Александр Арсеньев

Продолжение путешествия

ПРЕДИСЛОВИЕ

Кажется, совсем недавно переехал я в Саратов, забрался на чердак старого прогнившего чердака и обнаружил свое сокровище – полный сундук рукописей моей далекой и по времени, и по степени родства, но ставшей чрезвычайно близкой благодаря своим душевным и человеческим качествам женщине – Екатерине Алексеевне Арсаньевой, жившей в Саратове более ста пятидесяти лет тому назад, и приходящейся мне пра-пра-пра… тетушкой по отцовской линии.

С тех пор моя жизнь переменилась самым кардинальным образом. Большую часть дня я провожу в своей «башне из слоновой кости», проще говоря, за рабочим столом. И если бы не купленный по случаю за полцены видавший виды компьютер, то давно бы отчаялся разобраться в этом море рукописей, писем и дневников.

Если бы я с самого начала знал, во что превратится моя жизнь, то скорее всего и близко бы не подошел к этому сундуку…

Хотя я, конечно же, лукавлю. Да, действительно. Работаю я сутками, и порой от переутомления в глазах начинают плясать зелено-сиреневые чертики. Но то удовлетворение, что я получаю в результате этих титанических усилий, сторицей окупает и головные боли, и приступы радикулита.

И, пожалуй, никогда в жизни я не просыпался по утрам с единственным желанием: как можно быстрее вернуться к той работе, от которой с трудом оторвался несколько часов назад.

И если вы читаете эти строки, значит мой труд не пропал даром, и на книжных прилавках появился второй томик творческого наследия моей незаслуженно забытой родственницы.

И я не успокоюсь до тех пор, пока все ею написанное не увидит свет, а на сегодняшний день я не использовал и сотой доли содержимого ее сундука. Так что работы мне с лихвой хватит до конца жизни.

Тем, кто уже знаком с моей «тетушкой» по первому ее роману, небезынтересно будет узнать, что рассказанная в нем история имеет продолжение. И в послесловии к нему я, разумеется, лукавил, когда писал о несовершенстве его финала. Жизнь в отличие от литературных произведений, не всегда готовит нам эффектные развязки, предпочитая им далеко не простые, запутанные ходы. А тетушка моя живописала свою жизнь без прикрас. Или почти без таковых. Поэтому каждая ее новая книга является не только самостоятельным произведением, но и продолжением предыдущего. То есть по сути является своеобразным дневником, мемуарами человека, сама жизнь которого зачастую по насыщенности драматическими событиями превосходила самые изощренные вымыслы.

Не буду вас утомлять долгим предисловием. Потому что автор и без меня позаботилась о том, чтобы ввести читателя в курс дела. Поэтому смело можете приступать к чтению нового тетушкиного романа. А если вас заинтересует предыстория описанных в нем событий, то у вас всегда есть возможность приобрести первый том ее собрания сочинений, который вышел под названием «Тайны бабушкиного сундука». А пока вы читаете этот том, я надеюсь подготовить к печати третий, а даст Бог – и все последующие тома ее наследия.

На том ненадолго прощаюсь с вами и уступаю место автору и главному действующему лицу описываемых событий – Екатерине Алексеевне Арсаньевой.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Так вышло, что весна 1857 года определила всю мою дальнейшую жизнь, наполнив ее иным, нежели у большинства моих современниц содержанием и придав ей то самое своеобразие, благодаря которому я осмеливаюсь изложить на бумаге, а когда-нибудь и предоставить на суд читателя некоторые из приключившихся со мною историй.

Для того, чтобы познакомить вас с предыдущими событиями и освежить их в собственной памяти, без лишних слов перейду к их изложению.

Итак, оставшись в неполные двадцать семь лет вдовой, я предприняла попытку разобраться в истинных причинах гибели моего горячо любимого мужа, главного следователя полицейского управления Саратовской губернии, для чего отправилась в свое первое путешествие.

По официальной версии он скончался в результате горячки на одном из захолустных постоялых дворов. Но я никак не могла поверить и примириться с подобной трактовкой его смерти, поскольку многие известные мне факты ей противоречили.

Следуя его последним маршрутом, я побывала и на том самом постоялом дворе и в других местах, события в которых привлекли внимание моего мужа за несколько дней до гибели и в конечном итоге стали истинной причиной его смерти.

Мне не только удалось узнать имя его убийцы, но и встретиться лицом к лицу с его внучкой – виновницей смерти Павла Семеновича Синицына – одного из лучших друзей моего мужа.

Я не только встретилась с этим чудовищем в юбке, но и вытянула из нее признание в содеянном. Благодаря чему она в тот же день была арестована, и через некоторое время должна была предстать перед судом.

Я же с чувством выполненного долга вернулась к себе в Саратов, собираясь зажить нормальной для человека моего круга жизнью. Но в это время…

– К вам полиция, – испуганно доложила мне горничная однажды утром несколько дней спустя после моего возвращения.

Было немного рано для приемов, и я удивилась, когда в гостиной увидела неловко переминающегося с ноги на ногу Юрия Матвеевича – главного полицмейстера Хвалынска, который лично арестовал Наталью Павловну Синицыну, или Люси, как она сама предпочитала себя называть.

Мы расстались всего несколько дней назад, и я совершенно не рассчитывала встретиться с ним так скоро. Человек он был симпатичный, но мы не были настолько близки, чтобы утомлять друг друга еженедельными визитами.

– Бога ради простите за столь раннее появление, – смущенно проговорил Юрий Матвеевич.

Весьма представительный господин, он выглядел сегодня растерянным и помятым. Красные глаза и опухшие веки свидетельствовали о паре проведенных без сна ночей. А запыленный костюм – что он проделал большой путь, прежде чем оказался в моей гостиной.

– Что с вами? – не смогла я скрыть изумления, и этим привела Юрия Матвеевича в еще большее смущение.

– Я бы не осмелился потревожить вас в столь ранний час, Екатерина Алексеевна, если бы не тревога за вас… – запинаясь промямлил он.

– Бог с вами, Юрий Матвеевич, – улыбнулась я, – что со мной может случиться?

– Не знаю, – с самым серьезным видом ответил он. – Но, видите ли, дело в том, что известная вам Наталья Синицына не далее как позавчера исчезла из вверенного мне заведения.

– Она сбежала? – вскрикнула я, и всю мою насмешливость как рукой сняло.

– Так точно-с, – еще больше помрачнел Юрий Матвеевич. – И я почел своим долгом предупредить вас о… – он замялся, подыскивая слово.

– Вы думаете, она попытается мне отомстить? – пришла я ему на помощь.

– Не исключено-с.

– Но как это могло произойти? Ее что – не охраняли?

– Никак нет, – в минуты крайнего волнения Юрий Матвеевич переходил на этот солдатский жаргон, хотя в обычном состоянии был милейшим собеседником. – То есть охраняли, но… Я сам не могу понять, как это вышло, – развел он руками и обессилено опустился в одно из кресел.

Только теперь я догадалась предложить ему перекусить с дороги, и распорядилась принести нам завтрак.

– И если позволите, я бы желал умыться, – попросил мой нежданный гость и с сомнением посмотрел на свои руки.

– Разумеется.

Пока он занимался туалетом, я переваривала эту более, чем неожиданную информацию. И пыталась понять, чем мне это может грозить.

Не могу сказать, что меня сильно испугала возможность появления в моем доме Люси, но что ни говори – а на ее совести уже был один покойник, при том, что сама она считала убитого своим отцом, так что от этой особы можно было ожидать чего угодно.

«Но как она могла убежать? – недоумевала я, вспоминая надежные запоры и толстые решетки на окнах в месте ее недавнего заточения, – насколько мне известно, это еще не удавалось сделать ни одному преступнику за все время существования хвалынской тюрьмы».

С этим вопросом я и обратилась к Юрию Матвеевичу, как только он вернулся в гостиную и расположился за столом.

– Ну, тюрьма – это, пожалуй, громко сказано, – скривился он, намазывая маслом большой ломоть белого хлеба, – скорее гауптвахта, но в чем вы абсолютно правы – случаев побега у нас до сих пор не зарегистрировано.

Произнеся эту суконную фразу, он несколько минут утолял голод с таким аппетитом, словно не ел по крайней мере неделю.

У меня хватило такта дождаться, когда он, наконец, откинется от стола и поднимет на меня полный тоски взгляд.

– Ну, а теперь, расскажите мне все подробно, – предложила я ему, как только это произошло, и приготовилась к подробному и обстоятельному рассказу. Но ответ Юрия Матвеевича потряс меня своей лаконичностью:

– Не знаю, что вам и рассказать. Сбежала-с. Вот и весь сказ.

Поймите меня правильно, я всегда относилась к Юрия Матвеевичу со всем уважением, но в это утро он производил впечатление человека не просто недалекого, но полного кретина. Некоторых людей сильные потрясения лишают большей части дарованного им Господом разума, и, боюсь, Юрий Матвеевич, принадлежал к их числу.

После невероятных усилий с моей стороны и битого часа наводящих вопросов мне удалось из него выжать только то, что девица Синицына, находившаяся во «вверенном ему заведении», состояла там под самым строгим надзором, но не далее, как два дня назад исчезла из «оного заведения» без каких бы то ни было следов. Проще говоря, рано утром надзиратель, в обязанности которого входило передавать ей пищу, не обнаружил в камере никого и с воплем ужаса помчался на квартиру Юрия Матвеевича, переполошив половину города. Благодаря чему известие в тот же день стало достоянием общественности маленького Хвалынска, и эта самая общественность обсуждала его теперь на каждом углу.

После срочно проведенного расследования Юрий Матвеевич вынужден был констатировать, что пропала не только Люси, но и один из его подручных по имени Кузьма, младший полицейский чин, возглавлявший в ту ночь охрану помещения.

Учитывая важность происшествия, Юрий Матвеевич самолично приехал в Саратов, чтобы доложить о нем своему губернскому начальству. И при одной мысли об этом его лицо теряло последние признаки разума.

Так и не объяснив мне ничего толком, он с тяжелым вздохом покинул мою гостиную и отправился в главное полицейское управление, оставив меня наедине со своими мыслями.

Я уже сказала, что известие не сильно меня испугало, но и особой радости оно мне не принесло. Мало того, что человек, которого я считала достойным самого тяжкого наказания, оказался на свободе. Ко всему прочему у этой женщины был повод ненавидеть меня всей душой и винить во всех своих бедах.

Ее деда я считала убийцей моего мужа, а саму ее заставила признаться в убийстве собственного отца. Вне всякого сомнения, не займись я этим делом, Люси давно бы покинула пределы губернии, и ни одна живая душа не узнала бы этой страшной тайны. А зная ее изломанную психику и предрасположенность к драматическим эффектным жестам, я вполне могла ожидать ее в собственной спальне с каким-нибудь экзотическим кинжалом в руках.

Вспоминая сейчас первую и последнюю нашу встречу и то впечатление, которое на меня произвела эта женщина, я начала испытывать то неприятное чувство, от которого просыпаешься среди ночи, понимая, что на тебя кто-то смотрит.

Я почувствовала этот взгляд наяву. Не знаю, по каким каналам распространяется ненависть от человека к человеку, но в эту минуту ее холодное дыхание я ощутила на собственном затылке.

Мороз пробежал у меня по коже, несмотря на то, что весна не только совершенно вступила в свои права, но и готовилась уступить место лету. Собаки на пыльных улицах Саратова уже слонялись с открытыми пастями, тяжело дыша и роняя капли слюны с длинных черно-красных языков. На улице не было ни ветерка и огромная зеленая муха билась в оконное стекло, предвещая месяцы сонной полупьяной одури, в которую погружался наш наполовину азиатский город каждое лето.

Признаюсь, что в эту минуту мне захотелось оказаться где-нибудь за тридевять земель от родных мест, лучше за границей. В более подходящих для человека климатических условиях, не говоря уже о грозящей мне здесь опасности.

Может быть, я бы так и сделала. Найдя убийцу своего мужа, я тем самым выполнила перед ним свой последний долг. Тем более, что мое финансовое положение вполне позволяло провести лето в Европе. Но я прекрасно понимала, что в подобных обстоятельствах не получила бы от этого путешествия никакого удовольствия, потому что день и ночь изводила бы себя мыслями о том, каким образом Люси удалось избежать наказания и покинуть место своего заточения. Эти сведения я могла получить только здесь. Кроме того, мой отъезд означал бы, что я испугалась этой несостоявшейся актриски, а моя гордость не позволяла мне дать кому бы то ни было и, прежде всего, самой себе, повод усомниться в собственном бесстрашии.

Мой покойный супруг считал трусость самым непростительным человеческим грехом, справедливо полагая, что именно благодаря ей человечество совершает львиную долю всех подлостей и преступлений. И само это мерзкое, трепещущее на кончике языка слово в те времена вызывало у меня едва ли не физическое отвращение.

Можно сказать, что я всю жизнь боялась собственного страха. А временами это становилось чуть ли не навязчивой идеей. И стремление доказать себе собственное бесстрашие зачастую приводило меня в весьма неприятные ситуации. Но должно было пройти много лет, прежде чем я научилась отличать трусость от обыкновенного благоразумия…

Но весной 1857 года мне едва исполнилось 27 лет. О каком благоразумии можно говорить в этом возрасте?

Короче говоря, я решила остаться в Саратове. И не просто не покидать этих мест, но и приложить все усилия, чтобы отыскать следы беглянки.

Была у меня еще одна причина, из-за которой я не могла оставить это событие без внимания. Результаты расследования, которыми я еще несколько дней назад так гордилась, неожиданно перестали удовлетворять меня.

Теперь, после того, как я отдохнула и пришла в себя после пережитого, я поняла, что последние дни своего расследования находилась в весьма странном для меня болезненном состоянии. Можно даже сказать, что разум мой был затемнен. Частично виной тому была нога, которую я так неудачно вывихнула в самый разгар событий. Но не только.

Тогда я еще не умела остужать разгоряченную погоней голову, и тем самым приводить в порядок свой мозг и нервную систему.

Позже я определила бы это состояние, как патологическое. Но тогда мне казалось, что оно работает мне на пользу.

Нет, господа, я ошибалась. Сыщик обязан иметь на плечах совершенно холодную голову, как бы не трепыхалось у него сердце по поводу содеянного преступником деяния.

И снова моя тетушка опередила свой век. За несколько десятилетий до «железного Феликса» произнеся его самую знаменитую фразу почти слово в слово. Правда Дзержинский, насколько я помню, относил эти слова к работникам ЧК, но кто такой чекист, особенно в двадцатые годы? По сути – тот же сыщик. Это уже в тридцатые годы они сменили «ориентацию»…

Но тетушка моя ничего этого, слава Богу, не застала, поэтому извиняюсь за это излишне современное на этих страницах размышление.

Наверное, самое время сейчас подробнее рассказать о тех событиях, которые я упомянула вскользь на первых страницах. Причем, уже в том виде, в котором они представлялись мне неделю спустя после моего возвращения. Со всеми промахами и не всегда логичными выводами из тех фактов, что мне удалось раскопать. Потому что в тот день, когда я узнала о побеге Люси, я уже сильно сомневалась в доброй половине своих скоропалительных выводов, многие события уже рисовались мне в ином свете, и сама себе я уже не казалась такой умной и талантливой ищейкой. Короче говоря, дело, которое еще несколько дней назад я считала законченным, теперь вызывало у меня не намного меньше вопросов, чем в самом начале пути.

К этому времени собранная мною информация не столько удовлетворила мою любознательность, сколько открыла передо мной горизонт непознанного. Так крестьянин, проживший большую часть жизни в своей деревне, в убожестве своем полагает, что мир достаточно прост и понятен, но однажды, поднявшись на ближайший косогор, открывает для себя такую огромность и необъятность внешнего мира, что переживает это событие как самое сильное потрясение в жизни.

Вот и для меня это первое в жизни расследование явилось той горкой, за которой передо мной открылись иные горизонты. Выросшая в тепличной атмосфере дворянского гнезда и закрытой школы, я до двадцати с лишним лет сохранила довольно превратное представление о реальности. Закоренелые преступники рисовались мне в весьма романтическом свете, под стать британскому Робину Гуду, а окружающие меня люди и подавно не вызывали сомнений в смысле порядочности и благонравия.

Я умудрилась сохранить подобную наивность, несмотря на то, что к этому времени несколько лет прожила бок о бок с человеком, который знал преступный мир не понаслышке, являясь главным следователем уголовной полиции в далеко не самой спокойной в России губернии. Но только теперь, столкнувшись лицом к лицу с человеческой злобой, патологическим сладострастием и равнодушием к чужой боли, я стала по крупицам осваивать пространство того мира, с которым по воле судьбы оказалась связанной на всю жизнь. И молила Господа только об одном – не потерять в этой обстановке веры в Человека, внушенной мне родителями и воспитателями в детстве, и потеря которой для меня была бы равносильна нравственной смерти. И к счастью мне это удалось.

Я пишу эти строки несколько десятилетий спустя после описываемых на этих страницах событий, и за долгую свою жизнь навидалась всякого. Бывали моменты, когда вера моя подвергалась суровому испытанию… но Господь исполнил мою молитву – с его помощью я по-прежнему верю в людей, хотя и знаю их далеко не с лучшей стороны.

Но, однако, вернемся к нашим баранам, то бишь тем событиям, что предшествовали моему возвращению в Саратов. Волею случая мне удалось восстановить ход событий, которые в конечном итоге привели к смерти моего мужа и его близкого друга. Главным виновником трагедии, как я уже сказала, был родной дед Люси – жалкое шутовское подобие шекспировского Ричарда. Даже его прозвище происходило от имени этого знаменитого театрального злодея, хотя и вывернутое наизнанку, лишенное всякого величия и благородства. Личарда, так его звали, был некогда крепостным актером. Приобретенный или выигранный в карты своим новым хозяином, он стал проклятием и причиной гибели всей его семьи.

