – видимо, рабочем – помещении на этот раз не оказалось никого, столы пустовали, терминал был выключен, и только зеленый мираж, куст сирени в правом углу, напоминал о предыдущем визите. Мадейра, однако, не торопился в свой кабинет.

– Вы встретитесь с одним… с одним из наших покровителей. Он ждет вас, Дакар… там. – Взгляд блюбразера скользнул к цветущему кусту. – Он занимает важный пост в Мобурге, но главное – он человек больших достоинств и ума. Вы можете быть с ним откровенны… так же откровенны, как были со мной.

– Ваш шеф? – спросил он.

Глаза Мадейры округлились.

– Простите?

– Ваш лидер? Глава организации? Идейный вдохновитель?

– Нет, Дакар, нет. Он только оказывает нам помощь, поддержку и покровительство. Еще распоряжается нашим счетом в городском пьютере.

– Вашими финансами?

– Да. Он регулярно пополняет их – здесь, в Мобурге, и в других куполах. Мы очень ему обязаны.

– Понимаю.

«Местный Сорос, миллионер-благотворитель», – подумал он, вступая вслед за Мадейрой в кабинет. Из прежней жизни он вынес убеждение, что Соросы отнюдь не бескорыстны; есть у них свои резоны и таинственные цели, скрытые от взгляда публики, и каждый Сорос знает, как получить доход от самого невинного благодеяния. В этот постулат он верил так же твердо, как в три начала термодинамики, и потому насторожился.

Человек, поднявшийся ему навстречу, был высок, носил свободные одежды серо-стального оттенка и прятал лицо под серебристой маской. Она позволяла разглядеть лишь рот и подбородок: губы незнакомца были властными, челюсть – тяжелой, улыбка – сухой и угасшей едва ли не в миг своего появления. Но голос был хорош – звучный, сочный, сильный, то взлетавший вверх, то опускавшийся до доверительного шепота.

– Дем Дакар из Лиги Развлечений? Старший партнер и, если мне не изменяет память, один из самых талантливых инверторов? – Дождавшись кивка, незнакомец усмехнулся и тихо произнес: – Но это ведь не ваше имя и не ваше занятие, не так ли? Я хотел бы услышать, как вас зовут… как звали в вашу родную эпоху. Еще – о вашем возрасте и статусе.

– Павел Сергеевич Лонгин, – ответил он. – Мне пятьдесят семь лет, а это немало в мои времена. Порог старости, если оставаться оптимистом… Что касается моих занятий, то были они такими же, как здесь. Иными по технике исполнения, но теми же по сути. Я – сочинитель.

– Павел Сергеевич Лонгин… такое длинное и неуклюжее имя… – сказал человек в сером. – Дакар привычнее.

– Дакар вполне меня устроит. Как мне обращаться к вам?

Незнакомец и Мадейра переглянулись, потом блюбразер кашлянул и покачал головой.

«Возможно, вопрос был нетактичен?.. – подумалось ему. – Бывает, что благодетелям-спонсорам мила анонимность – ни имени, ни должности, ни звания. Особенно хмырям в масках и с этакой челюстью…»

Но этот хмырь ответил.

– Зовите меня магистром, – промолвил он и показал глазами на диван.

Глава 16

Крит

Шестое. Имущественное и социальное неравенство должно сохраниться – как стимул для индивидуальной конкуренции и достижения успеха. Тем не менее его следует ослабить, чтобы исключить возможность революций, крупномасштабных мятежей и социальных взрывов. Практически это означает, что деклассированным элементам общества должен быть обеспечен некий минимум жизненных благ.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Шестая, Пункт Шестой

Проводив Дакара, я взял в ближайшей конюшне шмеля и полетел к себе в Алый сектор. Под куполом было спокойно, но там и тут я видел результаты отгремевших битв – застывшие дорожки, трещины с оплавленными краями в зданиях, прорехи в сети безопасности, разбитые рекламные проекторы и трупы биотов. Человеческих тел уже не было, их Ремонтная Служба вывозит сразу, чтобы не травмировать оставшихся в живых. У каждой дыры и трещины уже копошились ремонтники, сгружали с автокаров тетрашлак и баки с жидким триплексом, секции транспортных дорожек, рулоны сетки и прочий инвентарь. За пятидневку все будет восстановлено, и победитель, как полагается, оплатит городу ущерб, а побежденный залижет раны и начнет прикидывать, не убраться ли из Мобурга вообще. Вполне вероятно, что уберется – стекольщиков погромили здорово и без нарушения правил. Купол нигде не задет, коммуникации целы, стволы на месте, воздух свеж – значит, обошлись без газов и прочей вредной химии. Прав достойный Бургас, прав – Союз аккуратно сработал, не придерешься! Видимо, знали, что обры в три глаза будут следить и, ежели что, поддержат стекольщиков.

Я опустился на ярусе биотов, сунул шмеля в криоблок и влез в кабину лифта. В нее ввалились еще четверо, по виду – подданные, крепкие рослые парни, все незнакомые мне и все без значков и в широких хламидах. Подходящие обертки, чтобы припрятать броню и оружие… Жаль, сообразил я поздновато – лифт уже ехал наверх.

Драться с четырьмя в кабинке дело непростое. Огнемет не используешь – стену можно прожечь, дротик не метнешь – тесно, гранату с газом не раздавишь – сам на компост отправишься. Однако нож, «ванкувер» и протез вполне годятся для контактов на близком расстоянии. Я уже начал прикидывать, кого проткну клинком, кого достану пулей, но вдруг заметил, что мои попутчики сгрудились у двери. Явный признак мирных намерений – они не пытались меня окружить, стояли так, что я с успехом срезал бы всю шайку единой очередью. Вдобавок не глядели на меня, даже затылками повернулись, и в каждый я мог всадить по пуле. Мог, но воздержался ввиду неясных обстоятельств.

Может быть, охранники магистра? Ганга из Службы Эвтаназии или Сенегала из ГенКона?..

Никак нет – доехали со мной до четырехсотого яруса. Один застрял в двери, трое выскочили в коридор, где тут же раздалось шипение разрядников. Кто-то пронзительно вскрикнул, но вопль сразу оборвался, затем я унюхал запах горелого, услышал топот, шум падающих тел и резкие слова команды: «Осмотреть коридор! Ямайка – налево, Юкатан – направо! Чисто? Кабины лифта проверили? Тоже никого? Комес, можно выходить!»

Торчавший в дверях отодвинулся и встал по стойке смирно.

– Прошу, легат! – Заметив, что я не двигаюсь, он добавил: – Комес Нил из ОБР, группа обеспечения безопасности. Согласно приказу почтенного гранда…

– Вот что, парень, – оборвал я его, – иди в коридор и прибери там трупы. Потом грузитесь в лифт и выметайтесь с яруса. Почтенному гранду будет доложено, что вы великолепно потрудились.

Кажется, он понял, что я не хочу поворачиваться к нему спиной, ухмыльнулся и исчез. Я подождал, прислушиваясь к звукам, доносившимся из коридора. Тех, кто сидел в засаде, было трое – это я мог легко установить по характерному шороху, с каким волокут безжизненные тела. Ждали не в коридоре, а в одной из лифтовых кабин, хотели навалиться сзади, когда я сунусь в патмент, и продырявить там, где нет брони, шею или голову. А зря! Во-первых, я не снимал капюшон, а во-вторых, слух у меня отличный. Кроме того, я помню, что мне посоветовал Конго – почаще оглядываться.

Но советом он не ограничился, а прислал охрану – небывалая щедрость с его стороны! Мной, кстати, не заслуженная. Пока что я ничего не нашел, а только прогулялся в Штреки да в Керуленову Яму и напугал до судорог Бургаса.

Все стихло. Покинув лифт, я метнулся к двери, сдвинул ее и очутился в своем жилище.

Двери в патментах надежные. Конечно, их удалось бы взломать вместе со стеной, или пробить разрядником, или расплавить огнеметом, но тайно не откроешь – распознающий блок не впустит чужака. В принципе можно его отключить, если добраться до пьютера в Ратуше, но это попахивало фантастикой – пьютер охраняется надежнее всего, что есть в Мобурге. В общем, мой патмент – моя крепость и безопасное убежище! Но только до того момента, пока не выломают дверь.

Ткнув пальцем в обруч, я вызвал Хингана. К счастью, они с Дамаском уже вернулись, и по хмурому их виду было ясно, что ничего не нашли. Сидели у стола, заставленного банками, ели-пили, но оттопыровки не нюхали. Я бы тоже не отказался закусить – после пищевых пилюль вдруг понимаешь, что жизнь не так плоха, раз есть в ней место ножкам саранчи, улиткам, мидиям и джему из бананов. Кажется, именно этим и пробавлялись мои партнеры.

– Ну? – спросил Хинган, энергично жуя.

– Ничего. У вас?

– Крысу убили. – Он показал пару окровавленных клыков. – Самец. Здоровый! А так тоже ничего. По всем основным коридорам прошли, Дамаск слушал, я сторожил. В одном месте гремело и жужжало.

– Что?

– Диггеры из Службы отстойник чистят.

– Чисс-тя, – подтвердил Дамаск.

– Что делать будем, Крит?

– Теперь за Ледяные Ключи пойдем, – сказал я. – Есть там несколько новых тоннелей, и мы не везде прогулялись. Червя встретили. Не червь, а электрическая батарея!

– Слышал я о таких, – вымолвил Хинган. – Воду они любят. Водомет с собой возьмем, отравой зарядим, чем-нибудь поосновательней. Сдохнет, если в пасть угодить.

Вспомнив жуткую пасть червяка, я ухмыльнулся:

– Это мы тебе поручим. Чья идея, того и работа.

– Без проблем, – отозвался Хинган. – Однако идея не моя – так старые Охотники учили моего деда. Этих червей в Отвалах пропасть была, лет шестьсот назад. Потом ушли, а почему – загадка!

Хингану можно верить – он в отличие от меня Охотник в седьмом поколении. Чего Хинган не знает про Щели, Штреки и Отвалы, того и вовсе нет.

– Как твой партнер? – полюбопытствовал он. – Этот, с башкой на боку? Сильно мешал, корм крысиный?

– Не очень, – ответил я. – Кое в чем был даже полезен.

Секунду я соображал, не рассказать ли о машине-бурильщике, потом решил, что времени на разговоры нет. Машина – не червяк, током не бьет, и ядом поливать ее не нужно. А что с ней делать – и делать ли что-то вообще, – обсудим, когда доберусь до Хингана. Очень мне хотелось очутиться у него, и поскорее.

– Жди, – промолвил я. – Отправляюсь к тебе.

Хинган удивленно моргнул.

– Не будешь отдыхать?

– У тебя отдохну. А как отдохну, так и отправимся.

– Псс-затра, – произнес Дамаск, пересчитывая банки на столе.

– Не послезавтра, а завтра, в последнюю четверть, – возразил я и отключился.

Затем, не снимая брони, проверил снаряжение, набил припасов в сумку, сменил баллон у огнемета и решил, что запасной не стану брать – тяжелые эти баллоны, громоздкие, а лишней спины у меня нет. Если на грудь повесишь, то ни присесть, ни повернуться, да и стрелять мешает. Оружия должно быть столько, чтоб сохранялся разумный баланс между подвижностью, реакцией на противника и средством, каким снесешь ему башку. Не выдержал баланса, башку снесут тебе.

Спускаться вниз, в конюшню, и демонстрировать, что я куда-то собираюсь, было бы абсолютной глупостью. Этого ждали и те, кто меня охранял, и те, кто за мной охотился; тем и другим известно, что я остался без шмеля, а крылышек еще не отрастил. Значит, должен сидеть в патменте или спуститься в лифте – к выходу или на ярус биотов. Без них, понятное дело, не полетаешь!

Но мне охрана не нужна. Ни охрана, ни свидание с ублюдками, которые меня выслеживают. Лучшая охрана – анонимность: был Охотник Крит, и нет его! Ищите Крита по всему Мобургу! А Мобург велик, и затеряться в нем проще, чем съесть улитку под грибным соусом. Можно, конечно, найти по браслету, но тут уж не обойдешься без самых высоких чинов ОБР. Не легатов, как рыжий Сеул, а минимум – магистров.

Я нацепил присоски и растворил диафрагму шлюза. Сверху, с купола, струился яркий свет и тянуло свежим воздухом от воздуховода, внизу, в безмерной глубине, мерцала сеть, отсвечивали алым дорожки и мельтешили толпы мурашей. Высота меня не пугает, но в этот раз я был навьючен, точно шайка пачкунов: огнемет с баллоном, пояс, перевязь, разрядник, дротики, ножи, гранаты и обоймы, сумка с припасами и, разумеется, броня. Лезть, впрочем, пришлось недалеко: я миновал покои Ганга из Службы Эвтаназии и приземлился на балконе Сенегала. Это заняло минуту, и, надо полагать, никто меня не видел – биоты близко не летали, а снизу я казался темной точкой на километровом каркасе ствола.

Балкон – точнее, галерея – был широким и простирался по всей окружности колонны. Я насчитал четыре шлюза и выбрал тот, который, по моим соображениям, должен вести в конюшню. Шлюз не дверь, взломать его полегче, но все же я выжигал замок минуты три, пока диафрагма не раскрылась. Затем надвинул капюшон, спрятал лицо под маской и под тревожные вопли распознающего блока пробрался в комнату.

Это была не конюшня, а зал увеселений, выше и много просторней моего патмента. Вдоль стен – диваны и проекторы, посередине – фонтан с настоящей водой, шкафы забиты оттопыровкой, клипами и гипномасками, на потолке – фигурки обнаженных одалисок в интересных позах. Забавная роспись! В другое время я бы ее изучил во всех подробностях.

Рядом с этой комнатой нашелся зал поменьше, с круглым ложем и криоблоками, но в них дремали не биоты, а одалиски. Похоже, в местном филиале ГенКона магистр Сенегал заведовал их производством и то ли по должности, то ли по склонности душевной лично проверял товар. Нелегкая работа! Само собой, не столь опасная, как ловля крыс, но надорваться можно быстрее.

Распознающий блок продолжал верещать над моей головой, но я не торопился. Сигналы тревоги ушли, однако от городского Центра, где расположен ГенКон, лететь не меньше тридцати минут, а кроме того, один Сенегал не отправится – бойцы нужны, раз влезли в его патмент. Ну, а пока соберешь бойцов… В общем, паниковать не стоило. Запись, разумеется, велась, но доказать, что человек с огнеметом, в маске и броне именно Охотник Крит, было бы нелегкой задачей. Прямо скажем, неразрешимой.

Я прошелся по анфиладе комнат, разглядывая богатое убранство, мебель, точеную из хитина, перламутровые мозаики, диваны и кресла, обтянутые драгоценным шелком, светящиеся кристаллитовые столы и фигурки из дерева и самородных цветных камней, изображавшие все тех же одалисок. Все было в тон, где желтое, где голубое, где зеленое с темно-коричневым – видно, хороший диззи потрудился. Не так роскошно, как у Бургаса, но для магистра берлога подходящая. Сомневаюсь, чтобы у Конго, будь он трижды грандом, завелись такие светильники из серебра, ковры и деревянные статуэтки. Ну, ГенКон не ОБР – гордости меньше, монеты больше.

Наконец я нашел помещение с биотами, седлами, сбруей, кормом и шлюзом. Биотов у Сенегала три, шмель и две осы, и, как мне помнилось, он на шмеле не летает, а держит для престижа. Шмель и в самом деле был на месте. Я скормил ему банку нектара, затем оседлал и выжег замки на шлюзе. Еще минута, и мы покинули гостеприимное жилище Сенегала.

Я тут же забыл про него. Я думал сейчас не о делах практических, не о контракте и дальнейших поисках и не о том, какое снаряжение придется взять с собой, кого нанять в отряд шестым и как прикончить электрических червей. Цели моего расследования: загадка фирмы «икс», тайны Поверхности, пришельцы со звезд или из прошлого – все это было таким далеким от меня, таким туманным, не вызывающим ни капли интереса. Мчась под куполом, огибая стволы, стараясь держаться подальше от других биотов, я размышлял об иной проблеме, более насущной, чем все упомянутое выше.

Меня хотели убить.

Новость, конечно, не очень свежая. За сорок с лишним лет, как я покинул инкубатор, меня старались прикончить разнообразными хитрыми способами, но, если не считать потерянной руки, удача мне не изменяла. Я дрался в Тридцать Второй ВПК и заварушках помельче, ходил в Отвалы с диггерами и делил добычу киркой, ножом и кулаком, был обром-комесом, ловил нарушивших Догматы, бился с крысами и манки в Старых Штреках и все-таки остался жив. Я стрелял, в меня стреляли или бросались ко мне с разинутой пастью, но эти сражения, стычки и схватки никак не походили на события последних дней. За мной, Охотником, охотились! Пытались убить из-за угла с таким упорством, будто я не наемный боец, а важная личность, король или, по крайней мере, гранд! Конечно, в Мобурге я лучший, но об этом известно уже десять лет, и никому не приходило в голову, что Крита надо пристрелить. Или, положим, поджарить, когда он явится в свой патмент после экспедиции в Отвалы.

В какую историю я влип? С чем связано подобное внимание к моей персоне? С фирмой «икс»? С Поверхностью? С сырьем, которое таскают Пак ведает откуда?

Я чувствовал себя игрушкой в руках противоборствующих сил; одна пыталась меня защитить, другая – уничтожить. С первой, то есть с Йорком и Конго, все было ясно, а вот со второй… Кто под куполами мог тягаться с ОБР и ВТЭК? Никто, абсолютно никто! Ни один промышленный союз или тем более компания. В конце концов, Йорк и Конго могли решить проблему без меня и долгих поисков – просто урезать квоты Оружейному Союзу и остальным подозрительным фирмам или как-нибудь подставить их. Как именно, я представлял вполне: внедрить своих людей, чтобы в каком-нибудь конфликте те выпалили в купол или продырявили водопровод. Потом подвесить пару грандов-оружейников над крысами…

Однако наняли меня! Не потому ли, что проблема заключалась не в соперничестве фирм, не в тайных жалобах стекольщиков и не в убытках, подсчитанных экспертом Касселем? Собственно, кормчий об этом сказал: найдите ходы на Поверхность и раздобудьте образцы… А все остальное, надо думать, корм крысиный!

В этом было рациональное зерно. Подняться на Поверхность! Не знаю, кто отважится на этот шаг, кто годится на такие авантюры, кроме Охотника Крита. Опыт, резвость, репутация и масса подвигов: гранд Лион, которого скормили крысюкам, гранд Чогори, останки коего извлечены из Ямы, славное побоище в Лоане, битва в Сабире, семнадцать отловленных крыс, сожженных манки – без счета, а уж людей… Им, как говорилось выше, счет тоже давно потерян. Герой! Что ему стоит выбраться наверх и добыть образцы? Проще, чем вломиться в патмент к Сенегалу!

Видно, шансы такие у Крита-Охотника были – недаром кормчий Йорк поставил на него! И это кому-то очень не нравилось. Кому? Вопрос все тот же: кто может потягаться с ОБР и ВТЭК? Ответ: никто, за исключением ВТЭК и ОБР. Я никогда не слышал о внутренних конфликтах в этих ведомствах, но комесам о них не сообщают. Даже легатам, а уж тем более Охотникам.

Печальный вывод! Короли дерутся, у подданных кости трещат… А мне мои кости дороги, и все остальное-прочее, что наросло на них за годы жизни. Пожалуй, безопаснее отсидеться в Отвалах да в Керуленовой Яме, где я сам – король! И чем быстрей я туда попаду, тем лучше. А пока…

Пока я летел к Хингану, и это было правильным решением. Во-первых, потому, что всякий опытный Охотник – проблема для убийц, а три Охотника – это уже три проблемы. А во-вторых, Хинган живет в подлеске, у дальнего входа в Тоннель, куда без оравы бойцов не сунешься. Кто сунется, того на части разберут, как гранда Чогори, – в этом смысле манки далеко до капсулей.

Хинган, однако, им не по зубам. Хинган умен, жесток и опытен – когда вселялся, всех приятелей собрал, и прошлись они по местным бандам, точно диггеры по грязному коллектору. Кого не сожгли, того пристрелили или дротиком проткнули, а самых выдающихся персон не поленились до Керуленовой Ямы дотащить и там скормили крысам. Давно это было, я в те годы в Лоане служил, а может, в Норке или Босте. Давно, но память жива! С тех пор Хинган отстреливает пару капсулей раз в двадцать-тридцать пятидневок, чтоб не забыли, кто тут всех главней. Занятие, конечно, неприятное, зато жилище у него большое, а налогов, как и положено в подлеске, ровно ноль.

Я приземлился прямо у его ствола. Жилые колонны тут низкие, в триста уровней, а ближе к кольцевой дороге – в двести сорок, но отличие от леса не только в этом. Здесь ни конюшен нет, ни инкубаторов, меньше дорожек, раздаточные автоматы – словно крепости в броне, двери в шопах узкие, чтобы толпой не завалились, и в каждом заведении – сопла и баллоны с сонным газом. Заведения – сплошь оттопыры, ни одного приличного допинга или тем более шалмана. Народ угрюмый; капсули – из-за отсутствия монеты, а остальные потому, что опасаются капсулей.

Только я слез со шмеля, как меня окружили. Сперва их было восемь, потом пятнадцать, но из-за цоколей ближайших зданий тянулись и тянулись новые ублюдки, большей частью голышом, в одних передниках или размалеванные в дикие цвета. Стоят и смотрят… Соображения не больше, чем у манки, – видят же, что человек в броне и с целым арсеналом. Я мог их превратить в компост примерно за минуту.

Зубы скалят… Переговариваться начали:

– Здоровый таракан… без бляхи… не подданный, Свободный…

– Вроде как Охотник…

– И чего? Охотник не Охотник, а тут мы в своем праве!

– Много на нем понавешано… до мясца не добраться…

– Не пехтурь, штемп рогатый! Доберемся!

– Щель законопатим!

– К Паку его щель! Пусть потрясет обручем!

Я снял сумку с седла. Они придвинулись ближе. Их набежало уже десятков пять. Один, раскрашенный под манки, произнес:

– Ты с емовом, пехтура? С братьями Свободными поделишься?

Емово – монета на их жаргоне, а пехтура – враль или трепло. Никакого почтения к гостю, к брату Свободному! Ну, нет почтения, будет поучение.

Я ткнул раскрашенного протезом в брюхо и двумя пинками свалил на землю пару наглецов в передниках с изображением крыс. Сомневаюсь, что они их видели в натуре – проход на Арену недешев. Потом двинулся на толпу – кому по ребрам пришлось, кому в колено или в челюсть. Бил я, конечно, не в полный замах, чтобы костей не расшибить. Гниль подлесная, а тоже люди! И без монеты, так что ремонт в ГенКоне не для них.

Шмеля я оставил им. До сих пор не знаю, что они с ним сделали, может, покатались, а может, сожрали. Хотя биоты несъедобны.

Десяток за мной увязался, к лифтам, на цокольный уровень. В кабину полезли, крысиный корм! Восьмерых я вышвырнул, а двух девиц не тронул. Само собой, не одалиски, но ничего. Одна тощая, другая в теле и похожа на мою грудастую блондинку – ту, которую я сплавил пачкунам.

Поехали наверх. Хинган, как все разумные люди, живет под куполом, хотя в подлеске в этом смысла нет – ни фирм тут, ни подданных, ни войны. Мирное место, ежели не считать капсулей.

Едем. Девицы задницами вертят и улыбаются сладко. Потом грудастая молвит:

– Хочешь, таракан? – А тощая уже под передником шарит, ножик ищет или шило.

– Сколько? – спрашиваю.

– По банке «отпада». Мне и ей. – И подружке подмигивает – будь, мол, наготове.

– Одну на двоих, – говорю. – Пойдет?

– Пойдет. Не снять ли тебе обертки, таракан? А то свой инструмент не отыщешь.

– Сниму. Приедем к брату Хингану, и сниму. Хинган, он…

Договаривать не пришлось – они переглянулись, побледнели, грудастая остановила лифт, и только я их и видел. Поехал дальше в грустном одиночестве.

Зато на ярусе Хингана меня не ждали. Никаких засад, ни треска разрядников, ни воплей, ни запаха горелой плоти. Тишина, покой! «Все-таки жизнь в подлеске имеет свои преимущества», – думал я, шагая к его патменту.

Дверь отъехала в сторону, но я не двинулся с места, пока Хинган не поманил меня рукой. За дверью у него резак – такая штука вроде вентилятора с заточенными лопастями. Пятьсот оборотов в минуту и под напряжением, чтобы фарш не протух, а сразу поджарился.

Я вошел, и мы с Хинганом стукнулись браслетами. Потом – с Дамаском. Выглядели они неплохо – значит, успели отдохнуть. Дамаск в одном переднике, Хинган – в хламиде и с ожерельем на шее. Большое ожерелье, из крысиных клыков, и два – совсем свежих.

– Располагайся! – Хинган, с видом радушного хозяина, придвинул к столу тяжелое кресло. Кресла у него обтянуты крысиной кожей, пол застилают шкуры – когти, головы, стеклянные глаза, клыки, все, как полагается. На стенах – четыре черепа, тоже крысиных, и чучело манки. У потолка канат протянут с коллекцией хвостов, и к каждому пришпилена табличка – где убил, когда и при каких обстоятельствах. В общем, жилье у него уютное! И это только половина, есть еще второй такой же блок, и в нем Хинган хранит оружие и спит. По его словам, сон в арсенале глубок и крепок, как в юности в спальне инкубатора. Лучше всего ему спится у той стены, где висит огнемет.

Присев к столу, я принялся за ножки саранчи – жевал и глотал, а в промежутках описывал бой под дверью собственного патмента. Когда я перешел к грибному паштету и мидиям, Хинган прочистил горло, а Дамаск, разволновавшись, что-то вытолкнул из глотки, но получалось однообразное «хрр… брр… трр…»

– Он говорит, смываться надо, – пояснил Хинган. – Конечно, ты должен отдохнуть, но как отоспишься, уходим. Завтра, как ты сказал, не позже последней четверти, а лучше – в третью. Эри возьмем и этого ее придурка… В Отвалах безопаснее.

– Или мы ихх, или он-ни асс, – добавил Дамаск, совладав со своей глоткой. – Эт-та фирма иксс… Наддем и пусстим на компосс! Крр… Кррысам скоррмим!

Я поглощал банановый джем, слушая их с чувством искренней радости. Кто для Охотника ближе, чем партнер? Кто его поймет и утешит? Кто скажет нужные слова? Или мы их, или они нас… Лучше, конечно, чтобы мы… Найдем и пустим на компост! Крысам скормим!

Грибной паштет закончился, джем иссяк, когда заверещал мой обруч. «Конго», – понял я, прикоснулся к браслету, и хмурая рожа гранда СОС воздвиглась над столом. Она висела в воздухе, осматривая нас бесцветными глазами, будто последнее блюдо, которым завершилась трапеза.

– За что я плачу монеты? – наконец проскрипел Конго. – За то, что мой легат жрет мясных червей с двумя ублюдками?

– Не червей, а ножки саранчи, – поправил я. – Еще грибы с улитками, мидии и банановый джем.

– Тоже неплохо, – проронил Конго тоном ниже и вдруг рявкнул: – Где рапорт, легат?! Где информация?! Почему я узнал о твоем возвращении от комеса Нила?! А ты где был?! Жрал саранчу и улиток?!

– Пперр-вое дело – пожррать, – с ухмылкой вмешался Дамаск. – После кхх-ампостных кхх-апсул.

– А кому это не по нраву, тот пусть идет на крысиный корм, – добавил Хинган, перебирая клыки в своем ожерелье.

Конго снова оглядел нас, но уже не хмуро, а с брезгливой миной.

– И это лучшие Охотники Мобурга… Во всяком случае, мне казалось, что я нанимаю именно таких! Я плачу им сотню в день… а кое-кому и побольше!

– Вы не ошиблись, почтенный гранд, – заверил его я. – Объем работ за пятидневку вполне соответствует вашей щедрости. Пройдены Старые Штреки под ярусом коммуникаций – этим занимались Охотник Хинган и Охотник Дамаск. Я с напарником пересек Ледяные Ключи и обследовал несколько новых тоннелей, что тянутся под промзонами. Правда, не до конца. На нас напали.

– Кто? – встрепенулся Конго.

– Тварь вроде огромного червя. Плюется молниями, как стационарный разрядник. Но мы с ней справимся. Мы туда вернемся. Завтра.

– А что у нас на сегодня, легат?

Я пожал плечами. После сытной трапезы меня клонило в сон.

– Пока ничего.

К моему удивлению, Конго не разорался снова, а произнес вполне нормальным голосом:

– Значит, ничего… пока ничего… Ну, это тоже результат. Это сужает зону поисков. – Потом уставился на меня: – Ты в чужом патменте. А как выбрался из своего? Там комес Нил дежурит и клянется Паком, что мимо тень не проскользнет. Я должен его разжаловать? К диггерам сослать, чтоб чистил Бункера?

– Вы советовали почаще оглядываться, достойный гранд. Я оглянулся и нашел шмеля на одном из нижних ярусов. В патменте соседа.

Конго скривил рот, выпятил челюсть и пробурчал:

– Ты не говорил, я не слышал. Впредь не задерживайся с докладом, легат. – Его глаза метнулись куда-то в сторону – наверняка к экранам слежения. – Ты, кажется, в подлеске, в Бирюзовом секторе? Ну-ну… Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я откинулся в кресле. Оно было таким удобным и большим, а кожа – такой мягкой… Просто не верилось, что ее содрали с крыс. Их черепа глядели на меня со стен, а хвосты, свисавшие с каната, чуть подрагивали и расплывались в сплошную серую ленту. Спать хотелось неимоверно.

– Сегодня ваши люди перебили тех, кто поджидал меня у патмента, – произнес я, еле ворочая языком. – Было бы лучше взять их и допросить. Узнать, кто их нанял, и тогда…

– Уже взяли и допросили, – с мрачным видом перебил меня Конго и исчез.

Я был не в силах осознать всю важность его слов. Я уже спал.

* * *

На следующий день, с середины первой четверти, мы разбирались с оружием, боеприпасами и снаряжением. Запасы Хингана были богатыми, однако кое-чего не хватало – имелся мощный водомет, но без ядовитого зелья должной концентрации. Кроме того, был нужен огнемет для Эри, очки-бинокуляры, гранаты и броня. Связавшись с арсеналом СОС и предъявив свои полномочия, я затребовал все эти вещи и отправил за ними Дамаска. Мы с Хинганом продолжали хлопотать, набивая перевязи, пояса и сумки, и за привычным делом я окончательно успокоился. Не то чтобы забыл про рыжего Сеула и остальных ублюдков, решивших посостязаться со мной и поохотиться на Охотника, но думал о них не больше, чем о крысах в Старых Штреках или пришельцах на земной Поверхности.

Дамаск еще не успел вернуться, когда со мной связалась Эри. Вид ее так меня поразил, что в первые секунды сказанное ею пролетело мимо моего сознания и унеслось куда-то – может быть, в те штреки и тоннели, которые мы собирались навестить. У Эри были карие глаза! Темно-каштановые волосы, темные брови, иные очертания лица, щек, скул и подбородка. Не могу сказать, как выглядела она в этом новом варианте, лучше или хуже, но, безусловно, стала другой, совсем непохожей на женщину, которую я знал.

Случается, что люди изменяют внешность, обычно в поисках новизны или желая скрыть какие-то дефекты, чтобы полнее соответствовать собственным понятиям о красоте. Но к Эри это вроде бы не относилось, и потому я был удивлен. Впрочем, мое удивление было недолгим – я вспомнил нашу встречу в «Сине-Зеленом» и ее слова: «Он жил вместе с женщиной и их сыном… Он их все время вспоминает и зовет во сне… Женщина была шатенкой с карими глазами…» Подумав об этом, я с облегчением понял, что вижу другую Эри, не ту, которую считал когда-то своей подругой и партнером. Эта Эри была женщиной Дакара.

– Мадейра, – повторяла она, – Мадейра…

– Что – Мадейра? – переспросил я.

– Крысиный корм! Я тебе об этом уже пять минут толкую! Я сижу в шалмане Африки, а Дакар у Мадейры! И он сейчас со мной связался!

– Надеюсь, они закончили беседу. Мы скоро выступаем, часа через три-четыре. Ты готова?