В силу врожденной ли порочности, или благодаря парадоксальному воздействию шекспировского гения, человек этот задумал невероятное. Он возмечтал не просто стать свободным человеком, но и, погубив своих хозяев, занять их законное место и завладеть всей их собственностью, то есть стать полноправным помещиком. Вот уж действительно, из грязи да в князи.

Вся эта история напоминала бы нелепый фарс, если бы последствия ее не были так ужасны.

Действуя с дьявольской хитростью, он уничтожал каждого, кто вставал на его пути. Его излюбленным орудием убийства стал яд, и в этом тоже обнаруживался так сказать «шекспировский след».

Личарда воплотил в себе все отрицательные черты не только короля Ричарда, но и целого ряда шекспировских злодеев. Так, например, он состоял в связи с собственной дочерью и только чудом не стал отцом собственной внучки. А настоящего отца девочки, насколько я понимаю, собирался использовать в качестве очередной жертвы. Так я считала еще недавно, хотя теперь у меня были по этому поводу большие сомнения.

Его дочь, по-видимому, была достойной ветвью больного генеалогического древа, но ее уже давно не было в живых, и я могла судить об этом только по слухам. Но все ее дурные наклонности нашли достойное отражение в третьем колене этого проклятого Богом рода. Я имею в виду внучку Личарды, которую бедный Павел Семенович Синицын имел несчастное заблуждение считать своей дочерью едва ли не до последнего дня своей жизни. Ту самую женщину, что убежала из хвалынского каземата, и чьей мести я могла ожидать теперь в любой момент.

С каждым днем я все отчетливее понимала, что сумела уловить лишь внешнюю сторону событий, пропустив в них что-то очень важное, если не самое главное. А временами мне даже казалось, что вся моя трактовка событий была ошибочной от начала и до конца.

Только то, что благодаря ей я сумела отыскать Люси и передать в руки правосудия убийцу Павла Семеновича, создавало видимость истинности моих умозаключений. Но никаких подтверждений этим выводам у меня на руках до сих пор не было.

У меня еще будет время и повод вернуться к этим размышлениям, а теперь я снова вернусь к тому богатому событиями утру, с которого начала эту главу.

Не успел выветриться из моей гостиной запах сапог Юрия Матвеевича, как я снова услышала мужской голос в прихожей.

Мужчины со дня смерти мужа практически не появлялись в моем доме, а тут второй нежданный визит за одно утро. По голосу прислуги я поняла, что у нее большие сомнения по поводу этого нового визитера. Ее поначалу вежливые уговоры постепенно достигли качества крика, и грозили перейти в визг. Чтобы этого не произошло, я решила прийти к ней на помощь.

– Кто там, Алена? – спросила я, отворяя дверь в прихожую. После залитой солнечным светом гостиной я не сразу разглядела своего гостя.

– Да вот, я им говорю, что вы не принимаете, – пожаловалась мне Алена, – а они и слушать не желают.

– Екатерина Алексеевна, умоляю, успокойте вашу амазонку, – услышала я знакомый баритон.

Это был Петр Анатольевич, мой старинный приятель, благодаря которому мне удалось отыскать в Хвалынске Люси, и на квартире которого она и была арестована полицией. Но, Боже мой, в каком он был виде!

Блестящий молодой человек, типичный представитель так называемой золотой молодежи Саратова, мечта всех матушек и тетушек девиц на выданье, журналист и литератор – когда он вышел на свет, я не поверила своим глазам. Его лицо напоминало свежеотбитый бифштекс, левый глаз совершенно заплыл, а правый задорно улыбался.

– Помилуйте, Петр Анатольевич, на кого вы похожи? – ужаснулась я.

– Думаю, на римского легионера, – ухмыльнулся он, – или на гладиатора после визави со львом.

– Какие могут быть шутки, у вас кровь на лице.

– Большая ее часть уже на носовом платке, который я ни за что вам не покажу, так как не желаю, чтобы вы увидели вышитые на нем инициалы. Я бит, но представления о чести еще живы в этом травмированном свирепыми разбойниками организме.

Несмотря на весьма плачевный вид мой приятель не потерял присутствия духа. Я пригласила его в гостиную, и к возмущению Алены приказала принести ему коньяку.

– Весьма своевременная мысль, – одобрил он мое распоряжение.

Я ожидала услышать от него какую-нибудь совершенно невероятную и не слишком правдоподобную историю, но первые же его слова заставили меня отнестись к его визиту с чрезвычайной серьезностью.

– Люси, насколько я понимаю, оставила на свободе несколько хамоватых поклонников.

Меньше всего я ожидала услышать от него это имя, поэтому не смогла скрыть своего изумления.

– Что вы сказали? Люси? Почему вы вспомнили о ней?

– И не хотел бы, но пришлось, – довольный произведенным эффектом, во весь рот улыбнулся Петр. И тут же сморщился от боли. Улыбаться ему пока явно не стоило. – Если я не ошибаюсь, то именно ей я обязан этим украшением.

Его рука в некогда безукоризненной, а теперь со следами крови перчатке коснулась заплывшего глаза.

– Почему вы так решили?

– Джентльмены сами сообщили мне об этом, в весьма гнусных и не слишком парламентских выражениях.

– Бога ради, – взмолилась я. – Что с вами произошло? Прекратите шутить. Что за глупая привычка.

Петр внял моим словам и стал совершенно серьезным, насколько он умел таковым быть. То есть не перестал играть словами и постоянно острить, но во всяком случае проделывал это уже с достаточно серьезным видом. Тем более, что к тому времени Алена все-таки принесла ему коньяк, а к этому напитку он относился чрезвычайно серьезно.

Не прошло и нескольких минут, как я узнала суть дела. Петр возвращался под утро с очередной холостой пирушки, когда на него напало несколько дюжих молодцов. Сначала они колотили его молча, и Петр принял их за обычных грабителей. По возможности защищался и даже нанес парочку точных ударов в ответ. Но это настолько разозлило нападавших, что они начали орать истошными голосами. И некоторые из выкрикнутых ими в пылу потасовки фраз оказались весьма любопытными.

– Переводя с площадной брани на более или менее изящную словесность, – пояснил Петр Анатольевич, – они не одобрили моего участия в аресте нашей общей знакомой, и пообещали повторить свое неодобрение в доступной их пониманию форме, если я в тот же час не отправлюсь к вам и не сообщу о нашей с ними беседе. Проще говоря, – закончил Петр совершенно серьезным голосом, – это месть и угрозы. И не только мне, но, увы, и вам, Екатерина Алексеевна. Хотя я и не думаю, что это повод для серьезного беспокойства…

– А вы знаете, – перебила я его, – что вот уже несколько дней Люси на свободе?

На этот раз торжествовать могла уже я, поскольку выражение лица Петра, во всяком случае, его правой половины, так как левая в силу своего состояния не могла выражать ничего, свидетельствовало о том, что мне удалось поразить его не в меньшей степени, чем ему меня некоторое время назад.

– То есть как это «на свободе»? – не поверив своим ушам, переспросил он. – Ее освободили?

– Она сама себя освободила. И, видимо, не собирается оставаться в тени… насколько я поняла по вашему виду, – не смогла удержаться я от улыбки, несмотря на то, что повод был не слишком подходящим для веселья.

Нам было, о чем поговорить в ближайшие полтора часа.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В результате этой продолжительной беседы мы решили действовать заодно. А поскольку пришли к выводу, что в нынешних обстоятельствах нападение может стать для нас лучшей защитой, то действовать решили самым решительным образом. Мы не успели обсудить всех деталей нашего сотрудничества, поскольку Петр торопился на какое-то деловое свидание, но обговорили его в общих чертах.

У меня теперь не было повода сомневаться в том, что Люси не пожелала оставить наши края неотомщенной, и мне оставалось только благодарить Господа за то, что она не успела застать меня врасплох и начала с Петра Анатольевича.

«Предупрежденный вооружен» – кажется, так говорили на Востоке, и, как только Петр покинул мою гостиную, я решила подготовиться к любым неожиданностям, то есть постаралась оказаться во всеоружии на случай появления в моем доме Люси. Тем более, что она вполне могла заявиться ко мне с компанией негодяев, наподобие тех, что напали сегодняшней ночью на Петра. И можно было только гадать, к какому виду мести способна прибегнуть эта особа.

Немного погодя я усомнилась в том, что Люси решится напасть на меня в собственном доме, скорее, нападения можно было бы ожидать во время одной из моих ежедневных прогулок, но, на всякий случай, проверила в доме все запоры и привела в порядок коллекцию оружия покойного мужа, то есть почистила и смазала ружья и пистолеты; а чтобы предохранить себя от нежданных гостей, строго-настрого приказала Алене не открывать дверей незнакомым людям. Хотя она и без того была достаточно осторожна. В Саратове она была недавно, и город казался ей после деревни обиталищем жуликов и бандитов, за одного из которых благодаря разбитой физиономии она и приняла давеча Петра Анатольевича. И если бы не моя помощь, ему бы ни за что не удалось проникнуть далее прихожей.

Короче говоря, мое жилище теперь вполне можно было считать неприступным бастионом. Покончив с этим делом, я немного успокоилась и уселась у окна с книгой в руках – дожидаться возвращения Петра Анатольевича. Он обещал вернуться после обеда, постаравшись разузнать все возможное о Люси. А при его связях ему была доступна любая конфиденциальная информация, чем Петр Анатольевич немало гордился. При его нынешней профессии репортера «Губернских ведомостей» это качество было далеко не лишним.

Книгу я взяла не потому, что это было самым большим на эту минуту желанием, а чтобы успокоить свое не на шутку разыгравшееся воображение. Я уже знала на собственном опыте, что преждевременные фантазии не могут принести делу ничего, кроме вреда.

Но по случаю, книга, оказавшаяся в тот день в моих руках, не только не смогла погасить пожар в моей голове, но напротив – подбросила туда дровишек. Чтобы вам стало понятно, о чем я говорю, сообщу, что это была за книга. И те из вас, кто знаком с ее содержанием, наверняка не смогут сдержать улыбки – это был «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма, принесенный мне накануне Шурочкой, моей начитанной подругой с непременным условием, что я приступлю к чтению в ту же минуту. Она с полчаса оглашала мой дом возгласами восторга и удивления по поводу этого «превосходнейшего произведения», после чего удалилась, чтобы оставить меня наедине с гениальным творением «этого очаровательного француза».

– Неужели ты изменила своему кумиру Тургеневу, променяв его на бульварного французского романиста? – с улыбкой спросила ее я. И по тому, как Шурочка вспыхнула в ответ на мое невинное замечание, поняла, что была недалека от истины.

Шурочка была постоянно влюблена, но, к сожалению, объекты ее чувства чаще всего были для нее столь же недоступны, как и те литературные герои, в которых она влюблялась в нежном возрасте. Таким образам она в разные годы была очарована Афанасием Фетом, Федором Достоевским, Островским и Бодлером, некоторое время предметом ее страсти стали сразу два Аполлона – Григорьев и Майков, весь нынешний год это был Тургенев, теперь настал черед Дюма.

Представляла бы Шурочка тогда, что не пройдет и года, как ее лучшая подруга не только встретится с обожаемым ею французским беллетристом лицом к лицу, но и раскроет при его непосредственном участии одно из самых загадочных преступлений в своей жизни.

Прочитав эти строки, я вновь согрешил – усомнился даже не в достоверности этих строк, а в здравом рассудке моей престарелой родственницы. Сами посудите, разве мог я себе представить что-то подобное? И тем сильнее было мое раскаяние, когда я убедился, что все это – правда. Дюма действительно был в Саратове в 1858 году, чему посвящена целая глава в книге его воспоминаний. А о том, каким образом с ним познакомилась Катенька, вы сможете узнать, когда я подготовлю к печати очередной ее роман, посвященный этому событию. Лишь бы у меня хватило сил и здоровья довести дело до конца.

Но в те дни мне еще самой было об этом ничего не известно. Дюма я знала по «Трем мушкетерам», была от них не в восторге, скучая, пролистала «Двадцать лет спустя» и не надеялась найти на страницах нового его романа ничего, кроме того же бесконечно-монотонного описания дуэлей и треска мушкетов. Но с первых же страниц поняла, что явно недооценивала талант Дюма, а через час с головой погрузилась в захватывающий сюжет, и заснула только под утро, когда глаза начали слезиться и закрывались сами собой, с трудом оторвавшись от книги, потому что в этот самый момент Эдмон Дантес после четырнадцати лет заточения в чудовищном замке Иф, наконец, обрел долгожданную свободу.

Действительность иной раз настолько причудливо перекликается с литературным вымыслом, что ничем, кроме иронии высших сил, этого объяснить невозможно. Заснула я с мыслями о побеге Дантеса, а едва проснувшись – узнала о другом побеге, не менее загадочном, но далеко не таком романтическом, как у Дюма.

Первые же строчки, что я прочитала теперь, вновь перенесли, вернее сказать, вернули меня из Южной Франции в родную Саратовскую губернию, поскольку оказались совершенно созвучны местным событиям:

«Прошло ровно четырнадцать лет со дня заточения Эдмона Дантеса. Он переступил порог замка Иф девятнадцати лет от роду, а вышел оттуда тридцати трех.

Горестная улыбка мелькнула на его устах; он спрашивал себя, что сталось за это время с Мерседес, которая, вероятно, считала его умершим.

Потом пламя ненависти вспыхнуло в его глазах, – он вспомнил о трех негодяях, которым был обязан долгим, мучительным заточением.

И он снова, как некогда в тюрьме, поклялся страшной клятвой – беспощадно отомстить Данглару, Фернану и Вильфору.

И теперь эта фраза была не пустой угрозой…»

Прочитав эти слова, я вздрогнула, хотя тут же постаралась смягчить свою реакцию скептической улыбкой. Если еще вечером я казалась себе Мерседес, безвременно потерявшей любимого, наши с ней истории были слишком похожи, и по этому поводу я даже пролила вчера несколько слезинок, то сегодня мне поневоле приходилось примерять на себя мантию Вильфора. Хотя до сих пор я, разумеется, не находила у нас с ним ничего общего.

«Вряд ли Люси читала эту книгу, – подумала в эту минуту я, – но, видимо, каждый заключенный в душе ненавидит тех людей, благодаря которым лишился свободы, и лелеет мечту об отмщении».

И это удивительное совпадение сделало для меня из без того увлекательное произведение в два раза интереснее. Поэтому не удивительно, что я не отрывалась от его страниц до самого прихода Петра Анатольевича.

На этот раз Алена беспрепятственно пропустила его в гостиную, несмотря на то, что выглядел Петр еще менее презентабельно, чем утром.

– Что за маскарад? – удивилась я, разглядывая его странное платье. Так мог экипироваться разве что мастеровой или рабочий с маслобойни, но никак не блестящий молодой человек нашего круга. А в сочетании с изуродованным лицом он выглядел и вовсе забулдыгой, не всякий трактирщик рискнул бы впустить подобную личность к себе в заведение.

– При нашей первой встрече, Катенька, – усаживаясь в кресло и грациозно перекинув ногу за ногу, ответил Петр, – вы изволили заметить, что благодаря ночному приключению я изменился до неузнаваемости. И я имел случай убедиться в справедливости этих слов – моя собственная кухарка, не узнав меня, чуть не окатила кипятком. И я подумал, что грех не воспользоваться такой уникальной возможностью в наших с вами общих интересах.

– Таким образом вы маскируетесь от мстителей? – не сумев скрыть презрения, уточнила я. Мужчина, который из страха способен вырядиться таким образом, вряд ли мог рассчитывать на мое уважение.

Но Петр лишь рассмеялся в ответ на мое замечание.

– Не совсем. Вернее – совсем по другой причине я на время позаимствовал этот гардероб у одного славного, но совершенно пропащего человека.

– В таком случае потрудитесь объяснить, почему вы заявились ко мне в таком виде.

– Все очень просто, – переведя дыхание, сказал Петр, – самая обыкновенная конспирация, или мимикрия, если желаете.

В тех кругах, что я вращался последние два часа, мой костюм был как нельзя более уместен и даже выглядел щеголеватым. Единственное, о чем я жалею, – состроил он комическую гримасу, – что мое перевоплощение закончится через три-четыре дня, и появиться где-либо неузнанным у меня не будет уже никакой возможности.

Я вздохнула с облегчением, мне совершенно не хотелось терять уважение к этому приятному молодому человеку.

– И в каком же месте вам удалось произвести в этом виде приятное впечатление? – уже с улыбкой поинтересовалась я.

– В одном из тех, которые вам вряд ли удастся посетить, Катенька. И жалеть об этом не стоит, хотя с точки зрения антропологии – это весьма любопытное местечко.

Петр явно наслаждался моей реакцией на его внешность и не торопился стать серьезным.

Но уже через несколько минут рассказал, что побывал в одном из тех мест, куда не всегда рискует заглянуть даже полиция.

В пригороде Саратове, у знаменитой Лысой горы расположился район трущоб, в которых издавна находят себе приют все те, кого у нас принято называть отбросами общества. Я там, разумеется, никогда не бывала, но по рассказам мужа составила себе довольно четкое о нем представление. Опустившиеся мелкие ремесленники, бурлаки, портовые грузчики составляли там лучшую часть публики, что же говорить об остальных – нищие, горькие пьяницы и их чудовищные подруги… Поголовное пьянство, разврат, азартные игры и поножовщина были здесь в порядке вещей.

Если человек попадал туда однажды, то у него практически не было шанса оттуда выбраться. Это был своеобразная сливная яма, куда попадало все то, что не сумело найти себе места в нормальной жизни. Александр уверял меня, что подобный район существует в силу необходимости в любом городе мира. С одной стороны, играя роль жупела и тем самым выполняя воспитательную функцию для определенной части городского населения, а с другой – очищая здоровую часть города от нежелательных элементов. Мы неоднократно спорили с ним на эту тему. Потому что несмотря на все его доводы, мне не хотелось мириться с подобным порядком вещей.

Туда-то и занесло сегодня днем Петра Анатольевича. И, как оказалось, небезрезультатно.

Дело в том, что к Лысой горе стекались не только все нечистоты человеческого материала, но и вся городская информация криминального и околокриминального характера. Иметь осведомителя в Худобке, как называли свой район его аборигены, было заветной мечтой каждого полицейского.

И, насколько я поняла, Петр побывал там сегодня не в первый раз. Вполне возможно, что у него там были даже друзья.

Мой приятель обладал счастливым даром находить общий язык с любым представителем рода людского, в том числе с ворами и каторжниками.

В результате этого визита Петру удалось узнать имена своих обидчиков. Он перечислил мне несколько кличек, из которых мне запомнились Федька Крюк и Леша Маленький. Мы еще не знали, каким образом сумеем воспользоваться этими сведениями, но в любом случае это была дорожка, в самом конце которой находилась Люси собственной персоной, а это уже немало.

Более важной с моей точки зрения была другая новость:

Кузьма – тот самый полицейский чин, что исчез вместе с Люси два дня тому назад, нашелся. Точнее сказать, нашлось его тело. То есть самого Кузьмы уже не было в живых по крайней мере двадцать четыре часа.

Его труп, обезображенный до неузнаваемости, обнаружили местные крестьяне на дне глубокого оврага на окраине села.

И это могло означать лишь одно: Люси оставила за собой еще один кровавый след.

Примерно так поступает затравленная волчица. Она убивает все живое на своем пути безо всякой на то причины и потому значительно опаснее обычного зверя, который убивает лишь по необходимости.

– Вы полагаете, – спросила я своего приятеля, – несчастный помог ей бежать?

– В таком случае, – не сразу ответил он, – она весьма щедро отплатила ему за услугу. И, я бы сказал, оригинально.

И если она благодарит подобным образом, то как же выглядит ее месть?

– Как она выглядит, вы можете узнать, посмотревшись в зеркало, – с улыбкой ответила я на его риторический вопрос, пытаясь свести на шутку его чересчур мрачную мысль. Но мне это не удалось.

– Я не думаю, что она на этом успокоится, – грустно произнес Петр. – Скорее всего, это было всего лишь предупреждение, или угроза, а сама месть – впереди. Именно поэтому я все-таки советую вам уехать в Европу.

– Кажется, Петр Анатольевич, дворянскую честь вы считаете исключительно мужской привилегией, – ответила я ему, тем самым дав понять, что даже обсуждать эту тему считаю нецелесообразным.

– Ну, как знаете, Екатерина Алексеевна, но хотя бы меры предосторожности я бы на вашем месте принял.

– Разумеется.

На этом наш разговор был завершен. О том же, каким образом я отреагировала на благоразумные рекомендации своего друга, можно судить по тому, что не успела Алена закрыть за ним двери, как я велела запрягать карету. И через четверть часа Степан уже подогнал лошадей к парадному подъезду моего дома.

И скорее всего, я поторопилась это сделать именно потому, что снова почувствовала неприятный холодок – ощущение само по себе неприятное, и способное перерасти в леденящий душу ужас, если позволить овладеть ему своим сознанием.

До этого момента я постоянно носила траур по своему мужу, а в этот вечер решила снять его и надела одно из самых красивых своих платьев, чтобы моя печаль по безвременно ушедшему Александру не была воспринята моими врагами, как стремление спрятаться или, как выразился Петр, «мимикрировать».

А в существовании самих этих врагов я уже не сомневалась. И в тот же день получила весьма убедительное подтверждение их незримого присутствия в моей жизни.

Собственно говоря, выехала из дому я безо всякой цели. Имея в виду совершить небольшую прогулку по городу, по его прихорошившимся молодой листвой улицам и бульварам. Но унылое неторопливое движение по знакомым до последнего булыжника улицам скоро наскучило мне, и я приказала Степану направить лошадей в направлении Лысой горы.

Нет, я не собиралась совершить какой-то отчаянный поступок, на это у меня хватило благоразумия. Просто с ее вершины открывался чудесный вид на город и его окрестности. И мне захотелось испытать вновь это удивительное чувство, когда наблюдаешь человеческую жизнь с высоты птичьего полета. Люди и животные кажутся оттуда маленькими и смешными. И весь город напоминает замечательную сказку о городке в табакерке.

Москвичи любят устраивать пикники на Воробьевых горах. В Саратове для этих целей есть несколько не менее живописных возвышенностей, поскольку весь город расположен как бы в чаше, края которой представляют собой древние, покрытые лесами холмы.

Самый замечательный вид открывается, с моей точки зрения, с Соколовой горы, именно оттуда по преданию любовался Саратовом Император Петр, и подарил городу все окрестности, что открылись оттуда его суровому взору. Но туда мы любили ездить с Александром, и я еще ни разу не бывала там без него. Да, честно говоря, посмотреть на те трущобы, о которых с таким увлечением рассказывал Петр Анатольевич, мне тоже хотелось. А выбранный мною маршрут проходил в непосредственной близости от этих мест.

Любое передвижение оказывает на мое настроение благотворное воздействие. Вот и теперь, не успели мы приблизиться к городской черте, как всю мою тревожность и уныние, как рукой сняло. И на моем лице заиграла улыбка.

Это не преувеличение, поскольку я считаю это выражение лица естественным для человека, если у него ничего не болит, или его жизнь не омрачена каким-либо прискорбным событием. С моей точки зрения, даже животные – если к ним приглядеться повнимательнее – чаще всего улыбаются. А у них, мне кажется, куда как меньше оснований для радости, чем у нас.

А когда до меня донесся запах цветущих шелковиц, покрывающих южные склоны Лысой горы, я пережила одно из тех чудных мгновений, когда ощущаешь прикосновение к неведомому, но откуда-то знакомому миру. В детстве я называла это чувство поцелуем ангела и считала его самым лучшим предзнаменованием.

Сытые здоровые лошади легко одолели довольно крутой подъем, и через некоторое время мы оказались на вершине. Я попросила Степана остановиться и вышла из кареты, вдохнула изрядную порцию свежего прохладного ветерка, который не затихает здесь ни на минуту и, щурясь от яркого предвечернего солнца, окинула взглядом город.

Он буквально утопал в цвете фруктовых деревьев и напоминал картинку из детской книжки. Мне всегда казалось, что эти картинки рисуют исключительно счастливые люди, и так оно и должно быть, чтобы в памяти ребенка на всю жизнь сохранились воспоминания о чем-то чудесном и радостном, пережитом им в детстве. И чтобы, повзрослев, при встрече с чем-либо подобным уже в реальной жизни он не прошел бы мимо, а остановился на мгновенье, задержал дыханье, и прошептал: «А все-таки жизнь прекрасна»!

Надо ли говорить, что, возвращаясь с этой чудесной прогулки, я находилась в самом прекрасном расположении духа и даже что-то тихонечко напевала вполголоса.

Поэтому, когда у самого дома ко мне подбежал неизвестно откуда взявшийся чумазый уличный мальчишка, я встретила его радостной удивленной улыбкой. И только когда он торопливо сунул мне в руки пакет, развернулся на пятках и умчался прочь, осознала всю странность произошедшего. Но, тем не менее, продолжала улыбаться, распечатывая таинственное послание.

Улыбка исчезла с моих губ, едва я прочитала первые строки:

«Милостивая государыня, не думаю, что осчастливлю вас известием о своем освобождении, но, тем не менее, тороплюсь вам о нем сообщить, если вопреки моим сведениям вам еще не успели донести об этом ваши приятели-держиморды».

Прервав чтение, я опустила взгляд в самый конец письма. Там стояла только одна буква «Л». Сомневаться не приходилось – ко мне писала Люси.

Присев к столу и переведя дыхание, я тщательно расправила лист бумаги и положила его перед собой. Все это было настолько неожиданно, что мне потребовалось несколько минут, чтобы осознать реальность происходящего.

«Не могу сдержать смеха, когда представляю ваше лицо в эту минуту. Хотела надушить письмо духами, но в последний момент передумала. А то вы вообразили бы еще, что у вас появился новый ухажер. Кстати, как вам понравилась смазливая физиономия вашего приятеля? Не правда ли – шрамы ему к лицу? При случае передайте ему, что может не переодеваться трубочистом, чтобы спрятаться от моих верных рыцарей. Они его узнают и в этом шутовском платье.

Пишу не для того, чтобы позлить вас. Мне глубоко наплевать на ваши чувства. Есть более важная причина, по которой я решилась взяться за перо».

В этом месте почерк, до того более или менее аккуратный, становится торопливым и неразборчивым. И это вполне соответствовало содержанию написанных им строк. Теперь это была уже не издевательская ирония с претензией на изящество стиля, а неприкрытая злоба. Несколько клякс, сорвавшихся с плохоочиненного торопливого пера, показались мне каплями яда, сорвавшимися с ядовитого жала их автора:

«Итак, милочка, я объявляю тебе войну. Войну не на жизнь, а на смерть, поскольку не смогу спокойно жить на этом свете, пока не увижу тебя в более подходящем для тебя костюме. Я имею в виду саван.

И тебе не помогут ни твои толстомордые приятели, ни твои миллионы. Потому что Бог на моей стороне. А если даже это дьявол, то тем хуже для тебя.

Это не угроза и не пустые слова. Я ни о чем тебя не прошу и не ставлю никаких условий. Что бы ты теперь ни предприняла, уже не изменит ни моего к тебе отношения, ни моих намерений.

Я ненавижу тебя и весь твой род, будь он проклят. Хотя и от себя я не в восторге.

Если ты сумеешь защититься или даже победить – ну что же – значит, такова моя судьба. Но я предупреждаю, сделать это будет непросто. У меня благодаря тебе нет ни средств, ни возможности появляться в городе открыто, но даже если ты носа не высунешь из своего дворца, я и там тебя достану.

Без уважения, Л.»

Дерзкое по форме и возмутительное по содержанию послание, написанное непривыкшей к перу рукой. Но строчки, окончательно выведшие меня из себя, были дальше. Будто бы вспомнив о самом главном, Люси приписала снова аккуратным почерком:

«P.S. А муж твой все-таки любил меня, а тебя лишь терпел, боясь потерять твое состояние».

Словно мерзкое насекомое, нащупанное в темноте рукой, я отбросила эту бумажку прочь. А пару мгновений спустя, запалив с двух сторон о горящую свечу, бросила в камин и с удовольствием наблюдала, как потемневшая бумага трещит и корчится в объятиях пламени, словно не желая быть уничтоженной.

Немного погодя я пожалела об этом, потому что поняла: именно на эту реакцию и рассчитывала эта мерзкая девка и специально дописала эту чушь, в правдоподобие которой не поверил бы ни один человек на свете.

Но сделанного не воротишь, тем более, что у меня не было желания показывать кому бы то ни было эту пакость.

– Нет, – прошептала я, и слова эти прозвучали, как клятва, – я не побегу в полицию за помощью, тем более, что эта девка наверняка предполагала такую возможность и каким-то образом успела себя обезопасить. Я приму ее вызов, и скорее дам себя уничтожить, чем пойду на попятную. И клянусь всем святым – она сильно пожалеет о своем дерзком поступке.

Гнев – не самое благородное чувство, но, признаюсь, в этот момент кровь ударила мне в голову. Знай я тогда местонахождение своей врагини – не задумываясь, ринулась бы в бой. Но я даже не могла себе представить, где, под какой колодой она нашла себе пристанище, и была вынуждена оставаться в бездействии, несмотря на то, что сердце готово было выскочить из грудной клетки и полететь на ее поиски.

Время было уже позднее и Алена, с подозрением поглядывая на то, как ее раскрасневшаяся хозяйка расхаживает из угла в угол со сжатыми кулаками и буквально мечет искры из глаз, стала накрывать на стол. Собрав остатки своего хладнокровия, я заставила себя поужинать, и с удивлением обнаружила, что записка Люси смогла испортить мне настроение, но уж никак не лишить аппетита.

А, закончив ужин и отправив Алену к себе, я пошла в бывший мужний кабинет и присела там к его рабочему столу.

До этого дня я старалась не заходить в эту комнату без особой нужды. Осознание смерти близкого человека – процесс длительный. Смерть – одно из тех сокровенных таинств, познать и принять которые не так-то просто. Целый год едва ли не каждую ночь мне снилось, как я встречаю Александра и убеждаюсь, что он не умер, а жив и здоров. Видимо, эта надежда на чудо подспудно жила все это время в моей душе, и именно она заставила меня сохранить его комнату в том виде, в котором она находилась за пару дней до гибели хозяина. Но, зайдя туда однажды, я уже не покидала ее в течение долгих лет. То есть кабинет Александра отныне стал моим кабинетом, и именно в нем я уединяюсь всякий раз, когда мне нужно сосредоточиться и подумать.

С годами это стало даже не привычкой, а необходимостью. Но в тот вечер я зашла туда впервые…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Повторяю, я ни на секунду не допускала мысли, что в возмутительной приписке к письму содержится хоть какая-то правда, но, когда в голову пришла идея проверить хотя бы теоретическую возможность подобного положения вещей, не стала гнать ее от себя. Потому что сам страх перед мыслью предполагает, что человек опасается, что мысль эта может оказаться правдой. То есть это свидетельствует о его сомнениях в истинности его убеждений.

Так православный священник крестит себе лоб всякий раз, как только в голову ему приходит… Нет, не сомнение, а просто нормальная человеческая мысль о бытии кого-либо из святых или самого Иисуса Христа, кажущаяся ему слишком смелой.

А этот страх не свидетельствует ли о том, что подспудно в нем живет страх и неуверенность в собственной вере? Настоящую веру не поколебать подобными вещами.

И поколебать мою веру в Александра, в его любовь ко мне, его порядочность и верность, Люси не удалось бы при всем желании.

И все-таки я вздохнула облегченно, когда, сопоставив все известные мне факты, пришла к выводу, что Александр не только не мог иметь с этой девкой какой-либо связи, но даже не знал о ее существовании. Иначе он обязательно рассказал бы мне о ней. Ведь она была дочерью его лучшего друга.

Позволю себе снова напомнить читателю о своем существовании, и вот по какому поводу. Тетушка моя обладала удивительной для женщины, я бы сказал, совершенно мужской логикой, и меня это не раз в ней поражало. В предыдущем же выводе невооруженным взглядом обнаруживается очевидная логическая ошибка, которую она не замечает по одной единственной причине: она попросту не хочет ее замечать. Именно поэтому ее и устраивает это более чем сомнительное доказательство.

Что поделаешь? Несмотря на все уникальные Катенькины способности, она тем не менее всегда оставалась женщиной. Хотя, справедливости ради, добавлю: не только женщины способны на подобный самообман. «Обманываться рад», – написал в аналогичном случае гениальный Пушкин, а в его половой принадлежности сомневаться не приходится.

Следовательно, написала она это с единственной целью – вызвать естественное отвращение к своему посланию и таким образом принудить меня его уничтожить. Когда я окончательно поняла это, меня слегка покоробило: неприятно с точностью выполнять намерения твоего врага. Гораздо приятнее было бы, посмеявшись над его примитивной уловкой, оказаться выше своих эмоций. Но, повторяю, сделанного не воротишь. Тем более, что показывать это письмо я на самом деле никому не собиралась, а сама, даже вопреки желанию, запомнила его от первой до последней строчки.

Сразу же скажу, что не прошло и дня, как у меня появился серьезный повод пожалеть о своем поступке. Не сожги я этого письма, обстоятельства наверняка сложились бы иначе. Но, как говорят, что ни делается – все к лучшему, хотя человек не всегда в состоянии это осознать. Иными словами – пути Господни неисповедимы. Но обо всем по порядку.

Я собиралась изучить кое-какие бумаги своего мужа, чтобы подтвердить или опровергнуть некоторые из своих последних соображений о проведенном мною расследовании. Но не успела изучить содержимое и одной папки, как вновь услышала на лестнице шум шагов. Притом, что голоса Анюты я не услышала.

И это меня насторожило. Привыкшая к бескрайним деревенским просторам, она еще не обрела городской привычки сдерживать громкость льющихся из здоровой грудной клетки звуков. А, следовательно, с ней что-то сделали.

Мне потребовалось две секунды, чтобы сорвать со стены заряженное ружье и направить его ствол в сторону входной двери. Сердце в очередной раз запрыгало в моей груди, как раненный заяц. Дверь открылась… И я опустила ружье.

Можете понять мое недоумение. Я ожидала увидеть какую-нибудь бандитскую рожу, в крайнем случае – бесстыжую физиономию самой Люси, но это было другое… лицо. И не могу сказать, что его вид доставил мне радость.

Это был Михаил Федорович, главный следователь полицейского управления, занявший эту должность сразу же после смерти моего мужа.

До недавнего времени я относилась к этой личности довольно спокойно, если не сказать безразлично, поскольку практически не знала ее. Но первая же наша в недавнем прошлом встреча сделала нас настоящими врагами. Я во всяком случае, считала его таковым. Поскольку Михаил Федорович… лучше буду называть его по фамилии, так как с недавних пор мысленно называла его именно так. Имя и отчество предполагают либо уважение, либо просто добрые чувства, а ни того, ни другого я к этому человеку не испытывала. Фамилия его была Алсуфьев. Так вот, этот самый господин Алсуфьев в тот день не только позволил себе при общении со мной недопустимый тон и грязные намеки, но впрямую обвинил в убийстве Павла Синицына. И не скрывал разочарования, когда вынужден был меня отпустить, так как абсурдность его обвинений стала очевидна. Очевидна для каждого, но, видимо, не для него.

Впрочем, я довольно подробно описываю эту нашу встречу в предыдущем романе. И не имею никакого желания снова воспроизводить ее. Скажу только, что глумливая улыбка бывшего подчиненного моего мужа не обещала мне ничего хорошего.