– Подожди, послушай меня! Мадейра показал Дакару что-то важное, что-то связанное с нашим поиском. Это находится в Тоннеле, прямо в тупике… Дакар говорит, ты должен это видеть. Возможно, нам не придется лезть в Керуленову Яму и шарить за Ледяными Ключами… Есть ход на Поверхность, какой-то древний коридор, который нашли блюбразеры… Ты придешь?

– Уже иду, – отозвался я и стал натягивать броню.

Эри исчезла. Хинган, слушавший наш разговор, неодобрительно покачал головой:

– У нее новое лицо.

– Да. – Я приладил на место плечевые щитки.

– В прошлый раз она не пошла с нами. Теперь понятно, почему.

– Да. – Я застегнул пояс и обулся.

– Была в ГенКоне и потратила кучу монет.

– Да. – Я подвесил к поясу разрядник. Не люблю разрядников, но не тащить же к Мадейре огнемет!

– Пустое дело! Зачем это ей?

Я сунул за голенища ножи и сказал:

– Знакома тебе поговорка, партнер? Пачкуна не отмоешь, капсуля не накормишь, гранда не купишь, а женщину не поймешь?

– Ты прав. И пытаться не буду, – ответил Хинган и начал укладывать сумки.

Глава 17

Дакар

Седьмое. Одной из основ стабильности общества является анонимность власти. Ее носители не должны быть известны средствам массовой информации и широкой публике.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Шестая, Пункт Седьмой

Глаза магистра блестели в прорезях маски, взгляд был колючим и пронзительным. Мнилось, что этот человек пытается его гипнотизировать; еще чуть-чуть – окаменеешь и выложишь всю правду в сонном трансе. Это ему не нравилось. Он не терпел насилия над своей волей.

– Вы слишком напряжены, дем Дакар. Расслабьтесь! Я вам верю, – сказал магистр. – Я ознакомился с записью, сделанной Мадейрой, и поэтому в курсе всего, что вы ему рассказывали. О рельефе с двухголовым существом, об этой картине, – он посмотрел на пейзаж над диваном, – и о других вещах, гораздо более содержательных и важных. Но, видите ли, мелочи убеждают больше… такие мелочи, как изображение той твари, картина и все, что вы поведали о них. Я склонен признать, что вы действительно явились к нам из прошлого, из тех тысячелетий до Эры Взлета, от коих не осталось ни записей, ни древних книг, ни даже мифов. – Магистр сделал паузу и, понизив голос, заметил: – Но это странное явление, дем Дакар, очень странное… Вы понимаете меня?

– Да, понимаю, – произнес он, посматривая то на серебряную маску, скрывавшую лицо магистра, то на Мадейру, который сидел напротив. – Странность в том, что я явился, так сказать, не во плоти. Каша – отдельно, запах – отдельно… Что сталось с кашей, не имею ни малейшего понятия, а запах – или, если угодно, дух – здесь, в теле инвертора Дакара.

– А где же сам инвертор? Не тело – разум, индивидуальность, память?

– Хороший вопрос! Думаю, что матрица его сознания исчезла вместе с тем, что вы перечислили. В мои времена полагали, что личность – это определенные связи между нейронами в мозгу; другие связи – другая личность, память, опыт. В этом смысле от Дакара не осталось ничего, и, значит, я не подавил его личность, а заместил ее и стер при этом все, что относилось к разуму Дакара. Я – захватчик, магистр, оккупант, хотя и поневоле! – Он грустно усмехнулся. – Впрочем, Дакар мне кое-что завещал, помимо тела – инстинкты, подсознательные реакции… Например, я знаю, как пользоваться аппаратами для производства клипов.

Магистр расправил складки серого одеяния. Оно скрывало его от шеи до ног – просторная мантия, напоминающая монашескую рясу. Плотная шелковая ткань переливалась и поблескивала.

– У вас есть гипотезы по поводу случившегося?

– Нет, пока что нет. Я помню всю свою жизнь – или мне кажется, что помню все, – но в одном я уверен: самые последние воспоминания не сохранились. Что я делал до того, как очутился здесь? Куда ходил, с кем разговаривал? Заняло ли это дни, часы или минуты? Не могу припомнить… нет, не могу…

Понурив голову, он уставился на носки своих башмаков. Туманные картины мелькали перед ним: лица жены и сына, белка, бегущая по сосновой ветви, его рабочий стол с компьютером, здание института, в котором он работал, Дом писателей на Шпалерной, сгоревший много лет назад, потоки машин на Невском проспекте, снег, летящий в темном вечернем воздухе… Голос магистра вернул его к реальности:

– Есть способы восстановить вашу память, дем Дакар. Служба Медконтроля иногда сталкивается с подобными случаями и, насколько мне известно, располагает нужным оборудованием. Пситаб, настроенный определенным образом…

Он резко выпрямился.

– Скормите это крысам, магистр! Никаких экспериментов над моим сознанием! Или я вспомню сам, или нет… Если вспомню, готов еще раз пообщаться с вами и обсудить возникшие гипотезы.

Мадейра беспокойно шевельнулся.

– Дем Дакар, прошу вас, будьте почтительны, не поминайте крыс. Вы говорите с человеком, который…

Взмахнув рукой, магистр заставил его замолчать. Потом произнес:

– Не собираюсь вас принуждать, Дакар, но если вы вспомните, это, быть может, изменит нашу жизнь. Перемещение разума из тела в тело… метод путешествий во времени… Невероятные, безграничные возможности! Вы уверены, что в вашу эпоху не было каких-нибудь технических устройств для этих целей?

– Ни сном, ни духом, – произнес он и, заметив, что губы магистра дрогнули в недоумении, пояснил: – Не велись даже исследования в этой области. Мы вообще отстали от вас – в медицине, генетике, строительстве, компьютерных технологиях и, очевидно, во многом другом.

– Вас это удивляет?

– Ни в коем случае. Я понимаю, что прогресс науки дал новые плоды, но мне ясно и другое – сей прогресс не вечен. Классики марксизма утверждали, что электрон так же неисчерпаем, как и атом, но человеческое любопытство имеет предел. Грустная, но, кажется, объективная истина… У вас ведь нет теперь ученых? То есть людей, открывающих принципиально новые закономерности и факты?

– Нет, – подтвердил магистр. – К счастью или к несчастью, наша цивилизация стабильна. Считается, что все необходимое для сохранения стабильности уже открыто и придумано, и в новом знании нет нужды, а потому ученых тоже нет. Есть, разумеется, специалисты в различных службах и компаниях, которые делают мелкие усовершенствования… Но без серьезного толчка извне мелкое останется мелким.

Сначала он подумал, что магистр лишь повторяет сказанное Мадейрой, затем вдруг ощутил, как стукнуло сердце и увлажнились виски. Все же иной поворот беседы, чем в разговоре с блюбразером! И собеседник явно интереснее… Этот тип в серых шелках мог спрятать под маской свое лицо, однако не интеллект и властные манеры. Не ученый, раз таковых не имеется, но весьма информированная персона и рассуждает здраво… Специалист, который делает мелкие усовершенствования?.. Нет, скорее из среды причастных к власти… Свидетельство тому – уверенный тон, резкие жесты, осанка и привычка повелевать… Но говорит намеками! К счастью или к несчастью – понимай, как хочешь… И эта фраза про толчок извне…

«Попробуем сыграть в открытую», – подумал он и произнес:

– Вы хотите, чтоб этот толчок состоялся?

Губы магистра были очень выразительны. Сейчас на них заиграла улыбка, уклончивая и смутная, как мираж в пустыне.

– Смотря к чему он приведет, дем Дакар. В куполах спокойно и тихо, тогда как новизна шокирует и вызывает нежелательные взрывы. А всякий взрыв для нас губителен. Это чудовищное бедствие.

– Почему? – спросил он, уже предвидя ответ.

– Мы – заложники стабильности, своей демографии и, разумеется, образа жизни. Наше население огромно… да что там население! – одних Свободных десять миллиардов! Половина – так называемые капсули… для производства – бесполезный груз, но ценный генофонд для общества… только в Мобурге их восемь миллионов. Если эта масса придет в движение, потянет за собой других, мы сделаем шаг к катастрофе – к одной из тех минувших катастроф, которые вы описывали Мадейре, но многократно более страшной. Возможно, будут разрушены купола… наверняка погибнут миллиарды людей… компании лишатся подданных и потребителей… рухнет вся экологическая система, ибо мы не справимся с переработкой мертвых тел. А если доберутся до воздуховодов…

Магистр вздрогнул и сделал странный жест, как бы отталкивая нечто неприятное обеими ладонями. Рукава серой мантии вспорхнули, словно птичьи крылья.

Он попытался поймать взгляд собеседника.

– Вы сказали: в куполах спокойно и тихо… Но разве это так? Вы не защищаете людей от негодяев и преступников, и человек для вас – пыль отвальная! А эти побоища, которые вы называете локальными конфликтами… Разве это не варварство? Разве они не уносят тысячи жизней? Разве…

Магистр прервал его властным движением руки.

– Тысячи, дем Дакар, тысячи, не миллионы и миллиарды! Наше общество зиждется на двух устоях: первый – стабильность среды, ее охрана и восстановление, второй – признание того факта, что человек по природе агрессивен, и эта агрессивность нуждается в разумном выходе. Не очень разрушительном, не слишком масштабном, не причиняющем вред среде. Что же касается защиты… Поверьте, защитить людей от них самих – задача практически неразрешимая, и мы не пытаемся это сделать. Каждый волен остаться свободным и защищаться сам или примкнуть к одной из групп, которые гарантируют защиту. Выбор огромен – от шаек капсулей в подлеске до крупных корпораций, ОБР и ВТЭК. Можно не работать вообще, можно трудиться и жить в безопасности, можно воевать. Кому что нравится.

– Все-таки воевать… – пробормотал он. – Нет мира под оливами!

Наступило молчание. Он думал о том, что наконец-то встретил компетентного человека, с которым можно обсудить любую тему. Личность, конечно, таинственная, однако не более, чем президенты и политики его эпохи. Их он видел каждый день, но, в сущности, они являлись масками на телевизионном экране, вещавшими о принятых решениях, людьми, не слушавшими ни его доводов, ни возражений, ни вопросов. А с этой серебристой маской он мог поговорить… Немаловажное преимущество!

Звучный голос раздался опять:

– Вы пришелец, дем Дакар, чужак, и в этом качестве вы обладаете недостижимой для нас ясностью взгляда. Вы видите то, что нам привычно, с других позиций, и хоть суждения ваши иногда наивны, в них все-таки сокрыта истина. Или частица ее – та часть, которую мы уже не замечаем. Или не желаем замечать… – Губы магистра сжались в прямую линию. – Скажите, что более всего вас поразило? В чем мы отличаемся от вас? И где причина этой разницы?

«Странно, – мелькнула мысль, – я думал, что буду спрашивать, а спрашивают меня». Он обежал взглядом комнату – тумбы голопроекторов, диваны, стеллажи с тремя десятками книг, среди которых выделялся массивный темный том. Библия… Как там в ней сказано? Земля была пустынна, и дух божий носился над водами… Земля по-прежнему пустынна, а дух исчез, не захотел переселяться в подземелья…

– Хотите знать, что меня поразило? Вначале многое… столь многое, что я, пожалуй, затрудняюсь вам ответить. – Откинувшись на мягкую спинку дивана, он помолчал, потом заговорил негромко и размеренно, будто размышляя вслух: – Ваши огромные купола и трейн-тоннели, которые тянутся по всей Земле, точнее, под ее поверхностью… ваши дома-колонны километровой высоты… ваша социальная структура, исчезновение семьи и государств, границ, народов и религий… ваши промышленные союзы – альтернатива прежним нациям и странам… ваши Хранилища с неисчерпаемыми ресурсами, ваша странная пища и безвредные наркотики… Все это удивительно и непривычно, но чудом я бы это не назвал. Одно предвидели в мои времена, о другом мечтали, а третье даже моделировали… В какой-то момент мне показалось, что чудо – ваши успехи в генетике и медицине, отсутствие болезней, ваше долголетие и более гибкая физиология, возможность клонировать и изменять человека и прочих тварей божьих. Эти женщины… – он судорожно вздохнул, – женщины, которых делает ГенКом… еще джайнты, биоты и другие существа… Очень впечатляет, очень! Как и генетические мутации, породившие манки, огромных крыс и пауков и дьявол знает что еще… Тоже удивительные вещи, но нашлось другое, куда более потрясающее. Ваша многочисленность! Семьдесят семь миллиардов! Невероятно! Я до сих пор не представляю, как вам удается разместить и прокормить такую массу населения! Хотя, конечно, каждый купол – это дом… гигантский дом, где не нужны ни одежда, ни крыша над головой…

– Что-то еще? – спросил магистр, когда он замолчал.

– Да, разумеется. Я был удивлен, что забыта история человеческой расы, забыты гении и их творения, что от прошлого не сохранилось картин и книг, кроме немногих раритетов, – он бросил взгляд на стеллажи, – что мир, в котором я родился, для вас загадка. Тайна! Словно кто-то вычеркнул его из памяти людей, оставив лишь неясные намеки, тени – ваши имена, архитектура Центра, некоторые термины… дем – от слова «демос», инвертор – на английском «выдумщик», диззи, я полагаю, от «дизайнера»… Но это тоже объяснимо! – Он повернулся к Мадейре, и блюбразер кивнул.

– Я помню, Дакар. Вы говорили о катастрофе, случившейся перед Эпохой Взлета, о глобальном бедствии и гибели цивилизации. Ваши книги, картины, клипы, пьютерные записи – все, что составляло вашу культуру, – могли исчезнуть, сгореть и превратиться в прах. Хотя… – Блюбразер посмотрел на магистра.

– Хотя мы не сохранили воспоминаний об этом катаклизме, – продолжил тот и усмехнулся. – Вы перечислили много вещей, Дакар, но не ответили на мой вопрос. Что поразило вас больше всего? И почему?

– То, что вы потеряли связь с Поверхностью, – ответил он. – Если когда-то и случилась катастрофа, то с тех пор прошли столетия. Тут, под землей, построили гигантские убежища, наладили экологический цикл и запустили производства; все это полностью контролируется, а значит, дает ощущение безопасности. Но это сделано давно, в далеком прошлом! С тех пор вы здесь живете и ходите вниз, чтобы развлечься в жутких тоннелях и пещерах… А почему не наверх? За восемь веков не подняться к небу, солнцу и звездам – это в самом деле удивительно! Я бы сказал, противоестественно! Вы будто обрезали пуповину, что связывает человека с внешним миром, с природой и Вселенной!

Мадейра ерзал на своем диванчике, магистр слушал в глубокой задумчивости, оглаживая подбородок. Глаза в прорезях маски словно подернулись пеплом.

– О катастрофе мы не помним ничего, но существует стойкое предубеждение, связанное с Поверхностью. Не страшные мифы и легенды, не жуткие истории – всего лишь предубеждение… На Поверхности таится опасность, но какая, мы не знаем.

– Радиация? – спросил он. – Токсины? Бактериологическое заражение?

– Нет, о нет! Мы ведь дышим воздухом с Поверхности и контролируем его состав. Конечно, его очищают, но в основном от пыли и излишней влаги. Все остальные его параметры в норме.

– Что же тогда?

Магистр передернул плечами:

– Не знаю. И никто не знает.

– А узнать хотелось бы? Возможно, это даст тот самый толчок извне?

Его собеседники переглянулись, и, посмотрев на Мадейру, он припомнил, как закончилась их предыдущая встреча. Мадейра был готов отправиться с ним! Боялся, трепетал, однако выразил желание подняться на Поверхность… Но теперь, теперь!.. Он улыбнулся с легким чувством превосходства. Теперь он не нуждается в Мадейре – есть другие спутники, и более надежные! Целая команда с пушками и огнеметами! Крит, Хинган, Дамаск – ну и, конечно, Эри! Но главное – Охотник Крит, который умеет слушать земные недра и находить в них тайные дороги…

Магистр откашлялся, будто голос внезапно изменил ему.

– Там, на Поверхности… – голос его был тихим и странно нерешительным, – там находятся агрегаты для подачи воздуха. Практически вечные. Это вакуумные камеры, которые работают в импульсном режиме и потребляют энергию солнца и все другие виды излучений. От них тянутся воздуховоды…

– Мне говорили, что по воздуховодам не подняться. Поток воздуха не дает…

– Не перебивайте меня! – резко произнес магистр. – Конечно, по воздуховодам не подняться, но кроме тех агрегатов, которые я упомянул, есть и кое-что другое. В Эпоху Взлета, когда наполнялись Хранилища, были запущены АПЗ, автоматические перерабатывающие заводы, выплавлявшие гранулы стекла и пластика, слитки металла, а некоторые из них предназначались для консервации и замораживания жидких продуктов, нефти, кислот, спиртов, различных масел и так далее. Все это теперь хранится на наших складах, а от складов есть подъездные пути к заводам – вернее, к шахтам глубиною от пяти до семи километров, на дне которых – приемные бункера. – Магистр помолчал с минуту, потом многозначительно произнес: – Эта система действует до сих пор. Внизу, вблизи АПЗ, даже сохранились скафы.

– Скафы?

– Летательные аппараты, – пояснил Мадейра. – Обычно с тяжелым вооружением.

– Вот как… Интересная информация… – медленно протянул он. – Кое-кому она будет очень полезна.

Магистр любезно улыбнулся.

– Вашим партнерам. Не из Лиги Развлечений, разумеется, а тем, с которыми вы посетили Старые Штреки.

Он невольно вздрогнул и нахмурился. По словам Крита, их миссию держали в тайне, и здесь, под куполом, о ней известно лишь немногим, самым доверенным сотрудникам Общественных Биоресурсов. Был ли магистр одним из них? Возможно, тем человеком, который возглавляет СОС?.. Как его?… Конго?..

Нет, на описание Крита совсем не похож, решил он, вперившись в серебрянную маску. Вон как глаза сверкают! Темные глаза, большие, а у Конго, как заметил Крит, глазки маленькие и бесцветные… И добавил: рожа угрюмая, будто всю жизнь жрет компост, а нажраться не может. Этот хоть в маске, а лицо другое, даже улыбается иногда…

– Что-то не так, дем Дакар? – прервал магистр затянувшееся молчание.

– Не так. Я полагаю, вы имеете доступ к секретной информации? – Его собеседник молча кивнул. – Тогда почему вы не сказали раньше об этих заводах, шахтах и подъездных путях? Это сэкономило бы массу времени и сил… Теперь наша прогулка в Старые Штреки кажется мне бессмысленной.

– Вовсе нет! Один из ходов за Ледяными Ключами тянется до подъездного тоннеля – во всяком случае, так следует из древних схем и планов. Но мне хотелось, чтобы вы нашли его самостоятельно. Я… – Он прикрыл глаза, размышляя. – В общем, есть причины, не позволяющие мне вмешаться в это дело. Слишком вмешаться, скажем так. Я предпочел бы, чтобы события развивались естественным путем: поступили жалобы от Компаний Армстекла, СОС начало тайное расследование, нанята группа Охотников – разумеется, самых опытных и лучших, – и эти люди находят то, что полагается найти. В результате собственных усилий и без моего содействия.

Пахло интригой. Ее аромат был таким же отчетливым, как на Лубянке или около Большого Дома на Литейном.

Он спросил:

– Что-то произошло? Что-то такое, заставившее вас переменить решение?

– Да.

– Могу я спросить, что именно?

– Можете, и я вам даже отвечу. Во-первых, появились вы – новый фактор, неизвестный мне на прошлой пятидневке. Вы ценный человек, дем Дакар! Вы появились здесь самым таинственным образом, но это, быть может, не главное – важнее то, что вы обитатель Поверхности и знаете о ней гораздо больше, чем все эксперты в куполах. Вас следует ввести в игру – и побыстрее. Пока о вас не позаботились другие игроки.

– Даже так?

– Именно так, – холодным тоном подтвердил магистр. – Вы, дем Дакар, первая причина, незапланированная, но весьма благоприятная в свете предстоящей миссии. Но есть и другая – еще один повод, заставивший меня поторопиться.

– Какой?

– Об этом вам скажет ваш партнер Охотник Крит. С ним чуть не случилась неприятность… еще одна, вчера… Но он в отличие от вас ориентируется в этом мире и хорошо защищен – собственным искусством и помощью, оказанной людьми из ОБР.

– Вы и мне предлагаете защиту?

– Нет. Лучшая защита – неизвестность. Нельзя привлекать к вам внимание, Дакар. Но чем быстрее вы покинете Мобург, тем будет лучше для вашего здоровья.

Он обдумал эти слова. Сведения были любопытными, особенно о других игроках, готовых о нем позаботиться. Предостережение? Возможно. Угроза? Тоже возможно. Любой из этих варинтов его не устраивал – ведь рано или поздно он возвратится в Мобург. Он, Эри, Крит и остальные. И что тогда?

– Где гарантия, что нас не убьют, когда мы вернемся?

Магистр небрежно повел рукой.

– Вы не понимаете… Когда экспедиция завершится, когда вы подниметесь наверх, вернетесь и информация об этом поступит в ОБР, вы окажетесь в полной безопасности. Пока вы здесь, попытки уничтожить вас не прекратятся, но после, когда вы станете героями, проблем у вас не будет.

– Героев труднее прикончить?

– Нет. Важен сам факт выхода на Поверхность, а люди, свершившие это, не интересны никому. Кроме, разумеется, Лиги Развлечений и миллионов любопытных.

Поднявшись, магистр прищелкнул пальцами и властно кивнул Мадейре:

– Можете открыть проход. Дем Дакар, о встрече со мной – никому ни слова, ни Криту, ни вашей женщине. Версия событий такова: сегодня вы встретились с Мадейрой и говорили о том, как выбраться на Поверхность. После длительной беседы дем Мадейра посвятил вас в одну из тайн блюбразеров. Вот в эту!

Крайняя секция стеллажа сдвинулась, открыв темную квадратную дыру. Она была большой, в человеческий рост, и, несомненно, рукотворного происхождения: края заглажены, будто камень плавился и тек под действием огромной температуры. Мадейра подбросил шарик, вспыхнул яркий свет, и, приподнявшись с дивана, Дакар увидел тянувшуюся вниз череду отполированных ступенек. Сразу за входом стены раздвигались, и лестница была такой ширины, что по ней могли спускаться шестеро в ряд.

– Эта галерея пронизывает ярус городских коммуникаций и ведет к Хранилищу, – пояснил магистр. – Вернее, к старому приемному узлу, где расположены приборы для маркировки поступающего сырья. Сейчас там нет людей, приборы давно отключены, но узел в полной сохранности. Можно добраться на грузовом трейне от узла до любого из ближайших заводов.

Он повернулся к Мадейре:

– Вы там бывали?

– Да. И буду опять – с вами. Как ваш проводник и член экспедиции.

Рубец на щеке блюбразера подергивался, лицо заливала бледность. Магистр похлопал его по спине.

– Ну, ну, дем Мадейра… это ведь для вас не в первый раз… вы бывали и дальше… А теперь пойдете не со своими чудаками, а с опытными людьми, которых никто не остановит. Ни манки, ни крысы, ни двухголовые чудища с Поверхности. И с вами будет дем Дакар!

Подойдя к дыре, Дакар заглянул в нее, принюхался – пахло оттуда сыростью и затхлым воздухом – и пробормотал: «Похоже на дорогу в ад… Ну, пролетариату нечего терять, кроме своих цепей…» Затем поинтересовался:

– Этот рельеф с орлом вы нашли в окрестностях завода?

– Одного из заводов, – откликнулся блюбразер, справившись с волнением. – Там есть огромный зал на глубине шести километров, полный битого мрамора и керамики – таких мусорных холмов даже в Отвалах не сыщешь. Мы побывали там дважды, Дакар. В этом мусоре есть интересные вещи. Вот, например…

– Не увлекайтесь, Мадейра, – произнес магистр. – Сейчас не время рассматривать ваши коллекции.

– Да, я понимаю… – Блюбразер провел по стене ладонью, и стеллаж возвратился на место. – Дакар, вам, вероятно, стоит связаться с партнерами? С Критом?

– Лучше с Эри. – Он посмотрел на запястье, где тускло поблескивал браслет. – Но я еще не умею пользоваться вашим телефоном.

– Телефоном?

– Этим устройством связи.

– Вдвоем мы как-нибудь справимся, – промолвил Мадейра и, повернувшись к магистру, отвесил короткий поклон. – Вам пора уходить, досточтимый. Все, что нужно, будет сделано.

Серый рукав взметнулся в прощальном жесте, дверь отъехала в сторону, ветви сиреневого куста заколыхались, будто живые, и поглотили фигуру магистра.

Он с усмешкой глядел ему вслед.

– Ваш покровитель и спонсор, Мадейра? Скорее фюрер, генеральный секретарь или Великий Кормчий…

Блюбразер вздрогнул.

– Кормчий? Почему вы думаете, что это кормчий?

– Так, к слову пришлось… Сойдемся на спонсоре-благотворителе. Его случайно не Соросом зовут?

– Магистр просил не называть его имени. Кажется, вы хотели связаться с Эри? Будьте добры, ваш обруч… ее личкод должен быть в памятном блоке. Сейчас я проверю…

– Валяйте, старина, – сказал он и вытянул руку с браслетом.

Глава 18

Крит

Восьмое. По завершении Метаморфозы, в тот момент, когда все потребности общества будут удовлетворены, следует остановить научный и технологический прогресс. Необходимо осознать, что наука – слишком дорогая и опасная игрушка и любые значительные достижения в этой сфере угрожают стабильности цивилизации.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Шестая, Пункт Восьмой

Мы маялись в этом вагоне третий час. Грузовой трейн не очень уютное место – можно сказать, совсем поганое: коробка из триплекса цилиндрической формы и совершенно пустая. Если, конечно, не считать нас, нашего снаряжения и восьми сидений, жестких, как в кабинете Конго. Эти пыточные кресла установили блюбразеры во время своих предыдущих поездок, чему оставалось только радоваться – иначе пришлось бы сидеть на полу. Ну, нам не привыкать… Хотя в Керуленовой Яме и Штреках будет помягче – есть мох и лишайники, а кое-где земля.

Хинган и Дамаск играли в шост, подбрасывали цветные палочки и негромко поругивались – не туда упала, крысиная моча… Эри улеглась на трех сиденьях с гипномаской на лице, смотрела клип, и я старался не глядеть на нее. Эри с темными волосами! Все одно что синяя крыса или розовый манки! Дакар и Мадейра, два остальных участника нашей экспедиции, о чем-то толковали, сдвинув кресла и сблизив головы. Они занимались этим с тех пор, как мы залезли в трейн и мой приятель-блюбразер включил автоматику движения. Беседа у них была однообразной: Дакар спрашивал, Мадейра отвечал, потом спрашивал Мадейра, а отвечал Дакар.

Что касается Охотника Крита, то он предавался раздумьям.

Разгадывание загадок мне не очень нравится; я – человек действия и не люблю измышлять гипотезы. Приходится, однако! Я направлялся сейчас в таинственное место, о коем никогда не слышал – и, вероятно, о нем не знали даже Йорк и Конго, первые люди в ОБР. Йорк советовал искать за Ледяными Ключами… Я мог шататься там десять пятидневок и что-нибудь найти или с той же вероятностью попасть в желудок электрического червяка. За это нам платили, мне и остальным, и я готов был отработать плату и привилегии, обещанные Конго. Я полагался на собственный опыт, умение и ловкость, а также на удачу, но в этом списке она была последней. Что ни говори, удача – дочь труда, сестрица преодоленных опасностей… Она меня не забывала, но только потому, что я трудолюбив и всякий раз стреляю первым.

Есть, однако, удача – и невероятная удача… Мог ли я подумать, что блюбразерам известно то, чего не знают ОБР, Охотники и даже пачкуны, которые копаются в Отвалах уже семь столетий? Правильно, не мог! Тем более представить, что они поделятся своим секретом без всякой просьбы с нашей стороны. Я ведь не рассказывал Мадейре про фирму «икс», гипотезу кормчего Йорка, о пришельцах со звезд и поиски тоннелей на Поверхность – я об этом не сказал ни слова, и Дакар молчал, пока не раскрылась щелка в тупике блюбразеров. Выходит, вовсе не тупик у них, а трейн-тоннель – и прямиком на Поверхность! Вот тебе и мечтатели!

Удачно получилось. Удивительно удачно. Подозрительно удачно… Шахта к Поверхности – это уж само собой, но ведь есть еще и завод! Завод, подъездные пути, приемный узел с древним прибором для маркировки сырья – кстати, отключенным… Вот и вся инфраструктура, мечта эксперта Касселя! В чем-то он был прав, но и я не ошибался: есть производство и транспортная сеть, однако сырье гонят не в промзоны, не к оружейникам, а в Хранилища. Немаркированные слитки меди, никеля, железа, гранулы стекла и Пак ведает чего еще. Складируется автоматически, роботами, как любой металл или иной продукт переработки лома, а отпускается избранным фирмам… Осталось лишь найти, кто отпускает товар из Хранилищ и кто орудует у заводских бункеров. Первая задача – не моя, а со второй мы разберемся. Скоро!

Я бодрился, но не мог избавиться от подозрений. Предчувствий и подозрений, скажем так! Поистине мало удачи – плохо, а много – еще хуже…

Возможно, эти два события – наш поиск и секрет Мадейры – никак не связаны друг с другом? Мадейра собирался приобщить Дакара к братству, вот и дал ему аванс – зная, что Дакар мечтает о Поверхности… Можно сказать, намек – мол, блюбразеры не фантазеры, а люди серьезные! Ну, все и завертелось…

Простое объяснение? Простое. А к чему искать сложные? В конце концов, я нанимался не за тем, чтобы разгадывать загадки. Моя работа – забраться наверх, исследовать местность и взять образцы.

– Образцы, – произнес я вслух, и Дакар повернулся ко мне:

– Что ты говоришь, партнер?

– Нам велено взять образцы. Притащить в купол пришельца. Вот только живого или мертвого?

Он махнул рукой:

– Нет там никаких пришельцев. Были бы, давно бы до вас докопались. Там, думаю, руины и леса, какие растут в умеренных широтах. Ель, сосна, береза, клен… еще холмы, овраги, реки да болота. Если не наступило глобальное потепление… А если наступило, вылезем в джунглях.

– Скоро увидим, Дакар, – дрогнувшим голосом молвил Мадейра, и они вернулись к своему разговору.

Я прислушался. Толковали о языке и, похоже, не могли понять друг друга. Дакар расспрашивал, какие есть на свете языки, упоминая незнакомые названия: русский, английский, арабский, китайский и массу прочих, звучавших еще непривычнее – хинди, суахили, эсперанто. Мадейра морщил лоб, никак не мог понять, чего он хочет. Я, кстати, тоже. Никогда не слышал о других языках, кроме того, который в ходу под куполами. Древние книги Эпохи Взлета тоже написаны на нем, но их не прочитать – смысл больно темный.

Наконец Дакар сказал:

– Есть много куполов на побережье континента, к востоку от Сабира – Хана, Шанха, Сел и Нанк. В них говорят на том же языке, что и в Мобурге?

– Разумеется. Другого языка нет, Дакар.

– А люди? Какие там люди?

– О чем вы? – Мадейра снова наморщил лоб.

– Я говорю о внешнем облике. Кожа смуглая, чуть желтоватая, темные узкие глаза, черные волосы, широкие скулы… Так?

Нелепый вопрос! В Хане и Шанхе я бывал, дрался за Нефтяную Ассоциацию, когда та сцепилась с «Пласткерамом». Платили прилично. И люди там приличные, не узкоглазые. Ничем не отличаются от тех, которые в Паге или в Норке.

Мадейра так и объяснил Дакару. Тот призадумался, глядя в пол, потом забормотал:

– Выходит, нет монголоидов? Желтой расы? Куда же она делась? Сотни миллионов… миллиарды… чуть ли не половина населения Земли… китайцы, японцы, вьетнамцы, индейцы… – Он вскинул голову и оглядел потолок затуманенным взором. – А черные есть? В Африке и в этом… как его… в Норке или в Лоане? Не совсем черные, но очень смуглые, волосы мелкими колечками и губы, словно блин? То есть полные, я хочу сказать… очень приметные губы полные и слегка вывернутые… Есть такие?

– Людей нет, но существует генетический материал, – ответил Мадейра. – Вроде бы в ГенКоне, в отдельных филиалах, есть подходящие для репродукции клетки. По непроверенным слухам.

– Непроверенным? – Я усмехнулся, вспомнив последний свой визит в Колонны. – Это почему же непроверенным? Лично проверял! Такая была проверка, что еле на четвереньках уполз!