– Чем обязана? – спросила я его ледяным тоном, заметив, что несколько сопровождавших его мужчин остались за дверью. Сам же Михаил Федорович, свежий и гладко выбритый, в безукоризненно белых перчатках, не только вошел в гостиную, как к себе домой, но уже уселся в любимое кресло Александра, уронив на пол салфетку и не потрудившись ее поднять.

Ответил он не сразу. Наверное, этого момента он ждал давно и теперь собирался получить от него максимум удовольствия.

Я не желала повторять вопроса и осталась стоять в дверях.

Проследив направление его лучезарного взгляда, я только теперь вспомнила о том, что в моих руках было ружье. Это в данных обстоятельствах выглядело довольно глупо, хотя, не скрою, без всякого сожаления разрядила бы его в эту наглую физиономию.

Разумеется, я преувеличиваю, но, Боже мой, как он в эту минуту был мне ненавистен!

Стараясь выглядеть как можно невозмутимее, я прошла к противоположной стене и вернула оружие на его законное место.

– Так-то оно лучше, Катерина Лексевна, – паясничая, промолвил он с мерзким акцентом. Мое отчество прозвучало в его устах как «Ляксевна». Таким немудреным способом он выражал мне свое презрение.

И несмотря на очевидность происходящего, я терялась в догадках, что же это все может означать. Мой нежданный гость вошел как воплощенное воздаяние за грехи, лучше сказать, за преступление.

«Только в каком же преступлении он собирался обвинить меня на этот раз? – размышляла я. – Неужели снова в убийстве Павла Синицына?»

Это предположение показалось мне совершенно абсурдным. Вина Люси была очевидна. Более того, сама преступница не отрицала ее, находясь под стражей в Хвалынске.

«Что же изменилось с тех пор? С тех пор, когда она исчезла из своей камеры?»

– Как веревочке не виться… – проворковал в это время Алсуфьев, тем самым прервав мои размышления. – Как видно, у нас с вами, милостивая государыня, на роду написано, тэк скэзать, более близкое знакомство. И, если мне не изменяет память, а ведь так оно и есть, не правда ли, я вас об этом предупреждал.

Я еле сдерживала себя, чтобы не наговорить ему гадостей. А искушение было так велико, и так отвратителен он был в своем самолюбовании. Но чем дольше я молчала, тем менее широкой была его улыбка. И, наконец, она исчезла совсем.

– Надо ли говорить, зачем я в этот поздний час пришел к вам в дом? – уже с откровенной ненавистью спросил он.

– Я полагаю, с этого нужно было начать, – как можно спокойнее заметила я. И эти слова снова вызвали тень улыбки на его губах.

– Кому другому – разумеется… Но вам-то Катерина Лексевна, как бывшей жене главного следователя. Вам разве нужно это объяснять. Полно. Не теряйте времени. А лучше поспешите одеться.

– Вы желаете, чтобы я отправилась с вами?

– Учитываю конечный пункт вашего путешествия – вряд ли, – хохотнул он, брызнув слюнкой, став уже совершенно омерзительным.

В эту минуту он напомнил мне прыщавого гимназиста.

Попадаются среди них такие «хохотунчики», поводом для смеха для них становится обычно что-нибудь неприличное. Ничто иное для их убогого чувства юмора недоступно, а тут они просто из себя выходят, до красноты и вонючего пота. Хотя нет, это теперь он мне таким вспоминается. В то далекое время я еще не встречалась ни с чем подобным. И сравнить мне его манеры было не с чем.

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

– Как и предполагалось – в тюрьму-с, – вытянул он губы словно для поцелуя.

– Вы бредите, – прервала я этот его неприличный жест.

– Это вы бредите, – брызгая слюной, взвизгнул он. – Потрудитесь выбирать выражения. А не то – прикажу вас связать и доставить в камеру как…

Что-то наподобие желваков появилось на его холеных щечках. Видимо, он собирался выплюнуть мне в лицо что-то совершенно мерзкое, но удержался и перешел на официальный, безукоризненно вежливый тон, как бы подчеркивая этим свою беспристрастность:

– Соблаговолите одеться и не испытывайте моего терпения.

Через несколько минут я вышла из дома в сопровождении самого Алсуфьева и нескольких полицейских. С побелевшими от ужаса глазами меня провожала взглядом Алена. Теперь мне стало понятным ее безмолвие – первым делом на нее направили ружье, и она едва не лишилась сознания от страха. Скорее всего, ее все время моего «допроса» держали на мушке, и она до сих пор не могла придти в себя.

С собой я захватила лишь небольшой узелок с самыми необходимыми вещами. Нужно было видеть, с каким подозрением глядел на него мой конвоир, видимо, он всерьез считал меня опасной преступницей и подозревал, что я захватила с собой бомбу. Но то ли не решился, то ли постеснялся обыскать меня и всю дорогу сидел с напряженной прямой спиной, готовый выпрыгнуть из экипажа при первом же подозрительном звуке.

На улице уже стемнело, но я достаточно хорошо знала город, чтобы ориентироваться в любом его районе и днем и ночью. Меня повезли не в городскую тюрьму, как мне показалось сначала, а в ее специальное отделение. Мне было хорошо известно это каменное строение без окон. Я несколько раз ожидала здесь Александра, поскольку он частенько бывал здесь по долгу службы. Насколько мне было известно, помещение это предназначалось для особо опасных преступников и состояло исключительно из одиночных камер. Не скрою, это немного успокоило меня, потому что перспектива оказаться в одной камере с настоящими преступницами меня не прельщала. Хотя настоящие преступники считают одиночки чем-то наподобие карцера и боятся их, как огня. И мне известно несколько случаев, когда только одна угроза перевода в одиночку заставляла их выдавать своих товарищей и признаваться в самых тяжких своих преступлениях.

Как это ни странно, но большая часть наиболее опасных преступников органически не переносит одиночества. Не потому ли, что их преследуют души убиенных ими людей?

Мне ничто подобное не грозило. А в плане удобств, если о них можно говорить применительно к подобным местам, это помещение не уступало городской тюрьме. Поэтому когда наш экипаж остановился перед его стенами, я даже вздохнула облегченно.

И только когда меня ввели внутрь, и в нос ударил тяжелый тюремный запах, я впервые осознала всю неприглядность и серьезность своего положения. До этой минуты я просто не могла поверить в происходящее и соотнести знакомое слово «тюрьма» с собственной жизнью. И только этот запах, в котором перемешались ароматы гнилой капусты, отхожего места и человеческих страданий, помог мне осознать весь ужас происходящего.

За всю дорогу мой прежде такой разговорчивый конвоир не произнес ни слова.

Помня о том, что при первой нашей встрече он проговорил со мною едва ли не до утра, я и теперь ожидала чего-то подобного. Но, вопреки моим ожиданиям, он передал меня с рук на руки тюремному начальству, ограничившись единственным словом напутствия, если это можно так назвать:

– В шестую, – небрежно бросил он и демонстративно зевнул. Молодой мордастый паренек с ружьем довел меня до места, и впервые в своей жизни я услышала лязг тюремного запора за своей спиной.

На ощупь отыскав жесткое ложе, я присела на него и до боли в глазах пыталась что-то рассмотреть в темноте. Но, несмотря на все эти усилия, ничего не увидела.

Удивительно. Часа полтора я просидела таким образом, ожидая, что за мной придут, представляла себе предстоящий допрос и, как это ни смешно прозвучит, даже репетировала отдельные гордые фразы и презрительные интонации. Но прошел час, два… За мною так никто и не пришел. И я, наконец, поняла, что мои ожидания тщетны. И растерялась.

Если Алсуфьев добивался того, чтобы выбить меня из колеи, то он почти этого добился. Всю ночь я не сомкнула глаз и, кое-как пристроившись на нарах, пыталась понять, что меня ожидает утром, и в каких-таких злодеяниях попытается уличить меня бывший подчиненный моего мужа. Но никак не могла придумать ничего мало-мальски правдоподобного, а те фантазии, что приходили мне в голову, отметала за явной нелепостью. По абсурдности происходящего эта ночь соперничала с кошмарным сном, в котором существует наказание без преступления, и все попытки добиться объяснения происходящего обречены на провал.

А мерные шаги часового за стеной своей обыденностью лишь усугубляли абсурдность происходящего.

Пару раз я не то, чтобы засыпала, а впадала в какое-то забытье, в котором причудливо перемешивались события реальной жизни и книга Александра Дюма. С горькой иронией я осознала, что третий раз за два дня примеряю на себя судьбу ее персонажей. Но если поначалу я сравнивала себя с Мерседес, потом благодаря Люси – с Вольфором, то теперь мне суждено было пережить чувства самого Эдмона Дантеса в первые дни его заключения в зловещем замке Иф.

Я так же, как и он, понятия не имела, благодаря чему попала в каземат, судьба моя была настолько же неопределенна. И волей-неволей я стала примерять на себя возможность остаться в этом месте на долгие четырнадцать лет.

Но если Дантес оказался на свободе в возрасте Иисуса Христа, то четырнадцать лет заточения превратили бы меня в древнюю старуху. Произведя в голове необходимые вычисления, я произнесла еле слышно и содрогнулась от звука своего голоса, так странно отразившегося от тюремной стены.

– Сорок два года, – услышала я как бы со стороны, и мысль о грядущем сумасшествии заполонила мою душу.

От этого действительно можно было сойти с ума, если вовремя не остановиться.

«Лучше ни о чем не думать, – решила я. – А спокойно дождаться утра, которое, как известно, значительно мудренее вечера и тем более ночи». Но сделать это оказалось совсем не просто.

Самое мучительное в жизни – неопределенность, а самое страшное – неизвестность. Человек больше всего боится темноты в прямом и переносном смысле этого слова именно потому, что в темноте скрываются все самые сокровенные его кошмары, порожденные тревогой его души. Осознанная и видимая опасность уже не пугает, скорее наоборот. Мелькающий на болоте огонек заставляет застыть от ужаса, но способен рассмешить при ближайшем рассмотрении. И даже когда источник страха не такой безобидный и существует реальная угроза жизни и здоровью, большинство из нас предпочитает знать свою участь, нежели и дальше находиться в неопределенности. А человек, лишенный такой возможности, пытается додумать, дофантазировать ее самостоятельно.

Ужас моего положения заключался в том, что мой мучитель не сказал мне абсолютно ни слова ни о моей вине, ни о том, что является причиной моего ареста, и под утро я молила Бога лишь об одном, чтобы увидеть живого человека, который объяснит мне мою вину или сообщит о том, что все произошедшее всего лишь недоразумение.

Последнее, с моей точки зрения, было единственным в этой ситуации логичным исходом. И мысль о том, что Алсуфьев просто-напросто сошел с ума, время от времени посещала меня в эту ночь и, если не успокаивала, то на время даровала силы. Легче заподозрить в душевном нездоровье другого человека, чем признаться в собственном безумии, хотя и эта мысль тоже приходила мне в голову. И однажды я даже ущипнула себя в тайной надежде, что все происходящее со мной окажется кошмарным сном. Но, к сожалению, это испытанное средство борьбы с миражами не помогло. И я была близка к отчаянью.

Утро вместо того, чтобы облегчить мои страдания, еще более усугубило их. Я увидела то помещение, в котором провела ночь, и ужаснулась. Александр сильно преукрашивал те условия в которых содержались в этом заведении заключенные. Но дело было даже не в этом. Грязь, обилие насекомых и крысиные следы – это не самое страшное, что окружало меня. Все стены моей камеры были испещрены рисунками и надписями, при одном взгляде на которые у меня закружилась голова. Но мои глаза, помимо моего желания вновь и вновь возвращались к ним, пока от бессонницы и нервного потрясения я не впала в какое-то забытье и не перестала воспринимать окружающую меня действительность как часть своей жизни.

И до сих пор я не очень хорошо понимаю, что произошло со мной в то утро. Может быть, человеческий организм устроен так, что на самый крайний случай у него есть спасительное средство, с помощью которого он уберегает своего хозяина от отчаяния или даже безумия. Хотя в определенном смысле само это состояние настолько близко подходит к безумия, что их вполне можно перепутать.

Воображение унесло меня на край света, в какую-то не то африканскую, не то южноамериканскую страну. Мне рисовались безукоризненно зеленые пальмовые листья на фоне голубого безоблачного неба, а кожа ощущала на себе ласковое прикосновение морского бриза. Эти видения сменили удивительно яркие картины моего собственного детства, настолько правдоподобные и живые, что, кажется, я даже разговаривала с привидевшимися мне людьми. И находила в том своеобразное удовольствие, одновременно понимая, что рядом со мной никого нет.

За окном город жил своей обычной жизнью, до меня доносился стук лошадиных подков по мостовой и птичье пение, но все это уже было в какой-то другой, посторонней для меня жизни. Шли часы, я потеряла счет времени, а за мной никто не приходил. Будто бы забыв о моем существовании. И как я поняла впоследствии, это тоже было частью того подлого плана, жертвой которого я стала по воле ненавидевших меня людей.

Можете представить, в каком я находилась состоянии, если при звуке ключа вздрогнула всем телом и с трудом преодолела желание спрятаться в темном углу камеры.

Это был часовой, в обязанности которого, по всей видимости, входило приносить мне еду. Он, как и полагается, поставил на пол миску с какой-то кашей и кувшин с водой. Я с жадностью приникла к этому кувшину, поскольку жажда начала меня мучить с вечера, то есть практически с первых же минут моего заключения, а к утру мои губы уже запеклись и покрылись шершавой коркой.

И эта теплая, дурно пахнущая жидкость вернула меня к жизни. Внезапно я устыдилась своего отчаянья и постаралась взять себя в руки. Не без труда, но мне это удалось. И когда дверь в мою камеру отворилась в следующий раз, я уже совершенно не походила на то испуганное существо с мутным взглядом, которым выглядела час назад.

Господин Алсуфьев ошибся в своих расчетах. Вызови он меня на час раньше, и кто знает – может быть я и расплакалась бы на его глазах. Но, переступив через отчаянье, я с каждой минутой становилась сильнее. А когда часовой вывел меня из камеры, пожалуй, я выглядела не намного хуже, чем накануне вечером.

Мы прошли с ним по длинному коридору, поднялись по металлической лестнице, снова опустились на один этаж и оказались перед толстой металлической дверью, мало отличавшейся от десятка других дверей, мимо которых мы уже прошли.

Мой конвоир постучал в эту дверь, и из комнаты донесся хорошо знакомый и тошнотворный для меня лирический баритон:

– Введите, – лишенным всякого выражения и интонации голосом произнес он. И конвоир открыл передо мною дверь.

Комната, в которую я вошла, оказалась не намного больше той, в которой я провела ночь. Разве что немного посветлее и почище. Посредине стоял видавший виды стол, покрытый вылинявшим и залитым чернилами зеленым сукном. А во главе стола, набычившись, сидел хозяин кабинета собственной персоной и глядел на меня тяжелым взглядом.

В дальнем углу за маленьким столиком скрючился совершенно лысый крохотный человечек с одним гусиным пером в руке и с другим за ухом. Он тоже смотрел на меня без всякого выражения и часто-часто моргал воспаленными красными веками.

Он был такой маленький, что поначалу я приняла его за карлика, а если бы на его лысый череп надеть остроконечный колпачок – он бы выглядел совершенным гномом. Во всяком случае, я рядом с ним выглядела Белоснежкой, несмотря на бессонную ночь и все мои мучения.

К тому времени я уже настолько пришла в себя, что смогла составить какой-то план действий, к которому и приступила незамедлительно.

– Я бы хотела встретиться с Олегом Борисовичем, – заявила я, едва присев на кончик шаткого стула.

Олегом Борисовичем звали главного полицмейстера города, не очень близко, но все таки знакомого мне. Они с мужем были в неплохих отношениях и всегда говорили друг о друге с уважением. Пару раз он даже бывал у нас в гостях, и я вполне могла надеяться, что он не откажется от встречи со мной.

– Это невозможно, – ответил Алсуфьев, не затрудняя себя дальнейшим объяснением.

– Почему? – спросила я после небольшой паузы.

– Его нет в городе. Да если бы и был, я не нахожу в этом необходимости.

– В таком случае – мне хотелось бы поговорить с губернатором.

– А почему не с его императорским величеством? – осклабился Михаил Федорович, а гном за своим столиком подобострастно захихикал в кулачок.

– Что вы имеете в виду? – твердым голосом осведомилась я, стараясь не сорваться на крик и тем самым обнаружив свое волнение.

– Вы забываетесь, сударыня, – покачав головой, он откинулся на стуле и посмотрел на меня с некоторым интересом. – Вы теперь не тот человек, которым считали себя еще вчера. И чем быстрее вы позабудете о старых привычках, тем лучше для вас. Поверьте моему опыту.

И почти без паузы приступил к допросу:

– Ваше имя, фамилия и возраст.

– Прекратите балаган, – не выдержав, вспылила я.

– Что вы сказали? – морщины на его лице расправились, а взгляд стал неуместно лукавым. – Балаган? Вам это кажется забавным? В таком случае, может быть, сразу сознаетесь во всем?

– В чем я, по-вашему, должна сознаться?

– А вы не знаете? – покачал он головой сокрушенно. – Как это мило.

Гномик снова захихикал.

– Мне бы хотелось, чтобы для начала вы предъявили мне обвинение. В противном случае – я не собираюсь отвечать ни на один ваш вопрос и требую немедленно меня освободить.

– Требуете? Это серьезно. Пожалуй, придется. А то еще рассердитесь, не дай Бог – что мне тогда прикажете делать?

Он закурил папиросу и стал доставать из стола какие-то бумаги. По одной, каждый раз поглядывая на меня с видом картежника, демонстрирующего партнеру сильную масть.

Завалив таким образом весь стол бумагами, он стряхнул пепел с папиросы в потемневшую от времени и никогда не чищенную медную пепельницу и произнес голосом судьбы:

– Вы обвиняетесь в убийстве.

– Вот как? – сделала я веселое лицо при этой, мягко говоря, отвратительной игре. – И кого же я по вашему мнению убила?

– Вы, Екатерина Алексеевна, – на этот раз он произнес мое имя, тщательно выговаривая каждую букву, но почему-то это прозвучало в его устах едва ли не как оскорбление, – обвиняетесь в убийстве собственного мужа, главного следователя полицейского управления, дворянина Павла Семеновича Синицына.

Я была слишком потрясена, чтобы хоть как-то отреагировать на его заявление. Поэтому только смотрела на него, не находя слов и не чувствуя ничего, кроме легкого головокружения.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Не знаю, поверите ли вы мне, но в эту минуту больше всего на свете мне захотелось вернуться назад в камеру. До выхода из нее меня мучила неизвестность, и я искренне верила, что предпочту ей любую самую страшную определенность. Но эта определенность оказалась настолько чудовищной, что не шла ни в какое сравнение с моими ночными страданиями. Предъявленное мне обвинение переносило меня в какое-то новое непознанное пространство, жизнь в котором строится на принципах лжи и абсурда. И моя душа содрогнулась от первого с ней соприкосновения и попыталась вернуться вспять.

Надо сказать, что теперь это уже не кажется мне странным. За мою долгую жизнь я встречалась и с более удивительными проявлениями загадочной субстанции, что за неимением более точного слова мы по старинке называем душой. Я была знакома с человеком, который, однажды столкнувшись в своей жизни с неприемлемыми для его совести обстоятельствами, предпочел убежать от них в иную реальность. И не важно, что это произошло лишь в его сознании. В этой новой реальности он ощущал себя совершенно другой личностью, с иной судьбой, именем и национальностью. Может быть, психиатрия будущего когда-нибудь докажет, что большинство случаев шизофрении, амнезии и некоторых других психических расстройств – это всего лишь попытка устраниться из той реальности, что по той или иной причине перестала устраивать человека.

Я не считаю себя достаточно компетентным в области современной психиатрии, но мне кажется, мысль тетушки может оказаться небесполезной и для нынешних специалистов в этой области. Во всяком случае, мне она показалась весьма любопытной. Может быть потому, что самому ничто подобное мне в голову никогда не приходило.

Болезнь вышеназванного господина прошла в тот же миг, когда ему сообщили, что он стал жертвой чудовищной ошибки, и известные ему факты не имеют к нему никакого отношения.

У меня хватило сил остаться в этой реальности, но минувшая ночь показалась мне часами блаженства. Или, если хотите, блаженного неведения. Хотя на какое-то время моя душа, видимо, все-таки покинула ненавистный ей кабинет, поскольку окончательно вернулась я в эту реальность лишь тогда, когда увидела перед собой испуганное личико писаря-гнома.

Очевидно, он принял мое состояние за обморок и пытался влить в меня содержимое собственной металлической кружки.

Осознав это, я резким движением отстранила его руку. От неожиданности кружка вывалилась из его потных ручонок и с грохотом покатилась по каменному полу.

– Я вижу, вы пришли в себя, – констатировал Михаил Федорович. – В таком случае, попрошу вас ответить на следующие вопросы…

Он взял в руки листок бумаги, на котором эти самые вопросы были записаны им для памяти, и начал читать один за другим без всякого выражения и запинаясь. Попадаются изредка такие люди, которые до последнего класса гимназии испытывают затруднение при чтении. Одна моя знакомая, например, так и не смогла перейти тот невидимый рубеж, который отделяет беглое чтение от чтения по слогам. И до сих пор читает отвратительно, и, даже читая про себя, продолжает беззвучно шевелить губами. Примерно так, как это делал теперь господин следователь. Удивительно, как это при таких способностях, вернее, их полном отсутствии, ему удалось получить ту должность, что до него занимал мой Александр. Впрочем, само это сравнение кажется мне кощунственным по отношению к памяти моего мужа.

Уделив столько внимания технике его чтения, я пропустила смысл и содержание задаваемых мне вопросов. Сообразив это, я постаралась сосредоточиться.

– …которому передали крупную сумму в ассигнациях.

Следствие интересует, за что вы заплатили ему эту сумму.

Прослушав начало вопроса, я не сразу поняла его смысл.

«Кому это я заплатила крупную сумму?» – попыталась я вспомнить, но в это время уже звучал следующий вопрос:

– Выдавая себя за Наталью Павловну Синицыну, вы поселились в усадьбе ее отца и некоторое время проживали там под ее именем. Какие цели вы преследовали?

И сразу же следующий вопрос. Видимо, он решил поразить меня своей осведомленностью:

– В деревне Синицыно вы также передали старосте Алексею крупную сумму в ассигнациях и серебром. За какие услуги, интересно было бы знать…

И чем дольше он читал, тем лучше я понимала, что никогда не смогу ответить ни на один из его вопросов.

Откуда-то ему было известно практически о каждом шаге предпринятого мною расследования, и он монотонно перечислял их, включая те, что внешне выглядели, прямо скажем, довольно странно. Но чтобы объяснить хотя бы некоторые из этих экстравагантных с точки зрения непосвященного человека поступков, мне пришлось бы рассказать ему все. То есть все мои мысли, сомнения, которые заставили меня действовать тем или иным способом, хитрить, переодеваться и платить всякому, кто мог сообщить мне хоть какие-то нужные мне сведения. Я действовала на свой страх и риск и порой использовала, мягко говоря, нетрадиционные способы расследования, но только так и может что-то узнать частное лицо, не облеченное властью и не принадлежащее к официальным органам правопорядка, то есть частный детектив, к которым я с некоторых пор себя причисляла.

Обо всех моих мыслях и действиях не знала даже моя лучшая подруга Шурочка, хотя ей я могла доверять целиком и полностью, и она как никто другой понимала и чаще всего одобряла мои действия; и в дальнейшем я не скрывала от нее уже ничего. Но это мое первое дело было слишком личным, можно сказать, интимным, поскольку я расследовала причину гибели собственного любимого мужа. А рассказывать об этом человеку, который всерьез считал меня его убийцей, было бы просто глупо. Он не смог бы меня понять, если бы даже захотел. И не захотел бы, если бы мог, как выяснилось впоследствии.

«Ничего я ему не расскажу», – сказала я себе и вздохнула облегченно.

Алсуфьев удивленно вскинул на меня глаза. Моя реакция, видимо, удивила его.

– Вы что-то сказали? – спросил он меня.

На что я лишь молча махнула рукой и отвернулась к стене.

Так я и просидела весь час, пока он производил безуспешные попытки заставить меня говорить, переходя от уговоров к угрозам. Но так ничего и не добившись, приказал вернуть меня на прежнее место, то есть в ту самую камеру, которая еще пару часов назад вызывала у меня такой ужас, а теперь стала такой желанной. По дороге туда я совершенно укрепилась в принятом уже решении – раз и навсегда отказаться отвечать на любые его вопросы. И почувствовала такое облегчение, словно сбросила с плеч тяготивший и давно опостылевший груз. Можно даже сказать, что я совершенно успокоилась. Кому-то это может показаться странным, но попытаюсь объяснить. До этой минуты я собиралась воевать с этим неприятным человеком, доказывая ему свою невиновность, и необходимость этого унизительной процедуры повергала меня в отчаянье. Теперь же я поняла, что все эти попытки с самого начала были бы обречены на провал, даже если бы я переступила через собственную гордость и исповедалась ему, как на духу.

Через пару минут я была на месте и с наслаждением вытянулась на неструганых досках, не обращая внимания ни на запах, ни на ползущего по стене черного таракана. Да и что мне оставалось делать? Я уже поняла, что выбраться из этого места мне удастся не скоро.

Времени у меня было предостаточно, занять себя в этом положении было совершенно нечем, и я стала развлекаться следующим образом: день за днем вспоминала свои недавние приключения, старалась воспринимать их со стороны, то есть по возможности объективно. Временами эффект получался настолько неожиданным, что я от души смеялась, стараясь делать это по возможности тише. Мои надзиратели могли принять эти звуки за плач, или подумали бы, что я сошла с ума. Ни то, ни другое меня не устраивало.

Ну, посудите сами, что можно сказать о молодой состоятельной женщине из приличного общества, если она переодевается в крестьянское платье и отправляется гулять в лес, о котором повсюду ходят весьма сомнительные и я бы сказала непристойные слухи? Или поселяется в усадьбе покойного приятеля своего мужа под видом его незаконнорожденной дочери. Я уже не говорю о том весьма пикантном впечатлении, которое на непосвященного произвела бы история мнимого соблазнения одержимого любовным недугом человека и побег от него среди ночи. Только представьте себе эту картину. А перестрелка с крестьянами из окна дома, на полу которого лежат два свежих трупа? Как вам это покажется? Не правда ли – достойное занятие для приличной женщины?

А ведь все это на самом деле произошло с вашей покорной слугой. Но с этой точки зрения я взглянула на эти свои поступки впервые и была поражена – любой нормальный человек, узнав все эти подробности, пришел бы к единственно возможному выводу: эта женщина или преступница, или сумасшедшая. Потому что ни одному человеку на свете, особенно в те годы, не пришло бы в голову, что женщина эта решила взять на себя обязанности сыщика, или, как стали называть людей этой профессии некоторое время спустя, – частного детектива.

Благодаря этим отчасти юмористическим размышлениям, я смогла вполне прийти в себя и вернуть себе утраченное было присутствие духа.

И как только это произошло, в моей голове тут же возник очевидный на первый взгляд вопрос: откуда все это стало известно следователю? Хотя вопрос был и очевидным, но ответить на него оказалось совсем не просто. И чем больше я размышляла на эту тему, тем больше недоумевала. Словно он следил за мной все это время… Ничем иным я подобной осведомленности объяснить не могла.

«Или он действительно все это время следил за мной исподтишка? Но с какой стати? – подумала я и неприятный холодок пронесся по моему затылку. – Значит ли это, что он ни на минуту не переставал подозревать меня в преступлении, и могла ли я быть настолько ненаблюдательной, чтобы не заметить его слежки? А если он видел все это, то почему не попытался вмешаться? Нет, – сама себя опровергла я. – Этого просто не может быть. Но тогда каким образом эти сведения достигли его розовых ушей?»

Ответа ни на один из этих вопросов у меня не было. И это было самым неприятным. А знать ответ мне было совершенно необходимо, хотя бы для того, чтобы знать, чего ожидать дальше.

И еще один вопрос волновал меня не на шутку. Люси была арестована в Хвалынске, и, насколько я понимала, никто там не сомневался в ее причастности к убийству Синицына. А то, что она совершила побег, с моей точки зрения, лишь подтвердило ее вину. И ладно бы просто побег, но оказавшийся рядом с ней полицейский найден мертвым. Неужели даже это не убедило господина Алсуфьева, что я тут совершенно не причем?

Что-то тут было не так. В подобной версии явно не сходились концы с концами, и это было видно невооруженным взглядом. Почему же главный следователь полицейского управления этого не замечал? Или это я чего-то не понимала? Эта мысль не покидала меня ни на мгновенье до самого вечера, когда мне снова принесли поесть.

На сей раз я не стала пренебрегать тюремной баландой. Можно, конечно, было объявить голодовку, но у нас, увы, не Европа, и это вряд ли привело бы к какому-либо положительному результату. Кроме того, от этого быстрее наступило бы не столько физическое, сколько нервное истощение, а это могло не самым лучшим образом сказаться на моей решительности и воле к победе. А сдаваться на милость врага я не собиралась.

По всем этим причинам я проглотила содержимое миски за один присест. И в этот раз (скорее всего, от голода) еда не показалась мне такой уж безобразной, хотя я знаю толк в хорошей кухне.

Молоденький надзиратель посмотрел на меня с удивлением, когда я поблагодарила его за обед и, пожав плечами, забрал пустую посуду. Видимо, это произошло впервые в его жизни.

Пора было как следует изучить свое новое место жительства, к чему я и приступила после трапезы. Камера была темноватой, единственное выходящее в тюремный двор зарешеченное окошко почти не пропускало в нее света, поэтому читать было довольно трудно, хотя я и захватила с собой… что бы вы думали? Ну, конечно же «Графа Монте-Кристо».

Самый тщательный осмотр помещения не дал мне практически никакой новой информации, и волей-неволей я вернулась к своим размышлениям.

Много загадочного было и в самом моем аресте, и в той наглости, с которой вел себя господин Алсуфьев с самого начала. Я опять вспомнила нашу первую с ним встречу и уверилась, что уже тогда он смотрел на меня, как на убийцу и, даже отпуская в виду очевидных доказательств моей невиновности, всем своим видом демонстрировал, что это всего лишь временное явление.

«За что он меня так ненавидел? – снова и снова я задавалась одним и тем же вопросом. – Может быть, Александр, будучи при жизни его начальником, чем нибудь его сильно обидел, и не имея тогда возможности расквитаться с ним самим, Алсуфьев вымещал теперь свою обиду на его вдове?»

– Но так или иначе, – произнесла я вслух, подводя итог этим бесплодным размышлениям, – но в одном отношении это неожиданное заключение мне даже на руку. Мести Люси за этими толстыми стенами я могу не опасаться. Так что будем считать, что мне в определенном смысле повезло. А то, что я начала говорить сама с собой, – всего лишь признак моей акклиматизации в тюремной обстановке. Все заключенные раньше или позже открывают для себя этот способ общения со своим вторым «я».

И снова, в который раз за этот день я вспомнила Эдмона Дантеса, знакомство с похождениями которого вынуждена была прервать на самом интересном месте по независящим от меня причинам. Поверьте, это не бравада и не исключительное равнодушие к посланным мне судьбой тяготам и испытаниям, но я действительно достала новенький, пахнущий типографской краской томик и стала его читать. Привыкшие к полумраку глаза и достаточно крупный шрифт позволили сделать это без особых затруднений, хотя время от времени мне приходилось менять место, следуя за перемещением тоненького солнечного зайчика, каким-то чудом проникшего ко мне в камеру и таким образом пополнившего ряды российских заключенных.

Последние страницы я дочитывала стоя, поскольку к тому времени освещенным в камере оставался всего лишь маленький уголок, но оторваться от событий, настолько близких моим собственным обстоятельствам, было невозможно. Не скрою, я надеялась найти в этом авантюрном романе подсказки на некоторые мучившие меня вопросы. И временами мне казалось, что мне это удается.

Так, например, за немудреную, но до сих пор попросту не приходившую в голову мысль, что у меня существуют враги, я в конечном итоге должна быть благодарна именно этому роману и его автору. И сравнение с Дантесом в этом смысле сослужило мне добрую службу. «Если в жизни происходит нечто, не укладывающееся в рамки нормальных причинно-следственных отношений, – решила я, – значит, ты рассматриваешь эти события с неверной точки зрения.»

Отсюда сам собой напрашивался вывод: если хочешь понять причину происходящего с тобой – попытайся понять, кому это выгодно.

И снова, в который раз я поразился мудрости своей далекой родственницы. Самому мне, чтобы прийти к этой вечной формуле истинной причины большинства происходящих в жизни событий, потребовалось сорок с лишним лет. Неужели Катенька на самом деле сформулировала ее в тот день, а не приписала себе двадцатисемилетней более поздние размышления прошедшей жизненный путь опытной женщины? В таком случае девушки середины прошлого века отличались более зрелым умом, нежели стареющие интеллигентные мужчины полтора века спустя. А это заставляет не только поумерить восторг по поводу собственного интеллекта, но и усомниться в прогрессе как таковом. А ведь я всегда причислял себя к приверженцам эволюционной теории.

Впрочем, тетушкино наследие заставило меня пересмотреть многие «незыблемые», как мне казалось, постулаты, и за одно это уже, безусловно, я должен быть ей благодарен. Нет в жизни ничего глупее, чем застышие заблуждения и канонизированные ошибки. Как, например, та, что люди середины прошлого века – это чуть ли не инопланетяне, во всяком случае, полудикие существа с принципиально иным мышлением и представлениями о жизни вообще. Такие заблуждения весьма распространены даже в самых просвещенных кругах. Совершенно заслуженно считая литературу тех лет вершиной человеческого духа, мы, тем не менее, воспринимаем своих не таких уж далеких предков с легким снисхождением, чтобы не сказать – пренебрежением. Как будто, благодаря присутствию на наших столах компьютеров и прочей белиберды, мы по сравнению с ними достигли невиданных высот. И даже такая безобидная информация, что в те времена уже существовала фотография и метро (в Лондоне, во всяком случае, оно открылось в 1863 году) кажется нам едва ли не парадоксом и как-то не укладывается в голове. Мы забываем, что вся сегодняшняя научная парадигма базируется на открытиях тех лет, да и все наши представления о мире и космосе, несмотря на пресловутые «полеты вокруг шарика» и «атом в каждом доме», не претерпели с тех пор сколько-нибудь серьезных изменений…

Но что-то я не в меру разболтался, прошу прощения за такое пространное отступление у терпеливого и снисходительного читателя и обещаю впредь не использовать во вред роману своих родственных связей с автором. И чтобы частично загладить свою вину, напомню: Катенька находится в эту минуту в каземате и обдумывает причины своих злоключений. К неожиданным выводам ее заставляет прийти роман «Граф Монте-Кристо», который она захватила с собой в тюрьму.