Дакар моргнул с недоумением, потом глаза его вспыхнули. Видимо, понял!

– Из этого материла вы производите одалисок? Девушек для тик-так? Бессловесных рабынь?

– Ну, не совсем бессловесных, – заметил я. – Хихикать они умеют – те модели, что подороже.

Он скривился.

– Это… это безнравственно! Безнравственно и жестоко! Уничтожить целые народы… великие и малые… уничтожить их, убить, стереть с лица Земли, но оставить семя, чтобы… чтобы…

Казалось, он сейчас расплачется. Странная реакция для взрослого! Эри говорила, что он не жалует одалисок, и в этот момент я догадался, почему: он думал, что живые куклы – люди, произошедшие от тех мифических народов, которые в прошлом жили на Поверхности. Но это не так; одалиски – всего лишь одалиски, а что касается народов…

Заговорил Мадейра:

– Успокойтесь, Дакар. Этих черных и желтых не убивали и не стирали с лица Земли по той простой причине, что не было в природе таких человеческих разновидностей. Те же, о которых говорит Охотник Крит, – создания генной инженерии и к роду человеческому не относятся. Как джайнты, биоты или манки… Нельзя смотреть на них как на людей – тем более как на потомство существовавших когда-то народов. Что же касается игр с одалисками и нравственности… Боюсь обидеть вас, но, судя по тем историям, которые вы рассказали, в вашу эпоху творились вещи пострашнее.

Дакар удрученно кивнул:

– Да, творились. Все, что угодно, было предметом купли-продажи… Торговали рабами, женщинами, детьми и даже органами из тел живых людей… В чем-то ваше общество более нравственно – органы вы клонируете, а проституток заменили одалиски. Но… – Он помолчал с мрачным видом, потом добавил: – Но у меня есть повод для печали. Понимаете, Мадейра, мы видели будущее не таким, мы представляли вашу жизнь иначе, и это несовпадение между реальностью и воображаемой моделью меня шокирует.

Мой приятель-блюбразер покосился на Дамаска с Хинганом, погладил рубец на щеке, вздохнул и пробормотал:

– Жизнь – как палочки шоста… Никогда не знаешь, что выпадет.

Они замолчали. Я заметил, что Дакар глядит на Эри; лицо его в эту секунду было отрешенным и каким-то грустным, беззащитным, словно он, сознавая тяжкую вину, взглядом просил прощения. За что? И у кого? У Эри? Или у той женщины, которую оставил в прошлом? Снится ли она ему теперь? На миг я позавидовал Дакару – мне женщины не снились. Должно быть, той, которая снится, я еще не встретил. Или встретил, да потерял.

– Вы сказали, манки – создания генной инженерии, – вдруг произнес Дакар. – Вы в этом уверены? Вид у них жуткий, и пользы, как я понимаю, никакой, кроме охотничьих развлечений. Морлоки, монстры! Если их вывели искусственно, то для чего?

– На этот счет есть несколько гипотез. По одной, манки – продукт генетических экспериментов с какими-то животными, отчасти напоминавшими людей. Опыты проводились в Эру Взлета и были неудачными, но нескольким особям удалось сбежать. Вряд ли это так – ведь манки водятся под каждым куполом, и значит, их расселили специально и целенаправленно. – Мадейра высветил полоску таймера, пробормотал: – Через пару часов доберемся… – и продолжил: – Есть другая версия, более похожая на правду. Согласно ей, манки были рабочей силой, которую производил «Геном», предшественник «ГенКона». Другой концерн, «Биоинженерия», являлся создателем джайнтов и победил в конкурентной борьбе. У манки были свои преимущества – они размножались естественным путем, однако их нельзя чипировать, и нрав у них тяжелый. Джайнты, продукция «Биоинженерии», сильнее и послушнее… В конечном счете «Биоинженерия» вышла победителем и поглотила «Геном», еще в первом столетии Пака. Точнее, оба концерна слились в нынешний «ГенКон».

– А манки?

– Их было много, и потому решили не уничтожать их в куполах, а загнать в Отвалы. Предполагалось, что с ними расправятся крысы.

– А оказалось, что они друг друга стоят, крысюки и манки, – добавил я.

Трейн плавно скользил в магнитных кольцах, движение почти не ощущалось, и я погрузился в полудрему, какая бывает на грани яви и сна, в те мгновения, когда еще слышишь сон-музыку, но уже отключился от реальности. Плохо помню свои грезы; кажется, виделась мне Поверхность, такая, как ее описывал Дакар: синее небо, яркое солнце, озеро с впадающей в него рекой и зеленый лес, шелестящий под ветром. Я – или, вернее, мой дух, исторгнутый из тела, – парил в необъятной вышине, любуясь этой благодатью, тогда как телесная оболочка, закованная в панцирь, обвешанная оружием, мчалась в ящике из триплекса. В снах весь мой мир, все восемьсот тридцать шесть гигантских поселений казались мне такими же ящиками, и я испытывал искреннее удивление – можно ли жить в них век за веком, в замкнутом пространстве, под плотными крышками куполов?.. Наверное, это говорила во мне генетическая память, а если так, то прав Дакар: наши предки обитали на Поверхности.

Я приоткрыл глаза, услышав громкий возглас Хингана:

– Задница крысиная! Чтоб мне всю жизнь компост жрать! Да ты, парень, меня обобрал! Восемь монет!

– Хрр… – прохрипел Дамаск. – Дев-вять!

Они заспорили. Эри сдвинула маску, свернула ее и спрятала под броню. Мадейра высветил таймер:

– Прибываем. Там большая полость под заводом, пункт загрузки, а к скафам ведет лифт. Древний лифт, но работает.

В зоне торможения трейн слегка потряхивало – сейчас он мчался сквозь последние кольца, сбрасывая скорость. Мы поднялись, взвалили на спины баллоны, сумки и остальное снаряжение; потом, не сговариваясь, встали парами: Хинган с Дамаском, Эри с Дакаром и я с Мадейрой. Световой шарик, висевший под цилиндрическим сводом вагона, начал меркнуть, и Эри подбросила еще один. Яркий выплеск света заставил меня прищуриться.

Трейн остановился, крыша вагона со скрипом разошлась, и тут же, пронзительно лязгнув, сдвинулась крышка бортового люка. Мы шагнули на каменную поверхность, терявшуюся в беспросветной тьме, и замерли, осматриваясь и принюхиваясь. Вокруг царила тишина. Перрон под нашими ногами был прочным и шероховатым, без тетрашлакового покрытия – похоже, его вырубили прямо в коренной породе, в сером граните с белыми искрами кварца.

– Свет! – распорядился я. Дамаск включил наплечный прожектор, повел лучом вверх, потом в стороны и вниз, высветив какие-то механизмы у потолка и длинный состав перед нашим вагоном.

– Стоит под погрузкой, – пояснил Мадейра. – Потом отправится в Хранилище.

Ствол огнемета над плечом Хингана дернулся.

– Кто-нибудь водится в этой дыре? Люди, крысы, манки?

– Никого тут нет. Люди не нужны, все операции идут автоматически, а крыс и манки мы тут не встречали.

– Спокойное место, – резюмировал я и кивнул Мадейре: – Ну, вперед! Веди, показывай дорогу.

Мрак отступил под светом прожектора. Перрон был чистым и гладким, словно его отлили только вчера. Никаких подозрительных запахов – собственно, тут вообще ничем не пахло. Гулкое эхо наших шагов катилось под невысоким сводом и падало куда-то, точно камень в бездонную пропасть.

До лифта было метров двести. Обычный лифт, как в жилых стволах, с широкой просторной кабиной; мы поместились в ней вшестером. На месте панели с кнопками ярусов виднелся рычаг – Мадейра дернул его, и мы поехали.

– Вверху еще одна полость, что-то вроде ангара для скафов, – промолвил мой приятель. – Щель в стене шахты, метрах в пятистах над приемным бункером. Шахта гигантская… Десять стволов поместятся!

– Скафы проверяли? – спросил Хинган.

– Нет.

– Прах отвальный! А если там одно гнилье? Как поднимемся?

– Триплекс не гниет, – возразил Мадейра. – Хорошие машины, надежные, древней работы. Не думаю, что будут проблемы.

– Оружие есть?

– Торчит что-то под днищем. Думаю, стационарные разрядники.

– Это хорошо! – Хинган ощерился в ухмылке. – Видно, шахту ими прожигали… Такой штуковине цены нет!

Лифт остановился, мы вышли и очутились в горизонтальной щели. Таких огромных под куполом нет – эта тянулась на сотни метров во все стороны и была высокой, в двенадцать-пятнадцать ярусов. В стене, слева и справа от лифтовой двери, зияли ниши, похожие на норы чудовищных крыс, и в каждой поблескивала тупорылая кабина скафа. Их было тут несколько десятков – я насчитал тридцать четыре и сбился.

– На две оравы хватит, – сказала Эри, рассматривая эту внушительную выставку. – Верно, Крит?

Я кивнул, не поворачивая к ней головы. Я все еще не мог привыкнуть к ее новому лицу; пока не глядишь, по голосу – Эри, а как посмотришь – чужая женщина. Это меня раздражало; нельзя воспринимать партнера словно чужака.

– Шахта там. – Мадейра вытянул руку, указывая на слабое сияние где-то в глубине щели. – А за ангарами скафов прорублен ход к большому залу… помните, Дакар, я вам о нем говорил? Огромная пещера с мусорными кучами, в которой мы нашли рельеф.

– Посмотрим? – Дакар повернулся ко мне.

– Посмотрим. Для того мы здесь, чтобы все осмотреть.

Никто не возразил ни слова. Кажется, мои партнеры не слишком торопились навстречу Поверхности, и я их понимал. Новое пугает, и чем оно грандиознее, тем больше страх.

Вслед за Мадейрой мы миновали шеренгу скафов и повернули в широкий проход, тянувшийся на пару километров. Кончался он осыпью: щебень, обломки гранита и мрамора, остроконечные глыбы битой керамики в два-три человеческих роста. Осыпь уходила вниз еще на километр, а за ней открывалось гигантское пустое пространство размерами чуть ли не с купол. Мы включили все прожектора, бросили в воздух шары, но свет их не мог разогнать мрак в этой огромной полости. Кажется, она, в отличие от купола, была не круглой, а прямоугольной и сильно вытянутой в длину. С обеих ее сторон шли траншеи, когда-то глубокие, а теперь наполовину заваленные обломками. Разглядеть дальний конец этого зала мы не смогли.

– Похоже, купола строили еще до Пака, – сказал Хинган, всматриваясь в темное таинственное пространство.

Мадейра замотал головой:

– Это не купол, это более древнее сооружение. Для облицовки стен использовали примитивный искусственный камень, а украшали мрамором и кое-где керамикой. В камне есть ржавые железные штыри, и мы полагаем…

– Это железобетон, – прервал его Дакар. – Жаль, что мы не можем осветить всю эту огромную пещеру… что-то она мне напоминает, что-то очень знакомое, только размеры великоваты… Где мы сейчас находимся, Мадейра? Мы ехали больше четырех часов и, вероятно, удалились от Мобурга? Насколько и в какую сторону?

– Направление примерно к полюсу планеты, а расстояние… – Мадейра сморщил лоб, – расстояние около тридцати мегаметров, считая от Мобурга.

Дакар вздрогнул и, резко повернувшись, уставился на него:

– Сколько? Я не ослышался?

– Тридцать мегаметров, – повторил Мадейра. – Может быть, немного меньше.

– Мегаметров, значит… – с остолбенелым видом протянул Дакар. – В одном мегаметре тысяча километров или миллион метров… Я ничего не путаю, друзья мои? Я еще не разучился считать?

– Кажется, нет, – с улыбкой сказала Эри. – А что тебя удивляет, инвертор?

– Да так, всякие мелочи… Выходит, до Мобурга тридцать тысяч километров? И поезд шел со скоростью два километра в секунду? Не первая космическая, однако впечатляет… Ну, дьявол с ней, готов поверить! Но радиус Земли шесть тысяч триста километров. С этим-то как быть? Куда мы уехали? В космическое пространство?

Я еще не видел его таким растерянным, даже в Керуленовой Яме, когда мы повстречались с крысами. Мнилось, что мир вокруг Дакара рухнул, и он пытается склеить его заново из обломков, да ничего не выходит.

– Вы ошибаетесь, Дакар. Планетарный радиус шестьсот тридцать мегаметров, – мягко произнес Мадейра.

– Вот как? – Он запустил в волосы пятерню. – Это планета Земля? Мы не на Юпитере?

Хинган ткнул его локтем в бок:

– Кончай умничать, парень! Полюбовался на этот мусор? Ну, так идем обратно, проверим скаф! Не все ли равно, сколько метров и мегаметров в этой Земле… Главное, чтоб купол на башку не рухнул!

В словах Хингана был резон, и мы повернули к стоянке скафов. Дакар двигался как во сне, с таким лицом, будто на него и правда рухнул купол. Это меня беспокоило, да и не только меня – Эри посматривала на инвертора с тревогой и старалась от него не отходить. «Гниль подлесная! Что это с ним? – подумал я. – В Штреках вроде не пугался, а тут бледнеет на глазах и еле шевелит ногами… И все оттого, что ошибся в расчетах?»

Мы выбрали скаф и убедились, что батареи полностью заряжены. Это была большая мощная машина: салон на пол-оравы с удобными сиденьями, грузовой отсек и кабина пилотов, где всем хватило места. Газометы и огнеметы отсутствовали, зато имелись четыре излучателя, два носовых и два бортовых, и две пары манипуляторов – под брюхом, у шлюза грузового отсека, и по бокам пилотской кабины. В общем, Хинган остался доволен: сел к штурвалу, поднял скаф, аккуратно покружил в щели, проверяя управление, и не спеша повел его к шахте.

Она, как и ожидалось, была гигантской – цилиндрический колодец диаметром метров восемьсот и шесть километров в глубину. На дне зияли раструбы приемных бункеров, а вверху что-то переливалось и мерцало, будто шахту накрывал большой радужный пузырь. Мы глядели на него сквозь прозрачный триплекс кабины, кто с удивлением, кто с любопытством, а кто и с опаской, и лишь Дакар казался равнодушным. Влез в скаф, сел в кресло и начал шевелить губами и пальцы загибать – видно, складывал земной радиус с расстоянием до Мобурга. Или множил то на это. Скорее множил – судя по его сосредоточенному виду, числа получались немалые.

– Старайся держаться в самой середине, – сказал Мадейра Хингану. – Не приближайся к стенкам.

– Почему?

– У стен чаще падает, – загадочно вымолвил мой приятель и тут же пояснил: – Мы, я и мои спутники, наблюдали за шахтой несколько дней. Временами сверху падают огромные куски металла или стекла, обычно у стен, но бывает, что и в центральной части. Будь внимателен!

– Вот крысиная моча! – отозвался Хинган и стал поднимать машину вверх. Скаф двигался плавно и послушно – Хинган великолепный пилот. Не знаю, где он этому научился – вроде в обрах не служил, да и там не всякого пустят к скафам.

– Эти куски, которые падают, – произнес я, – перерабатываются заводом?

– Видимо, – ответил Мадейра. – Откуда иначе берется сырье, которым загружают трейны? Мы и за ними проследили, и выяснилось, что завод готовит определенный материал нескольких видов: сплавы железа с никелем и хромом, медь, бронзу, латунь, стекло. Ни свинца, ни олова, ни других легкоплавких металлов не попадалось и ничего радиоактивного или редкого, платины там, серебра или, к примеру, рения.

О платине и серебре эксперт Кассель ничего не говорил, а вот стекло, медь, хром и никель как раз упоминались. Кто же швыряет все это добро в заводской колодец? Пришельцы со звезд? И что получают взамен? Что и от кого?

Я задал эти вопросы Мадейре, но он лишь выразительно пожал плечами.

– С неба падает, – заявил Хинган, с насмешкой посматривая на Мадейру. Выпустив штурвал, он ухмыльнулся и ткнул пальцем вверх: – Мне говорили, что нет там никаких Небес, Синих или Голубых, а есть огромный купол из металла и стекла. Всем куполам купол! Сделан древними тысячу лет назад, и теперь потихоньку рассыпается. Когда рассыплется совсем, будет конец света.

– Сказки, – молвила Эри, бросив взгляд на своего инвертора. – Дакар мне рассказывал…

Договорить она не успела – Мадейра вдруг подпрыгнул в кресле и завопил:

– Хинган, гляди! Осторожнее! Летит!.. Прямо на скаф летит!

– Вижу.

Штурвал в руках Хингана чуть повернулся, и мимо нас со свистом и гулом пролетел обломок. Что это было, мне разглядеть не удалось – что-то большое, темное и угловатое, падавшее с изрядной скоростью. Затем промелькнула вторая глыба, третья, четвертая… Эти неслись ближе к стене, и Хинган лишь покосился на них да презрительно хмыкнул.

– Целятся в нас? – с тихим ужасом произнес Мадейра. Шрам на его щеке задергался.

– В нас, не в нас… Не суетись, блюбразер, скоро узнаем. А как только узнаем, так сразу и ответим. – Хинган включил прицелы разрядников, и на триплексе кабины вспыхнули четыре пересеченных крестами кружка. – Хвала Паку, есть чем ответить! И что тогда будет?

– Кррысиный коррм! – рявкнул Дамаск.

– Компост отвальный! – прорычала Эри.

– Гниль подлесная, – добавил я, чтобы поддержать компанию. Кажется, мои молодые партнеры были взволнованы не на шутку и пытались подбодрить сами себя. Хинган в силу возраста и опыта тоже это понимал и вовремя напомнил им про четыре разрядника.

Обломки перестали падать. Мы неторопливо поднимались вверх в самой середине шестикилометрового колодца; темные тетрашлаковые стены скользили мимо нас, гладкие и несокрушимые, как пласт гранита, служивший им опорой. Наш скаф был словно жук в огромной банке. Прочная банка, но без крышки, и всякий инопланетный болван может швырнуть в нее камень.

Крышка, впрочем, была, и мы к ней уже приближались. Пузырь, затянувший выход из колодца, переливался радужными сполохами в форме расплывчатых овалов и кругов. На его поверхности вдруг возникала яркая красная точка, превращалась в оранжевое пятно, которое начинало расти и пересекаться с другими такими же пятнами, одновременно меняя цвет – желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Пятен было множество, сотня, если не больше, и их прихотливые игры порождали странный и чарующий узор. Я следил за ними с интересом, Мадейра – с нескрываемой опаской, а остальные… На остальных я старался не глядеть.

– Это силовой экран, – дрогнувшим голосом произнес Мадейра. – Защитный селективный купол – пропускает стекло и нужные металлы, а все, что не подходит… – Он сделал паузу и выдохнул шепотом: – Не знаю, что случается с неподходящим веществом. И что случится с нами, когда…

Дакар вдруг очнулся и, запрокинув голову, посмотрел на радужный пузырь.

– Крит, из чего сделана эта машина?

– Из триплекса, – ответил я.

– Что такое триплекс?

– Одна из разновидностей армстекла.

– Какой-то кремниевый полимер? Ну, если стекло пролетает на нашу сторону, мы тоже пройдем через экран. Живыми или мертвыми.

– Утешил! – сказала Эри и дернула его за воротник. Дакар придвинулся к ней:

– Обними меня, детка. Я всегда мечтал умереть в объятиях красивой женщины. Такой, как ты, с карими глазами.

«Начинает оживать, – подумал я. – Или нашел ошибку в своих расчетах, или плюнул и решил, что Эри важнее радиуса Земли и расстояния до Мобурга».

Скаф поднимался, приближаясь к стене, – видно, Хингану казалось, что купол лучше пройти сбоку. Дамаск застыл в мрачном молчании, Эри и Дакар, взявшиеся за руки, были спокойны, но Мадейра явно готовился к смерти – лицо его побледнело, шрам на щеке мелко дрожал. Вытянув руку, я прикоснулся к его плечу:

– Не стоит беспокоиться, приятель. Не здесь, так в Стволе Эвтаназии… Главное, быстро! Вот в Керуленовой Яме, под крысой, это другой разговор.

– Я не потому взволнован, что смерти боюсь, – сказал Мадейра. – Я ведь небо сейчас увижу! Синее Небо, великое и бездонное! Увижу, если останусь жив! Небо, облака, и солнце, и звезды, и луну!

– Нет, так не бывает, – с улыбкой вымолвил Дакар. – Или солнце и облака, или луна и звезды. Выбирай! Но если облачность плотная и небо затянули тучи, тогда…

Яркая вспышка, ослепительный блеск, и мы прошли сквозь купол.

Мы не почувствовали ничего – эта радужная пленка была тоньше паутинной нити и ни на миг не задержала нашего движения. Только что мы парили под ней, у желтого пятна, чей цвет еше не перешел в зеленый, и вдруг после вспышки желтое прыгнуло сразу к голубому – или, может быть, к синему? Я не могу описать этого оттенка, ибо подобного в жизни не видел и не знаю подходящих слов. Сине-голубая бесконечность? Но в ней было и серое, и белесоватое, и золотое, и розовое… В ней были все цвета, какие только можно вообразить, и что-то сверх того, что-то невообразимое, непредставимое – ведь всякая вещь имеет форму и предел, а Это не имело ни формы, ни предела.

Я услышал, как вздохнула – или всхлипнула?.. – Эри, как торжествующе завопил Дакар, как заклекотало непослушное горло Дамаска, силясь протолкнуть слова. «Чтоб мне на компост пойти… – ошеломленно выдохнул Хинган. – Ну и штука! Побольше купола, а, Крит?» Он дернул меня за рукав, но я не мог ему ответить, не мог оторваться – я смотрел и смотрел, стиснув пальцы на плече Мадейры. Кажется, блюбразер плакал, повторяя снова и снова: «Мы это сделали… Мы все-таки это сделали!»

Поднявшись, Дакар наклонился над Хинганом:

– Посади машину! Где хочешь посади, но только побыстрее! Иначе ваши восторги закончатся в груде обломков и переломанных костей!

Он был прав. Любуясь небом, нельзя забывать о земле.

Устье колодца охватывала тетрашлаковая стена чудовищной толщины, не кольцо, а нечто более сложной конфигурации – квадрат с закругленными углами и овальными выемками. Мы парили над ней у самой стенки радужного пузыря, который возвышался над скафом еще метров на триста. Верхняя часть стены, ровная и гладкая, была идеальной посадочной площадкой; здесь мы могли осмотреться, передохнуть и прийти в себя после первого свидания с небесами. Впрочем, не только с ними, но и со всей огромностью Мироздания, простиравшегося вокруг, не заключенного в стены, не ограниченного лесом жилых стволов и куполом из кристаллита. Все так странно, так необычно! Эту необычность нужно было осознать, смириться с ней, привыкнуть и только потом двигаться дальше.

Хинган приземлил машину в двадцати шагах от силового экрана и на большом расстоянии от внешней кромки стены. Мне показалось, что там, у самого края, находятся какие-то сооружения вроде бесформенных насыпей, каменных груд или холмов, но разглядеть их в деталях не удавалось – верх стены был широким, как площади в центре Мобурга. К тому же безбрежность пространства обманывала меня, смещала перспективу – я не мог сказать, на каком расстоянии эти холмы и оценить их размер.

Мы вышли из скафа – все, кроме Мадейры. Мой приятель, навьюченный записывающей аппаратурой, остановился в проеме люка, зажмурил глаза и стиснул ладонями виски; его дыхание было тяжелым, частым и неровным. Но, очевидно, каждый из нас, если не считать Дакара, испытывал неприятные ощущения – ноги дрожали, голова кружилась, непривычные запахи плыли в воздухе, а сам воздух был непохож на тот, которым дышат в куполах, – слишком теплый и слишком влажный, с отчетливым привкусом пыли. К тому же он двигался! Я чувствовал, как его потоки овевают меня то слева, то справа, то со спины, скользят по лицу и шарят прохладными пальцами у ворота брони. Прохлада странным образом соединялась со зноем – сверху, с неба, струился жар от ослепительного круга, который было невозможно разглядеть. Солнце? Да, конечно, солнце! Такое, каким описывал его Дакар.

Озираясь и переглядываясь, мы стояли около машины; над нами, закрывая половину небосвода, гигантским куполом горбился радужный пузырь. Дамаск окаменел, запрокинув голову, взирая на нечто пушистое, белое, плывшее в небе между землей и солнцем; Хинган вполголоса ругался, поминая манки, тараканов, крыс и все их испражнения; Эри спрятала лицо на груди Дакара, а тот стоял неподвижно, улыбался, щурился и поглаживал ее плечо. Из нас шестерых лишь он один сохранил полное самообладание.

Эри отстранилась, и я увидел, что она бледна, однако спокойна. Дакар шагнул к машине, взял в обе руки ладонь Мадейры, потянул к себе, заставив блюбразера покинуть скаф; он вел его осторожно, ласково, как медик-воспитатель несмышленого ребенка в инкубаторе.

– Можете открыть глаза, но не смотрите сразу вверх – солнце ослепит вас с непривычки. Видите, небо… и белые массы, плывущие в нем… и солнечный свет…

– Белое… что?.. – спросил Мадейра слабым голосом.

– Облака, перистые облака, легкие, воздушные. Если климат не изменился, сейчас лето. Не знаю, где мы – мы просто не можем находиться в тридцати мегаметрах от Мобурга, но я бы сказал, что это северные широты. Не тропики и не субтропики и даже не юг России, а где-то между Москвой и Петербургом.

– Мне это ничего не говорит, – пробормотал Мадейра, все еще цепляясь за Дакара. Облачная пелена затянула солнце, и мой приятель рискнул приподнять голову. – Там, такое яркое, огненное… Солнце, да?

– Солнце. Наша звезда, в ста пятидесяти миллионах километров от Земли. Конечно, если это Земля, и ее диаметр не увеличился в сотню раз.

Через несколько минут мы пришли в себя, головокружение прекратилось, ноги не дрожали, и воздух уже не казался таким непривычно жарким и густым. Поглядев налево и направо, я решил, что прежде всего нужно исследовать окаймлявшую колодец стену. Во-первых, она была у нас под ногами, то есть являлась самым ближайшим объектом, а во-вторых, здесь, на высоте, на гладкой и привычной тетрашлаковой платформе, мы ощущали себя в безопасности.

– Эри и Дакар, обойдите силовой экран, – распорядился я. – Хинган с Дамаском продвинутся к правой оконечности холмов, а мы с Мадейрой возьмем левее, рассмотрим каменную груду посередке и снимем панораму местности. Всем все ясно?

– Где ты видишь холмы? – спросил Дакар.

– Вон там, у самого края. Какие-то нагромождения, похожие на кучи обломков.

– Скорее развалины, чем холмы, – заметил он, присматриваясь.

– Тем интереснее их изучить. Я думаю…

Слепящая вспышка за спиной прервала меня. Мы повернулись, готовые отразить нападение, но к нам никто не приближался ни по земле, ни в воздухе. Вспыхнул радужный пузырь – над дальней, невидимой его стороной один за другим вставали фонтаны, рассыпаясь цветными искрами. Алое, золотистое, фиолетовое сияние выплескивалось на высоту километра, переливалось и дрожало, потом вершина световой колонны выпускала десяток длинных лепестков, изгибавшихся над силовым экраном и падавших вниз. Пузырь тут же реагировал на них – разводы, бежавшие по его поверхности, делались более яркими, насыщенными оттенками и двигались теперь гораздо быстрее. Чудное, великолепное зрелище! Но оценить его мешала тревога – мы не понимали, что происходит.

– Словно солнечные протуберанцы… – зачарованно прошептал Дакар.

– Откуда они взялись?

– Не имею понятия, Крит. Взрывы видел, и атомные, и обычные, но это на взрыв не похоже, совсем не похоже. Такой роскошный фейерверк!

Хмыкнув, я поинтересовался:

– Кто у нас эксперт по Поверхности? Эксперт обязан все знать и все объяснять, гниль подлесная! Ну-ка, пошевели мозгами!

– В мои времена ничего подобного не было, ни силовых щитов, ни таких титанических сооружений. – Он огляделся по сторонам, защищая ладонью глаза от солнечного света. – Ты только погляди на эту стену! Метров двести в толщину! Ни одна плотина не сравнится! А этот силовой экран… этот… этот… – Внезапно он хлопнул себя по лбу и развернулся к Мадейре: – Вы говорили, что экран работает словно селектирующий фильтр, так? Что-то пропускает, что-то задерживает… камни, пыль, грязь и все ненужное… Я думаю, эти вспышки – результат падения на экран каких-то значительных масс, а те разводы, которые мы наблюдали, связаны с мелкой пылью. В воздухе полно пыли… пыли, микроорганизмов, частиц песка… Экран, вероятно, их уничтожает или отбрасывает, не пропуская в шахту.

– Сейчас проверим, – сказал я и выпалил в радужный пузырь.

Дакар был прав – в том месте, где пуля соприкоснулась с экраном, сначала полыхнуло, потом взметнулся фонтан огня, не такой огромный, как те, которыми мы любовались, но все же метров пятнадцать в высоту.

– Если пуля стальная, она не уничтожена, а падает сейчас в приемный бункер, – заметил Дакар. – Вспышка, я думаю, как-то фиксируется – сгорает ничтожная доля вещества, затем – спектральный анализ, а после него…

– Вот что, эксперт, – сказал Хинган, вращая стволом огнемета, – ты нам крысиный корм не подсовывай, ты объясни, откуда эта иллюминация? Что там валится, с другой стороны пузыря? Крит со своим «ванкувером» здесь? Здесь! А там кто стреляет? Да еще пулями величиною со скаф! – Он кивнул на новый огромный фонтан, взмывший к белесоватым облакам.

– Мы с Эри пойдем туда и посмотрим, – вымолвил Дакар. – Может, пришельцы или роботы, а может, это божья роса от птичек.

Его последние слова были непонятны, но я решил не переспрашивать – кажется, он сам не верил в них. Кивнув друг другу, мы разошлись. Дакар и Эри зашагали вдоль защитного экрана, огибая радужный пузырь, над которым все еще били фонтаны; Дамаск и Хинган двинулись к нагромождению обломков метрах в ста пятидесяти от точки приземления, а мы с Мадейрой держали курс подальше, туда, где торчало что-то похожее на каменную пирамиду, утыканную тряпками на длинных шестах. Шли мы туда восемь минут, а когда дошли, я увидел, что это не тряпки, а вроде бы листья с костяными черенками, серые, белые, черные, голубоватые, одни в человеческий рост, а другие побольше раз в пять или десять. Пирамиду сложили из здоровенных камней и кусков проржавевшего металла, а между ними воткнули черенки и набросали цветные, грубо отшлифованные камешки – тоже не маленькие, размером с голову. Надо полагать, для украшения… Как раз в стиле пришельцев со звезд, которых опасались Йорк и Конго! Летают они между мирами, строят из всякого мусора пирамиды и украшают их этими странными листьями…

Осмотрев сооружение, довольно высокое, но неказистое, я начал склоняться к гипотезе Дакара, к той, которой он поделился в убежище у Керуленовой Ямы. Очевидно, на Поверхности жили дикари – может быть, потомки преступников, которых бросили здесь в Эпоху Взлета или изгнали из самых первых куполов. Если Дакар не ошибся, тут могли быть и древние города, теперь обратившиеся в руины, а в них – остатки механизмов и машин, металл, стекло и прочее, что ищут диггеры в Отвалах. А дикари чем хуже? Найдут кусок железа и приволокут сюда, или в колодец сбросят, или в пирамиду сунут… Вот только для чего?

Я поделился этими мыслями с Мадейрой, который, вскинув камеру, кружил у пирамиды, делая ее голографическую запись. Он был согласен с тем, что дикари, наверно, существуют, но тут же указал на слабые места моей гипотезы. Глыбы камня и ржавого металла слишком огромны и неудобны для перевозки – как их сюда перетащили? Как подняли на стену стометровой высоты, без блоков, лебедок и канатов? Огромный труд, и непонятно для чего!

Ответов на эти вопросы не было, так что спорить я не стал, а залез на верхушку пирамиды и осмотрелся. Дакар и Эри, две крохотные фигурки под сенью радужного пузыря, неутомимо шагали вперед и скоро должны были скрыться за выпуклой поверхностью. Хинган с Дамаском бродили среди камней, то расходились, то сближались и о чем-то переговаривались. Световые фонтаны исчезли; купол, как обычно, переливался и мерцал, и эта неторопливая игра красок внушала мне спокойствие. Кроме неба, солнца и облаков я не видел ровным счетом ничего необычного: стена, обрамляющая колодец, уходила вертикально вниз, а за ней, на расстоянии трех-четырех километров, вздымалась другая стена, много выше и массивней, с гигантскими распахнутыми вратами. Она тянулась в обе стороны, налево и направо, охватывая заводскую шахту и ограничивая видимость. От ворот к колодцу шла дорога, помеченная белыми полустершимися линиями, а все остальное пространство между стенами было залито тетрашлаком.