Переводя мои размышления в практическую плоскость, это значило следующее: то что я попала в тюрьму по столь нелепому обвинению, наверняка должно было быть результатом происков моих неведомых врагов. А так как за все прожитые мною двадцать семь лет я так и не смогла вспомнить ни одного мало-мальски серьезного недоброжелателя в своей жизни, то в поисках таковых мне пришлось обратиться к жизни своего покойного мужа. Кто-то желал отомстить мне за что-то, что при жизни совершил мой Александр. Вывод довольно сомнительный, хотя бы потому, что в нем присутствовало сразу два неопределенно-личных местоимения – «кто-то» и «что-то». Но сколько я ни ломала голову в тот вечер, ничего более определенного мне на мысль не пришло. А чтобы немного отвлечься, я решила вспомнить своих друзей. В отличие от врагов, у меня их было немало, и с каждым часом я все лучше понимала, что обратиться к ним – это самое мудрое, что я могу сделать в подобных обстоятельствах. Среди них было немало сильных и влиятельных особ, одно слово которых могло бы исторгнуть меня из рук Алсуфьева. Так мне, во всяком случае, казалось в тот вечер. Но самое сложное в моем положении было то, что сообщить своим друзьям о чем бы то ни было у меня не было никакой возможности.

Обычные средства заключенных – выброшенные сквозь решетку письма, голубиная почта и прочие литературные вымыслы в условиях реальной российской тюрьмы не работали. Оставалось надеяться, что кто-то из моих друзей или родственников узнает обо всем самостоятельно и поспешит прийти мне на выручку.

«Лишь бы Анюта, – подумала я, – смогла сформулировать более или менее внятно, что меня арестовали… Разумеется, в том случае, если саму Анюту оставили на свободе… Вся остальная прислуга ко времени моего ареста давно спала».

И вторая часть моей мысли меня испугала. Если у Алсуфьева хватило ума задержать и ее, то практически никому в городе не известно, что со мной произошло и где меня искать. А при моем уединенном образе жизни и неожиданных отъездах последнего времени, это даже не привлечет к себе ничьего внимания. Разве только Шурочкино…

В этом смысле Дантесу повезло больше – на свободе оставался благородный Моррель, который долгие годы пытался разыскать своего пропавшего капитана. Если, конечно, можно говорить о везении применительно к человеку, проведшему в заключении четырнадцать лет.

Такая судьба, насколько я понимала, мне не грозила. Какое-никакое, но правосудие существовало в России и сгноить человека в тюрьме без суда и следствия было довольно трудно, если возможно вообще…

Хотел было опять вмешаться в повествование, но вовремя вспомнил о данном читателю обещании и отказался от своего намерения. Тем более, что вы и сами прекрасно понимаете, что я имел в виду. Не пройдет и семидесяти лет, как в России начнут исчезать люди среди бела дня… Впрочем, я обещал и не стану нарушать своего слова.

«Но в таком случае, чего же добивается Алсуфьев? – пыталась понять я. – Напугать, унизить меня? И, кстати, кому из его начальства известно о моем аресте? Олег Борисович в отъезде, но кроме него в полицейском управлении у меня много знакомых, во всяком случае, я их таковыми считала до сих пор и не допускала мысли, что им абсолютно наплевать на мою судьбу. Кроме того, в окружении губернатора, в дворянском собрании, наконец…»

На этом месте моя мысль была прервана неприятными и довольно громкими в тюремной тишине звуками шагов и металлическим лязганьем запоров. К моей камере кто-то приближался, и я испугалась, что Алсуфьев решил возобновить свой допрос в столь поздний час. Я была к нему не готова и надеялась, что по крайней мере до утра меня оставили в покое. Тогда я еще даже не представляла себе, на что способен этот человек…

– На выход… с вещами, – услышала я приглушенный мужской голос из-за двери и, нащупав в темноте свой узелок, подошла к двери.

Меня вывели в тюремный двор, и с полчаса я стояла там, прислонившись к высокой кирпичной стене. После затхлого воздуха камеры у меня закружилась голова, а вид сверкающего над головой звездного неба произвел неожиданно сильное впечатление. Это удивительно, я провела в заключении всего лишь сутки, но уже приобрела обостренность восприятия самых обычных для свободного человека явлений и предметов. А, может быть, вид звездного неба, всегда вызывавший в моем сознании мысли о вечном и Божественном, настолько не соответствовал самой идее несвободы, что заставил меня почувствовать ее особенно остро?

Становилось прохладно, но про меня будто забыли. И я уже начала терять терпение, прежде чем вновь услышала звук тяжелых солдатских шагов.

И снова меня вели путанными бесконечными коридорами, открывались и с лязгом захлопывались за мной решетчатые двери. И я окончательно убедилась, что меня собираются перевезти в другое место.

Оказавшись на знакомой саратовской улице, такой привычной и даже скучной, я подумала, что, проходя по ней десятки раз, никогда и представить себе не могла, что когда-нибудь меня поведут по ней под конвоем. Но меня не повели, а посадили в возок, до этого дня никогда не виданный мною. Он состоял из двух отделений. Одно из них предназначалось для узника, я сразу же это поняла это по крепким решеткам на маленьких оконцах, а второе – для сопровождавших его лиц, проще говоря, для конвоя. В этой половине уже кто-то сидел, но из-за недостаточного освещения я не смогла разглядеть, кто именно. Туда же забрался сопровождавший меня страж, и повозка со скрипом стронулась с места. Невзрачные казенные лошадки тащились еле-еле. А угрюмый возница без всякого желания понукал их равнодушно-суровым голосом.

Я пыталась разглядеть, куда мы направляемся на этот раз. «Скорее всего, в центральную тюрьму», – решила я.

Никакого другого объяснения происходящему придумать я не смогла. Хотя и эта версия была очень странной. В ней не было никакого смысла, тем более, в такой час.

А когда возница свернул в противоположную тюрьме сторону, я, честно говоря, испугалась. Но требовать объяснений я не могла, просить – не хотела, да и вряд ли мои спутники удовлетворили бы мою просьбу. И мне не оставалось ничего другого, как всматриваться в проплывавшие в полумраке лунной ночи силуэты и создавать одну версию за другой, ни одна из которых так и не смогла удовлетворить меня в силу явной абсурдности. Но разве не была абсурдной вся эта история от начала до конца? И что мне оставалось делать?

Теперь мне понятно, что, увы, я лишь понапрасну теряла время, потому что действительная причина происходящего не могла прийти мне в голову даже в страшном сне. Но тогда я этого еще, слава Богу, не знала и, убедившись, что мы выехали за городскую черту, как это ни странно, успокоилась и даже произнесла еле слышно:

– Господи, они собираются везти меня в Хвалынск…

Потому что именно туда вел тракт, на который мы выехали.

Только теперь я по достоинству оценила свой английский экипаж и мастерство моего кучера Степана. В моем нынешнем возке еще несколько дней назад казавшаяся мне неплохой по российским понятиям дорога превращалась в настоящее орудие пытки и, чтобы не упасть, я вынуждена была вцепиться в железное кольцо на стене, а ногами упереться в противоположную стену. Подобный способ передвижения привел к тому, что уже через полчаса у меня разламывалась спина, и от постоянного напряжения дрожали руки и ноги. Заснуть или хотя бы задремать в таких условиях мог бы только мертвый или, по крайней мере, мертвецки пьяный мужик. Умудряются же они спать в своих телегах.

И это при том, что лошади чуть не засыпали на ходу. Видимо, моим конвоирам торопиться было некуда, и следственно конца этой пытке не предвиделось, как минимум, до утра.

Внезапно мое внимание привлек какой-то посторонний звук. Прислушавшись, я поняла, что это стук копыт догоняющей нас лошади. В отличие от нас, она передвигалась быстрой рысью, местами переходя в галоп. И поумерила прыти, лишь поравнявшись с нами.

– Останови, что ему нужно? – услышала я голос из-за стены. Увы, слишком хорошо знакомый мне голос, несомненно принадлежавший господину Алсуфьеву.

«Так вот, кто дожидался меня в возке, – догадалась я. – Как это я сразу не сообразила? Хотя – с другой стороны – с каких это пор главные следователи сопровождают арестантов? Это не входит в их служебные обязанности.»

Я старалась не пропустить ни одного звука, и это оказалось нетрудно сделать: ни Алсуфьев, ни его собеседник, обмениваясь репликами, не понижали голосов:

– В чем дело?

– Разрешите доложить.

– Докладывай.

– Вас срочно требуют вернуться в Саратов.

– Но мы же договорились, что я уеду для следственного эксперимента и очной ставки. Черт знает что…

Мне сразу же показалось, что Алсуфьев врет. Его возмущение и сам тон были ненатуральны, как у плохого актера, и это меня сразу насторожило. Кроме того – мне показалось, что он совершенно не удивился этому сообщению, и это было совсем уж странно.

«Он даже не спросил, – мысленно отметила я, – кому это среди ночи так неожиданно понадобилось в городе его присутствие. А ведь должен был спросить. Любой нормальный человек на его месте спросил бы».

Все это могло означать только одно: Алсуфьев с самого начала знал, что его вернут с половины пути. И ждал этого… Я почувствовала себя участницей нелепого, а точнее – зловещего розыгрыша, смысла которого не понимала.

Пока я размышляла по этому поводу, Алсуфьеьв поменялся с гонцом местами. Тот уселся на его место в возке, а Михаил Федорович, чертыхаясь, взгромоздился в жесткое казенное седло, чтобы вернуться в город.

Через пару минут, стук копыт его лошади затих в направлении Саратова.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Дальнейшие события этой бесконечной ночи до сих пор представляются мне сплошной чудовищной фантасмагорией. И не удивительно, что некоторое время спустя я даже попыталась изложить их в духе Шиллера и Жуковского, то есть в форме романтической баллады. Я так и не закончила ее, но мне бы хотелось привести из нее хотя бы несколько строк, коль скоро они сохранились до сей поры.

В повозке дева молодая

Ломает руки и скорбит.

Никто судьбы ее не знает,

Ее отчаянья не зрит.

Одна луна тому свидетель

Да ночь безмолвная. И те

От страха плачут, или ветер

Поет так страшно в темноте?

Бегут часы, ползут мгновенья.

Два супостата на часах.

Какое, дева, преступленье

Ты совершила вгорячах?

Какую страшную завесу

Не смеешь людям приоткрыть?

Покайся, дева, ей же Богу,

Без покаянья трудно жить.

Ну, и так далее… Сегодня эти строки кажутся мне наивными, но когда-то я писала их совершенно искренне, более того, со слезами на глазах… Может быть потому, что воспоминания об этой ночи были тогда еще слишком свежи, и душевные раны еще не успели зарубцеваться.

Тем временем мои «супостаты», воспользовавшись отсутствием начальства, разговорились. Надо ли говорить, с каким вниманием я ловила каждое доносившееся до меня слово, пытаясь почерпнуть из этой беседы хоть какую-то информацию о своей дальнейшей судьбе.

Я расслышала немного, но все же сумела понять общий смысл их беседы. Один из них, скорее всего тот, на чьей лошади ускакал Алсуфьев, собирался выйти из повозки на ближайшем постоялом дворе или придорожном трактире, дразнил товарища аппетитным описанием графинчика водки и горячей закуски, и товарищ этот ему сильно по этому поводу завидовал. И завидовал бы еще больше, если бы… но не будем торопить события.

Так оно и вышло. Не прошло и часа, как мы остановились у постоялого двора. Я узнала его даже в темноте, так как часто ездила по этой дороге, и сама неоднократно останавливалась здесь на пару часов для отдыха.

Оба конвоира ненадолго оставили меня без надзора, предварительно проверив крепость запоров и поручив кучеру поднять, если что, тревогу, прекрасно понимая, что ничего подобного произойти не может. Поэтому прошло не меньше часа, прежде, чем один из них вернулся. Судя по его неуверенной походке, он не сумел устоять перед искушением и составил компанию оставшемуся на постоялом дворе товарищу. И, насколько я поняла, не столько в смысле ужина или, скорее, завтрака (потому что время, о котором здесь идет речь, с одинаковым успехом можно было назвать как глубокой ночью, так и ранним утром, хотя до рассвета было еще далеко), сколько в смысле того самого заветного графинчика. Проще говоря, вернулся он совершенно пьяным и, едва усевшись на свое место, захрапел.

Теперь, зная, что ожидало нас уже через несколько верст, я понимаю, что и эта остановка была не случайна… Но тогда об этом не догадывались ни я, ни тем более мой пьяный конвоир.

Кучер, безмолвно просидевший все это время на козлах, тронул поводья, я снова, что было сил, вцепилась в железное кольцо и застонала от боли. Не успевшая отдохнуть ладонь была покрыта кровавыми мозолями, и это доставляло мне поистине адские мучения. Но, отпусти я кольцо, – и в тот же миг соскользнула бы с узкой, отполированной сотнями моих предшественников скамейки.

Через несколько минут боль поутихла, или я к ней притерпелась. К тому времени мы уже снова были в чистом поле, лошади теперь скакали во всю прыть, словно торопясь куда-то к намеченному сроку. И это тоже показалось мне странным. Как я уже говорила, всю первую половину пути они еле передвигали ноги.

Прошло еще какое то время, возможно очень короткое, но каждая минута казалась мне часом, лошади уже храпели, а кучерский кнут снова и снова опускался на их взмыленные спины, словно этот странный человек задался целью непременно загнать их к рассвету.

А когда мы съехали с главного тракта на какую-то проселочную ухабистую дорогу, и, не сбавляя темпа, помчались по ней, мне потребовались все мои уже подходившие к концу силы, чтобы с грехом пополам сохранять равновесие, не обращая внимания на кровь и лохмотья сорванной с ладоней кожи. И я пришла к окончательному выводу, что дело неладно.

Неожиданно мы остановились. После грохота сумасшедшей скачки у меня зазвенело в ушах. А когда уши привыкли к тишине – в мою тюрьму на колесах ворвались ночные звуки – трель соловья и шелест листьев.

Начинало светать и, приглядевшись, я поняла, что мы остановились в двух шагах от леса или рощи. И еще один звук приковал к себе мое внимание – храп моего конвоира.

«Но этого же просто не может быть, – подумала я, – как бы пьян он ни был, он не мог бы не проснуться, если только…»

– Вылазьте, барыня, – прервал мои мысли голос возницы, слезшего с козел и открывавшего ключом дверцу, отделявшую одну половину возка от другой.

«Откуда у него ключи? – удивилась я, еще не до конца понимая, что происходит. – И чего ему от меня надо?»

– Разомните ножки-то, – почти ласково добавил он, распахнув дверь, и мне ничего не оставалось делать, как последовать его совету. Кроме того, мне действительно нужно было выйти по естественным и таким затруднительным в подобных обстоятельствах причинам.

Я бы не упоминала о таких не слишком пристойных подробностях, если бы не одно обстоятельство. Меня в этот момент больше волновало, каким образом я сумею уединиться в лесу, и подозрение, что, скорее всего, мне этого сделать не удастся, а придется пережить позор присутствия посторонних мужчин в самый неподходящий для этого момент.

При одной мысли об этом, меня бросило в жар, и для более серьезных опасений просто не осталось места в голове.

Хотя оснований для них, как вы понимаете, было более, чем достаточно.

Но кучер, вопреки моим опасениям, не только не собирался меня сопровождать куда бы то ни было, но даже и не смотрел в мою сторону. А, обернувшись через некоторое время и застав меня на прежнем месте, ощерился и спросил:

– Ну, что же вы, барыня. Передумали? Или вас вести прикажете?

Его рыжая физиономия превратилась в большой масляный блин, когда ее хозяин раскатился мелким горошком ехидного смешка. Я бы покраснела в два раза сильнее, если бы это было возможно в принципе. Но, поскольку и так была совершенно пунцовая, то лишь издала губами какой-то нечленораздельный звук и направилась в сторону леса, прилагая максимум усилий, чтобы выглядеть как можно более гордо и независимо. И благодаря этому пропустила, вернее, совершенно не обратила внимания на какое-то движение за ближайшими кустами. Хотя, судя по звуку, это вполне могло оказаться какое-нибудь крупное и опасное животное. Если не волк, то по крайней мере кабан. Тем более, что в хвалынских лесах это совсем не редкость.

А выглядела я действительно весьма забавно, поскольку, если помнит читатель, перед самым арестом вырядилась в одно из самых красивых платьев. И не успела переодеться.

Передвигаться по лесу в таком виде было непросто, длинный подол цеплялся за кусты и сучья, так что прошло немало времени прежде, чем я удалилась на необходимое по моим тогдашним представлениям о приличии расстояние, то есть на добрую версту от смешливого кучера.

И когда, наконец, решила остановиться, тем более, что лес с каждым шагом становился все более дремучим, то услышала странный хлопок с той стороны, откуда пришла. И только когда он повторился, поняла, что это был пистолетный выстрел.

Этот звук вернул меня к реальности и заставил задуматься.

Уже одно то, что меня отпустили в лес без сопровождения, было довольно странно.

«Неужели они совершенно не опасаются, что я попытаюсь убежать? – только теперь подумала я. – Откуда у них такая уверенность?» Но тут же направление моих мыслей изменилось, поскольку следующая идея показалась мне куда более уместной в моих обстоятельствах:

«Что это за выстрелы, и кому они адресованы? Не мне ли? Но с какой стати?»

Я уже было направилась в обратную сторону и даже перешла на бег, но неизвестно откуда пришедшая в голову зловещая формулировка «при попытке к бегству» заставила меня поумерить свой пыл. Поскольку означала эта фраза реальную опасность для жизни.

«А что, если вся эта поездка – всего лишь провокация? – подумала я. – Куда меня, собственно говоря, везли? На очную ставку, для следственного эксперимента? Именно эти слова употребил Алсуфьев перед тем, как вернуться в Саратов. Но уже тогда они прозвучали не слишком убедительно. Да и вся эта история с внезапным его вызовом к начальству была более, чем странная. А поведение кучера, его странный смех?»

Внезапно я ощутила себя участницей чьей-то игры, правил которой я не знала и поэтому рисковала оказаться в наиглупейшем положении. Мне этого, понятное дело, совершенно не хотелось. А учитывая, что игра эта, кому бы не принадлежал ее замысел, и так зашла слишком далеко, нужно было как можно быстрее разгадать ее правила, то есть хотя бы попытаться понять логику «игроков». И только после этого принимать решение и действовать.

Меж тем идея о бегстве, однажды возникнув, уже не хотела покидать моего сознания.

«А что, если действительно…» – начала уже мысленно задавать я себе этот весьма опасный вопрос, но сама же себя и прервала:

«С какой стати? Что я, совершила какое-нибудь преступление? Нет. Зачем же мне в таком случае бежать? И мое бегство не станет ли косвенным подтверждением моей вины? С другой стороны уже сутки я провела в тюрьме, и неизвестно, сколько таких дней еще впереди…»

Я была слишком вымотана, чтобы соображать. Все тело болело, песок скрипел на зубах, дорожная пыль понабилась во все складки моего платья и утяжелила его вдвое.

«Да и куда я могу бежать, пешком, по лесу? Домой? Но там меня сразу же арестуют. И в этом случае доказать свою невиновность станет еще сложнее. Бред какой то! Арестовывать невинного человека можно, а убежать он не имеет права…»

Тем временем солнце уже поднялось над деревьями, и стало гораздо теплее. Мысли мои скакали, как солнечные зайчики по зеленой листве окружающих меня деревьев. Они были столь же непостоянны и капризны и никак не желали выстраиваться в единую цепочку. Кроме того, окружающая меня обстановка была настолько мирной, птицы порхали с ветки на ветку, кузнечики завели свою бесконечную песню… Все это совершенно не вязалось с моим положением и теми мрачными перспективами, что рисовало мне воображение.

«Да полно. Чего это мне лезет в голову, – урезонила я себя. – Должно быть, просто мой конвоир проспался и теперь забавляется стрельбой по воронам. А я-то напустила страха…»

Новая моя, «воронья» версия сразу показалась мне не слишком убедительной. Но в окружении прочих абсурдных событий последнего времени была не такой уж и бредовой. По крайней мере, в ней было больше логики, чем в попытке пристрелить меня при попытке к бегству.

– Как бы то ни было, – произнесла я вслух, – но в любом случае нужно срочно что-то делать. Или возвращаться к возку, или бежать от него подальше. Не могу же я стоять на месте и ждать у моря погоды. А, может, и выстрелы эти – всего лишь напоминание мне, что пора возвращаться… Хуже будет, если они пойдут меня разыскивать.

И произнеся эти разумные, как мне казалось, слова, я сделала несколько шагов в прежнем направлении, хотя и не так быстро, как прежде, останавливаясь и прислушиваясь через каждые несколько шагов. А все потому, что у меня был еще один незримый советчик, который мы привыкли называть предчувствием. И этот советчик вопреки успокаивающему голосу разума пророчил мне что-то недоброе.

А когда до возка оставалось буквально несколько шагов, он уже не просто нашептывал мне свои ужасы, а орал про них во все горло. И прежде, чем выйти на открытое пространство, я затаилась в кустах и задержала дыхание.

На первый взгляд все было спокойно. Даже слишком. Я нигде не могла обнаружить не только пьяного конвоира, но и кучера. Лошади спокойно щипали молодую зеленую травку у себя под ногами, время от времени отмахиваясь гривами от злых весенних слепней.

Прошло несколько минут. И, приведя в порядок растрепавшиеся в лесу волосы и освободив их от прилипшей к ним паутине, я решилась покинуть свою засаду.

Кучер лежал на своем месте, на том самом месте, на котором и полагается ему находиться по роду его деятельности, то есть у себя на козлах. Вот только поза у него была странной. Рука свешивалась чуть не до земли и голова находилась слишком низко…

Он был мертв. Я поняла это, когда оказалась от него в двух шагах. И вздрогнула всем телом.

Предчувствие толкнуло заглянуть меня в возок и не обмануло. Мой второй спутник, если так можно называть конвоира, был тоже убит. Судя по всему, он так и перешел в иной мир, не приходя в чувство, поскольку его тело не изменило положения с того времени, когда я видела его в последний раз. Выстрел был произведен в упор, и багровое пятно крови на месте сердца не вызывало сомнений – помочь ему было уже нельзя.

Рядом с его сапогом валялся пистолет, из которого он наверняка и был убит. Мне даже не надо было брать его в руки, чтобы узнать. Слишком часто я брала его в руки, чтобы усомниться в очевидном – этот пистолет принадлежал мне.

Ноги мои стали ватными, и закружилась голова. И я присела на ступеньку экипажа, чтобы не потерять сознание. Снова я оказалась наедине с двумя трупами. На этот раз застреленными из моего оружия. Если бы в этот момент из кустов вышел господин Алсуфьев, он не преминул бы надеть на меня кандалы и имел бы на это полное право. Во всяком случае, – формально. И на этот раз доказать свою невиновность мне было бы более, чем затруднительно.

Насколько я поняла, мне самой пока ничего не угрожало, впрочем, об этом я даже не подумала в первые минуты. Слишком велико было потрясение. Во всяком случае, у меня не возникло желания спрятаться или хотя бы отойти от места преступления.

Поэтому уже через несколько минут я встала со ступеньки и обошла вокруг возка. И не обнаружила ни следов борьбы, ни других следов чьего-нибудь недавнего здесь присутствия.

Можно было подумать, что убийцы или подбежали внезапно и тут же прикончили обоих, либо были знакомы им и поэтому не вызвали опасений. Не уверена, что тут же пришла к этому выводу, потому что воспринимала все, как во сне. Кошмарном именно благодаря этой атмосфере обыденности и почти эпического спокойствия. И это бросалось в глаза. И в этом мне виделась какая-то ненатуральность, искусственность происходящего. И не удивительно. Ни до того, ни после мне не приходилось иметь дело с мужчинами, которые дали бы себя умертвить, хотя бы не попытавшись защититься.

Я оказалось в совершенно глупом положении. Если еще полчаса назад у меня появлялись робкие мысли о побеге, то теперь мне не от кого было бежать. Если до этого неопределенность моего положения была относительной, то теперь она стала абсолютной. Признаюсь честно: я совершенно растерялась и стояла на опушке леса, не зная, что предпринять.

Из состояния оцепенения меня вывела внезапная мысль. Даже не мысль, а блеснувшее подобно молнии видение. Мне показалось вдруг, что кучера подменили.

Я хорошо помнила его масляную глумливую физиономию и рыжую щетину. Но ни того, ни другого у трупа не было. Мысль была странной, но я убедилась в ее справедливости, едва только подошла к нему поближе.

Волосы этого человека были какие-угодно, но только не рыжие.

Судить об этом было сложно, так как растительности на голове у него практически не было. Сняв надвинутый на нос трупа картуз и убедившись в этом, я в ужасе отшатнулась. На меня в упор смотрели бессмысленно выпученные голубые глаза незнакомого мне человека. Я могла поклясться, что до этой минуты не видела этого человека никогда в жизни. А зрительная память меня никогда не подводит.

Хотя кто-то явно пытался убедить меня, что это тот самый человек, с которым я говорила меньше часа назад. С этой целью он или они и натянули на уже мертвое тело кучерское платье и, если бы не моя наблюдательность, я бы не заметила подмены. Чтобы не сомневаться, я дотронулась до его лица, и рука моя ощутила ту самую безжизненно-влажную прохладу, которую трудно с чем-либо спутать. Этот человек был убит. Я заметила на его виске темное запекшееся отверстие от пули. И скорее всего, из того же оружия, что и мой конвоир. То есть (как это ни чудовищно звучит) из моего пистолета, но не позже, чем несколько часов назад. А, может быть, и раньше. Обладавшие более тонким, чем у меня, чутьем зеленые мухи, неизвестно откуда появляющиеся в таких случаях, уже летали вокруг его тела.

Меня хотели обмануть. И им бы это удалось, если бы я повела себя по-другому, то есть так, как повела бы себя на моем месте любая другая женщина. Но мои мистификаторы, кем бы они ни были, допустили непростительную ошибку. Они не учли, с кем имеют дело.

На всякий случай я заглянула внутрь возка и пощупала лоб второму покойнику. Он еще не успел остыть, более того, с него еще не успели испариться капельки пьяного пота. Здесь сомневаться не приходилось – полчаса назад этот человек еще видел сны.

«Значит, все это было игрой, – содрогнулась я от своего мысленного вердикта. – Какова же ее цель, господа игроки?»

Оглянувшись по сторонам, я по-прежнему никого не заметила, но у меня появилось ощущение, что за мной наблюдают. Может быть, это было игрой воображения, но, поверьте, ощущение было не из приятных. И первое, что мне захотелось сделать – это нарушить те самые условия игры, которые мне старались навязать. Нарушив их, я бы перестала играть на руку своим врагам. А то что неведомые игроки были моими врагами, сомневаться не приходилось. И плясать под их дудку было бы непростительной глупостью.

Но прежде, чем нарушить эти самые условия, нужно было бы их понять. Что я и попыталась сделать как можно быстрее.

«Что должна была бы сделать нормальная женщина, попади она в подобные обстоятельства?» – задала я себе мысленный вопрос и оказалась в весьма затруднительном положении. Сам мой вопрос уже как бы предполагал, что себя я нормальной женщиной не считаю, а, следовательно, судить о реакции таковой по этой причине не имею права. И все же я попыталась это сделать. А для удобства подставляла на свое место одну за другой всех своих подруг и родственниц, что приходили мне на память.

И пришла к выводу, что нормальная среднестатистическая женщина, если можно такую себе представить, прежде всего упала бы в обморок, тем более, что во времена моей юности подобная женская слабость считалась признаком утонченности, а прийдя в себя – отправилась бы в ближайший населенный пункт за помощью, тем самым передав себя в руки «правосудия». Как иногда кощунственно звучит это слово. Во всяком случае в моем положении обратиться за помощью к какому бы то ни было правосудию мог бы только безнадежно больной психически человек. Потому что ни одно правосудие бы мне просто-напросто не поверило, но именно на это и рассчитывали те, кто помог мне оказаться в этой ситуации. Следовательно, мне нужно было поступить как угодно, но только не по этому безумному и тем не менее навязываемому мне сценарию.

Что я могла сказать кому бы то ни было? Что неизвестные мне разбойники напали на мою тюрьму на колесах, убили моего конвоира из принадлежавшего мне пистолета, подменили мертвым телом живого кучера и удалились восвояси? Представьте себе его реакцию. Я ее представила и сразу же отказалась от этой мысли. Но оставаться на том же месте и ничего не предпринимать я тоже не могла. Тем более, что новая идея заставила меня буквально подпрыгнуть на месте.

А подумала я о том, что произойдет если через несколько минут здесь появится господин Алсуфьев. Вернее, даже не подумала, а только представила себе его счастливую физиономию, и этого оказалось достаточно, чтобы мои руки стали распрягать одну из застоявшихся лошадок.

У меня не было времени размышлять, куда же я собираюсь на ней отправиться, но этого бы точно не сделала ни одна из знакомых мне женщин, и именно по этой причине я утвердилась в верности принятого мною решения.

Через пару минут я вскочила ей на спину. Именно на спину, а не в седло, поскольку никакого седла на ней не было, а то подобие седла, к которому крепятся оглобли, лишь затруднило бы мою задачу. И я поблагодарила Господа за то, что мы с покойным мужем некоторое время развлекались тем, что играли в индейцев. Кому-то это казалось безумием, но одно время мы очень увлекались этим делом. Александр даже пытался ездить без уздечки, и отказался от своего намерения только тогда, когда чуть было не сломал себе шею и после долгих моих уверений, что ни одному нормальному индейцу такая идея в голову не придет.

Мой костюм для подобных игр был совершенно не предназначен, и мне пришлось немного его изменить. Длинный, украшенный кружевами подол платья я завязала каким-то немыслимым узлом и пропустила между ног. «Если бы меня в эту минуту видели мои тетушки», – успела подумать я, трогаясь с места, но эта была явно несвоевременная мысль, и я тут же выбросила ее из головы.

Не знаю, действительно ли кто-то наблюдал за мной в этот час, но если так, то уже через несколько мгновений ему оставалось лицезреть лишь пушистые облачка пыли, которые подняла своими копытами моя довольно шустрая «индейская» лошадка. Да и те очень недолго, поскольку легкий прохладный ветерок моментально подхватил их и унес в неизвестном направлении.

Я скакала, как некая сказочная героиня, и сходство мое с ней усугублялось тем, что направление моего движения совершенно соответствовало сказочным установкам: «туда – не знаю куда», или «куда глаза глядят».

Читатель наверняка заметил, что на последних страницах появились некоторые довольно странные в устах женщины прошлого столетия выражения и термины. Если да, то хочу попросить прощения. Дело в том, что тетушка в самый неожиданный момент и без всякой видимой причины перешла на французский язык. И одному Богу известно, скольких усилий мне стоило перевести эту тарабарщину на русский. Так что на стилистическую сверку у меня просто не хватило терпения. Такое произойдет еще не раз, поскольку подобный каприз приходил моей тетушке в голову неоднократно, особенно в те моменты, когда описываемые ею события казались ей слегка, как бы помягче выразиться, неприличными что ли. А по-французски даже самые двусмысленные вещи, очевидно, для ее современников звучали вполне приемлемо.

Так что тетушка в этих анахронизмах не виновата. А если вам это не нравится, могу оставлять все как есть. Но думаю, что среди современных читателей найдется не так много полиглотов, с легкостью переходящих с немецкого на русский, с французского на английский и обратно. Так что не обижайтесь, а лучше скажите мне спасибо. И читайте дальше, не обращая внимания на подобные мелочи. Тем более, что глава на этом заканчивается, а следующая почти полностью написана по-русски и не нуждается в моем переводе.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Как я и предполагала, никто не попытался меня остановить или как-то иначе воспрепятствовать моим намерениям, но все-таки оглядываться я перестала, лишь проскакав несколько верст.

Казенная кобылка подо мной, явно не привыкшая к роли верховой лошади, вела себя настороженно и время от времени поворачивала ко мне свою умную морду, словно недоумевая. Я ласково трепала ее по шее и называла не менее ласковыми именами, что ей, видимо, нравилось. Во всяком случае, она ни разу не попыталась меня сбросить или как-то иначе выразить свое недовольство.

Самое время было подумать, куда же я все-таки еду. И в соответствии с принятым решением – уже двигаться дальше.

Но мчаться во весь опор и принимать столь важные решения одновременно – довольно неудобно, если возможно в принципе. И я позволила умному животному перейти с галопа на неторопливую рысь, а потом и вовсе на шаг.

При этом способе передвижения я уже совершенно уподобилась индейской «скво» из куперовских романов. Для полноты сходства мне не хватало лишь мокасин и лука со стрелами за спиной. Зато цветом лица благодаря этой скачке я, скорее всего, уже почти не отличалась от пленительно-краснокожих сестер Северной Америки.

А задача передо мной стояла весьма сложная. Как бы то ни было, но по своему теперешнему статусу я находилась как бы вне закона. Поэтому нужно было как следует подумать, прежде чем решиться осчастливить кого-то из своих знакомых или родственников своим появлением. Тем более в таком экстравагантном виде.

Да, многие из них считали меня способной на весьма оригинальные и даже сумасбродные с их точки зрения поступки, но не до такой же степени. А представив, каково им придется, если я осмелюсь рассказать им все как есть, я пришла к окончательному выводу, что ни к кому из этих милых людей мне ехать пока не стоит. Кроме того, найти меня в этом случае будет совсем не трудно. А то, что господин Алсуфьев не преминет организовать мои поиски еще сегодня, я уже смутно начала подозревать.

Хотя ясной картины и объяснения произошедших со мной в эту ночь приключений у меня еще не было, но кое-какие мысли уже витали в разгоряченной скачкой голове.

Лучше всего в подобных обстоятельствах мне было бы, как это ни прискорбно, покинуть границы родной губернии, а то и вовсе Российской Империи. И перенестись в какое-нибудь тридевятое царство. Но добраться до границы в таком виде и при таком способе передвижения было бы весьма затруднительно. Как это у Гоголя: «Отсюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь». Вот уж действительно… Невольно пожалеешь о европейских масштабах. Там, чтобы укрыться от правосудия, достаточно проскакать часик-другой – тут тебе и граница. Но Бог угораздил меня родиться в нашей бескрайней державе, поэтому такой вариант мне явно не подходил.

Таким образом я уже почувствовала себя на, мягко говоря, нелегальном положении, хотя в ту пору это словосочетание еще было мне незнакомо. И в это самое время мне впервые пришло в голову сравнение с Люси Синицыной. Ведь она, хотя и по другой причине, но находилась в аналогичном моему положении.

«Но она – в отличие от меня – действительно совершила преступление…» – отмахнулась я от столь нелестного для себя сравнения, но уже тогда мысль эта показалась мне не лишенной смысла, и я решила вернуться к ней, лишь только обстоятельства сие позволят.

Тем временем лошадка остановилась на распутье двух дорог, и я напомнила себе другой, теперь уже совершенно сказочный персонаж. И в голове у меня возникли невеселые, хотя и сказочные мысли совершенно под стать этому персонажу: «Налево пойдешь – коня потеряешь, направо – голову сложишь». Ни коня, ни тем более жизнь мне терять не хотелось, тем более, что никакой богатырской удали на тот момент я в себе не чувствовала.

Это теперь я могу об этом писать так весело, а в то время мне было совершенно не до смеха. Как бы то ни было – надо мной висело обвинение в смерти, страшно сказать – четырех человек, в том числе собственного мужа, его друга и двух сотрудников полиции. Несмотря на всю сумбурность тогдашних моих мыслей, я не могла не понимать, что Алсуфьев с огромным удовольствием припишет мне и гибель последних. Это было не просто серьезное, но почти безысходное положение, переводя на шахматный язык, если не мат, то уж пат, как минимум. И опытные игроки в этой ситуации сдаются. Или предпринимают что-то экстраординарное. Сдаваться мне было нельзя, а никаких блестящих идей мне в голову не приходило. Ко всему прочему здоровый организм, не входя в мои исключительные обстоятельства, требовал пищи, желательно мяса и в максимально большом количестве. Избыток свежего воздуха и конная прогулка сильно этому способствовали. Не считая того, что со вчерашнего дня у меня во рту не было ни крошки.