Мадейра поднялся ко мне, снял голограмму второй стены, и несколько секунд мы с ним в молчании озирали местность. Затем он спросил:

– Что будем делать, Крит?

– Перелетим через вторую стену, поищем интересные объекты. Если только не найдем их здесь. – Я повернулся, посмотрел на Эри и Дакара. – Может быть, с другой стороны окажется что-то полюбопытнее, чем тетрашлаковый пустырь… Минут через десять узнаем и тогда обогнем на скафе купол. В любом случае обогнем, чтобы подобрать разведчиков.

Мадейра, прищурившись, глядел на золотистое светило.

– Если я правильно понял Дакара, солнце будет двигаться вниз и вниз, пока не наступит темнота и не появятся месяц и звезды. Должно быть, изумительное зрелище!

– Первая четверть, время сна?

– Ночь, Крит, ночь! Тут это называется ночью.

Высоко в небе, у самых облаков, возникли какие-то темные точки и превратились в черточки с плавно изгибавшимися краями. Дистанция была слишком большой, солнце слепило глаза, и мне не удалось их разглядеть, но я припомнил рассказы Дакара о населяющих Поверхность тварях. Всякие были среди них, бегающие, ползающие и летающие, безобидные и хищные, зубастые и клыкастые, но вряд ли пострашнее крыс. Для человека в броне, с разрядником и огнеметом, это не опасность… Не более, чем дикари, сложившие эту пирамиду. Впрочем, если они кровожадны, как манки…

Громкий вопль Мадейры заставил меня оторваться от созерцания летающих существ. Кричал он так, будто его подвесили над крысами и те подбираются к его голеням и пяткам, а может, и к тому, что выше колена, ниже пупа. Словом, тот еще был вопль! Глотка у Мадейры здоровая, не то что у Дамаска.

Я повернулся и окаменел. Из-за края купола, с той стороны, где бродили Хинган с Дамаском, появилось что-то движущееся, огромное, высокое, выше стены, на которой мы стояли, выше десятка джайнтов и сотни жилых ярусов. В первый момент мне почудилось, что это механизм; мысль о гигантской машине для человека более приемлема, чем о живой шагающей горе. Но эта тварь передвигалась слишком плавно и была покрыта мехом; бурый мех вверху сходился остроконечным колпаком, ниже трепыхались бурые складки, казалось, что к нам приближался живой чудовищный утес. Его вершина заслонила солнце, длинная тень упала на меня, и я увидел, что под шкурой что-то шевелится, лапы, клешни или щупальца. Тоже огромные, под стать этой невероятной твари.

Мы все ее увидели. Эри и Дакар остановились, потом инвертор замахал руками, будто желая о чем-то предупредить, и помчался обратно к скафу. Эри бежала за ним, а Хинган с Дамаском вылезли из камней и тоже понеслись к машине. Я бы последовал их примеру, но у Мадейры отказали ноги; осев на землю и вцепившись в свою камеру, он с ужасом глядел на меховое чудище и лепетал:

– Крит… что это такое, Крит?.. откуда?.. почему?.. Это… это…

– Я знаю не больше тебя. Прячься! Вот в той щели, под камнем!

Схватив блюбразера под мышки, я поволок его в укрытие. Шагающая гора остановилась и начала склоняться над стеной, в том самом месте, где были сейчас Хинган с Дамаском. Тварь их заметила! Кажется, только их одних – Эри и Дакар бежали вдоль стенки радужного пузыря, почти невидимые в его сиянии, а мы с Мадейрой забились в щель. Не слишком надежное убежище, но все-таки лучше, чем ничего… Мадейру колотило от страха, а я, высунувшись из-за камня, пытался угадать, что нужно этой твари. «Не угадаешь, пропадешь», – билась мысль.

Дамаск и Хинган были как на ладони. Хинган мчался первым – двадцать секунд, и он доберется до скафа и мощных излучателей. Дамаск, хоть был намного моложе, отставал. Впрочем, молодость не преимущество – силы и резвости Хинган не потерял, а годы дарят драгоценный опыт. Он подчинялся сейчас инстинкту Охотника: если имеешь оружие помощнее, в опасности хватайся за него.

Меховая гора раздвинулась, появилось щупальце – невероятной длины, с пятью отростками, – протянулось над стеной, нависло над Дамаском. Как все мы, он был в броне, но защитит ли она от страшного удара? Я видел, как Дамаск остановился и вскинул разрядник; блеснули молнии, едва заметные в ярком свете дня, ударили в отростки, и щупальце отдернулось. Хинган уже находился рядом с машиной, у самого люка, и что-то кричал Дамаску – видно, торопил его.

Произошедшего в следующие секунды я не забуду до сладких снов в Стволе Эвтаназии. Хинган нырнул в машину, но люк не закрывал, поджидая напарника. Дамаск был уже близко, когда чудовищное щупальце опять потянулось к нему – с остроконечным камнем, стиснутым в отростках. Тварь держала его так, как держат нож – острым концом книзу, замахиваясь почти человеческим движением. Дамаск, вероятно, увидел тень, метнулся в сторону, но эта глыба оказалась слишком велика – он не сумел увернуться. Даже не вскрикнул, когда его размазало по тетрашлаку.

Скаф стремительно ввинтился в воздух. Я вылез из щели и потащил за собой Мадейру. Не имело смысла прятаться – потерянное потеряно, Дамаска не вернешь, а новых потерь, надо надеяться, не будет. Четыре излучателя на скафе – это не ручной разрядник!

Хинган не стал рисковать и свел их воедино. Четыре фиолетовые струи с шипением пронзили воздух, ударили в точку в середине мехового колпака, и тварь пошатнулась. Она падала беззвучно; шкура, покрывавшая ее, разошлась, и я, потрясенный, заметил что-то похожее на человеческое тело – огромные холмы грудей, плечи, руки, голову и шею. В этот миг время будто остановилось: скаф повис над краем стены, Дакар и Эри замерли в прыжке, застыли цветные переливы купола, а великан все падал и падал и никак не мог упасть.

Земля ощутимо вздрогнула, и тело чудовища исчезло. Скаф пришел в движение, опустился у подножия пирамиды; затем сдвинулся люк, и появилась фигура Хингана. Ярость и боль искажали его лицо.

– Крит! Ты видел, Крит? И ты, Мадейра? – Он полез к нам на вершину пирамиды, рыча и отплевываясь. – Пасть крысиная! Как он Дамаска… как червяка мясного раздавил! В слизь размазал, тварь поганая! Такой скалой пришиб, что тела не достать! Такого Охотника! Да я… я за него…

Я протянул Хингану руку, подтащил к себе и сильно встряхнул. Мне тоже было жаль Дамаска, и утешало лишь одно – смерть ему выпала легкая, быстрая, не в лапах манки и не в крысиных клыках. Почти эвтаназия, хотя и без сонной музыки.

Мы торчали на этой нелепой пирамиде, среди камней, обломков ржавого железа и странных шестов с листьями, пока не приблизился Дакар, шагов на двадцать обогнавший Эри. Мы словно боялись спуститься и двинуться куда-нибудь – к скафу, либо к тяжелой остроконечной глыбе, похоронившей Дамаска, либо к краю пропасти, чтобы взглянуть на мертвого гиганта. Чего мы ждали? Или кого? Наверное, Дакара: придет и все объяснит.

И он объяснил. Встал на самом краю стены, долго глядел вниз, тряс головой и тер глаза, будто не в силах поверить в увиденное, затем повернулся к нам и сказал:

– Мы убили женщину, совсем молодую. Не женщину даже, девчонку. Лет шестнадцати-семнадцати.

Глава 19

Дакар

Остановимся теперь на сути Метаморфозы. Как указано во Втором Пункте Первой Доктрины, наступающий кризис связан прежде всего с истощением запасов руд, минералов, нефти, газа, территорий плодородной земли и лесных массивов, водных ресурсов питьевого и технического назначения, а также пригодного для дыхания воздуха. Соответствующие цифры приведены в Приложении 1 к настоящему «Меморандуму», страницы 82—655.

Метаморфоза прежде всего должна решить обозначенную выше проблему, для чего имеется два принципиально разных пути. Первый, связанный с освоением внеземных источников сырья, в данный момент нереален; при существующем уровне космической техники невозможно завозить сырье с других небесных тел. Второй путь – резкое, на несколько порядков сокращение потребностей человека и общества в целом. Эту ситуацию можно реализовать при условиях, рассмотренных в Приложении 2, страницы 656–920.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Седьмая

Все стремительно сжималось, уменьшалось, стягивалось, проваливалось от поверхности в глубину и застывало в той же форме, но в другом размере – миниатюрном, малом, крохотном или хотя и большом, но несоизмеримом с прежними габаритами. Город-купол: десять километров под Поверхностью, сто в диаметре и километр высотой… На самом деле полость под стометровой толщей, диаметр – не больше километра, а высота такая, как скромный трехэтажный дом. Керуленова Яма – подземная каверна небольшой величины, а щебень в ней – не щебень вовсе, а песок. Трейн-тоннель – руку не просунешь, вагон – немного сплющенный футляр для чертежей, скаф – ученический пенал, гиганты-джайнты – гномы ростом по пятнадцать сантиметров, а люди – от полутора до двух, если считать, что масштаб преобразования примерно составляет сотню. Не карлики, даже не лилипуты, а пигмеи, нечто совсем микроскопическое, способное летать на осах, пчелах и шмелях и одеваться в шелк из паутины… Вот осы, пчелы и шмели остались прежними, настоящими, так же как крысы, черви и другие твари, – может быть, немного больше или меньше, если их подвергли реконструкции в ГенКоне…

Осознавая свою ничтожность, он смотрел на тело мертвой девушки, лежавшее под стеной, что окаймляла колодец, – невысокой стенкой, всего лишь в метр. Когда-то сюда подгоняли машины с металлом и стеклом и сваливали в шахту, на переработку; в другие шахты спускали другое сырье, материлы, полуфабрикаты, жидкие и твердые, все, что могло понадобиться в новосотворенном мире, чтобы обеспечить процветание и жизнь на целую геологическую эру. Потребности крохотных существ были так малы в сравнении с ресурсами земной цивилизации! Если редуцировать линейные размеры на два порядка, то масса и объем уменьшатся на шесть, и в новом масштабе тонна металла станет миллионом тонн, литр воды наполнит бассейн, ведро – целое озеро, а яблоком можно накормить сто тысяч любителей фруктов. Он понимал, что это означает: для крошек, обитавших в куполах, Земля была просторнее в сто раз и в миллион – богаче.

Но люди – настоящие люди, такие, каким он был когда-то, – все же сохранились. Миниатюризация с последующим переселением под землю не могла быть тотальной – были на планете племена в местах заброшенных и диких, в лесах Амазонки и Конго, в пустынях Австралии и Африки, на Огненной Земле и Андаманских островах. Бушмены, алеуты, индейцы, папуасы… Возможно, в цивилизованных странах тоже не всякий хотел превратиться в пигмея? И от них, от этих забытых народов или несогласных бунтарей, произошло нынешнее человечество, наверняка немногочисленное и пребывающее в эпохе варварства.

Со стены он мог окинуть взглядом лицо и фигуру убитой. Кожа смуглая, но черты, безусловно, европейские – прямой нос, тонкие губы, светлые волосы. Глаза серые… Вернее, один глаз – на месте другого зияла черная обугленная яма, след от удара излучателей. Меховой плащ с капюшоном, в который она куталась, несмотря на теплую погоду, сейчас распахнулся. Под этим примитивным одеянием девушка была почти нагой: набедренная повязка и ремень на талии, грубые кожаные мокасины, два или три ожерелья из птичьих перьев, костей и раковин на шее. Ее лицо и тело были раскрашены: желтые охряные круги вокруг грудей и глаз, белые косые полосы на ребрах, плечах и щеках. Похоже, что здесь, у колодца, она выполняла какой-то обряд – может быть, считалась колдуньей в своем первобытном племени.

Потрясенный открывшейся истиной, он не заметил, как подошли его спутники. Все четверо, даже неустрашимый Крит, столпились за ним плотной кучкой; он был сейчас словно стена, которая отделяла их от реальности. Эри положила руку на его плечо, и, ощутив ее прикосновение, он вздрогнул и поднял глаза к небесам.

Он молился. Не веря ни в бога, ни в дьявола, он все же молился, сам не ведая кому. Он молился за крошечный мирок пигмеев, упрятанный в недра земли, за людей, изменивших себя, изуродовавших человеческое естество и превратившихся в насекомых, он просил, чтобы ошибки их были прощены и забыты. Чтобы они каким-то чудом, собственным ли разумением или волей Всемогущего Творца, снова превратились в прежних, в тех людей, что населяли Землю тысячелетиями, или исчезли вовсе, погибли и сгинули, как погибают муравьи в залитой отравой муравейнике. Исчезли, уступив планету тем, кто сохранил человеческий облик. Не этой девушке – ибо мертвым ничего не нужно, но ее сородичам. Сегодня – варварам и дикарям, а завтра…

Осторожно отодвинув Эри, Крит стиснул его локоть:

– Ты говорил о женщине или девушке… Что это значит, партнер? Ты можешь объяснить?

Он молчал, будто придавленный к земле грузом своего открытия. По его щекам струились слезы.

– Ты плачешь, Дакар? Почему?

Кто это сказал? Кажется, Эри… Или Крит?..

Потом раздался голос Мадейры:

– Я тоже плачу… плачу от ужаса, от потрясения… Так внезапно все случилось, так неожиданно… выход на Поверхность, смерть Дамаска и этот… этот чудовищный монстр…

Дакар очнулся и твердым голосом произнес:

– Это не монстр, а человек, настоящий человек. Монстры – это мы! Точнее, монстрики… Крошечные козявки, которым тут нечего делать, ибо Поверхность не для нас. Наше место – там, в земле, под куполами… Там можно существовать в безопасности, есть мясных червей и развлекаться охотой на крыс. На крыс, на жутких чудищ! Подумать только! Раньше любую я раздавил бы башмаком!

Теперь молчали они, не в силах понять его мыслей и слов. Он вдруг подумал, что отделен от спутников не только странным появлением в их мире, но и тем, что был когда-то человеком. Существом, созвучным Мирозданию и породившей его природе, не слишком большим, но и отнюдь не маленьким, гораздо меньше, чем холм или скала, но больше, чем муравей или мошка. Вполне подходящие размеры, чтоб раздавить муравья или снести к дьяволу холм, одной лопатой, без бульдозера! Чтоб прокопать каналы, воздвигнуть пирамиды и пересечь любые океаны и моря! Помня об этом, он обладал как бы двойным видением, происходившим от чувств и разума: чувства говорили, что он находится у стометровой пропасти и смотрит на тело великанши, подобное горе; разум утверждал, что устье колодца высотою в метр, а под стеной лежит юная девушка. От этого можно было сойти с ума!

Возможно, так бы и случилось, если бы он был один.

– Ты, умник! – раздался резкий голос Хингана. – Ты, прах отвальный, наш эксперт, так проведи экспертизу и объясни, что тут случилось и почему погиб Дамаск. Объясни! Только понятно!

Он объяснил. Затем, обежав взглядом их недоверчивые лица, выдавил мрачную усмешку и повернулся к Криту:

– Кажется, ты хотел взять образец? Не надорвемся, затаскивая труп девушки в машину? Или, может быть, отрежем у нее палец?

Мадейра смущенно кашлянул.

– Нет необходимости, Дакар, не говоря уж о том, что это было бы жестоко… Я все снял на голокамеру. – Блюбразер оглянулся, словно проверяя, не хочет ли кто-нибудь что-то спросить, и, выждав пару секунд, продолжил: – Вы знаете, что делало здесь это существо? Чем занималось и почему убило Дамаска?

– Могу представить. – Судорожно вздохнув, он показал на купол, переливавшийся яркими красками. – Это их бог, бог племени, к которому принадлежала девушка. Может быть, не бог, а демон… В общем, непонятное для дикарей явление, такое же, как солнце, звезды или молния в грозу. Богам и демонам приносят жертвы и строят алтари. Взгляните, сколько тут камней, осколков стекла и ржавого железа! Если покопаться, найдем и медь, и бронзу, и латунь… Это приношения. Их полагалось бросать в колодец, и силовой экран, их бог, давал ответ вспышками пламени. Я думаю, по ним гадали, и девушка была кем-то вроде жрицы-прорицательницы. Она выполняла священный обряд, а мы… мы ее убили.

– Она раздавила Дамаска! – с гневом выкрикнул Хинган.

– Думаешь, она понимала, что делает? Дамаск для нее был странным насекомым, жучком, ужалившим ее пальцы. Ей и всему ее племени трудно понять, кто мы такие. Думаю, даже невозможно… – Он оглядел своих спутников и усмехнулся. – Мы слишком малы и ничтожны, чтобы претендовать на роль богов, хотя у нас есть бластеры и огнеметы. За демонов, впрочем, сойдем… за маленьких злобных демонов, явившихся из-под земли.

– Не унижай себя и нас, партнер, – промолвил Крит. – Мы – люди! Может быть, ты прав, и наши предки-великаны выстроили купола, соединили их тоннелями, наполнили Хранилища, а после превратились в крошек, в таких, как мы сейчас. Возможно! Не хочу гадать, какие у них были основания, чтобы совершить все это и навсегда уйти с Поверхности. Но людьми-то они остались! И мы тоже. А там, – Охотник посмотрел вниз, – там то ли человек, то ли огромный манки. Дикарь, который складывает мусор в кучу и украшает ее листьями.

– Это не листья, это птичьи перья, – устало возразил он и сел на краю пропасти, скрестив ноги. «Бесполезно спорить, – мелькнула мысль, – они не понимают, что с ними сотворили. Крит, разумеется, прав: не только рост и вес делают человека человеком. Но размеры – фактор приспособления к среде, и если они изменились столь радикальным образом, прежняя среда становится недоступной и, значит, необходима новая, искусственная. Но может ли она сравниться с той, которую отвергли? С Поверхностью – то есть с природой, со Вселенной, с Мирозданием? Нет, конечно, нет! Она безопаснее, но беднее и не содержит стимулов к развитию, а потому неизбежны стагнация, упадок и регресс». Он вспомнил Парагвая и других танкистов-хоккеистов и мрачно скривился. Пожалуй, регресс уже налицо!

Мадейра присел рядом, стараясь не смотреть на мертвую девушку.

– Как вы полагаете, Дакар, ее соплеменники будут мстить?

– Не думаю. Они решат, что на нее обрушился гнев богов. Что до нас… нас они просто не заметят, если не будем слишком высовываться.

– А… а другие? Другие существа, не люди?

– Для многих из них мы представляем лакомую добычу. Для комаров и муравьев, клопов и головастиков. Еще для птиц, собак и кошек. Панцирь, может, и не раскусят, но нам от этого не легче – сглотнут целиком.

Блюбразер нервно поежился.

– Не вернуться ли нам? Что бы мы ни нашли в дальнейшем, что бы ни выяснили, все меркнет перед уже сделанным открытием – перед тем, что Поверхность населена огромными людьми и, вероятно, столь же огромными хищниками. Было бы лучше…

– Было бы лучше тебе помолчать, – перебил Крит. – Я еще не собираюсь в Мобург. И не соберусь, пока не увижу что-то поинтереснее пузыря в цветных разводах и здоровенного трупа. В скафе нам ничего не угрожает. Мы полетим за вторую стену и исследуем окрестности. Как ты считаешь, Дакар?

– Полетим, но завтра, – вымолвил он. – Близится вечер, потом наступит ночь. Ночью надо остаться здесь.

– Почему?

– По многим причинам. Во-первых, нужно похоронить Дамаска или хотя бы попрощаться с ним. Во-вторых, взгляни на этот двор – он покрыт тетрашлаком, за сотни лет травинка не проросла, и нет ни насекомых, ни птиц. Думаю, купол их тоже отпугивает… Безжизненное место и безопасное для нас. А кроме того… – Он помолчал, хмурясь и вздыхая, потом добавил: – Кроме того, соплеменники девушки могут явиться за ней, и мы их увидим и проследим до стойбища. Но если они не придут и труп начнет разлагаться на жаре, дело плохо. Появятся мухи, и муравьи, и хищные птицы.

– Это опасно?

– Для нас – опасно! Мы тут чужие, Крит, такие же чужие, как пришельцы со звезд. И к тому же слишком крохотные…

Охотник поднял голову, взглянул, прищурившись, на солнце и сказал:

– Решено, останемся здесь. Возникнет опасность – залезем в скаф и скроемся под куполом, можем даже в ангар спуститься, но это в самом крайнем случае. Мы с Мадейрой хотим поглядеть на звезды и луну. – Крит похлопал блюбразера по спине. – Говорят, незабываемое зрелище! Верно, Дакар?

– Верно, – отозвался он, поднимаясь на ноги.

* * *

Солнце садилось, щедро расплескав последние лучи по небу. В зените, где плыли белые полупрозрачные облака, небосвод был нежно-голубым, на западе – розовым, с оттенком червонного золота, а на востоке, где висела бледная луна, начал темнеть. Солнечный диск, огромный и алый, как всегда бывает на закате, коснулся внешней стены и неторопливо пополз вниз; ее четкая прямая вершина отсекла от диска нижнюю четверть, затем половину, три четверти и наконец скрыла его целиком. Луна, наливаясь серебряным светом, поднималась, будто вторая чаша небесных весов, и сероватые пятна проступали на ней все отчетливее. Насколько он помнил, их рисунок не изменился, да и сама луна казалась не больше, чем в его эпоху. Созвездия тоже не изменились – он легко нашел Кассиопею, Пояс Ориона, Малую и Большую Медведицы. Получалось, что от родной эпохи его отделяют не миллионы лет, а только тысячелетия, два или три; может быть, еще и меньше. Эта мысль согрела его, хотя принципиальной разницы между холмами и горами времени не было никакой – то и другое надежно скрывало прошлое.

На закате они похоронили Дамаска, сдвинув манипуляторами огромный камень. Броня выдержала удар, но череп был разможжен, шея сломана, а лицо превратилось в кровавое месиво. Крит и Хинган сняли с погибшего панцирь, Эри сказала слова прощания, Мадейра извлек из своих регистрирующих приборов медленную тягучую мелодию. Тело сожгли излучателем скафа, прах развеяли по ветру, и когда последняя пылинка улетела с тетрашлаковой стены, Крит горько произнес:

– Ушел, как последний капсуль… Гниль подлесная! Один из лучших Охотников!

Эта эпитафия была ему непонятна. Наклонившись к Эри, он тихо спросил, что означает сказанное Критом, и та пояснила, что между статусом жителя Мобурга и процедурой смерти имеется некая связь. Капсули умирают под сон-музыку, безболезненно, но без затей, а людям достойным положены предсмертный пир с одалисками и стимуляция центров наслаждения в мозгу. Существовало семь разрядов эвтаназии, более или менее пышных, но кончались они одинаково: измельчителем, трубами и башнями в латифундиях, где черви-ассенизаторы перерабатывали органику в компост.

Для ночлега Крит выбрал место рядом с самым куполом. Его свечение было неярким и не мешало любоваться небесами; цветные круги и овалы медленно плыли по выпуклой поверхности пузыря, будто аккомпанируя мерцанию звезд, движению облаков и порывам несильного ветра. Они поели – проглотили пищевые капсулы и какое-то средство, захваченное Мадейрой, препарат имунной защиты от болезнетворных вирусов. Потом уселись у скафа; Хинган достал баллончик с грушевым вином, и все отхлебнули по глотку, помянув умершего.

– Жаль, что он не увидел звездного неба, – произнес Мадейра. – Чарующее зрелище! Я сделал запись и проиграю ее в тот день, когда отправлюсь в Стволы Эвтаназии.

– Если доживешь до них, – мрачно заметил Хинган.

– Постараюсь. Скажите, Дакар, что порождает мерцание звезд? Одни из них яркие, другие светят еле-еле… Это зависит от расстояния?

– Не только, – ответил он, чувствуя тепло приникшей к нему Эри. – Светимость звезд различна. Есть голубые и белые гиганты, в десятки и сотни раз более яркие, чем Солнце, есть красные карлики и переменные звезды, цефеиды, есть объекты, которые кажутся звездой, но на самом деле это огромная галактика. Земная атмосфера заставляет их мерцать. Что до расстояний…

Внезапно он смолк; мысль о звездных расстояниях потянула за собой другую, заставив его приподняться в возбуждении. Он повернулся к Мадейре. Лунный свет скользил по лицу блюбразера, и мнилось, что оно вылеплено из белого гипса.

– Вы говорили, что мы в тридцати мегаметрах к северу от Мобурга? То есть в трехстах километрах, считая прежней мерой… Мобург под Валдайской возвышенностью, и значит… значит… – Он вдруг ощутил, как замерло и тут же гулко ударило сердце. – Это значит, что мы вблизи большого города… древнего города, в котором я родился и прожил жизнь… Там, за стеной – Петербург!

– Ты уверен? – спросил Крит.

– Да! Огромный зал с траншеями и каменными обломками, что около ангара скафов – это станция метро. А метро прокладывали только в самых больших городах.

– Метро?

– Вид подземного транспорта, предшественник ваших трейнов, – пояснил он. – Кроме того, завод, что под нами… Такие заводы наверняка строились в крупных промышленных центрах, где сосредоточены запасы всякого сырья. Думаю, здесь не один завод – ведь город вроде Петербурга битком набит металлом. Станки, машины, рельсы, трубы, провода, мосты и арматура зданий… Неужели все разобрано? Разобрано, разбито, свезено сюда и переплавлено в крохотные слитки? Не может быть!

– Не может, – согласился Крит. – В пирамидах этих дикарей есть металл и стекло. Что-то, выходит, осталось, как ты и думал, Дакар. И здесь осталось, и в Киве, и в Сабире… Здесь и там дикари швыряют мусор в защитные экраны, считая их…

Охотник замялся, вспоминая слово, и он подсказал:

– Богами или демонами, которым требуются жертвы.

– Да. Это не очень понятно мне, но главное мы выяснили: ненужное сгорает, нужное падает в шахту, перерабатывается и едет в Хранилища. И никаких пришельцев, гниль подлесная! Эти пришельцы со звезд – фантазия кормчего Йорка. Умный человек, однако…

Мадейра встрепенулся:

– Ты говоришь, кормчий Йорк? Он удостоил тебя беседой?

– Удостоил и наговорил кучу нелепостей. Когда же я пытался возражать, кривился и щелкал пальцами. Вот так! – Охотник резко прищелкнул. – А теперь мы знаем, что прав Дакар, и никаких пришельцев…

«Щелкал пальцами, – подумал он, теряя нить разговора. – Характерный жест! В определенном смысле признак человека влиятельного, властного, не терпящего возражений… Вроде магистра в маске и серой мантии».

– Кто он такой, этот Йорк? Гранд или персона королевской крови?

– Кормчий мобургского филиала Биоресурсов, – ответил Крит. – Что там короли да гранды, куда им до главного обра! Он да кормчий ВТЭК – первые люди под куполом. Но с втэками я дела не имел. Не удостоился! – На губах Охотника зазмеилась усмешка. – Если желаешь, Дакар, я тебя представлю Йорку, когда вернемся. Пришельцев со звезд мы не нашли, так будет ему пришелец из прошлого! Думаю, у вас найдется о чем поговорить!

– Кажется, я уже… – начал он, но тут случилось сразу два события: Мадейра дернул его за рукав и завизжала Эри.

Что-то огромное, мохнатое устремилось к куполу из темноты – выпуклые чудовищные глаза с острыми жвалами между ними, распростертые серые крылья, пухлое длинное туловище. Он успел заметить лапы толщиной с человеческое бедро и гибкие двухметровые отростки – или антенны?.. – которые вибрировали над глазами, словно ощупывая воздух. Реакция Охотников была мгновенной: Эри, не вставая, выпалила из разрядника, Крит и Хинган метнули две огненные струи, рассекшие летуна. Опаленные крылья закружились, медленно планируя, голова и часть обугленного тела по инерции врезались в купол. Вспышка, легкий запах гари, световой фонтан, взметнувшийся на мгновение… Он поднялся и поймал падавшее сверху крыло. Оно было удивительно легким, усыпанным маленькими чешуйками.

– Жаль, я не силен в энтомологии… По-моему, это ночной мотылек – из тех, что летят на свет.

– Опасный? – спросила Эри, сунув за пояс разрядник.

– Не знаю, милая. Для человека – нет, а вот для нас… Мы так малы, что даже с комаром не справимся без излучателя.

– Что такое комар?

– Мелкое кровососущее насекомое. – Он выпустил крыло бабочки и посмотрел на свой кулак. – Нет, комара мы, пожалуй, пришибем, а муху, овода или кузнечика – сомневаюсь! Не говоря уж о птицах… Не для нас Поверхность, не для нас! Теперь Мадейра, друг мой, я понимаю…

Они опять уселись, прислонившись к надежному корпусу скафа. Звезды молча перемигивались над ними, чуть ущербный диск луны неторопливо полз к зениту, ветер доносил запахи камня, воды и зелени.

– Что вы понимаете, Дакар? – спросил блюбразер.

– Слова магистра, с которым вы меня свели. О том, что есть поверье или мнение, будто наверху таится опасность, неведомая опасность, подстерегающая людей. Кто-то постарался внедрить эту идею – мне кажется, давно – в эпоху заселения подземных куполов. И наш магистр…

– Он ведь просил не говорить об этой встрече! – с отчаянием простонал Мадейра.

Крит нахмурился и грозно засопел:

– Что еще за встреча? И что за магистр? Ну-ка, выкладывай, пасть крысиная! – Поднявшись, Охотник наклонился над Мадейрой и тряхнул его за ворот. – С кем ты свел моего партнера? Говори! Он ведь как вчера из инкубатора, не больше младенца понимает! Его обмануть, как банку «писка» вынюхать!

– Оставь Мадейру, Крит. Я не младенец, и обмануть меня непросто. Я расскажу! Я не давал магистру слова, что буду хранить молчание, а кроме того… – Он повел рукой, охватывая лежавшее перед ними пространство, и добавил: – Кроме того, эта реальность так поразительна и так опасна, что ничего нельзя скрывать. Сокрытие любой информации есть преступление – ведь мы не знаем, что нам пригодится, что сможет нас спасти. Мы даже не знаем, зачем нас сюда послали… Думаю, не для того, чтобы ловить мифических пришельцев.

– Верно мыслишь, парень! – рявкнул Хинган, стукнув по колену кулаком. – Ну, так с кем ты встретился? Когда и где?

– У Мадейры, в тот день, когда вы готовились к походу. Там был человек, одетый в серое и в маске… спонсор-покровитель блюбразеров. Тоже делал так. – Он щелкнул пальцами. – Очень информированная личность! Тот самый кормчий Йорк, наверное… Кстати, вы знаете, кто такой кормчий?

– Об этом позже! – распорядился Крит. Глаза его сверкали. – Рассказывай, партнер!

Он рассказал, не пропустив ни малейшей детали. Трое Охотников слушали, каждый по-своему: Эри хмурилась, Хинган поминал то крыс, то манки, то Отвалы, а предводитель экспедиции сидел с каменным лицом. Когда рассказ закончился, Крит повернулся к Мадейре и веско, негромко произнес:

– Ты – Свободный! Ты служил у втэков, стал потом блюбразером, но ты – Свободный и наш партнер! От партнеров ничего не скрывают, приятель. Дакару простительно, он не силен в наших обычаях, но тебе они известны: все, что относится к делу, принадлежит всем! Не хочешь раскрывать свои секреты, не входи в партнерство. Но если уж вошел… – Охотник сдвинул брови и, положив тяжелую руку на плечо Мадейры, вымолвил: – Мы еще поговорим об этом, Мадейра. А сейчас – все! Спать! Первым дежурит Хинган, потом Эри, я – последний. Спать!

* * *

Спать? Разве уснешь рядом с домом, в родных местах, где все живое, настоящее – и небо, и ветер, и воздух, и запахи, плывущие в нем… Все знакомо, все близко и так безумно далеко! Все за двойным барьером, неодолимым, как броня, в которую он упакован: время – один барьер, другой – его собственное ничтожество. Он – букашка, крохотная тварь; курица склюнет и не заметит!

С первым барьером он почти смирился. Он уговаривал себя, что там, в своем прошлом, жил бы все равно не больше года и все равно потерял бы сына и жену. То есть, конечно, они бы его потеряли… А перед тем настрадались, глядя, как он мучается… Может, оно и к лучшему, что он исчез – вернее, исчез его разум, а бездыханное тело где-то валялось, пока его не нашли, потом доставили к прозектору, определили диагноз, инфаркт или инсульт… Так и быстрее, и меньше горя для родных. «Сын поймет, что это к лучшему, – думал он, – а вот жена – навряд ли. Сын был взрослым и как бы отдельным человеком, а с женой мы составляли единое целое, и что бы в этом целом ни болело, что бы ни страдало, потеря мнилась страшной».

Но неизбежной – это он признавал. И если жизнь продолжалась, пусть в теле Дакара и в незнакомых временах, он был согласен жить. Тем более что новый мир стал потихоньху обрастать людьми, к которым он испытывал приязнь и иные чувства, более сильные и нежные. Ему казалось, что он найдет тут какую-то цель или цели, оправдывающие его существование – скажем, поднимется на Поверхность и сотворит о ней десятки клипов. Зная притягательную силу искусства, он верил, что это изменит ситуацию; найдутся люди, те же блюбразеры, которые последуют за ним, чтобы взглянуть на небо и солнце и заселить пустынные равнины. В мечтах он видел множество колоний, которые возникнут там и тут, на месте Петербурга и Москвы, Парижа и Нью-Йорка, видел тысячи машин и миллионы работников, расчищающих завалы и восстанавливающих города. Почему бы и нет? Ведь подземные жители так многочисленны, а техника их так совершенна! Как всякий человек, он мечтал о великом и даже мнил себя в какие-то моменты спасителем цивилизации, в то же время понимая, что грандиозные свершения могут оказаться миражем. Пусть! Пусть за ним пойдут немногие, пусть десяток, или трое, двое, или один, но самый дорогой и близкий! Он построит дом и будет жить в нем с Эри, растить детей, охотиться и снова приручать животных… Он сделает так, что об этом узнают в куполах, и кто-то, может быть, последует его примеру…

Теперь его намерения рухнули, мечты пошли прахом, и это был чудовищный удар. Поверхность закрыта для людей! Вернее, для тех существ, какими они стали… Ни один энтузиаст не согласится жить здесь, подвергаясь ежесекундной опасности от птиц, животных, насекомых и дикарей-гигантов. Ни один! Даже такой храбрец, как Крит-Охотник…

Не открывая глаз, он горько усмехнулся. Домик для Эри? Где? На сосновой ветке или в древесном дупле? И что они станут там делать? Летать на стрекозах, доить тлей, охотиться на бабочек и воевать с муравьями? Чушь, нелепость!

Он застонал от разочарования, потом, стараясь успокоиться, переключился на другие мысли. Он ощущал необходимость как-то обозначить преобразование, свершившееся с человечеством, и, поразмыслив, решил, что термин «Метаморфоза» вполне подходит. Кто ее затеял и зачем? Эти вопросы являлись весьма любопытными, но, как ему казалось, сейчас представляли лишь исторический интерес. Гораздо важнее другое: была ли Метаморфоза обратима? Ее, разумеется, осуществили с помощью каких-то установок и методик, наверняка генетических, – так почему не повернуть обратно? Что ни говори, а этот новый мир владеет огромными знаниями в части генетики, здесь клонируют живых существ и производят джайнтов – по местным понятиям, великанов… Можно ли такое повторить с людьми? Конечно, не с нынешним поколением, а с теми, что придут ему на смену?

«Метаморфоза затрагивает тело, но не разум, плоть, но не дух, и это главное, – подумал он. – Каким бы способом она ни совершалась, сознание – или, если угодно, душа – остается на месте и не претерпевает изменений. Я сам тому живое доказательство! Крохотный мозг Дакара вместил сознание Павла Лонгина, его индивидуальность, опыт и воспоминания – все, кроме последних дней, часов или минут. Но эта потеря, скорее всего, связана с шоком, и если разум подтолкнуть, то все вернется. Возможно, взгляд на город, на родные палестины, и даст такой толчок…»

Он отложил эту мысль в копилку памяти и стал рассуждать о странном поведении своей возлюбленной и спутников-мужчин. Казалось, идея обратной Метаморфозы не воодушевила никого из них, просто в голову не пришла – ни Эри с Критом и Хинганом, ни любознательному Мадейре. А почему? Может быть, им хватило других впечатлений на Поверхности? Небо, солнце, звезды, эта гигантская девушка и гибель Дамаска… Ошеломительно, в самом деле! Или они не желают даже помыслить о превращении в нормальных людей? Нельзя исключить и этот вариант. Размеры их тел согласованы с их средой обитания, а не с реальным миром – чего они, возможно, еще не осознали. Но надо надеяться, поймут! Поймут и захотят найти те установки для Метаморфозы! Если они еще остались на Поверхности…

Искать придется не только их, подумалось ему. Книги, записи, произведения искусства – все, что сохранилось и что поможет восстановить потерянное, тысячелетия истории, творения гениев, великие имена, сокровища философской мысли. Теперь он понимал, зачем все это вычеркнули, вымарали из памяти потомков: для обитающих в подземельях история должна была начаться как tabula rasa, с чистого листа. И написали на этом листе немногое, лишь то, что в Эру Взлета прогресс достиг невиданных высот, и предки сотворили купола, Хранилища, тоннели трейнов и промзоны. Еще добавили мелким шрифтом, что человек издревле жил в пещерах, прятался, как таракан, в щелях и никогда не поднимался на Поверхность.

Он знал: историю фальсифицировать гораздо легче, чем биологию, физику и химию. Науки о природе обладают естественной самозащитой, всякая теория, любая модель должна отражать реальность и проверяется на практике. Если теория неверна, не сконструируешь мост, ракету, генератор, останешься без энергии, без транспортных средств и в конечном счете без хлеба. Но историческая дисциплина сама обороняться не могла, ибо творилась людьми на основании фактов, допускавших различные интерпретации, а если факт кого-то не устраивал, его не возбранялось вычеркнуть. В его времена это было делом обычным: одни отрицали зверства сталинистов и нацистов, другие изобретали великую империю славян, которая зародилась где-то на Таймыре, третьи доказывали, что человечество произошло от лемуро-атлантов, спящих теперь в гималайских пещерах. Любой из этих домыслов мог стать явлением глобальным при надлежащей финансовой поддержке, укорениться в сознании масс и превратиться почти в религию. Или в религию без «почти».

Ничего нового в эту Эпоху Взлета не придумали, решил он; все та же ложь на исторические темы, только помасштабней. А чем крупнее ложь, тем ей быстрей поверят – не просто поверят, а будут отстаивать с пеной у рта. Человек никогда не жил на Поверхности! Надо же!

Эта мысль была последней – он все-таки уснул.

* * *

Утром пришли дикари: пять мужчин с рогатинами и топорами, а с ними старец – сгорбленный, седой, но шагавший довольно уверенно. Наконечники рогатин и лезвия топоров были выкованы из железа – без особого изящества, грубовато, но надежно. Мужчины – видимо, охотники – были облачены в накидки из волчьих и лосиных шкур, короткие кожаные штаны и некое подобие сапог. Все, как один, бородатые, но бороды разные: у одного – до пояса, с заметной проседью, у другого длиною в три пальца, у остальных – по грудь. Старик кутался в плащ с капюшоном, такой же, как у мертвой девушки, и, судя по величине, сделанный из целой медвежьей шкуры. Вокруг капюшона и на плечах были нашиты латунные бляшки, а на перевязи болтался нож в деревянных ножнах.

Он наблюдал за этой картиной из скафа, парившего у внешней стены. Даже с такого расстояния фигуры и лица дикарей казались огромными, а мимика – непонятной: губы почти не видны между усами и бородой, глаза скрыты нависшими бровями, лоб – густыми темными волосами. Дикари переговаривались резкими гортанными голосами, и в речи он не уловил знакомых слов – то ли их не было вовсе, то ли изменившееся звучание делало их непонятными. Он даже не сумел определить, на что похож язык и из какого корня происходит: тюркского, славянского или германского. Но слов в этом языке было немного, больше жестов.

Старик первым приблизился к расцвеченному яркими красками пузырю, швырнул в него несколько камней и железяк, замер, всматриваясь в поднявшиеся протуберанцы, и только после этого взглянул на девушку. Старший из мужчин что-то произнес – его басистый отрывистый голос раскатился так оглушительно, что сидевшие в скафе зажали уши. Старик ответил невнятным возгласом, вытянул к куполу руки, затем показал на камешки, железки и осколки стекла, наваленные у колодца, и на девушку. Мужчины кивнули. Старший снова рявкнул, и четверо тех, что помоложе, подняли плащ с телом и направились к воротам. Их предводитель и старец в медвежьем плаще шагали сзади.

– И что это значит? – спросил Мадейра. – Вы понимаете их язык, Дакар?

– Нет. Но примитивные реакции понять несложно, и думаю, я разобрался с этой сценой. Старик – колдун или шаман, иначе, личность, которая общается с потусторонним миром. Он бросил камень и получил ответ: жертва, принесенная девушкой, не была угодна богам, и те ее убили. Примерно так, друг мой.

– Вы обещали объяснить мне, что такое боги и этот… как его… потусторонний мир.

– В другой раз. Время не очень подходящее. – Он повернулся к Криту, сидевшему в соседнем кресле: – Проследим за ними?

– Да. Вперед, Хинган! И поднимись повыше, гниль подлесная!

– Как можно выше. Во-первых, я хочу взглянуть на местность с высоты – вдруг я ее узнаю, если сохранились какие-то ориентиры. А во-вторых, здесь могут быть деревья – до двух километров в привычном вам масштабе.

Но за стеной оказались развалины. Они тянулись вдоль древнего шоссе и нескольких пересекавших его улиц, покрытых, вероятно, тетрашлаком и хорошо заметных в хаосе бетонных плит, битого стекла и ржавой арматуры. Деревья тут тоже были, но подальше – шоссе седлало холм, заросший зеленью. У его подножия располагалась большая площадка, посреди которой, окруженный трехметровыми стенами, переливался и сиял радужный пузырь. Площадка лежала у шоссе, к ней вели несколько подъездов, а по другую ее сторону, врезанное прямо в склон холма, белело здание – фасад с шестью колоннами, без окон, но с провалами дверей.

«Станция метро, – подумал он, – но мне незнакомая. Оно и понятно – город расширялся, рос… Может, надпись какая сохранилась?»

– Мы можем подлететь к белому зданию у холма, а после догнать дикарей? – спросил он Хингана. Что-то подсказывало ему, что это будет правильным решением.

– Нет проблем. – Хинган покосился на Крита, и тот кивнул.

Скаф ввинтился в воздух, будто артиллерийский снаряд. Площадка с шахтой и силовым экраном стремительно промелькнула внизу, холм вырос до размеров Гималаев, здание приблизилось – обглоданные временем колонны, темные проемы дверей, на треть засыпанные мусором, и полустершаяся надпись на фронтоне. Первое – «П», за ним, пожалуй, «У» и вертикальная палочка, остаток «Л», или «Н», или опять же «П»… Пропуск, и еще две сохранившиеся буквы, «О» и «В»… Потом вроде бы «С» и «К», снова пропуск, и отчетливо различимое «Я»…

«ПУЛКОВСКАЯ», – прочитал он. Пулковские высоты! Наверное, ветку метро проложили до самого Южного кладбища… А здание станции вполне прилично сохранилось – во всяком случае, не тянет на миллионы лет, да и на десять тысяч тоже. Несколько веков, семь, или восемь, или тысячелетие… Может быть, эта их Эра Взлета началась в двадцать первом веке, да в нем же и закончилась?

– Ну как, партнер, сориентировался? – спросил Крит.

– Да. Можем лететь за дикарями. – Он подождал, пока Хинган не развернет машину, и принялся объяснять: – Позади и левее от нас – аэропорт, там садились и взлетали самолеты, прямо по курсу – два небольших города-спутника, Пушкин и Павловск, с парками и царскими дворцами, а слева – южная городская окраина, где я когда-то жил. Купчино, Дунайский проспект, дом сорок, квартира… то есть патмент двадцать девять.

У него перехватило горло; стыдясь своей слабости, он начал кашлять. Эри привстала, наклонилась к нему, заглянула в лицо – глаза у нее точно такие, как были у его жены, когда он приезжал домой с диализа.

– А что на холме, Дакар? – Дыхание Эри коснулось его виска. – Там все зеленое, как на плантации «Хика-Фруктов»… Это и есть деревья?

– Деревья, кусты, трава… впрочем, трава для нас все равно что джунгли Амазонки… Еще там обсерватория. Пулковская обсерватория, в которой трудились астрономы – те, кто изучал Солнце, планеты и звезды.

Он не успел закончить фразу, как осознал ее важность. Обсерватория! Что-то с ней ассоциировалось, что-то такое, что объясняло произошедшее с ним – может быть, не до конца, не полностью, но связь, безусловно, имелась. Он замер, словно охотник, выслеживающий мысль-добычу, но она уворачивалась и пряталась, никак не желая проявиться, всплыть из глубин подсознания. «Необходим еще один толчок, – подумал он, – еще какая-то деталь – вид здания, пусть даже разрушенного, или имя человека…» Имя почти вертелось на языке, но вспомнить его он не мог.

– Что с тобой? – спросила Эри. – Ты выглядишь так, будто выиграл тысячу монет в блошиных гонках!

– Или проиграл, – усмехнулся Крит.

– Инверторы очень впечатлительны, – пояснил Мадейра. – Должно быть, знакомые картины его волнуют и вызывают множество воспоминаний. Ведь он здесь в самом деле жил! Мы более не можем сомневаться, что все, о чем рассказывал Дакар, не домыслы, а истинная правда. Вот она, перед нами: город на Поверхности, под синим небом, зеленые деревья и дороги, руины древних зданий и даже люди! Хотя о том, какие это люди, Дакар не говорил. Немного великоваты, вы не находите?

Мысль ускользнула окончательно. Но про обсерваторию он помнил! Помнил и даже почти представил помещение, где находилось… что? Зал без единого окна – не зал, а камера с бетонными стенами, и он стоял в ней вместе со своим знакомым, чье имя не всплывало в памяти. Был еще, кажется, кто-то третий, но он остался за дверьми, за монолитными дверьми из стали, такими, как на подводных субмаринах. Они находились в камере вдвоем, и тот человек, его знакомый, глядел на часы и говорил… Что говорил? Подожди, скоро увидишь… Или: сейчас начнется, Павел…

Вздрогнув, он выпрямился в кресле, бросил взгляд на развалины внизу, на людей-гигантов, тащивших мертвую девушку, и нерешительно произнес:

– Я хотел бы вернуться туда, где мы поднялись на Поверхность, к холму и шахте. Не сейчас, потом… Сначала осмотримся, разыщем стойбище дикарей, обследуем город и поглядим, не найдется ли в руинах чего-нибудь ценного. Тут были музеи, великолепные музеи… вдруг что-то сохранилось, и можно сделать голограммы… – Он сглотнул, вспомнив о пролетевших веках, и бросил взгляд на Крита: – Мы ведь вернемся сюда, партнер? Зачем, я не могу объяснить, но это очень важно. Не для вас, для меня.

– Вернемся, – подтвердил Охотник. – Куда мы денемся, пасть крысиная! Вернемся, если не сожрут те твари, которыми ты нас пугал. Тут шахта и экран… Другого пути в Мобург я не знаю. А пока… Давай, Хинган, прибавь скорость!

Скаф рванулся вперед, и воздух взревел, обтекая темный угловатый корпус.

Глава 20

Крит

Остановимся на других угрозах, перечисленных во Втором Пункте Первой Доктрины.

Неизбежность глобального экологического кризиса непосредственно вытекает из существующих масштабов технологической деятельности и связанного с нею потребления энергоносителей и сырья. Отметим следующие негативные явления: расширение озоновых дыр над полюсами; изменение климата (так называемый «парниковый эффект», ведущий к разрушительным наводнениям и ураганам, расширению пустынных зон и т. д.); техногенное засорение почвы, воды, воздуха и околоземного космического пространства; катастрофа биосферы – гибель лесов и водорослей, производящих кислород.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Восьмая, Пункт Первый

Даже с высоты двенадцати километров эти развалины казались неправдоподобно огромными – холмы и горы мусора, стекла, железа и искусственного камня, который Дакар называл то кирпичом, то бетоном, то асфальтом. Они бесконечно громоздились вдоль улиц, заросших зеленью, которая отступала лишь там, где древнее непрочное покрытие сменял несокрушимый тетрашлак. Деревья тоже были гигантскими, гораздо больше, чем в латифундиях Фруктовых, и самого разнообразного вида, с белыми, коричневыми, золотистыми и темными стволами, с узкими и широкими листьями или с пучками шипов в человеческий рост. Ничего полезного на них, похоже, не росло, зато гнездились крылатые твари, птицы, как сказал Дакар, и все они, те, что поменьше, и те, что побольше, выглядели устрашающе. Когтистые лапы, острые длинные клювы, глаза величиной с тарелку или блюдо… Самые крупные почти не уступали скафу размерами, а в вышине, у самых облаков, кружились голубовато-белые чудища еще крупнее, вопившие тоскливо и пронзительно. Чайки – так их назвал Дакар.

Нет, Поверхность была не для нормальных людей! Впрочем, что и кого считать нормальными? Может быть, инвертор прав, и нормальные – те шестеро ублюдков в шкурах, что тащили убитую Хинганом женщину. В конце концов, он доказал, что не обманывает нас, что все его рассказы – истина, как справедливо заметил Мадейра, что города, дороги, транспортные магистрали, построенные под открытым небом до Эпохи Взлета, в самом деле существуют. К тому же местность была ему явно знакома, хотя он пару раз признался, что город вырос и какие-то районы он не узнает, а от многих зданий, памятных ему, не осталось даже развалин. Все это было в порядке вещей, если вспомнить об истекшем времени, и лично я уже не сомневался в правдивости Дакара. Он допустил ошибку лишь в одном – в размерах тварей, обитавших в этом древнем городе, на небесах и на земле.

Учитывая все это, вполне вероятно, что он поведал истину о нас самих, и в этом мире мы – козявки, а настоящие люди – гиганты-дикари, произошедшие Пак знает от кого. Возможно, от племен еще более диких, от тех, кого не пожелали отловить и запихнуть под купола… Если и это было правдой, пришлось бы согласиться, что предки выкинули с нами нехороший фокус.

Но зачем? С какими целями? Я старался об этом не думать – тем более что у меня хватало поводов для размышлений. Еще как хватало, гниль подлесная! Взять хотя бы свидание Йорка с Дакаром при содействии Мадейры… Что это значило, крысиный помет? Ежели кормчий имел информацию о заводах и древних трейн-тоннелях, соединявших их с Хранилищем, то поиски фирмы «икс», а заодно и ходов на Поверхность, были так же бессмысленны, как выдохшаяся оттопыровка. Нюхай не нюхай, толку – ноль… Откуда поступает неучтенное сырье, куда его везут и как выбраться наверх – все это кормчему было известно. Так отчего не дать нам нужные инструкции, чтоб мы не тратили зря время за Ледяными Ключами? Что за игра, в которой Йорк одной рукой подпихивает нас, другой придерживает за штаны? Или эти руки принадлежали разным людям, Йорку и тем, кто мог «позаботиться» о Дакаре, пришельце из прошлого?

Борьба внутри Общественных Биоресурсов? Какие-то разборки между обрами и втэками? В жизни о таком не слышал! У каждой из этих контор свои задачи, свои интересы, но мудрые предки устроили так, чтобы они не конкурировали и не пересекались. И, уж во всяком случае, не приплетали к своим делам блюбразеров или же нас, Охотников.

Но кроме подобных вопросов были и другие, ввергавшие меня в недоумение. Ну, например – подыгрывал ли Конго Йорку или, как все мы, ничего не знал о старых заводах и шахтах, ведущих на Поверхность? Кто и зачем спровоцировал схватку стекольщиков и Оружейного Союза? Кто трижды покушался на меня? Какая связь между блюбразерами и кормчим Йорком, первым в ОБР лицом? С чего бы Йорку объявлять себя их покровителем?

Я решил, что при первом же удобном случае прижму Мадейру и добьюсь ответов на свои вопросы. Лучше это сделать здесь, пока мы на Поверхности, где Мадейре от меня не отвертеться. Места тут жутковатые, и, если не будет внятных ответов, можно и вовсе пропасть… Такой вариант не исключался – в том случае, коли Мадейра примется упорствовать. Конечно, он мне приятель, но собственная шкура стоит подороже.

Я размышлял над этим, пока машина выписывала в воздухе круги, преследуя шестерку дикарей. Двигались они медленно, и Хинган, сбросив скорость, то обгонял их, то возвращался назад и зависал над их головами. Они шагали по тропе, проложенной среди развалин, и Дакар заметил, что эта дорога ведет на восток. Восток – то направление, где поднимается солнце, а место, где оно садится, будет западом. Древние, уже забытые слова… Даже Мадейра их не помнил.

– Заметная тропинка, – произнес Дакар, всматриваясь вниз. – Часто ходят. А давно ли?

– Не менее трех лет, – ответил я, припомнив, что рассказывал мне Кассель.

– Откуда ты знаешь?

– По данным ОБР, сырье в заводские шахты стало поступать три года назад. У нас, в Мобурге, а еще в Киве, Сабире и Дайле.

Дакар задумчиво покивал головой.

– Выходит, они совсем недавно рискнули приблизиться к городу… Нет, пожалуй, не так! Думаю, что кратковременные экспедиции за металлом были всегда, а теперь они поселились где-то поблизости, здесь и около других городов. Вылазки стали чаще, и наконец они обнаружили защитные экраны над шахтами. Сначала, видимо, перепугались, увидев, как гибнут насекомые и птицы, затем подумали, что боги нуждаются в приношениях. С этого времени в шахты стали бросать металл и стекло, и в результате включилась автоматика заводов.

– И это обеспокоило ОБР, – продолжил я. – Хранилища пополняются, а почему – непонятно!

– Если так, – заметил Дакар, морща лоб и поглядывая на Мадейру, – то Йорк задумал странную комбинацию, слишком многоступенчатую и сложную. Отчего не сделать проще – нанять Охотников и, предоставив им все сведения, отправить на Поверхность? Зачем гонять их по Штрекам и Отвалам в поисках ходов и фирмы «икс», которой, может быть, не существует вовсе?

Мадейра промолчал, а я подумал, что мы с Дакаром хорошо сработались, составив вместе полноценную и здравомыслящую единицу. В чем, в чем, а в здравом смысле ему не откажешь! Умеет задавать вопросы! А правильный вопрос уже половина ответа.

Фирма «икс», которой, может быть, не существует… Наверняка не существует, как и мошенников из ОБР, снабжавших сырьем компании Оружейного Союза! Снабжали, только не мошенники, а смотрители Хранилищ, и делали это по приказу Йорка и кормчих других куполов. Разумеется, тайно, а цель – спровоцировать кризис… Опять-таки – зачем?

Поразмыслив над этим, я сказал:

– Видишь ли, Дакар, чтобы отправить на Поверхность экспедицию, требуются веские причины. А кроме причин, надежные люди и, разумеется, инициатор дела. ОБР и ВТЭК не очень подходят на роль инициаторов, поскольку они…

– …гаранты стабильности среды, – перебил он меня. – Так?

– Примерно. Чтобы лицо из ОБР с высоким статусом рискнуло на какие-то телодвижения, резкие и необычные, многое должно случиться, причем тоже необычное, иначе лицо потеряет свой статус. Все его действия и принимаемые меры должны отвечать ситуации и нарастающим проблемам: расследование, поиски виновных и, если ничего не найдено, снова поиски, но уже в местах, куда обычно обры не суются.

Дакар ухмыльнулся.

– На этом фоне полезны пара-тройка покушений, война или небольшой мятеж… Знакомые игры! А кто-то убеждал меня, что в вашем мире нет политиков, интриг, борьбы за власть и даже самого понятия власти…

– Может быть, все это у нас есть, лишь называется по-другому. Не подскажешь как? – Я повернулся к Мадейре.

– Баланс между сохранением среды и борьбой корпоративных интересов, – буркнул он. Потом добавил, явно желая переменить тему: – Дорога, по которой идут дикари, видна вполне отчетливо. Не обогнать ли их?

Хинган не возражал, и мы устремились вперед, распугивая огромных черных птиц. Их стаи кружились над деревьями, оглашая воздух резким кашлем: «к-хар!.. к-хар!..» – похожим на звуки, которые производил Дамаск, пытаясь говорить. Вспомнив о его нелепой гибели, я помрачнел и уставился на петлявшую внизу дорогу.

Она бежала среди развалин, потом руины кончились, и нам открылась дикая местность с холмами, огромными деревьями и водоемами самых причудливых очертаний, гораздо большими, чем тот поток, которым я любовался в Киве. «Павловский парк, – пробормотал Дакар. – Дьявол! Ну и джунгли!» Тропа исчезла под кронами деревьев, зато появился более ясный знак – дымы, поднимавшиеся к небу за самым крупным водоемом. Возможно, он являлся тем, что называется рекой: вода в нем двигалась, несла сухие листья и бурлила в тех местах, где были навалены каменные глыбы. Дорога выходила прямо к ним, а на другой стороне, на берегу потока, высились конические холмы, накрытые шкурами, и дальше, у деревьев, – другие, более широкие и плоские. Над каждым из этих возвышений торчала труба, и две, особенно массивные, сейчас дымили, а рядом с ними толкалось по десятку дикарей. Остальные, оравы три или четыре, бродили около конических холмов или сидели у костра – кажется, готовясь к трапезе.

Скаф промелькнул над потоком, сделал круг и стал снижаться с солнечной стороны. Вскоре Хинган подвесил машину в ветвях раскидистого дерева – здесь мы находились в километре от земли и видели весь берег. Ветвь, торчавшая под нами, казалась толще четырех вагонов трейна, а на любом из листьев мы, все пятеро, могли бы улечься спать.

– У них шерсть на лице, как у манки, – с отвращением проронила Эри после недолгих наблюдений. – Не у всех, но у многих. Те, что явились к АПЗу, тоже были в шерсти.

– Это усы и бороды, милая, они растут у взрослых мужчин, – пояснил Дакар. – Те, что без шерсти, женщины и дети. Ты заметила, что у мертвой девушки не было волос на лице?

– Нет. Мне было страшно на нее глядеть. Такая огромная… и так близко…

Дакар кивнул с печальным видом и сообщил:

– У меня тоже росли волосы. Здесь и здесь. И кое-где в других местах.

– Неужели? – Эри коснулась его подбородка и щек. – Такие же, как у них?

– Точно такие же, и каждое утро приходилось их соскребать. А я ведь не был манки.

– Они тоже не манки, – поддержал инвертора Мадейра. – Примитивные люди, знакомые с одеждой, металлом и с огнем. И эти конусы из шкур… Это наверняка жилища.

– Вы правы, друг мой. Конусы – летние шалаши, а те, что в виде холмов – дома из бревен, засыпанные землей. Туда переселяются в холодное время и жгут огонь, чтоб обогреть жилище. И трубы… Раз есть трубы, значит, печи тоже имеются… Не такие уж они примитивные, эти ребята!

– Две трубы сейчас дымятся, Дакар.

– Кузница и мастерская горшечника. У одной землянки свалено железо, около другой – кучи желтой глины. А по краям костра развешаны горшки на железных треногах… Видите, такие круглые, закопченные?

Мы полюбовались на горшки, потом Хинган сказал:

– Пасть крысиная! В таком горшке можно сварить всех Охотников Мобурга!

– Запросто, – согласился я, и мы, дождавшись, когда Мадейра закончит съемку, снялись с ветки.

– На этот холм за речкой, – велел Дакар, показывая направление. – Местность вроде бы знакомая… по крайней мере, рельеф… Если я не ошибаюсь, там должны быть развалины дворца. Царский загородный дворец, в мои времена – музей… У вас есть музеи, Мадейра?

– Разумеется. В каждом куполе по одному.

– И что в них экспонируется?

– Везде одно и то же: чучело манки, чучело крысы, древняя книга из Отвалов, таракан и пара замороженных блох. Еще голограммы Пака и центральных районов других куполов с оригинальной архитектурой. Еще имитация тоннелей под городом – тех, что называют Старыми Штреками. Можно в них погулять и посмотреть видеозапись: манки едят Чогори, гранда Первой Алюминиевой… Запись, конечно, поддельная – один инвертор вашей Лиги постарался.

– И это все? Не густо! – разочарованно молвил Дакар и принялся расписывать, какие статуи, картины, чучела и книги хранились в их музеях.

Машина поднялась на холм, к развалинам. Здесь тоже было не густо: огромная площадка, засыпанная красновато-бурой пылью, из которой тут и там торчали зеленые стебли стометровой высоты, каменные глыбы и темные растрескавшиеся конструкции из чугуна – как оказалось, прутья дворцовой решетки. На одном из них устроилось двуглавое чудовище, тоже чугунное, в трещинах и величиной с наш скаф – такая же тварь, какую нам продемонстрировал Мадейра в тупике блюбразеров.

Дакар, видимо, вспомнил о том же и тоскливо вздохнул.

– Рельеф с двухголовым орлом, который вы нашли в метро… Знаете, Мадейра, что это было? Монета! Судя по размерам, российский рубль из моих времен.

О чем он толковал, никто из нас не понял. Монета есть монета – вещь абстрактная и существующая в виде цифр в пьютере и личном обруче. С нее голограмму не снимешь, руками не пощупаешь и ничего на ней не нарисуешь – ни двухголового чудища, ни задницы крысиной. Я сообщил об этом Дакару и в ответ услышал о металлических кружках и разноцветных бумажках с картинками. Нашу монету он назвал электронными деньгами – в его эпоху они тоже были.

Мы направились к центру города. Летели быстро, распугивая стаи черных птиц, круживших над руинами в таком количестве, что оставалось лишь удивляться, чем они кормятся в этой заваленной камнем пустыне. Цвет ее постепенно менялся: окраины были серыми и черными, затем появились бурые и темно-оранжевые пятна, которых становилось все больше и больше. Дакар объяснил, что на периферии стояли бетонные здания, обычно служившие жильем, а ближе к центру – более древние постройки из кирпича, который кое-где рассыпался мелкой оранжевой пылью. Глядя на эти свидетельства разрухи, он тоскливо вздыхал, мрачнел и оживился лишь тогда, когда мы добрались до реки.

Она была огромна, как и все водоемы в этом мире, – километров семьдесят в ширину, и по обоим берегам завалена камнями. Гранит из набережных, заметил Дакар, затем попросил Хингана направиться вниз по течению. В пяти или шести местах камней было особенно много; они торчали из воды, изъеденные временем, покрытые зеленью, укоренившейся в трещинах, и это было все, что осталось от некогда великолепных мостов. Здания по берегам реки выглядели лучше: их кровли рухнули, но чудовищно толстые стены еще поднимались где на один, а где на пару ярусов. Дакар называл их, Мадейра, снимавший местность своей голокамерой, записывал, мы с Эри и Хинганом глядели, потрясенные картинами разрухи и запустения. Этот древний город был таким большим! Все купола, сколько их есть на планете, могли поместиться на его территории – и, как утверждал Дакар, еще осталось бы место.

Слушая его отрывистые комментарии, я снова принялся искать причину свершившихся в прошлом перемен. Может быть, для наших предков, для людей-гигантов, планета была слишком мала? Мала для их городов и дорог, машин и жилищ, скудна ресурсами, которые поддерживают жизнь и цивилизацию? Может, они ощущали во всем недостаток – в энергии и плодородной земле, в воде и чистом воздухе, в необходимых металлах и местах для поселений? И вот, не в силах расширить жизненное пространство, они изменились сами и ушли с Поверхности… Почему бы и нет? Жизнь под землей гораздо спокойнее и сытнее, и всем хватает места, даже крысам.

Мы отклонились от реки в сторону захода солнца и пролетели над широкой магистралью, Невским проспектом, как пояснил Дакар. Дворцы, когда-то окружавшие проспект, лежали в руинах, но тетрашлаковое покрытие и огромные колонны, встречавшиеся каждые четыре километра, уцелели. Колонны даже не покосились, и на их вершинах, торчавших над зданиями, можно было разглядеть остатки металлических конструкций. Очевидно, всю эту улицу накрыли в прошлом куполом из стекла, валявшегося теперь внизу – огромные осколки кое-где сверкали в солнечных лучах, подобно вымощенным серебром дорогам. Они попадались в изобилии, в таких количествах, что Фирмы Армстекла не переработали бы их за целое столетие.

– Богатство! – пробурчал Хинган. – Какое богатство, потроха крысиные! И ведь с собой не заберешь!

Дакар удивился:

– Битое стекло? Какой в нем толк? Я представляю ценность металлов и сплавов, поделочных камней или, предположим, нефти… Но стекло! Зачем вам старое стекло?

– Оно является незаменимым сырьем для производства тетрашлака, триплекса, кристаллита и терилакса, – пояснил Мадейра. – Это различные виды армстекла, а из него изготовлено гораздо больше предметов, чем из металла, – покрытие улиц и тоннелей, жилые стволы, вагоны трейна, мебель, не говоря уж о куполе… Вспомните, этот скаф тоже из армстекла, из триплекса.

Магистраль снова вывела нас к реке и остаткам моста. За ним лежал низкий, поросший кустарником берег, подмытый и затопленный речными водами, с торчавшими тут и там стенами зданий. Над водой с пронзительными воплями носились беловато-голубые птицы – крылья величиной со скаф, загнутые крючком клювы, яростные глаза… Слева от нас высилось массивное строение, неплохо сохранившееся, справа простиралась гигантская площадь в кольце наполовину развалившихся стен. Кажется, эти древние дворцы успешней боролись с разрушительным временем, чем дома на городской периферии. Осмотрев их, Дакар произнес:

– Что останется от Ленинграда, случись в нем землетрясение? Санкт-Петербург… – И, увидев наши недоуменные лица, пояснил: – Шутка! Давайте спустимся у тех развалин. Это Зимний дворец и Эрмитаж. То есть бывший дворец и бывший Эрмитаж…

Хинган приземлил машину у стены, которая выглядела целее и прочнее других – во всяком случае, низ ее стоял, но все, что было выше, обрушилось во внутренние помещения. Та же картина была повсюду: завалы из кирпича и камней, груды земли, поросшие дикой растительностью, в которой Дакар опознал траву, холмы из серой и красноватой пыли, что замела бесформенные обломки мрамора, скопления стекла и древней битой керамической плитки. Может быть, под этим плотным, слежавшимся веками мусором и сохранились какие-то полости, комнаты, камеры или подвалы, но сверху мы их не заметили.

Наш проводник и эксперт хотел проникнуть внутрь. Он толковал о бесценных сокровищах, хранившихся некогда в этом музее, о потрясающих произведениях искусства и исторических реликвиях таких народов и времен, которые уже в его эпоху считались невероятной древностью. Кое-что мне удалось запомнить – римские и греческие статуи, саркофаги и плиты с надписями из Египта, картины сотен или даже тысяч диззи (он называл их художниками), предметы древних культов, вазы, книги, оружие, украшения… Все это, как считал Дакар, нужно извлечь из руин и передать потомкам – или хотя бы выяснить, что сохранилось под завалами.

Потомки меня не очень волнуют – тем более что я не знаю, как переправить в купол статуи двухсотметровой высоты или гигантские картины. Видимо, Дакар воображал себя таким же великаном, как населяющие Поверхность дикари, либо, что вероятней, соотносил размеры статуй и картин с прежним своим ростом. Реальность, однако, была другой. В реальности наш скаф лежал на древнем кирпиче длиною метров двадцать, и места ему вполне хватало.

Впрочем, мне тоже хотелось забраться внутрь строения. В каком-то смысле кормчий Йорк был прав с этой своей идеей о пришельцах – они тут имелись, не дикари, конечно, а наши предки, люди времени Дакара, столь же непохожие на нас, как птицы на копошащихся в земле червей. Не отдавая в том себе отчета, я стремился понять их побуждения, выяснить мотивы их поступков, сделавших нас пигмеями, – в общем, выведать то, о чем Дакар не мог мне рассказать. Я не питал надежды, что сумею с этим разобраться, но, быть может, такая задача по плечу Дакару? Быть может, какой-то знак времен, что наступили за его эпохой, явится ключом к загадке? И если этот знак существовал, то отчего бы не поискать его здесь, в таинственных руинах, в хранилище богатств, которые предки не смогли – или, возможно, не пожелали – взять с собой?

В стене зияли трещины, достаточно большие, чтобы пройти в них в полный рост. Я велел Дакару и Мадейре оставаться около машины под охраной Эри, а сам отправился с Хинганом в пешую экскурсию. В первых четырех щелях воздух был неподвижный, застойный – верный признак, что это тупики; мы выбрали щель, откуда чуть тянуло ветром, надвинули бинокуляры и углубились в ход под грудой мусора. Было заметно, что он лежит у самой Поверхности – ни светящихся мхов, ни червей в бесплодных кирпичных обломках, ни другой знакомой живности и, разумеется, ни капли влаги.

Мы продвинулись на сотню метров, затем еще на столько же, и миновали полость под гладкой каменной плитой. Керуленова Яма в миниатюре – пришлось спускаться и подниматься по колено в пыли, нащупывая дорогу между провалов и темных дыр, казавшихся бездонными. Когда поднялись наверх, Хинган вдруг замер на половине шага, уставившись в темноту. Втянув носом воздух, я повернулся, проверил, что под ногами надежная опора и что реактант огнемета включен.

– Чтоб мне всю жизнь компост жрать! И здесь эти твари! Пахнет! – проворчал Хинган и хищно оскалился.

– Пахнет, но не так, – возразил я. – Кислого духа нет, а в остальном похоже.

– Не дух меня интересует, а клыки. – Хинган предостерегающе поднял палец. – Идет… уже близко, тварь… Спорим, что пришибу первым?

– Когда пришибем, тогда посмотрим, – ответил я.

Тень, казавшаяся в бинокулярах алой, мелькнула в проходе, и наши огнеметы выбросили по струе пламени. Раздался пронзительный визг, тут же, однако, замолкший; Хинган пальнул для верности еще раз, и мы отправились поглядеть на добычу.

Осталось от нее немногое, хвост да обугленные кости, но и по ним было видно, что тварь не очень впечатляющей величины. Совсем крохотная, честно говоря: хвост – двухметровый, зубы – в четверть пальца, когтей и вовсе не заметишь. Хинган, великий охотник на крыс, пренебрежительно пнул ее ногой.

– Детеныш, что ли? И возиться не буду, клыки вышибать…

Мы двинулись дальше. Ход, созданный игрою случая, беспорядочно вилял, раздваивался и растраивался, но выбор направления был нетруден – мы шли за воздушным потоком. Слабый, но все же ощутимый, он вел нас вглубь, под каменные завалы, пока мы не очутились в огромной темноватой полости. Вероятно, это было то, что Дакар называл подвалом; стены тут хорошо сохранились, мощный полукруглый свод выдерживал давление земли и только в трех или четырех местах дал трещины. Снаружи в них просачивался блеклый свет, но мы, чтобы лучше осмотреться, зажгли десяток световых шаров.

Подвал загромождали изваяния из мрамора, базальта и гранита и проржавевшие металлические ящики. То и другое было огромным, в сотню и больше метров высотой, так что лиц и верхней части статуй мы не видели. В основном перед нами торчали цоколи и постаменты, чудовищные пальцы ног и столь же гигантские пятки – все в компании каменных исполинов были босыми или в какой-то нелепой обуви, крепившейся к подошвам ремешками. Что до ящиков, то в них, как мне показалось, упаковали картины, каждую в отдельном контейнере из триплекса. Значит, пряталось это добро в Эпоху Взлета – ведь раньше, как утверждал Дакар, ни триплекс, ни тетрашлак, ни прочие виды армстекла не были известны.

Мы бродили по этой камере, такой же просторной, как любая из мобургских площадей, часа два, перебираясь через трещины в полу, касаясь ступней великанов и задирая головы в тщетных попытках разглядеть их лица. Падавший сверху свет был слишком скуден, и даже со своим протезом я не сумел бы забросить шар на столь огромную высоту, так что нам приходилось любоваться исключительно нижними конечностями. Однако я разглядел, что торсы некоторых изваяний не уступают в ширину жилым колоннам.

Наконец мы добрались до ящика более скромных размеров. Одна из его стенок рассыпалась в ржавую труху, и через прозрачный триплекс можно было разглядеть фрагмент картины, совсем небольшой, примерно двадцать на двадцать метров. Паком клянусь, тут было на что посмотреть! Подвесив три световых шара, мы отступили назад и замерли в благоговейном молчании.

Женское лицо, молодое и светлое, озаренное чарующей улыбкой… Кажется, она склонялась над младенцем, приникшим к ее груди, и взор ее синих огромных глаз был наполнен такой любовью и такой нежностью, какие мне не приходилось видеть у живых людей. В наш век мы скуповаты на эмоции; к тому же неписаный обычай рекомендует прятать их под маской и закрываться от чужих. Но это лицо было открытым – лицо человеческого существа, прекрасной юной женщины, столь поглощенной своими чувствами, что посторонние взгляды ее не страшили и не волновали. Она как будто бы была в непроницаемой броне, хранившей ее от всех невзгод и горестей, но в то же время этот панцирь был раскрыт, распахнут, и ее улыбка говорила: придите ко мне, станьте под мою защиту, и я вас утешу и спасу. Всех, мужчин и женщин, взрослых и детей, гигантов и пигмеев…

Хинган протяжно вздохнул за моей спиной, пробормотал:

– Слишком хороша для настоящей бабы… Одалиска, что ли?..

– Какая одалиска? – возразил я. – Видишь, у нее ребенок!

– А зачем? Почему он не в инкубаторе?

– Не знаю. Наверное, в ту эпоху не было инкубаторов.

Я вспомнил рассказы Дакара о том, как рожали и растили детей в его времена, и не почувствовал прежнего отвращения. Должно быть, в этом был какой-то смысл – вероятно, больший, чем я способен представить и понять. Она так глядела на своего младенца…

Мы вернулись на закате, поели и провели ночь около машины. Я не мог уснуть, и Эри дала мне гипномаску с сон-музыкой.

* * *

В последующие дни мы осмотрели весь город, передвигаясь чаще в воздухе, но иногда совершая пешие походы. Обычно Дакар выбирал какое-то здание, хранилище книг, музей, информационный или административный центр, и мы пытались проникнуть внутрь – на скафе, если это удавалось, либо лезли в щели и трещины под развалинами. Должен заметить, что без скафа мы достигли бы немногого и, вероятно, разделили бы судьбу Дамаска; скаф являлся для нас не столько транспортным средством, сколько крепостью, где можно отсидеться, умчаться от опасности или встретить ее сокрушительным контрударом. Опасностей же в этом мире хватало, а величина населявших его существ делала наши огнеметы, пули и гранаты почти бесполезными. Птицы были только одной из проблем, не самой серьезной; в воздухе они шарахались от скафа или не могли за ним угнаться, а на земле мы ползали в щелях и недоступных им полостях под грудами мусора. От насекомых, таких, как пауки, жуки, стрекозы и мухи, мы вполне могли отбиться, а остальные не доставляли нам хлопот – во всяком случае, ни муравьи, ни пчелы с осами и шмелями нами не интересовались.

Был, однако, зверь пострашнее птиц, жуков и пауков. Дакар называл этих тварей кошками и скармливал нам истории о том, как приятно держать подобное чудище на коленях, чесать ему брюхо или за ухом и слушать его утробный рык. Не исключаю, что это правда, если ты ростом в четверть жилого ствола! Но для нас эти мохнатые гиганты с полуметровыми клыками были пострашнее крыс. Они обладали способностью подкрадываться незаметно, отлично видели в темноте, с легкостью лазали по деревьям, шатались среди руин, подстерегая птиц, и одним прыжком покрывали чуть ли не сотню метров. Нас – то есть Хингана, Эри и меня – спасало обоняние, Дакар же и Мадейра, не владевшие охотничьим искусством, были беззащитны. К счастью, кошки боялись огня – я убедился в этом, встретив рыжее смрадное чудовище величиной с наш скаф. Мне повезло – баллон огнемета был полон…

Дакар говорил о других животных, гораздо крупнее кошек, о лисах, собаках и волках, но, очевидно, в город они не заходили. Среди этих развалин могли пропитаться только птицы, кошки, ящерицы, ловившие мух, и мыши – еще один зверь, меньший, чем крыса, и не такой опасный. Мышью являлось существо, убитое мной и Хинганом во время экспедиции в подвал, и с этим серым племенем мы сталкивались часто – они прорывали ходы, вполне подходящие для человека. Иногда мы пользовались ими, чтобы пробраться внутрь зданий.

Растительность тоже могла быть смертоносной. Я говорю не о случайном падении с ветви и не о той угрозе, которую несли сухие и острые сосновые иглы или смолистые выделения стволов, – деревья во всех отношениях казались, пожалуй, гораздо приятней и дружелюбнее травы. Дакар не очень разбирался в ее видах и, думаю, не представлял, какими она угрожает опасностями. Край некоторых травинок был острым, как лезвие ножа, другие одуряюще пахли, забивая все остальные ароматы, над третьими с воинственным гулом кружились пчелы, четвертые переплетались так, что приходилось пробивать дорогу разрядниками и огнеметами.

На двенадцатый день, когда мы исследовали книгохранилище рядом с главной городской магистралью, Мадейра влез в какие-то жуткие заросли, поднявшиеся среди бесплодных обломков кирпичей. Эти на редкость живучие растения достигали стометровой высоты; из стволов, прочных, но довольно тонких, тянулись ядовито-зеленые листья, остроконечные и иззубренные, а наверху раскачивались под ветром белесые цветы. Поверхность стволов и листьев была усеяна ядовитыми шипами – они, конечно, не могли проткнуть броню, но жалили Мадейру в лоб и щеки. Он с воплем выбрался оттуда; лицо и шея стремительно распухали, и нам пришлось вкатить ему успокоительного и обезболивающего. Крапива, сказал Дакар, лучше к ней не приближаться. Потом добавил, что из молодой крапивы варят щи.

Если не считать эпизода с крапивой, нескольких схваток с мышами и кошками и поединка с черной птицей, пытавшейся склюнуть Эри, мы пребывали в спокойствии и добром здравии. Все, за исключением Мадейры – опухоль спадала медленно, и он едва мог видеть сквозь заплывшие щелочки глаз. Хинган взирал на мир Поверхности с мрачным любопытством, Эри – с опаской, а я, соединив интерес с осторожностью, по временам продолжал размышлять о тайных целях кормчего Йорка. Дакар был печален, но это не сказалось на его энтузиазме и энергии; к тому же наша первая находка, ящики и статуи в подвале, наполнила его воодушевлением. Он спустился туда со мной и долго бродил в полумраке, среди гигантских изваяний, бормоча под нос: «Афина… Афродита… Аполлон… три грации… Психея и Амур…» Перед картиной, изображавшей женщину с младенцем, он простоял минут пятнадцать – с таким лицом, будто на него свалился купол. Потом шепнул: «Мадонна Леонардо… Дьявол, сохранилась все-таки!» – и вытер глаза.

Поиски наши продолжались – час за часом, день за днем. Собственно, искал Дакар, мечтая обнаружить какие-то записи, книги или документы, прояснявшие смысл Метаморфозы – термин, придуманный им, чтоб обозначить изменения, произошедшие с людьми. Они, вероятно, его ужасали и уж наверняка не радовали; случалось, он мрачнел, садился в стороне от нас и погружался в горькие раздумья. В такие моменты даже Эри старалась не подходить к нему – он вроде бы не возражал против ее общества, но смотрел пустым взглядом, словно человек, нюхнувший «шамановки».

Что грезилось ему в эти минуты? Восставший город над огромной рекой, что превратился сейчас в руины? Дворцы и мосты, сияние огней, толпы людей-гигантов на улицах, падавшая с небес вода, замерзшая или жидкая, которую он называл снегом и дождем? Может быть, он видел дом, свое утраченное навсегда жилище, развалины которого так и не сумел найти? Или вспоминал о близких, о сыне и женщине, с которой прожил много лет?.. Я не спрашивал. Эри вздыхала, отворачивалась, прятала новое свое лицо и тоже молчала.

Поиски были тщетными – проведя среди руин более трех пятидневок, мы не раскрыли тайну Метаморфозы. Дакар полагал, что она свершилась в столетие за его уходом, но затруднялся назвать причины. Возможно, они скрывались в этих развалинах или в остатках других городов, но обнаружить их можно было лишь по счастливой случайности. Мы – такие крошечные, такие слабые, а древние камни так тяжелы! У нас не найдется механизмов, не хватит энергии, чтобы разобрать их, исследовать тысячи городов и, быть может, через тысячи лет разгадать загадку. Да и кому она была нужна? Не королям и грандам, не миллиардам подданных и, разумеется, не капсулям. Возможно, блюбразерам и кормчему Йорку, но с этим еще предстояло разобраться.

Мы вернулись к радужному пузырю АПЗ под холмом, проведав на обратной дороге дикарей. В их поселении ничего не изменилось – все так же кипели котлы, вздымался над трубами дым, сновали среди покрытых шкурами конусов гиганты с заросшими шерстью или безволосыми лицами. Их жизнь, в сущности, была такой же, как наша под куполами: работа, еда, развлечения, сон. Мы развлекались с клипами и одалисками, они – со своими женщинами, а еще бросали мусор в силовой экран, чтобы полюбоваться на яркие фонтаны. Невелика разница, гниль подлесная!

Дакару хотелось осмотреть остатки строений на холме – то, что он называл обсерваторией. Решив, что случай подходящий, я сослался на усталость от многодневного напряжения и сказал, чтоб обошлись без меня, а также без опухшего и ни к чему не пригодного Мадейры. Скаф улетел, а мы с ним остались на тетрашлаковой стене у пузыря – конечно, не одни, а с моим огнеметом. Хотя в принципе место было безопасней некуда.

Мадейра был уже похож на человека – шея и щеки почти нормальные, зуд прекратился, и только надбровья еще нависали над глазами, как пара мясных червяков. Но говорить это ему не мешало. Мы поболтали о чудесах Поверхности, о синих небесах и зеленых равнинах, о реках, звездах и древних городах, о дикарях-гигантах – и так, слово за слово, добрались до кормчего Йорка.

Мой приятель-блюбразер обычно разговорчив; на всякий предмет у него десяток мнений и гипотез, которыми он делится с такой охотой, что собеседнику рта не раскрыть. Но только я упомянул о Йорке, как он насупился и стиснул губы. Даже глаза прикрыл, то ли от усталости, то ли демонстрируя мне, что тема совсем неинтересна.

Я повернулся к экрану, переливавшемуся над нами огромной полусферой.

– Помнишь, что случилось с тварью, прилетевшей к нам в первую ночь? С мотыльком, как обозвал ее Дакар? Мы его убили, но голова попала в силовой экран и испарилась. Понимаешь, что отсюда следует?

Глаза его тут же раскрылись, насколько позволяла опухоль. Об этом он был готов поговорить.

– Конечно, понимаю! Экран не пропускает ничего живого и вообще никакой органики. Мы были в скафе и потому прошли через преграду – корпус из триплекса нас защитил. Не беспокойся, Крит! Как прошли, так и обратно вернемся.

– Возможно, вернемся не все, – сказал я.

– Почему – возможно? Дамаска уже нет… его не вернешь…

– Могут быть и другие потери. Один неуклюжий блюбразер, например, оступится и рухнет прямо в шахту. Красивый фонтан, немного пепла и броня, которая расплавится в приемном бункере… Печальная история, но Эри, Дакар и Хинган поймут. Всякий может оступиться.

Шрам на щеке Мадейры дернулся. Он с укоризной посмотрел на меня.

– А, теперь мне ясно! Вот почему ты остался, а их отослал!

– Вообще-то не за тем, чтобы сбросить тебя в шахту. Но если ты не желаешь отвечать на мои вопросы…

С минуту мы глядели друг на друга, как пара пачкунов перед дележкой ценной находки. Потом он отодвинулся. Я придвинулся к нему и щелкнул пальцами протеза – не хуже, чем кормчий Йорк. Пожалуй, даже лучше – все-таки есть у протеза преимущества перед обычной рукой.

– Ты этого не сделаешь, Крит! – завопил Мадейра. – Мы же друзья! К тому же партнеры!

– Вот и отвечай мне, как другу и партнеру.

– Это не мои секреты!

– От них, Мадейра, зависит моя жизнь.

– Это еще почему?

– Ты не понимаешь? В самом деле не понимаешь, крысиные мозги? Ну, тогда объясню. Стоит нам появиться в Мобурге, как кормчий будет об этом знать. – Я продемонстрировал Мадейре свой браслет. – И, возможно, решит, что я ему больше не нужен – ни я, ни трое остальных. Мы свою задачу выполнили – поднялись, осмотрелись и вернулись обратно, вместе с доверенным лицом и кучей важной информации. Лицо – вот оно, – я ткнул в Мадейру протезом, – а лишних для соблюдения тайны можно на компост пустить. На меня ведь уже три раза покушались, а кто и зачем – Пак ведает!

– Это не досточтимый Йорк! Он благороден, умен и…

– …и хитер, гораздо хитрее вас, мечтателей да собирателей, – закончил я. – А что до благородства, то и мне оно не чуждо. Расскажешь, будешь жив. Это во-первых, а во-вторых, останемся друзьями. Согласен?

С партнером-Охотником я бы так не разговаривал. С другой стороны, партнер-Охотник не стал бы ничего скрывать.

Не знаю, усовестился мой приятель или напугался, а может быть, принял во внимание мои резоны, только лицо его стало задумчивым. Он посмотрел на небо, облака и солнце, глубоко вздохнул и произнес:

– Ладно, Крит, согласен! Спрашивай! Что ты хочешь знать?

– Ну, например, давно ли кормчий Йорк ходит у вас в благодетелях?

– Недавно. Года три, – ответил он.

Любопытное совпадение! Эксперт Кассель из Кива называл такой же срок!

Повинуясь внезапно пришедшей догадке, я поинтересовался:

– Может, вам благоволит не один Йорк? И не в одном Мобурге? Как там насчет других куполов?

Помедлив секунду, Мадейра кивнул:

– Есть влиятельные люди, которых привлекают старина и, возможно, тайны Поверхности. Их немного, но тем не менее… – Он сделал паузу и признался: – Тем не менее их щедрость позволила нам привлечь к работам Черных Диггеров, приобрести ряд раритетов и оборудовать исследовательские центры – такие, как в тупике, где ты бывал. Кроме того, эти люди делятся с нами информацией – скажем, об этой шахте и заводе. – Мадейра покосился на купол, переливавшийся цветными пятнами. – Бесценная информация, из закрытых файлов ОБР и ВТЭК, но они имеют к ней доступ. И досточтимый Йорк, и почтенный Евфрат, и остальные.

Евфрат? Я вспомнил, что Йорк называл это имя. Сказал вполне определенно: мы действуем в контакте с ВТЭК и ОБР других куполов, и все, что нужно от меня и Евфрата… Закончил, правда, многоточием, и что за Евфрат, не признался.

– Кто он такой, этот Евфрат?

– Кормчий мобургского филиала ВТЭК, – пояснил Мадейра. – Я не встречался с ним лично, но, по словам Йорка, он человек весьма достойный и крупный коллекционер. Собирает изображения животных Поверхности, оставшиеся от Эпохи Взлета.

– Коллекционер, значит… – протянул я, подумав, что афера с неучтенным сырьем никак не могла состояться без важных втэков. Сырье ведь нужно вывезти и заказчикам доставить, а этого не сделаешь, минуя трейн-тоннели. Получалось, что ОБР и ВТЭК – союзники, и хоть их целей я не понимал, но уже догадался, зачем они связались с блюбразерами.

– Ты сказал, что, кроме Йорка и Евфрата, есть еще и другие любители древностей. Случайно не из Кива? А может, из Дайла и Сабира?

Мадейра кивнул и добавил:

– В Шанхе и Хане нам тоже очень сочувствуют.

– Очень – это как? На сколько монет потянет?

Смущаясь, покашливая и заикаясь, он назвал цифры, а потом признался, что благодетели командуют всеми счетами блюбразеров, в пьютерах всех куполов. Мудрый выбор! Где еще аккумулировать средства от незаконных поставок сырья? Блюбразеры – не фирма, не компания, товар не производят, налогов не платят, и счет их никому не интересен. Собственно, и не добраться до него, если не знаешь пьютерного кода.

О цифрах я переспросил еще раз, думал, что ослышался, – монеты было столько, что на нее удалось бы скупить всех Продуктовых Королей и Оружейный Союз в придачу. Или армию нанять, миллионов шестьдесят Свободных… Мадейра подтвердил, добавив, что не имеет полной информации – возможно, были еще благодетели, в других куполах. На что конкретно тратились эти гигантские средства и тратились ли вообще, он не знал и полагал, что благодетелям виднее.

Я собирался обсудить с ним разные гипотезы на этот счет, но в небе возникла темная точка, ринулась к нам, стремительно увеличиваясь в размерах, и спустя минуту рядом приземлился скаф. Мадейра облегченно вздохнул, глядя, как распахивается люк, выпуская наружу Дакара, и как Дакар бежит ко мне, подпрыгивая и почему-то размахивая излучателем. Волосы его растрепались, броня была расстегнута, нож съехал на живот, а притороченная к поясу сумка хлопала сзади по ягодицам. В общем, тот еще вид… Ну, что с него взять? Все же инвертор, не Охотник…

Он что-то вопил, но так неразборчиво, что до меня дошло лишь с третьего или четвертого раза:

– Я вспомнил! Я вспомнил, Крит! Клянусь мясными червяками и лягушачьей печенкой! Я вспомнил!

Глава 21

Дакар

Демографический взрыв в странах третьего мира приведет к диспропорции в расовом составе планетарного населения. Последствием этого явится ожесточенная борьба за сырье и ресурсы, которая будет маскироваться под национальные и религиозные противоречия и территориальные претензии, абсолютно неразрешимые мирным путем. Терроризм превратится в государственную политику ряда стран, в том числе таких, которые располагают ядерным оружием и другими средствами массового уничтожения.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Восьмая, Пункт Второй

Он вспомнил.

Скаф парил над холмом, заросшим огромными дубами, кленами, соснами и елями, над древним одичавшим парком, где, вероятно, сменилось не одно поколение деревьев. Сверху можно было разглядеть тетрашлаковое шоссе, серой лентой взбегавшее на возвышенность, остатки ворот и ограды обсерватории и полуразрушенную башню главного телескопа; все остальное тонуло в буйной зелени, в покрове из трав, ветвей и листьев, милосердно скрывавшем руины. Из этих джунглей, разросшихся за тысячелетие, доносились стрекот и писк, шуршание и шелест, птичьи вскрики и щебетание. Надо думать, никто не нарушал покоя этого царства насекомых и пернатых – по крайней мере, за последний век.

Машина описывала круги в километре от древесных крон, и, подумав об этом, он тут же сделал поправку: не километр, всего лишь десять метров. Для успешных поисков – хотя он еще в точности не знал, что ищет, – приходилось мыслить в прежнем масштабе, соотносить дистанцию не с нынешними его размерами, а с шагом и ростом нормальных людей. Он смутно припоминал, что от обсерваторной башни вроде бы надо двигаться наискосок, в дальний угол парка, к одноэтажному бетонному строению, похожему на дот времен Великой Отечественной, только раз в пять побольше. Шел он, кажется, минуты три-четыре, что составляло четверть километра в прежних мерах, и по дороге встретил дуб у теннисного корта, гигантское дерево в пару обхватов, с черной морщинистой корой. Ну, это не ориентир, мелькнула мысль, теперь от дуба даже трухи не осталось.

Указав Хингану направление, он уставился на землю, неспешно проплывающую под ними в разрывах древесных крон. Конечно, ни дорожек, ни скамеек, ни теннисных кортов не сохранилось, да и сами развалины были неузнаваемы: вместо кирпичных зданий – бурые холмы и заросли крапивы, вместо бетонных – хаос разбитых плит и перекрытий да ржавые прутья арматуры. Но дот был прочный и должен был успешнее сопротивляться времени.

Дот, дот… Что-то еще было связано с этим словом, кроме воспоминаний о низком приземистом строении. Строение само собой, но был еще и человек, старый приятель, которого тоже звали Дотом… Почему? Имя вроде бы не русское… Не имя, прозвище! – внезапно понял он и тут же увидел суховатое костистое лицо, зеленые глаза, впалые щеки и рыжую, тронутую проседью шевелюру.

Дот!.. Дмитрий Олегович Терлецкий! Однокашник по физическому факультету! Учился в теоргруппе вместе с ним, еще на матмех ходил, слушать лекции по астрофизике… Димка Терлецкий! Димыч! А Дот – потому, что так подписывался: три заглавные буквы имени, отчества и фамилии…

Он застыл, потрясенный своим открытием, и в этот момент Эри коснулась его плеча.

– Искусственный камень, Дакар, огромные глыбы, а между ними – колодец или шахта… Не это ли ты ищешь?

Треснувший бетон, рухнувшая кровля, сосна, вцепившаяся корнями в одну из трещин, темный прямоугольный провал с остатками лестницы, казавшийся бездонным, обломки перекрытий невероятной толщины…

Он посмотрел вниз, вздрогнул и вспомнил все.

* * *

Не все сохранили верность науке в тяжелые перестроечные времена. Сам он стал писателем, но многие из его сокурсников, людей немолодых, на шестом десятке, трудились бухгалтерами или программистами, перебивались частным репетиторством или извозом на «Жигулях»-«копейке», а кое-кто не брезговал и телевизоры чинить или отделывать квартиры под евростандарт. Те, кто еще занимался физикой, перебивались с хлеба на воду: полсотни долларов в месяц – профессорский оклад, а у доцентов с кандидатами еще меньше. Жаловались, страдали и, чувствуя безмерное свое унижение, говорили: не за себя обидно, за российскую науку…

Димыч-Дот не жаловался и не страдал. Причин к тому имелось три, одна основная и две дополнительные. К последним относились полная свобода (Дот был холост и бездетен) и скудные, но регулярные гранты, перепадавшие его лаборатории; забот о семье Димыч не знал, а личные его потребности были примерно такими, как у древних пустынников с Синая. Что же касается главной причины, то состояла она в том интересе к науке, который не требует ни признания, ни степеней и наград, ни материальных благ; чистое святое любопытство – источник жизненных сил и нерушимый фундамент самоуважения.

Дот позвонил ему в начале мая, сказал, таинственно понизив голос: на чудо хочешь поглядеть?.. Ну, приезжай, писатель-фантаст! Он поехал. Сгинуть от почечной недостаточности, не увидев чуда, – это было бы слишком! К тому же с Димычем стоило потолковать о бренности земного и быстротечности времени, к которому Дот имел прямое отношение: его лаборатория занималась изучением темпоральных процессов в объектах Галактики, замкнутых в сферу Шварцшильда. Разумеется, теоретически и с помощью опытов, какие можно провести в земных условиях; сквозь эту сферу не просачивалось ничего, ни кванта света, ни даже нейтрино.

Доту передали бункер, построенный в шестидесятых годах для прецизионных экспериментов: сверху – бетонный колпак метровой толщины, а под ним – два подземных этажа и еще третий, самый глубокий, где находилось помещение, которое сотрудники Дота именовали нуль-камерой. Этажи соединяла лестница, достаточно широкая, чтобы протащить по ней шкаф или компьютер; на каждой лестничной площадке была дверь – овальный люк из стали, куда приходилось входить согнувшись. На минус первом этаже – небольшой коридор, пять кабинетов и туалет, на минус втором – зал с таинственными установками; ну, а на минус третьем – предбанник и нуль-камера. В общем, место экзотическое, достойное, чтобы его описали в романе.

Об этом он и думал, когда Никита, юный гений и помощник Димыча, спускался с ним по лестнице в предбанник. Там находились два стола – обычных, не письменных, полка с посудой, табуреты и холодильник. Вкусно пахло кофе, и кружка для гостя – большая, граммов на четыреста, – была уже полна. Дот сидел на табуретке с такой же кружкой в руках: рыжий вихор свисает на лоб, зеленоватые глаза смеются, ноздри костистого длинного носа подрагивают.

Обнялись. Он достал из сумки бутылку вина и две свои последние книги. Димыч поглядел на обложки, где мускулистые бойцы рубились с инопланетными чудищами, и уважительно пробормотал:

– Ну, Пашка, ты даешь! С благодарностью принимаю. Цена на книжки нынче кусается…

Выпили втроем вино, выпили кофе, поговорили о здоровье и друзьях-однокашниках, кто где служит и чем жив; потом Дот посмотрел на часы и кивнул Никите:

– Свободен, господин поручик. Танечке скажи, чтоб не беспокоили. Если позвонят из дирекции, у меня эксперимент. Важный и неотложный! Моделирование ядра квазара с целью проверки его гравитационной устойчивости к мировым константам.

– Такому они не поверят, Дмитрий Олегович, – усмехнулся Никита.

– Сам тогда придумай. В первый раз, что ли?

Помощник исчез, а Дот с усилием повернул рычаг на бронированной дверце за холодильником.

– Старость не радость… когда-то пальцем открывал… Ну, Пашенька, заходи!

Он протиснулся в люк следом за Димычем. Камера была пуста – ни приборов, ни компьютеров, ни столов, ни другого оборудования. Голые серые бетонные стены, голые пол и потолок, если не считать четырех рефлекторных светильников по углам. На полу, в самом центре, нарисован белой краской круг – небольшой, можно перешагнуть.

– С полгода как вынесли оборудование, – произнес Дот, прищурившись и посматривая на круг. – Изучали, снимали спектры во всех диапазонах, а толку – ноль. Убрали весь хлам, чтоб не чинить помехи Феномену.

– Феномену? – Он тоже уставился на круг.

– Да, Паша, Феномену, причем с заглавной буквы. Вот здесь он и возникает, в самой середине, примерно в четырнадцать часов и с постоянным сдвигом. Через несколько лет мы будем наблюдать его в три пополудни, затем в четыре и так далее… Частота фиксированная, сутки с хвостиком.

– А смысл в чем? – спросил он, соображая, не разыгрывает ли его приятель.

– Смысл… если бы я знал смысл… – протянул Димыч, поглядывая на часы. – Ну, время у нас еще есть, целых двадцать семь минут, так что, Паша, расскажу во всех подробностях и ничего не утаю. Может, посоветуешь что-нибудь умное, а может, на что другое пригодится… роман там сотворишь или рассказ… – Он помолчал, потом вытянул руку к белому пятну: – Вот здесь, раз в сутки, в определенный момент появляется свечение. Такая, знаешь ли, призрачная колонна, вспышка или выплеск с заметной вихревой структурой и спектральными характеристиками… Ладно, бог с ними, суть все равно в другом. Появляется ненадолго, мелькнет и исчезнет, так что ты этот миг не пропусти. Стоит, Пашка, поглядеть!

– Это и есть Феномен?

– Да. Та его часть, которую можно обозревать и регистрировать, снимать на пленку и тыкать в нее разными предметами. Чем мы и занимались четыре месяца. Теперь прекратили. Думаем, что бы еще сотворить, но мысли пока – одна тривиальщина.

У него вдруг кольнуло в почках. Сморщившись, он потер спину, вспомнил, что завтра ехать на диализ, нашарил в сумке тюбик с лекарством и проглотил таблетку. Потом спросил:

– Этот выплеск похож на электрический разряд? Что-то вроде шаровой молнии?

– И близко нет, Паша! Во-первых, никаких звуковых эффектов, ни треска, ни шипения, а во-вторых… Во-вторых, просто не похоже. Током не бьет, на мышах проверяли. Никита даже кота притащил…

– Природное явление, Димыч?

– Как же, природное! – Зеленые глаза Дота сверкнули. – Я же сказал: периодическое!

– В природе масса периодических процессов, тем более таких, которые идут с суточной регулярностью. Смена дня и ночи, например, или приливы…

Пятерня Дота взъерошила волосы.

– Кстати, о приливах… Ты еще помнишь, что такое приливное трение?

– Разумеется. Термин, которым обозначают влияние Луны на период обращения нашей планеты вокруг оси. Луна тормозит Землю, и наши сутки постепенно удлиняются.

– Вот именно! Помнишь, я сказал, что частота Феномена – сутки с хвостиком? Этот период выдерживается с поразительной точностью, и он таков, какими будут наши сутки через десять-двенадцать тысяч лет. Ну, и что ты теперь скажешь?

Они переглянулись, ясно сознавая, что оба находятся в некотором смущении. Затем он тихо произнес:

– Считаешь, что там, через десять или двенадцать тысяч лет, проводятся какие-то эксперименты? С машиной времени? На этом самом месте?

– Ты сказал!.. – Дот выпрямился и запрокинул голову к потолку. – Сказал! А теперь – насчет места, Паша. Место ведь не случайное! Если отбросить мудреную терминологию, в моей лаборатории изучают время. Представь, что в будущем тут сложится научный центр, и эта камера, – он широко повел рукой, – станет чем-то вроде исторической реликвии, местом, где проводились первые исследования. Весьма вероятно, что наши потомки, добившись успехов, решат, что запуски нужно проводить отсюда… Так сказать, из уважения к памяти предков… Тем более если будет точно известно, что эта камера в том или ином виде сохранялась на протяжении тысячелетий, начиная с 1962 года, когда построили весь комплекс. Ведь лучше места не найдешь! – Дот снова уставился в потолок. – Место прочное, надежное и безопасное… Ну, разумеется, могут быть и другие удобные пункты, но мы их не наблюдаем постоянно, а значит, не в силах обнаружить Феномен.

В почках кольнуло сильнее. Разволновавшись, он проглотил еще одну таблетку.

– Так что же, ты полагаешь, что этот выплеск – машина времени? Нечто, посланное из будущего в прошлое?

Дот покачал головой:

– Машина… Не будем мыслить столь примитивными категориями, Паша! Я понятия не имею, что они там творят, какие ставят эксперименты. Я не знаю, можно ли двигаться против потока времени или по нему, и что такое этот поток, я тоже ни бум-бум… Мы не можем выяснить, машина ли у них или другое устройство физической либо биологической природы. Известно лишь одно: наблюдается Феномен искусственного происхождения, и его периодичность соответствует земным суткам, таким, каким они будут через десять-двенадцать тысяч лет. Все остальное – предположения, гипотезы и домыслы.

Он ощутил, как по спине бегут холодные мурашки. Вместе с тем его охватило чувство глубокого удовлетворения, если не сказать восторга. Не каждый перед смертью сподобится увидеть чудо! Дот приглашал его очень настойчиво… Может быть, хотел преподнести ему подарок? Показать такое, о чем приятно вспомнить и скрасить этим воспоминанием последние минуты? Знал ли Дот о его неприятностях с почками, о том, что он обречен? Мог узнать – у жены или у сына…

Мысли промельнули стремительно и исчезли. Он спросил:

– Среди этих домыслов и гипотез есть что-то разумное? Такое, что подкрепляется расчетом?

– Есть одна идея… – с нерешительным видом заметил Дот. – Видишь ли, если принять за аксиому, что путешествия во времени возможны, то получается такая штука: темпоральное перемещение должно порождать некий след, если угодно – темпоральный ветер. Точно так же, как движение в жидкой или газообразной среде ведет к появлению ламинарных течений и турбулентных вихрей, которые тянутся за судном или самолетом… Очень отдаленная и неточная аналогия, но другой я пока не придумал. И если так, то Феномен – не машина времени, а какой-то связанный с нею эффект. – Дот нахмурился и тихо прошептал: – Это ветер, который дует то из будущего в прошлое, то наоборот, смотря по тому, куда движется машина.

– Ветер… – повторил он. – Но ветер может что-то увлечь за собой, не так ли? Это подвергалось проверке?

– Разумеется, Паша, разумеется. Чего мы только туда не совали! Спички, монеты, часы, автоматическую камеру… Никакой реакции! Все предметы остаются на месте, и с ними ничего не происходит. Ровным счетом ничего!

– А живая материя? Кажется, ты говорил о мышах?

– Да, и еще о кошке, которую притащил Никита… здоровый такой персюк, прямо красавец… Все то же самое – никакой реакции. – Димыч пригладил растрепанные волосы и задумчиво покосился на белый круг. – Но в сущности это ничего не доказывает. Мы, Паша, не знаем, что такое время, слишком уж загадочная это штука. С одной стороны, объективная категория, с другой – субьективная, доступная восприятию лишь высокоразвитого мозга… Персюк у Никиты, конечно, хорош, но говорить не умеет, только мяукает.

– Про обезьяну не думали? Шимпанзе там или гориллу?

Дот вздохнул.

– Думали. Только не по карману нам шимпанзе. Если зарплату всех сотрудников сложить и на десять умножить, и то не хватит. – Снова вздохнув, Димыч посмотрел на часы. – Ну, сейчас начнется, Паша… минуты через две.

«Что я теряю? – внезапно подумал он. – Верный шанс скончаться мучительной смертью? Доставить сыну и жене столько горя, что не расхлебаешь и за десять лет?»

Вопросы были риторические, он уже все решил. Жизнь прожита, и, кажется, неплохо: дома, правда, не построил, не насажал деревьев, но сына все-таки родил. Не обманывал, не льстил, не делал зла и не оставил долгов… Отчего не позволить себе последнее приключение? Скорее всего, закончится оно ничем, только Димыч до судорог перепугается. Зато как будет благодарен, когда испуг пройдет!

– Пять секунд осталось, – произнес Дот. – Внимание, Паша! Сейчас начнется! Смотри!

Он бросил сумку и, судорожно сглотнув, шагнул в центр белого круга. Панический вопль Дота еще звучал в его ушах, когда пространство со всех сторон заволокло призрачным сиянием, подобным блеску лунного света на воде. Этот невесомый ореол, охвативший его, не таял, не пропадал, а длился и длился, заполняя Вселенную, что мнилось странным – ведь Дот говорил о быстротечности явления: вспышка, выплеск, мелькнет и исчезнет…

Это было его последней мыслью. Очнулся он в вагоне поезда.

* * *

– Дакар! Что с тобой, Дакар? – Эри трясла его за плечи.

Треснувший бетон, рухнувшая кровля, сосна, вцепившаяся корнями в одну из трещин, темный прямоугольный провал с остатками лестницы, казавшийся бездонным, обломки перекрытий невероятной толщины…

Он глубоко вздохнул и пришел в себя.

– Сколько сейчас времени, Эри?

– Начало третьей четверти. Ты в порядке?

– В полном. Время, время… Скажи поточнее.

– Двенадцать минут второго. Ты…

Он прервал ее движением руки.

– Хинган, мы можем опуститься в эту шахту? В ближайшие полчаса?

– Клянусь Паком! Да на это и минуты хватит!

Скаф плавно пошел вниз. Лестничная площадка на минус первом этаже наполовину уцелела; за ней виднелись округлый дверной проем и коридор, казавшийся огромным, вчетверо больше, чем зал на станции метро. Такой же гигантской была и шахта – дно в пятнадцати метрах от поверхности земли, но сейчас это расстояние превратилось в полтора километра. Мысленным усилием он настроился на прежние масштабы, стараясь, чтобы лестница снова стала лестницей, а не частью бесконечной уступчатой пирамиды.

Минус второй этаж он не разглядел – скудный солнечный свет, проникавший в шахту, позволил увидеть лишь темное пятно на месте входа. Внизу валялись расколотые бетонные ступени, полузасыпанные плотной слежавшейся пылью; кое-где на них зеленели пятна мха. Он поднял голову. Вверху, на высоте Монблана, торчали ветви корявой сосны, а над ними плыли кучевые облака.

Скаф неторопливо опускался, и стены шахты сдвигались за ним, словно пытаясь поймать нежданного гостя в ловушку. Крепкие стены, почерневшие, закаменевшие, неподвластные времени… Как Димыч говорил: место прочное, надежное и безопасное… Ну, будем надеяться, что Дот не ошибся, мелькнула мысль.

– Куда теперь? – Хинган подвесил машину над грудой разбитых ступенек и включил прожектор. Крошечный лучик света скользнул по бетонной поверхности и провалился в темноту, в космический мрак, в котором не сияли ни звезды, ни галактики. Предбанник, решил он. Место, где выпиты последняя кружка кофе, последний стакан вина…

– Тут должен быть дверной проем и дальше – комната, а за ней – еще одна. То, что мне нужно… Двигайся вперед, но с осторожностью, здесь могут быть всякие… хмм… всякие предметы. Мебель, приборы, обстановка… Не налететь бы!

Столкновение с холодильником было бы фатально, подумалось ему. Даже с кофейной кружкой или пустой бутылкой… Хотя вряд ли они пережили целое тысячелетие.

– Ты откуда вылез, корм крысиный? Вчера из инкубатора? – буркнул Хинган. – На что мы можем налететь? Это же скаф, а на нем – автоматика!

– Это хорошо, что автоматика, – отозвался он. – А вылез я, кажется, отсюда. Из этой вот пещеры с темпоральной дыркой.

– Какой? – переспросила Эри, дыша ему в затылок.

– Дыркой во времени, – пояснил он, всматриваясь в темноту.

Скаф, бросая перед собой конус света, двигался в плотном черном пространстве, словно субмарина в океанских безднах. Секунды, казавшиеся ему часами… Наконец, огромная, как подводный утес, выплыла закраина стального люка, усеянная точками ржавчины. Люк висел на одной петле и был раскрыт; тьма за ним казалась еще плотнее и гуще.

– Теперь прямо на… – он прикинул размеры нуль-камеры, – на триста метров. Там остановись и посвети вниз, на пол.

Скаф стремительно прыгнул в темноту и так же быстро затормозил. Инерция прижала его к спинке сиденья, потом швырнула вперед.

– Что-то белое внизу, – сказал Хинган. – Белое, как рожа манки.

Краска превратилась в пыль, и очертания круга можно было скорее домыслить, чем увидеть. Впрочем, это уже не имело значения – он находился в том самом месте, только позже на одно тысячелетие. Дата была такой же подходящей, как и любая другая в будущем; кто бы и как бы ни странствовал во времени, он должен был пролететь через этот день, через каждый его час, минуту и секунду. Пролететь, оставив след, который был виден лишь краткое мгновение… Почему? Этого он не знал.

– Назад, к проему люка, Хинган! – Когда Охотник выполнил маневр, он добавил: – Теперь остановимся и подождем.

– Чего, крысиная моча?

– Там, в середине комнаты, будет вспышка. Я хочу на нее посмотреть.

– И долго нам здесь торчать?

– Который час, Эри?

– Двадцать две минуты второго.

– Значит, ждем минут сорок – сорок пять. Может быть, немного дольше. Выключи прожектор, Хинган.

Свет погас, Хинган откинулся в кресле и прикрыл глаза. Дакару показалось, что он слышит возбужденное дыхание Эри, потом рука девушки легла на его плечо. Прижавшись к ней щекой, он погрузился в размышления.

Машина времени? Нет, разумеется, никакая это не машина – Дот был прав, не стоит мыслить примитивными категориями. Вряд ли можно проникнуть в будущее или прошлое в телесном обличье и в каком-то агрегате из металла, пластика и стекла. Слишком много парадоксов с этим связано, а значит, есть закон природы, запрещающий всякие нелепости, временные петли и развилки, убийство собственного дедушки и рандеву с самим собой. В конце концов, прогресс науки есть движение к определенным пределам, поиск фундаментальных ограничений – таких, как принцип Паули, соотношение Гейзенберга и постоянство скорости света в вакууме. Было бы странно, если б не оказалось запретов на путешествия во времени, каким они грезились Уэллсу, Андерсону и Азимову. Но всякий запрет можно понимать двояко, как нерушимую догму или как руководство к действию, в том смысле что, если прямо путь закрыт, стоит найти обходную дорогу. Какую, он мог лишь фантазировать, но чувствовал: решение лежит на стыке физики, физиологии мозга и психологии. Ведь сам он был тому примером! Он перенесся в будущее, но не телесно, а неким другим путем, непостижимым, загадочным и безусловно связанным с тайной сознания и мышления. Может быть, далекие потомки научились экстрагировать эти тонкие материи и отправлять их куда угодно без плотской оболочки?

Гипотетический вариант! Но что бы они ни сделали, как бы ни ухитрились обойти вселенские законы и запреты, ясно одно: эти потомки существуют и, очевидно, здравствуют в своем далеком далеке. Не просто здравствуют – даже преодолели технологический коллапс и снова занимаются наукой! Значит, отступление под землю было временным, как темные столетия Средневековья, и люди возвратились на Поверхность, ушли из среды обитания в естественный мир, дарованный им эволюцией. А если так, не означает ли это, что Метаморфоза обратима? Ведь невозможно жить на Земле и властвовать над ней пигмеям в восемнадцать миллиметров ростом! Или в двадцать, если говорить о Крите…

Внезапно он уверился, что этот Новый Мир – реальность. Наверно, не такая, как в книгах Ефремова или Азимова, не благостный рай коммунизма и не империя на всю Галактику, а что-то более земное – возможно, не без проблем и не сулящее каждому горы счастья среди равнин справедливости и братской любви. Он не знал и даже представить не мог, чем занимаются люди в этом Новом Мире, хороши они или плохи, или, как в его времена, намешано в них разное, доброе и злое, отвага и трусость, подлость и благородство, талант и бездарность в определенной генами пропорции. Таких деталей он не знал, однако не сомневался в их соразмерности с природой, в их человеческом, а не пигмейском естестве. И этого было достаточно.

– Два часа, – сказала Эри, высветив таймер на своем браслете. – Что мы увидим, Дакар?

– Вспышку света. Нечто подобное сиянию.

– Такое же, как выплески на силовом экране?

– Н-нет, не думаю, – с запинкой произнес он. – Понимаешь, солнышко, мне неизвестно, как это выглядит со стороны. Мне сказали: призрачная сияющая колонна…

– Кто сказал?

– Мой друг, с которым я находился в этой камере тысячу лет тому назад. Ученый, обнаруживший это странное явление. Ему хотелось, чтоб я тоже увидел феномен, а вместо этого произошло совсем другое. Дьявол под руку толкнул… или скорее дал хорошего пинка.

– Явление! – буркнул Хинган, ворочаясь в кресле. – Не знаю, откуда ты сам явился, парень, но если ты что-то и когда-то видел, то все это сгнило и рассыпалось, как хлам в Отвалах. Тысяча лет! Подумать только, крысиная задница!

– Данный феномен не стареет со временем, – произнес он с улыбкой, – и этому есть причины. Увидите сами. Через минуту или, возможно, через…

Сияющий полупрозрачный вихрь, лезвием света прорвав темноту, взметнулся посередине камеры. Он в самом деле выглядел колонной из хрусталя неимоверной чистоты, но не статичной, не застывшей, а словно бы теплой и живой; что-то перемещалось под ее поверхностью, кружилось, двигалось по сложным траекториям, словно мысль, созданная миллионами нервных импульсов, скользящая беззвучно и стремительно в необозримом пространстве мозга. Призрачные спирали, сетчатые поверхности, сгущения пятен, свернутые фестонами ленты вспыхивали и мгновенно гасли или, подчиняясь какой-то сверхсложной топологии, перетекали одна в другую; их пляска была загадочной, быстрой и молчаливой. На миг ему показалось, что он различает что-то знакомое, подобный бабочке аттрактор или иной фрактальный объект, но это мгновение было таким безумно кратким! Как, впрочем, и жизнь этой сияющей структуры, разорвавшей беспросветный мрак.

Хрустальная колонна исчезла. Они сидели, потрясенные; в горле Хингана что-то хрипело, булькало и клокотало, пальцы Эри вцепились в его плечо, а сам он чувствовал, как в груди, под сердцем, медленно тает ледяной комок. Все-таки явился, явился! Фантом, феномен, мираж… Должно быть, тогда, когда он стоял рядом с Дотом – и если бы остался там стоять! – впечатление не оказалось бы настолько сильным и ошеломляющим: камера была пять метров высотой, а этот выплеск – втрое выше человеческого роста. Всего лишь втрое! Но сейчас они видели зрелище куда грандиозней и величественней – гигантский полукилометровый столб серебристого пламени. «У пигмеев есть свои преимущества», – подумал он и улыбнулся.

Эри, дернув его за рукав, нарушила молчание:

– Что мы видели, Дакар? Что это было? Что…

Он нежно погладил ее по волосам.

– Ураган времени, милая. Ураган, мелькнувший перед нами и улетевший в неведомое, за тысячи лет. Тот, который принес меня сюда.

Глава 22

Крит

Римский Клуб, Манхэттенская Пятерка, Группа «Золотой миллиард», Атлантический Комитет Прогнозирования Будущего, Лига «Европа, Америка, Россия» и другие закрытые элитные организации пока обладают достаточной мощью, чтобы переломить рассмотренную выше фатальную ситуацию. Они включают крупнейших собственников, ведущих политических деятелей, военачальников и даже некоторые теневые структуры; фактически в их руках промышленность, финансы, военная сила и все остальные рычаги управления планетой. Консолидация и согласованные действия этих групп, безусловно, позволят осуществить Метаморфозу в том или ином варианте и, следовательно, спасти цивилизацию.

Но им стоит поторопиться.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Девятая

На следующий день я побывал в этой подземной камере. Должен заметить, что я не из тех людей, которые легко пугаются, но этот сияющий столб… Несмотря на объяснения Дакара, я все же был неподготовлен, чтобы лицезреть ТАКОЕ! Это казалось чудом, волшебством и в то же время было реальностью – огромная колонна с серебристым блеском, мелькнувшая перед нами на мгновение, вихрь, полный движения и огня… Ветер времени, след загадочных экспериментов, которые велись в далеком будущем, если верить словам Дакара… А почему бы и не верить? Ведь как-то он к нам попал, и все его рассказы о Поверхности, о древних городах, лесах и реках, о людях, населявших верхний мир, животных, птицах, насекомых – все это было чистой правдой.

Я запретил говорить о нашей находке. Ни Йорк, ни Конго, ни Евфрат о ней ничего не узнают, так же как другие обитатели куполов. Пока! До поры до времени! Я чувствовал, что это верное решение: во-первых, его подсказывала интуиция, а во-вторых, было бы неразумно вываливать на головы наших патронов столь необычную информацию. Хватит с них того, что мы могли порассказать о городских руинах, гигантах-дикарях, швыряющих камни в силовой экран, о птицах, кошках и крапиве. Тем более что все эти вещи были зафиксированы голокамерой, а снимать сияющий вихрь я не позволил. Когда-нибудь я поведаю о нем… Когда-нибудь, но не сейчас, ибо, кроме двух вышеназванных, имелась и третья причина: я не был уверен, что Йорку с компаньонами об этом стоит знать. Их цели по-прежнему казались смутными, трюк со счетами блюбразеров – подозрительным, да и все остальное, включая аферу с немаркированным сырьем и попытки поживиться моей шкурой, никак не внушало доверия. Словом, я хотел кое-что приберечь для себя, и это было честно – ведь поиски машины времени не относились к моему контракту.

В том, что тайна останется тайной, я мог положиться на Эри, Хингана и, разумеется, Дакара. Мадейра, наше слабое звено, был так напуган, что давал любые клятвы, но я, памятуя о мудрой осторожности, пообещал скормить его крысам, ежели он проговорится. В общем-то, зря, Мадейра – человек порядочный и вряд ли будет обсуждать чужие тайны. А эта, как ни крути, принадлежала Дакару.

Однако с тайнами блюбразеров – или, возможно, кормчего Йорка – я бы хотел разобраться. Они меня прямо касались – меня, моих партнеров и нашей безопасности. К тому же в контракте был щекотливый момент: хоть я поднялся на Поверхность и проследил цепочку доставки стекла и металла в Хранилище, фирма «икс» пока иксом и оставалась. Правда, уточнились ее функции: она вывозила сырье, снабжала им Оружейный Союз и складывала монету на счета блюбразеров. Но, даже имея все эти сведения, я не мог ткнуть в Йорка пальцем и сказать: вы, досточтимый, и есть та самая фирма «икс»! Возможно, в компании с неким Евфратом и кормчими трех-четырех других куполов!

А раз я этого не мог, то соответствующий пункт контракта оставался неисполненным. Значит, у Конго были основания пересмотреть оплату и обещанные льготы, что он, надо полагать, и сделает: типы, подобные Конго, умеют лучше вычитать, чем складывать. В общем, когда мы возвращались, я думал уже не о чудесах Поверхности, глубинах времени и призрачных таинственных колоннах, а о вещах конкретных: заплатят ли нам и будет ли плата отвечать обещанному. Ну и, конечно, о том, не поджидает ли меня у собственного патмента какой-нибудь сюрприз.

* * *

Чтобы избежать сюрпризов, я остановился у Хингана. Все мы там собрались, включая Мадейру; место безопасное и от Тоннеля поблизости. Тоннель, тупик блюбразеров и, разумеется, Мадейра были важным элементом моих дальнейших планов. Я подождал, пока мои спутники смоют пыль и поедят, затем велел Хингану развернуть постели и включить сон-музыку. Впрочем, они бы и без нее уснули, только сон, наверное, был бы беспокойным, с птицами, жуткими кошками и дикарями-гигантами.

Сам я музыку не слушал, а удалился в другую часть просторного патмента Хингана, в блок, где хранился его арсенал. Сел на ложе под огнеметом, потянулся – приятно все же снять броню! – и вызвал Конго.

– Вернулись? – Он уставился на меня бесцветными глазками. – Долго вас не было! Опять за Ледяные Ключи ходили?

– На Поверхность, – коротко доложил я, с удовольстием отметив, как на его угрюмой роже проступают изумление, недоверие и неприкрытый страх. Именно в такой последовательности – Конго ведь тоже человек, а человеку свойственно бояться всего непривычного и нового.

– Значит, нашел-таки ход… – наконец пробурчал он, и по лицу его было понятно, что в тайны кормчего Йорка гранд не посвящен. – Что ж, легат, поздравляю! Надеюсь, ты представишь доказательства?

– Конечно. Один из моих людей вел съемку.

– А кроме голозаписей, что-то есть? Кормчий велел позаботиться насчет образцов… Помнишь?

– Взять образцы было бы затруднительно, – ответил я. – Слишком великоваты!

Его глаза расширились, и в дрогнувшем голосе прозвучало что-то похожее на ужас:

– Выходит, эти… эти пришельцы со звезд… они в самом деле там? – Конго ткнул костлявым пальцем в потолок. – Ты их видел? И что же? Что означает – слишком велики? Размером с джайнта?

Я снова потянулся и с безмятежной улыбкой вымолвил:

– Это закрытая информация, гранд. Все, что вам надо знать, состоит из двух пунктов: мы поднялись на Поверхность и потеряли там человека в стычке… гмм… в стычке с пришельцами. Кстати, есть еще третий пункт: пора бы и рассчитаться.

Щеки Конго побагровели, затем позеленели. В прошлом случалось мне с ним контактировать, а вот такого богатства эмоций видеть не приходилось – даже в тот день, когда он вышиб меня из ОБР.

– Ты, легат, не забывайся, – с угрозой прошипел он. – Ты что это болтаешь насчет закрытой информации? От кого она закрыта? От меня?! – Тон постепенно повышался, пока Конго не выкрикнул в холодной ярости: – Гарбич выбью, помет крысиный! Подвешу над крысами! В измельчитель пойдешь!

– Или одно, или другое, – отозвался я. – Впрочем, не думаю, что дело дойдет до измельчителя или крыс. Достойный Йорк…

– Что – достойный Йорк? – перебил он меня, сразу насторожившись.

– Достойный Йорк обозначил некие задачи. Их удалось решить, и я отчитаюсь перед ним.

– Это еще почему?

– По той причине, что информация слишком серьезна, и я не могу распоряжаться ею без дозволения кормчего. Может быть, что-то вам следует знать, а может быть, не следует… Решение за ним.

– А монету ты получаешь от меня, – пробурчал он, почти уже усмиренный.

– Совершенно верно, и, значит, мы можем поговорить о доле Дамаска, погибшего Охотника. Я знаю, что у него не было детей и нет других наследников, так что его монеты надо разделить между пятью партнерами. По обычаю Свободных, гранд: партнеры наследуют друг другу. Нет возражений?

Конго только махнул рукой. Потом вдруг усмехнулся и произнес:

– Думаешь, достучишься без меня до кормчего Йорка? Он ведь человек занятой, и встреча с ним – дело непростое… В Мобурге один из миллиона имеет право с ним связаться… Или он тебе оставил свой личный код?

– Может, и оставил, – отрезал я и, прикоснувшись к браслету, выключил связь. Потом сдвинул дверь, соединявшую арсенал с первым блоком, растянулся на ложе и задремал под сладкие переливы сон-музыки. Проснулся через три часа, как все остальные, и приказал Хингану, Эри и Дакару снять браслеты, а после чистить броню, пополнять боезапас и вооружаться. Время было не слишком раннее, но и не очень позднее – самое начало второй четверти.

Мадейру я затащил в арсенал Хингана.

– Знаешь, как связаться с благодетелем?

Он кивнул:

– Есть особый пароль в городском пьютере. Я могу отправить сообщение, и кормчий получит его через минуту.

– Так отправляй! Он уже знает, что мы вернулись. И знает, что мы добрались до Поверхности.

– Столько всего там было… Я затрудняюсь сформулировать… – начал мой приятель.

– Не затрудняйся, полный отчет сейчас не нужен. Сообщи, что мы с тобой будем ждать почтенного Йорка в тупике блюбразеров – ну, скажем, через три часа. Еще сообщи, что имеются важные сведения – такие, которые можно доверить только ему. Добавь, что мы повстречались с пришельцами.

– С пришельцами? – Он недоуменно моргнул.

– Разумеется. Или ты хочешь сразу сообщить об этих гигантских дикарях? Тогда он придет с бригадой из Медконтроля и парочкой пситабов, для тебя и для меня.

Мадейра отвернулся и начал колдовать над своим браслетом. Физиономия Йорка не появилась, лишь мелькнул обычный знак «пароль принят», и, когда блюбразер прошептал несколько слов, раздался тихий перезвон.

– Сообщение принято. Он придет, – сказал Мадейра.

– Откуда ты знаешь?

– Звук был нужной тональности. Невозможность или нежелательность встречи обозначаются другими аккордами.

– Отлично, – промолвил я и выглянул в первый блок. Дакар, как положено новичку, трудился над броней, Эри меняла батареи излучателей, Хинган заправлял баллоны огнеметов. Я велел им поторопиться. Все серьезные встречи в Тоннеле назначаются во второй четверти, когда шопы, лавки и оттопыры еще закрыты и публики нет: ни подданных, ни пачкунов, ни капсулей, ни хоккеистов с танкистами. Но кто-то обязательно будет – ведь гранды, короли и кормчие не отправляются без свиты на прогулки. И этот кто-то не должен нас заметить.

Похоже, не заметили – думаю, решили, что слишком рано готовить территорию к визиту кормчего. Когда мы спустились в Тоннель, там было тихо, сумрачно и пустынно, и я не услышал ни шороха крадущихся шагов, ни шелеста оберток стражей. Нас было пятеро, но следящие экраны Конго, если он удосужился на них взглянуть, фиксировали лишь Мадейру и меня – браслеты трех других партнеров остались в логове Хингана. Ну, а того, что четверо из нас в броне и при оружии, с экранов не увидишь.

Мы проскользнули в тупичок блюбразеров. Мадейра, набрав код, отворил массивную дверь и двинулся было к голографическому кусту, но я велел ему остаться. В его кабинете расположились Эри, Дакар и Хинган, а я, отстегнув огнемет, уселся в кресло у круглого стола и начал изучать один из пейзажей, украшавших стены. На нем, как и на той картине, что в кабинете Мадейры, была нарисована Поверхность: вверху – круглое оранжевое солнце, внизу – такой же круглый водоем, в котором это солнце отражалось. Смешно! Теперь я знал, что абсолютно круглых водоемов не бывает, что солнце не оранжевое, а слепящий диск и что оно не отражается в воде, а заставляет ее переливаться и сверкать.

Мадейра смущенно кашлянул и передвинул лежавшую на столе голокамеру.

– Мы ждем почтенного Йорка, Крит, чтобы продемонстрировать ему эти записи? То, что я снял на Поверхности?

– Да.

– А почему Хинган, Дакар и Эри не с нами?

– Чтобы не напугать почтенного Йорка. Увидит вооруженных людей, нервничать начнет, а это ни к чему.

– Но он же их все равно увидит?

– Непременно, – подтвердил я.

Мадейра помолчал, потом с нерешительным видом произнес:

– Это похоже на засаду.

– Почему похоже? Засада и есть.

Мы замолчали. Молчание длилось до тех пор, пока дверь не отъехала в сторону, пропустив высокую фигуру в сером. Облачение Йорка было таким же, как во время нашей первой встречи: просторная хламида, маска на лице, браслет, едва заметный под широким рукавом одеяния. Но будь он даже в других обертках, я бы все равно его узнал по быстрым уверенным движениям и властной осанке.

– Дем Мадейра… легат Крит… – Он слегка склонил голову. – Рад видеть вас живыми. Кажется, экспедиция была успешной?

– Более чем, досточтимый, – отозвался я.

Его глаза сверкнули в прорези маски.

– Есть что-то интересное?

– Настолько интересное, что я не рискнул представить эти сведения гранду Конго. Они… как бы это выразиться… слегка шокируют.

Кормчий неопределенно повел рукой, то ли одобряя мои действия, то ли давая понять, что гранд – такая мелочь, о которой и упоминать не стоит. Потом спросил:

– Есть записи?

– Разумеется, досточтимый.

– Я бы хотел их увидеть.

Мы направились к кусту, скрывавшему вход в кабинет: Мадейра с камерой впереди, Йорк за ним, я – в арьергарде. Трое моих партнеров, поджидавшие нас, поднялись, с интересом разглядывая кормчего; затем Дакар кивнул мне и показал глазами – тот! Йорк при виде этой троицы в броне и при оружии остановился, но я подпихнул его сзади протезом – кажется, сильнее, чем хотелось: он пролетел до середины комнаты. И тут же занес пальцы над своим браслетом.

– Не советую, – предупредил я. – Если с вами десять стражей, им против нас не устоять, а если больше, Мобург останется без кормчего.

Его рука застыла. Потом он оглядел нас, задержавшись взглядом на Дакаре, и спокойно произнес:

– Я – заложник?

– Смотря по тому, как повернется дело, – сказал я, кивая Эри и Хингану: – Идите в зал и постарайтесь, чтобы нашей беседе не мешали. Полезут, жгите огнеметами.

– Мои коллекции! – с ужасом выкрикнул Мадейра, но кормчий похлопал его по плечу:

– Никто не придет без вызова в течение полутора часов. А вот потом…

Он метнул на меня угрожающий взгляд, но я прислонился к стеллажу, за которым находилась лестница, и напомнил:

– Из этой норы есть еще один выход, кормчий. Вам ведь о нем известно, не так ли? Тоннель в Хранилище, а оттуда – к шахте АПЗу и на Поверхность… Хотите прогуляться?

Эри и Хинган исчезли. Йорк, будто не слыша моих слов, неторопливо направился к дивану и сел рядом с голографичеким проектором. Дакар глядел на кормчего, поигрывая разрядником, Мадейра виновато отводил глаза, а я прикидывал, нет ли под серой хламидой чего-нибудь огнестрельного. Словом, все располагало к дружеской беседе.

– Я жду, дем Мадейра, – нарушил молчание кормчий. – Кажется, мы говорили о записях?

Мадейра вытащил из камеры цилиндрик и вставил его в щель проектора. Черты Дакара окаменели; он знал, что явится сейчас перед нашими глазами: край пропасти, площадка, залитая тетрашлаком, а внизу – тело мертвой великанши с изуродованным лицом.

Стена со стеллажами растаяла, синее небо нависло над нами, поплыли гонимые ветром облака, брызнул яркий солнечный свет. Картина тут же сместилась: мелькнули радужные пятна силового экрана, потом возник пирамидальный холм, украшенный перьями, каменные завалы слева и справа от него и фигура Дакара – он стоял на самом краю и, наклонившись, смотрел вниз. Фигура приблизилась, исчезла из поля зрения, надвинулся край тетрашлаковой стены – все ближе и ближе, пока не оборвался в пропасть. А там, на дне…

Даже для нас зрелище было ужасным, тем более для Йорка. Он вскрикнул, растеряв свою невозмутимость, прикрыл на миг глаза ладонью и пробормотал:

– Чудовищно… Что это, что такое? В каком масштабе снято, с какого расстояния?

Мы не ответили. Камера метнулась, изображение скользнуло вдоль стены, возникли наши фигуры и лица, потом снова тело мертвой женщины, черная впадина на месте глаза, провал разинутого рта, шея с ожерельями, гигантские холмы грудей, шкура, прикрывавшая ноги.

– Это… это человек? – дрогнувшим голосом произнес кормчий. – Или пришелец со звезд? Но он… она… почти нагая… эти нелепые украшения и плащ… Что это значит?

Йорк смотрел на Дакара, и тот ответил ровным безжизненным голосом:

– Это человек. Такой же человек, какими были предки тех, кто ныне обитает в куполах. Такой же, каким был я и мои современники. Девушка из племени дикарей, бросающих в заводскую шахту всякую всячину. Камешки, куски железа и стекла, может быть, ржавые гайки – вроде той, что стоит у вашей ратуши. Нам кажется, что они гиганты, но это не так – они соразмерны всему, что существует на Поверхности. Птицам, животным, травам, деревьям, зданиям… Это мы – пигмеи!

Он выкрикнул это почти с яростью и торопливо, лихорадочно начал говорить о Метаморфозе, об истинных размерах наших тоннелей и куполов, дорог и зданий, о человеческой культуре, насчитывавшей пять тысячелетий, о тех и о том, что нами отринуто и позабыто, о людях, творивших историю, о фактах и событиях великого прошлого. Еще он сказал, что не желающий этого помнить и знать ничтожен – не потому, что мал ростом, а в силу духовной кастрации, лишившей человека тех сокровищ, которые накапливались год за годом, столетие за столетием; сокровищ мысли и чувства, творений гениев, гигантского опыта, который оплачен муками и кровью миллионов. Без этих богатств мы, обитающие в куполах, собственно, не люди, а мелкая плесень на руинах цивилизации, муравьи, что поселились в кладбищенском склепе и жрут гнилые останки гробов и кости покойников.

Это была замечательная речь, достойная его таланта! Он говорил и говорил, и в такт его словам плыли голографические картины: дикари, поднимающие тело убитой нами женщины, их стойбище с ярко пылающим костром, коническими жилищами и землянками, гигантские деревья на берегах реки, руины зданий, поросшие травами и кустами, стаи птиц и кошки, выслеживающие их, развалины моста, центральный городской проспект, засыпанный стеклом, набережная с огромными обтесанными глыбами камня, луна на фоне звездных небес и солнечные блики на речной воде. Кормчий слушал и смотрел, не задавая вопросов, и казалось, что маска на его лице, серебристая и бесстрастная, тает и растворяется в воздухе, а вместо нее проглядывает человеческий лик. Он, без сомнения, был потрясен; я видел, как напрягались его челюсти, удерживая… что? Стон боли, панический вопль, рыдание?

Трансляция еще не завершилась, когда он внезапно откинул рукав и прикоснулся к своему браслету. Я сделал шаг к дверям, чтобы предупредить Эри и Хингана, но Йорк тихо произнес:

– Не стоит беспокоиться, легат. Я не вызывал охрану, я предупредил их, что задержусь. Обычно мои визиты не длятся так долго, кого бы я ни почтил своим присутствием.

«В выдержке ему не откажешь», – подумал я, возвращаясь на место. Хоть он не контролировал ситуацию, однако о времени не забывал.

Последние кадры, снятые Мадейрой: развалины книгохранилища и заросли крапивы. Из них он вернулся не в том виде, чтобы продолжить хронику нашей экспедиции.

Кормчий откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Губы его, не прикрытые маской, медленно и беззучно шевелились, будто повторяя сказанное Дакаром и перекладывая увиденное в слова, дабы покрепче уложить все это в памяти. Его мышцы расслабились, плоть как будто расплылась под серой шелковой хламидой; он походил сейчас на человека, час-другой провисевшего над ямой с крысами. Тело и мозг у них как студень, они не в силах осознать, в чем признавались и что отрицали, и помнят лишь о том, что ужас уже кончился и что крысиные клыки им ничего не отхватили.

Словно подслушав мои мысли и устыдившись своей слабости, Йорк прищелкнул пальцами и открыл глаза.

– Поразительно! Поразительно и страшно! Такого я не ожидал… Пожалуй, было бы лучше узнать, что Земля захвачена пришельцами, хотя в подобную возможность мне не очень верилось. С другой стороны, АПЗу вдруг начали работать… Как? Что их инициировало? Откуда бралось исходное сырье? Загадка! Тут можно было выдвигать самые невероятные гипотезы… Но такое! Такое! – Он сделал паузу, потом внезапно он повернулся к Дакару и спросил: – Если я правильно понимаю, все, что вы узнали на Поверхности, не раскрывает тайну вашего появления здесь?

Инвертор пожал плечами.

– Вы совершенно правы – не раскрывает.

– Тайна по-прежнему осталась тайной?

– Именно так, – подтвердил Дакар, не дрогнув ни единым мускулом. – Это другая история и, вероятно, не связанная с Метаморфозой.

– И вы ничего не вспомнили?

– Ровным счетом ничего.

– Ладно! – Кормчий начал говорить, не спуская глаз с Дакара и обращаясь только к нему, словно нас с Мадейрой не было в комнате: – Кажется, есть вопросы, которые я должен прояснить, хотя, признаюсь откровенно, я не имел такого намерения, когда направлялся сюда. Ситуация, однако, изменилась. Мы, шестеро, – он бросил взгляд в сторону комнаты, где дежурили Эри с Хинганом, – владеем определенной информацией, столь неожиданной и шокирующей, что я пребываю в растерянности. Я не знаю, что с ней делать! И что бы я ни решил, мне нужно ваше содействие, или же мне придется… – Тут Йорк посмотрел на меня, криво усмехнулся и закончил: – Пожалуй, с «или» ничего не выйдет, если учесть, в каких я обстоятельствах. Остановимся на первом варианте: доверие и сознательное содействие.

– Общая тайна сближает, – заметил Дакар. – Мы готовы выслушать ваши объяснения.

«Когда услышим, тогда и о доверии поговорим», – добавил я про себя.

Йорк наклонился вперед, устроив подбородок в раскрытой ладони.

– Вы уже знаете, дем Дакар, что стабильность нашего общества определяется балансом двух сил: свободного предпринимательства и жесткого контроля жизненной среды. Мы как планетоид, что вращается вокруг светила по устойчивой орбите, где уравновешены центробежное и центростремительное взаимодействия: одно стремится отбросить мир в космическую тьму, другое – увлечь к пылающему солнцу.

Дакар кивнул:

– Я понимаю. Фирмы, компании, лиги, союзы с их миллиардами подданных, конкуренцией и диверсиями, кровавыми стычками и войнами… Это с одной стороны, а с другой – ВТЭК, ОБР и городские пьютеры, аналог централизованной власти плюс государственная собственность на все исходные ресурсы и сырье.

– Именно так. Есть, правда, третья сила…

– Люди со статусом Свободных?

Кормчий посмотрел на нас с Мадейрой, усмехнулся и покачал головой:

– Нет, дем Дакар. Свободные являются людским ресурсом для пополнения уже существующих структур, тех же компаний и служб контроля. Я говорю про другое, про группу лиц, которую нельзя назвать официальным органом, про группу, которая себя никак не афиширует. Просто кормчие ВТЭК и ОБР нескольких куполов встречаются иногда, чтобы обменяться мнениями по тем или иным вопросам. Всего лишь обменяться… до недавних пор.

– Большая секретная политика? – с усмешкой произнес Дакар. – Тайны мадридского двора, подвески королевы, интриги Ришелье… Так?

– Политика? – Губы Йорка недоуменно скривились. – А, я припоминаю этот древний термин! Нет, к сожалению, мы не можем проводить какую-то политику. Политика подразумевает действие, действие требует силы, а мы бессильны – вернее, были бессильны.

– Бессильны? – теперь недоумевал Дакар. – Вы бессильны? Один из двух столпов миропорядка? Гигантские мощные организации, под чьим контролем сбор налогов, территории всех куполов, системы энергетики и связи и транспортная сеть? Вы бессильны?

– Тем не менее это так. Организации действительно гигантские, но перед ними стоят такие же гигантские задачи по сохранению среды. Видите ли, дем Дакар, одним из элементов упомянутого мною баланса является точное соответствие между этими задачами и нашей мощью. А мощь в конце концов определяется финансами. – Кормчий многозначительно поднял палец. – Вот вы упомянули о налогах… Да, это крупные суммы, но они полностью расходуются на поддержание среды и выплаты низшим слоям населения и нашему персоналу. Иными словами, у нас нет лишних сил и средств, чтобы проводить политику, отличную от традиционной. А традиционная сводится…

– …к сохранению статус-кво, то есть существующего положения, – закончил Дакар. – И это, как я понимаю, вас не устраивает, вас и вашу группу. Чего вы хотите? Больше власти?

– Я бы сказал, большей централизации власти. Сдвинуть баланс в нашу сторону с помощью финансового давления и, если придется, вооруженной силы… Это возможно, если использовать наемников из Свободных не в конфликтах между фирмами, а более разумным способом. Кроме того, если захватить контроль над рядом фирм…

– Для этого нужны большие деньги, – перебил без всякого почтения Дакар. – Ну, денег у вас не было, и это первая часть марлизонского балета. А вторая? Откуда они появились?

– Вы странно выражаетесь, но смысл мне понятен, – произнес кормчий. – Так вот, дем Дакар, представьте, что несколько лет назад внезапно заработал АПЗу близ Сабира, затем – в Киве, Мобурге и других куполах. Мы не знали, как это объяснить, как сырье попадает в заводские шахты, но оно поступало в Хранилища – сырье без маркировки, понимаете? – Йорк сделал паузу, потом прищелкнул пальцами. – Без маркировки! Мы могли распоряжаться им по своему усмотрению, и мы распорядились.

– Фирма «икс»? – спросил я, решив, что пора вмешаться в разговор.

Кормчий повернулся ко мне.

– Нет никакой фирмы «икс», легат, и вам это отлично известно! Как, я думаю, и то, что мы накапливаем средства на счетах блюбразеров.

– Известно, – подтвердил я. – А того, чего нет, и найти нельзя, достопочтенный. Боюсь, не возникло бы трудностей с нашим контрактом… У Конго монета меж пальцев не проскочит.

Йорк небрежно повел рукой.

– Могу заверить, что ваши опасения безосновательны. Вы и ваша команда сделали свое дело и получите обещанную плату. Я гарантирую! – Он снова перевел взгляд на Дакара и пояснил: – Мы заключили соглашение с блюбразерами, чтобы использовать их счета. Кроме того, их и наши цели отчасти совпадают: они желали бы исследовать Поверхность, а нас вынуждают к этому обстоятельства. Сырье ведь не может само собой валиться в шахты! Этот вопрос требовалось прояснить, но тут возникли сложности.

– Бесплатных пирожных не бывает, – пробормотал Дакар. – То есть я хочу заметить, что в политике сложности неизбежны. Ну, и с чем же вы столкнулись? Не поделили пирог?

Не знаю, что он хотел этим сказать, но кормчий, кажется, понял.

– Выявились диспропорции в поставках сырья, и это обеспокоило некоторые фирмы, а затем – экспертов ОБР. Не слишком большая сложность – мы могли контролировать следствие, а кроме того, Служба Охраны Среды вне куполов бессильна. Ни опыта, ни должной смелости, чтобы искать заброшенные трейн-тоннели… Следствие, однако, началось, но больше нас беспокоили возникшие в группе разногласия. Я и мои сторонники считаем, что надо выйти на Поверхность и прояснить вопрос с сырьем – как можно скорее, немедленно! У наших оппонентов другое мнение: или не проводить подобных исследований, или отложить их до поры, когда мы полностью овладеем ситуацией. Но ситуация зависит от того, что происходит на Поверхности, не так ли?

Йорк резко вздернул голову, словно возражая этим незримым оппонентам. «Властный человек, – подумал я. – Такие не терпят противодействия и, встречаясь с ним, стараются разрушить препятствия. Ну, а насколько удачно и ловко, это уж зависит от ума и хитрости. Похоже, хитроумия Йорку не занимать…»

– Мы разошлись во мнениях с Евфратом, кормчим мобургского ВТЭК, и кое с кем из других партнеров, – произнес он. – Признаюсь, я попал в сложное положение: мне хотелось реализовать свой план, но не в открытую, а так, чтобы не нарушить единство нашей группы. Непростая задача! Тем более что в ОБР имеются агенты ВТЭК – ну и, разумеется, наоборот…

– Эти агенты случайно не рыжие? – перебил я. – Мне один такой попался, тоже легат, как я… кажется, Сеулом звали.

– Вполне возможно, – согласился кормчий. – Даже, пожалуй, наверняка. Евфрат очень решительный человек и не стесняется в средствах. – Он помолчал с минуту, улыбаясь и, вероятно, думая о том, как обыграл решительного Евфрата. Затем промолвил: – Мне показалось разумным тайно поддержать начатое грандом Конго следствие. Он вполне самостоятельная фигура, и его полномочия широки… Он знает среду Охотников, диггеров, наемников, в которой я плохо ориентируюсь… Он может выбирать различные решения и варианты, а я, – Йорк снова улыбнулся, – могу его придерживать и направлять. Придерживать так, чтоб это было замечено Евфратом, а направлять, оставаясь в тени… Я посоветовал ему нанять Охотника и не скупиться, нанять из самых опытных, удачливых и смелых, какие есть в Мобурге. Возможно, Охотник добьется успеха… Но при чем здесь кормчий Йорк?

Он с торжествующим видом щелкнул пальцами.

– Меня трижды чуть не сожгли, – заметил я. – Люди Евфрата, полагаю? – Йорк кивнул. – А если бы сожгли?

– Это означало бы, что вы, легат, не самый опытный, удачливый и смелый. К тому же Конго не оставил вас без помощи? Или я не прав?

– Главное, чтоб не оставил без монеты, – буркнул я. – Ну, и что мы будем делать? Теперь, когда разобрались с вашей комбинацией, досточтимый?

Кажется, Йорк это уже обдумал, пока выкладывал нам тайны ОБР и ВТЭК. Приосанившись, он стал распоряжаться:

– Вы, легат, отчитаетесь перед грандом Конго – разумеется, лишь в том, что связано с Поверхностью. Отчет поступит ко мне, и я обсужу его с Евфратом и прочими партнерами. Эта информация столь необычна… – Он на секунду прикрыл глаза. – Не берусь предугадывать наше решение, но полагаю, что вы нам еще пригодитесь – и вы, и ваши люди. Разумеется, если будете молчать.

– Лучше всего молчат покойники, – сказал Дакар. – В чем гарантия нашей безопасности?

– В разумном содействии, которое уже упоминалось, – быстро отозвался кормчий. – В вашей уникальности, Дакар, и в том, что только вы сумеете подняться на Поверхность. Вы, Крит и остальные… Главные факты очевидны, доказательства получены, – он покосился на голопроектор, – но их необходимо изучать и уточнять. Без вас это будет несколько рискованно. Эти гиганты… и эти твари, которых я увидел… – Йорк содрогнулся, но тут же овладел собой. – Итак, вы согласны?

– Согласны, – сказал я. – Вы нанимаете нас на работу по изучению Поверхности, и мы готовы ее выполнять, не разглашая при этом полученных сведений. Стандартный пункт контракта, досточтимый. Другие пункты таковы: особая плата за риск, возмещение увечий и премии за найденные раритеты – половина рыночной стоимости. Я слышал, почтенный Евфрат коллекционер? Ну, с него мы будем брать поменьше – скажем, сорок процентов.

Рассмеявшись, Йорк кивнул и, скользнув взглядом по лицу Мадейры, уставился на Дакара. Инвертор, надо признаться, не таял от счастья, однако пробормотал:

– Конечно, я тоже буду молчать. Буду нем как рыба – ведь слишком быстрое разглашение правды вызовет невероятный шок. Что же касается вашего заговора, магистр… то есть кормчий… хотелось бы знать, какие политические цели вы преследуете. Ликвидация войн? Плавное сокращение населения? Защита жизни и имущества граждан? Или, например, Метаморфоза… Возможно, это обратимый процесс? Возможно, все мы или хотя бы часть из нас станем прежними людьми и выйдем на Поверхность? Сможем жить там, не беспокоясь о кошках и воронах? – Он сделал паузу и произнес: – Вы готовы финансировать такие исследования?

Йорк пожал плечами и поднялся.

– Я не могу ответить на ваш вопрос, дем Дакар. Думаю, что на него не ответит никто под куполами – ведь прежде, чем принимать решение, нужно знать причины Метаморфозы. Это выбор предков, а не наш, но были ведь у них какие-то основания! Когда мы поймем их, тогда, наверное, я дам ответ. Если доживу. – Он повернулся ко мне. – Я свободен, легат?

– Вас никто не задерживал, досточтимый, – ответил я и проводил его до выхода в Тоннель.

А когда вернулся, нашел свою команду без брони, без огнеметов и явно повеселевшей, если не считать Дакара. Эри заигрывала с ним, щекотала шею, гладила лицо, однако он выглядел угрюмым.

– Что случилось, партнер? – спросил я. – Ты чем-то недоволен?

Поймав ладонь Эри, он прижался к ней щекой и тихо произнес:

– Доволен, Крит, доволен – за вас. А что касается меня… Видишь ли, я не могу жить на Поверхности, а здесь не хочу. Там страшно, здесь душно! И что же делать? Не жить, существовать?

– В существовании тоже есть свои маленькие радости, – сказал я. – Например, шалман Африки, мясные червячки и студень из улиток.

– И пузырь, – добавил он, поднимаясь.

Глава 23

Дакар и Крит

Моя последняя рекомендация Комитету Безопасности: если ваши могущество и политическая воля обеспечат выполнение всех пунктов настоящего «Меморандума», то по завершении текст его должен быть уничтожен, дабы не вводить в смущение и соблазн наших потомков.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Десятая

Разбитый бетон, рухнувшая кровля, сосна, вцепившаяся в трещину корнями, темный провал шахты с остатками лестницы, обломки перекрытий… Спуск. Сначала в полумраке, затем в полной темноте. Полет сквозь черное пространство, казавшийся бесконечным. Мерцание лампочек на пульте, руки Крита поворачивают штурвал, касаются клавиш, и луч прожектора падает во тьму. Лицо Эри, бледное и строгое в неярком отблеске огней. Ржавый металл, обрамление люка. Скаф ныряет в него, словно крохотная рыбка в иллюминатор погибшего корабля.

Камера. Та, в которой когда-то стояли они с Терлецким. Голос Дота звучит в ушах: место прочное, надежное и безопасное… Да, вполне подходящее место, чтобы отправиться в странствия! Улететь с вихрем времени и очнуться в новом теле, уже не Дакаром, а кем-то иным, имеющим другое имя, другую судьбу, другое предназначение. Человеком мира, которого еще не существует, но который не похож на крохотный мирок, запрятанный в земных глубинах. В том, будущем мире мчатся к далеким звездам корабли, сияет солнце, плывут по небу облака, ветер шевелит зеленые травы, и над древесными кронами тянутся ввысь хрустальные башни дворцов… Просторный мир, огромный, но не слишком, как раз такой, какой подходит человеку. Мир, не среда обитания…

Надо надеяться, что ошибки не будет. В крайнем случае можно обойтись без звездолетов и дворцов. Хватит неба, солнца и кошки, что мурлычет, пригревшись на коленях.

– У края белого пятна, Крит, – сказал он. – Опускайся у края, но не на самом пятне.

Машина плавно двинулась вниз и замерла, повиснув над потемневшей от времени бетонной плитой. Шагах в семидесяти цвет пола менялся, темное становилось белесоватым и серым, обозначая некий рубеж – тот, который он перешагнул однажды. Эта граница была нечеткой, расплывчатой, наполовину стертой пролетевшими веками. «Нужно встать в самой середине, – подумал он. – Встать там и крепко держаться за руки. Возможно, в этом случае мы возродимся рядом».

Сдвинулся люк скафа, но они продолжали сидеть, глядя на белесое пятно.

– Осталось тридцать две минуты, – сказала Эри, высветив на миг полоску таймера. Голос девушки слегка подрагивал, и он прикоснулся к ее руке.

– Не боишься, солнышко?

– Нет, Дакар. Это от волнения… Неужели мы станем такими, как эти дикари-гиганты?

– Не совсем. Надеюсь, мы не будем дикарями.

– Откуда ты знаешь? – буркнул Крит. – Вы можете не добраться до конца. В первый раз ты пролетел тысячелетие, могут и сейчас высадить на полпути.

– Это меня устроит. Тысяча лет, две или пять, лишь бы остались вместе.

Он стиснул пальцы Эри. Она сказала:

– Я буду крепко держаться за тебя, Дакар. Не уйдешь, не вырвешься!

Конус яркого света пронизывал темноту и таял, не в силах добраться до стены.

– Пожалуй, мы пойдем, – промолвил он. – Эта бетонная поверхность такая неровная, выбоины по щиколотку… Хоть недалеко идти, да тяжело.

– Какие проблемы, гниль подлесная? Я могу высадить вас в центре круга.

– Не надо, Крит. Мы пойдем, а ты отодвинься подальше, к самой стене камеры. Жди там, не выключай прожектор и смотри на нас… Ну, давай на прощание!.. – Он вытянул руку, и они стукнулись браслетами. – Я рад, что встретился с тобой, Охотник. И я жалею, что мы расстаемся.

– Бессрочных контрактов не бывает, партнер.

Люк скафа сдвинулся за его спиной. Сжав запястье Эри, он зашагал по щербатому полу. Их тени метались и прыгали впереди, луч света прочерчивал дорожку на темном бетоне, потом темное сменилось белесоватым, и он начал считать шаги. В прежнем, нормальном масштабе круг был не более автомобильного колеса – значит, нужно пройти метров тридцать-сорок.

Закончив счет, он остановился.

– Здесь, Эри. Сколько у нас еще осталось?

– Шестнадцать минут. – Прижавшись к нему, девушка спросила: – Как ты думаешь, Дакар, что будет с нашими телами? Останутся здесь или рассыплются прахом?

– Скорей рассыплются, милая. Плоть не может путешествовать сквозь время.

– Жаль! Мое лицо и волосы… В ГенКоне так старались…

Ее глаза блеснули в полутьме – Эри улыбалась.

Обняв ее, он тоже улыбнулся и подумал, что самое драгоценное, подаренное этим миром, ему удастся взять с собой. А что останется? Законченный клип, фильм-роман о мудрой царице Хатшепсут, правившей в стране Та-Кем в безмерной древности? Что ж, и это немало! Еще останется память о нем, пришельце из прошлого, который таинственно явился в Мобург и столь же таинственно исчез… Но фильм долговечнее памяти. Память жива, пока жив человек, ее хранитель, а после она покрывается мхом забвения. Достоверный рассказ становится сомнительным фактом, потом легендой, преданием, мифом и наконец растворяется в потоке времени. Что вспомнят о нем под куполами лет через двести-триста? Сначала будут говорить о пришельце из прошлого, потом – об инверторе Дакаре, который выдавал себя за пришельца, потом забудется имя, но будут помнить про того инвертора, что был он с придурью, нюхал «веселуху», и как-то ему поставили пситаб, после чего он и вовсе съехал с катушек. Ну, а потом… потом забудется все!

– Сейчас, – сказала Эри, – совсем скоро. – И обхватила его с такой силой, что он не мог вздохнуть. Лица жены и сына мелькнули перед ним – сын был серьезен и строг, жена улыбалась, и ее черты как бы подрагивали и скользили, менялись здесь и там, пока не слились с обликом Эри.

«Добрый знак, – подумал он. – Она меня простила. Простила!»

Луч света, падавший из темноты, в которой затаился Крит, померк в серебристом сиянии.

* * *

Не первый год я хожу на Поверхность, даже не первое десятилетие. Сначала, когда ушли Дакар и Эри, ходил с Хинганом и Мадейрой, а после того, как оба удостоились эвтаназии, хожу с учениками. Хотя какие они ученики, гниль подлесная! Охотники, и половчее меня будут! Целая орава.

Ходим, бьемся с птицами и кошками, копаемся в руинах, ищем древности, на камеры снимаем, за дикарями следим… Но большей частью картографируем Поверхность, и уже продвинулись на запад до Кива и Вилса, а на восток – до гигантских гор двухсоткилометровой высоты. Развалин на этой территории не счесть, а есть и вовсе не развалины – целые строения из тетрашлака, с подъездными путями и плоскими кровлями, на которые удобно приземляться. Ночевать тоже удобно – кошки сюда не лазают, а птиц мы отгоняем ослепляющими гранатами.

Нашли озера, реки и холмы, равнины и леса и водоем без конца и края, который называется морем. Еще нашли четырнадцать стойбищ дикарей. Тихие ребята, так что нашим воздухозаборникам ничего не угрожает. Впрочем, они силовыми экранами прикрыты, как шахты АПЗу, и дикари им тоже поклоняются. Видом все одинаковые, огромные, волосатые и в шкурах, но занимаются разными делами: кто местных чудищ бьет, рогатых и клыкастых, кто рыбу ловит, кто шарит в развалинах и тащит металл, а кто и в земле ковыряется. Конечно, в теплое время года; в холод сидят в своих жилищах, жгут костры, а если выходят, то не в руины, а в лес. В холод мы редко летаем – такие бури случаются, что ветер кружит скаф, как птичье перышко. Другая неприятность – дождь: водой машину к земле прибивает, и тратишь энергии вдвое против обычного. А так ничего, привык. Не страшнее, чем Старые Штреки или Яма Керулена.

Конечно, главная наша задача не картография, не раритеты и даже не стойбища дикарей, а поиск причин Метаморфозы и преобразующих установок, если такие сохранились. Пока ничего не нашли, но ими очень интересуется ГенКон, и, думаю, не просто так, а с ведома Йорка. Йорк, Евфрат и их партнеры вроде никого не давят и над крысами не подвешивают, однако кажется мне, что они прибрали к рукам Оружейный Союз, Фирмы Армстекла, Химические Ассоциации и все три Алюминиевых Треста. Точной информации об этом не имею, но конфликты пошли на убыль, хотя Фруктовые с Мясными еще на ножах. Однако Свободные к ним нанимаются с неохотой, а чаще идут в патрули ОБР. Что вполне понятно: реки текут в море, а люди – туда, где водится монета.

Мы выстроили ряд убежищ на Поверхности – надежные, из тетрашлака. Большей частью в городских развалинах, но главный пункт я заложил около завода, на холме – том самом, где стояла в древности обсерватория. Место подходящее, и есть надежная площадка, руины над залом, откуда серебристый вихрь унес Дакара и Эри. Об этом чуде я никому не говорил, но иногда спускаюсь в скафе вниз, сижу и жду мгновенной вспышки, а дождавшись, размышляю в темноте и вспоминаю об ушедших.

Не то чтобы мне их не хватало, но все-таки интересно знать, куда они попали, в какие времена, в кого там воплотились. Теперь, постранствовав под звездами и синим небом, я начал лучше понимать Дакара; теперь я знаю, отчего он так стремился на Поверхность и не желал остаться в куполе. Должно быть, правда стала для него чудовищным ударом… А он не из тех людей, которые мирятся с обстоятельствами, он из породы несгибаемых упрямцев. Ушел и Эри с собой утащил… Куда?

Глядя на переливы серебряного вихря, я думаю: а не отправиться ли следом? Шагнуть в этот сияющий водоворот, и пусть ветры времен подхватят меня и понесут, пусть выбросят на незнакомый берег, в новом теле и в другой реальности… Дакар был уверен, что люди там такие же, как в его эпоху, то есть соразмерные природе; там человек без страха гуляет под деревьями, лежит в траве и не боится птиц и кошек. Может быть, произошла обратная Метаморфоза, и люди снова покорили мир? Может, и другие миры им подвластны? Размышляя об этом, я чувствую себя таким ничтожным, таким маленьким…

Но это ощущение быстро проходит, уступая место любопытству. Я думаю, я пытаюсь представить: люди – там, в будущем, – чьи они потомки? Наши или дикарей-гигантов? Кто возродил человечество, мы или они? Возможно, мы действовали сообща? И чего добились? Чего достигли? К чему пришли?

Ответов нет, а знать так хочется…

Шагнуть? Не шагнуть?

Примечания

1

Золотой век никогда не бывает нынешним веком (английская пословица).

Content

Михаил Ахманов
Среда обитания

Глава 1 Дакар

Глава 2 Крит

Глава 3 Дакар

Глава 4 Крит

Глава 5 Дакар

Глава 6 Крит

Глава 7 Дакар

Глава 8 Крит

Глава 9 Дакар

Глава 10 Крит

Глава 11 Дакар

Глава 12 Крит

Глава 13 Дакар

Глава 14 Крит

Глава 15 Дакар

Глава 16 Крит

Глава 17 Дакар

Глава 18 Крит

Глава 19 Дакар

Глава 20 Крит

Глава 21 Дакар

Глава 22 Крит

Глава 23 Дакар и Крит

Примечания