И мне вспомнились пироги Ксении Георгиевны, благо до ее Елшанки было не больше пяти верст. Я точно помню, сначала я вспомнила именно ее пироги, а уж потом шаг за шагом добралась до вывода, что ее деревня для меня в данный момент, пожалуй, идеальный, а может быть, и единственный разумный вариант. По нескольким причинам:

Во-первых, о нашем с ней знакомстве не знает ни один человек на свете, так как познакомились мы совсем недавно, и я никому не успела об этом рассказать.

Во-вторых, эта замечательная старушка в последние годы практически ни с кем не общалась, так что вероятность встретиться у нее с кем-то из знакомых и тем самым осложнить жизнь и ему и себе – была маловероятна.

Ну, и наконец, в-третьих, никакого другого варианта у меня просто не было.

Самым большим недостатком моего выбора было то, что деревня Ксении Георгиевны была ближайшей к месту недавнего преступления, но в этом же состояло и его преимущество. Честно говоря, я валилась с ног от усталости, вернее, валилась с лошадиной спины, или почти валилась. И даже те несколько верст, которые оставалось мне преодолеть, чтобы там оказаться, казались мне немыслимо долгими и почти непреодолимыми.

Так или иначе, но выбора у меня не было, и я подстегнула свою лошадку и направила ее в сторону Елшанки.

Несмотря на усталость, я старалась по возможности избегать оживленных дорог и населенных пунктов, поэтому дорога до дома Ксении Георгиевны заняла у меня чуть ли не половину дня. К тому же лошадка к концу пути внезапно заупрямилась и отказывалась следовать туда, куда я силилась ее направить.

Так что, едва на горизонте показалась луковка елшанской церкви, как я спрыгнула с ее спины и на прощанье огрела ее попавшейся мне под руку хворостиной. Не по злобе, а чтобы заставить ее убраться как можно дальше. Рассчитывая, что, оставшись без всадника, лошадка вернется к тому месту, откуда пришла, или к себе на городскую конюшню. И, как оказалось впоследствии, она выбрала первый вариант, может быть, потому, что туда было ближе. Или потому, что лошади, привыкшие ездить в упряжке, не любят расставаться надолго. Между ними возникает нечто, что в переводе на язык человеческих понятий можно было бы назвать дружбой. А, может быть, это благородное чувство известно животным в не меньшей, чем людям, степени. За свою долгую жизнь я не раз могла убедиться, что животные обладают большей частью приписываемых человеком исключительно себе добродетелей, и ни одним из его недостатков.

Оставшуюся часть пути я прошла пешком, и по пути даже умылась водой из протекавшего по окраине села ручья и привела себя в относительный порядок. А, убедившись, что вокруг никого нет, разделась и погрузилась в еще по-весеннему прохладную воду по самые плечи. Вода, благодаря свои волшебным качествам, сняла с них львиную долю усталости, не говоря о том, что смыла с меня толстый слой пыли и песка, который был способен довести меня до отчаяния. Так что встреченные мною по дороге крестьяне уже не шарахнулись от меня, как наверняка случилось бы, повстречай они меня в недавнем обличье, а приветливо поздоровались. А две девчонки, едва прослышав, что я намереваюсь навестить их барыню, с такой стремительностью сыпанули в сторону господского дома, что только пятки засверкали.

Тем, кто не читал моего первого романа, небезынтересно будет узнать, что Ксения Георгиевна была премилым созданием преклонных лет, вся энергия которой в последние годы была сосредоточена на жизни известных ей лично или понаслышке людей. Нет, она ни в коей мере не была сплетницей, скорее, ее можно было назвать летописцем или архивариусом губернии, много лет спустя я как-то в шутку назвала ее живым «Кто есть кто» Саратовской губернии, и ей это прозвище пришлось по вкусу.

Она встретила меня, как родную, несмотря на то, что до этого дня видела только раз в жизни. Это было около месяца назад во время моей первой поездки, или первого моего расследования истинных причин гибели моего мужа. Именно тогда я попала в ее дом впервые. И, как говорится, совершенно случайно. Хотя, чем дольше я живу на свете, тем реже употребляю это слово – «случайно». С моей точки зрения оно употребляется лишь тогда, когда слабый человеческий ум не в состоянии осознать тех или иных закономерностей бытия. Но это отдельный разговор, и мы к нему когда-нибудь обязательно вернемся. А пока перейдем к тем новостям, что ожидали меня буквально на пороге этого гостеприимного дома.

Вот ведь удивительно. Только недавно, отдыхая от трудов праведных, взял я в руки книжку, которую давно собирался прочитать, но как-то все руки не доходили. Умную и древнюю, как все, что касается Востока. И вот там-то я и вычитал, что «в лексиконе мудреца нет слова „случайность“. И долго размышлял по этому поводу у удивлялся древней мудрости. А теперь то же самое, чуть ли не слово в слово у собственной тетушки отыскал. Вот так-то. Вечно ищем мы ума в премудростях заморских, не замечая, что собственные наши отцы и деды с этой мудростью жили и за особую мудрость не почитали, считая чем-то обыкновенным и нисколько ни выдающимся.

Но вернемся к тетушкину рассказу, тем более, что ее ожидают совершенно невероятные новости. А, может, вся наша жизнь российская настолько невероятна была во все времена, что это и должно бы стать основным жанром для всего в ней написанного. Может, поэтому и не вышло ничего у нас с реализмом, тем более социалистическим? Вслед за тетушкой вспомню Гоголя: совершенно невероятным происшествием назвал он одну из своих пьес. И это не какая-нибудь фантасмагория, не «Ревизор» даже и не «Портрет», а самая что ни на есть обыкновенная «Женитьба». И что же в ней невероятного? – спросите вы. А все. Потому что дело происходит в России. Но это так, к слову.

– Катенька, дружочек вы мой, – распахнула навстречу мне по-стариковски уютные объятия Ксения Георгиевна. – Вас уже отпустили?

Я не поверила своим ушам. Мало того, что старушка была в курсе самых последних событий моей жизни. Но она даже не удивилась, увидев меня на пороге своего дома. Более того, она словно ждала меня весь день с нетерпением и вот теперь, наконец, дождалась. Во всяком случае, именно так она встретила меня и больше не задала ни одного вопроса, пока не накормила вкуснейшим обедом и не угостила своей традиционной настойкой. Надо ли говорить, насколько уместным было и то и другое. А едва заметив, что у меня слипаются глаза, тут же уложила на мягкие перины и, несмотря на то, что сгорала от нетерпения, удалилась на цыпочках и не будила меня до самого вечера, вернее до глубокой ночи, потому что я проспала весь день и весь вечер. И это было немудрено, учитывая что позапрошлую ночь я провела на тюремных нарах, а всю прошлую – и вовсе не сомкнула глаз по известным читателю причинам.

Когда я, наконец, открыла глаза, я не сразу поняла где нахожусь. И, только услышав тихий старушечий шепот за дверью, вспомнила все, что со мною стряслось и пожалела, что проснулась. Сон – великий лекарь, он заставляет забыть о всех треволнениях и несчастьях, если не напоминает о них в еще более чудовищных кошмарах. Не помню, что мне снилось, потому что ангел, посылающий мне сновидения, вероятно, сжалился надо мной и послал одно из тех чудесных видений, настолько прекрасных, что человеку не дано вспомнить их после пробуждения, словно наш чересчур реальный мир их не достоин. И тем чудовищнее был переход из волшебного мира грез в кошмарный абсурд реальности.

Ксения Георгиевна то ли молилась, то ли считала петли своего бесконечного вязанья. Но – так или иначе – она не спала. И хотя бы для того, чтобы соблюсти правила приличия, мне нужно было к ней выйти, тем более, что я прекрасно понимала, что является истинной причиной ее бессонницы. Старушка не могла сомкнуть глаз, пока не услышит от меня полный отчет обо всем, что стряслось со мной за время нашей с ней разлуки.

– Выспались, Катенька? – спросила она меня, увидев на пороге гостиной, куда выходили двери той комнаты, что выполняла в этом гостеприимном доме роль гостевой. И я была потрясена ее способностью скрывать нетерпение и какие-либо чувства вообще. Потому что сторонний наблюдатель не заметил бы у хозяйки дома никаких признаков нетерпения или любопытства.

Но я-то прекрасно знала, что истинный смысл ее жизни в том и состоит, чтобы от своих случайных гостей (именно поэтому гость в этом доме представлял собой объект культового поклонения) узнавать все последние новости и включать их в ту масштабную картину жизни губернии, что умещалась в маленькой старушечей головке под седыми, и, скорее всего, накладными буклями.

– Спасибо, Ксения Георгиевна. Давно не отдыхала с таким удовольствием, – ответила я.

– Я думаю, – улыбнулась старушка, давая понять, что причина моих не слишком комфортных ночевок ей очень даже хорошо известна, и тем самым поворачивая разговор в интересующее ее русло. – Чай, кофе?

– Кофе, если можно.

Кофе был великолепный, да еще сдобренный капелькой домашнего ликера, он развязал мне язык, хотя я и без того не собиралась что-либо скрывать от хозяйки приютившего меня дома. В данных обстоятельствах нужно было либо рассказать ей все, либо проскакать мимо, не сбавляя хода. К тому же – Ксения Георгиевна благодаря своей уникальной осведомленности могла сторицей отблагодарить меня за откровенность некоторыми сведениями, острую нужду в которых я с некоторых пор испытывала.

И я рассказала ей все. В ответ попросив лишь об одном – объяснить, откуда ей стало известно о моем аресте.

Ксения Георгиевна слушала меня очень внимательно, временами у меня создавалось ощущение, что у нее в голове что-то щелкает, как косточки на счетах, словно фиксируя и классифицируя факты, сообщенные мной. И в определенном смысле это соответствовало действительности.

Еще раз напомню тем, кто не в курсе: Ксения Георгиевна – человек уникальный. И если бы существовала книга, в которую бы заносились все удивительные человеческие достижения, она по праву заняла бы ней почетное место.

Вот так, походя Катенька Арсаньева высказывает идею, которая спустя полвека сделала ее автора знаменитым на весь мир. Не правда ли, вы поняли, о чем я говорю? Ну, конечно же, о «Книге рекордов Гиннеса». И мне в голову пришла неожиданная и одна из первых в моей жизни коммерческих идей: а не оспорить ли у этого Гиннеса его авторские права? Чем черт не шутит, может он и поделится со мной своими миллионами? Но это, конечно же, шутка. Просто я хотел обратить внимание читателя на еще одно открытие или изобретение (называйте, как хотите) моей любимой родственницы.

– А это ваш приятель постарался, – хитро прищурившись, ответила она на мой вопрос.

– Какой приятель? – насторожилась я, ошибочно предположив, что незадолго до меня за этим столом угощали Алсуфьева.

– Петечка, – успокоила меня Ксения Георгиевна, словно догадавшись о моих опасениях и торопясь их развеять.

– Какой еще Петечка? – переспросила я, не сразу сообразив, кого она имеет в виду.

– Ах, простите, – хохотнула Ксения Георгиевна, для вас он, разумеется, Петр Анатольевич.

– Петр? – удивилась я. – Он-то каким образом у вас оказался?

– А что вас так удивило? Петечку я с пеленок знаю, мы с его бабушкой в приятельских отношениях были, едва ли не с девичества. А сегодня утром он проезжал мимо и заглянул ко мне по старой памяти.

«Так вот оно что… – подумала я, – ну, разумеется, разве мог этот проныра пройти мимо такого осведомленного человека. Не отсюда ли он черпает информацию для своих газетных фельетонов?»

Как вы уже знаете, Петр Анатольевич с некоторых пор почувствовал призвание к литературе, а в последнее время сотрудничал с одной из самых скандальных в губернии газет. И материал для своих статей черпал, где только можно. Но я даже не предполагала до этого часа, что круг его знакомств простирается так широко. Может быть потому, что сама познакомилась с Ксенией Георгиевной чуть больше месяца назад, а до этого даже не предполагала о ее существовании.

Я внимательно посмотрела на невозмутимо улыбавшуюся мне старушку, и любопытная мысль неожиданно пришла мне в голову. Она со своим вязаньем напомнила мне не то жрицу древнего египетского храма, не то Бабу Ягу, которая изображает вязанье только для виду, а на самом деле плетет магическую паутину, в которую попадает по ее желанию всякий проезжающий мимо ее дома человек.

«Уж не колдунья ли ты, бабушка?» – подумала я и обернулась на красный угол в поисках иконы.

– Он ведь тебя разыскивать ехал, вот со мной и поделился, – усмехнулась старушка и еще усерднее заработала спицами. С вязаньем своим она не расставалась ни на минуту, что и натолкнуло меня на мысль о его волшебных качествах.

Видимо, эта фантазия занимала Катеньку не один год, потому что среди ее рисунков я обнаружил нечто подобное. Может быть это не Баба Яга и не иллюстрация к русской народной сказке, как я подумал вначале, а именно портрет ее хорошей знакомой? Хотя нос у нее что-то подозрительно великоват для нормального человека. Но, может быть, это всего лишь художественное преувеличение? Для того, чтобы вы сами могли разгадать эту загадку, я и решил опубликовать этот рисунок среди прочих, хотя он и выпадает из общей стилистики. Так что решайте сами, кого хотела изобразить на нем Катенька Арсаньева.

И Ксения Георгиевна рассказала мне все, что ей стало известно от моего бесшабашного друга. Называя его так, я имею в виду не только его походы в злачные места Саратова за несколько дней до описываемых здесь событий. Мы с Петей остались в дружеских отношениях по сей день, и у меня за эти годы еще не раз были случаи убедиться в том, что он настоящий Сорви-голова, и если у меня хватит сил и здоровья воплотить в жизнь мои планы, то и вы, мой дорогой читатель, в этом сумеете удостовериться.

Ксения Георгиевна рассказала мне все, что ей было известно. И по этим деталям я восстановила остальное: Петр Анатольевич явился ко мне в дом, когда верная стражница Алена еще не совсем пришла в себя от испуга. И больше по ее виду, чем благодаря ее междометиям, понял, что произошло что-то очень серьезное, если не сказать хуже.

Едва выслушав ее невнятный лепет, он бросился в полицейское управление и попытался узнать там всю подноготную моего «дела». И в результате натолкнулся на такую глухую стену молчания и нежелания говорить на эту тему, что взволновался не на шутку.

Именно в это время я в свой камере поглощала страницу за страницей «Графа Монте-Кристо», и даже не помышляла, что кто-то пытается принять посильное участие в моей судьбе. Впрочем, я тогда еще не понимала, насколько серьезно мое положение, и судьба Эдмона Дантеса волновала меня едва ли не больше своей собственной. Покинув здание полицейского управления, Петр продолжил попытки разведать что-то внятное, но уже, так сказать, по неофициальным каналам. И неофициальный путь оказался, как это часто бывает на Руси, значительно продуктивнее.

Так, например, о моей отправке в неизвестном направлении, благодаря уличному мальчишке, оставленному им около здания тюрьмы, Петру стало известно в тот самый момент, когда перевозивший меня возок, вероятно, еще не покинул городской черты. И, надо отдать ему должное, он тут же, невзирая на поздний час, бросился нам вдогонку и наверняка бы догнал и перегнал еле плетущихся казенных лошадок, если бы хоть приблизительно знал, куда меня везут. Потому что передвигался с максимальной для середины девятнадцатого столетия скоростью, оседлав одного из самых дорогих и породистых жеребцов из конюшни своих родителей.

Но, благодаря отсутствию точных сведений, несколько часов кряду во весь опор скакал в почти противоположном нужному направлении и повернул назад лишь тогда, когда окончательно убедился в своей ошибке.

И, тем не менее, оказался в Елшанке ранним утром, то есть на полдня раньше меня. Если бы он задержался здесь подольше, то мы бы наверняка встретились. Но ему не терпелось разыскать мой возок, и он помчался дальше, едва успев выпить чашку чая с пирожком, и в двух словах сообщив последние новости хозяйке.

Едва ли большим преувеличением будет сказать, что все эти сведения вызвали у меня бурный поток слез благодарности. Я поняла, что на свете еще есть люди, на которых я вполне могу положиться. Один из них, вернее, одна – сидела в данный момент напротив меня, а второй – очертя голову прочесывал всю округу, дабы вызволить меня из рук недоброжелателей или не знаю, на что он там рассчитывал. Но поступок его явно был продиктован не столько разумом, сколько чувствами и отчасти был сродни Дон-Кихотовским подвигам. И именно благодаря этому вызывал у меня еще большее уважение. Как всякая женщина, я всегда умела ценить совершенные ради меня безрассудные поступки и тем более безумства.

Не успели слезы высохнуть на моих глазах, как мы услышали топот копыт у крыльца и хриплый мужской голос. Ксения Георгиевна на всякий случай отправила меня в дальние комнаты, но тут же за мной пришла, едва узнав, что за мужчина решился нарушить ее покой в такой час.

Вернувшись в гостиную, в валившемся с ног от усталости мужчине я узнала… кого бы вы думали? Ну, конечно, Петра, и слезы брызнули из моих глаз с новой силой. Не зная, как выразить ему свою признательность, я запечатлела на его челе сестринский поцелуй. Не привыкший к таким моим проявлениям Петр одарил меня настолько изумленным взглядом, что я не выдержала и рассмеялась. Тем более, что его хранившая следы недавнего избиения физиономия представляла собой и без того достаточно забавное зрелище. Она была трехцветная, как приносящая счастье кошка, о чем я и заявила Петру, окончательно его смутив.

– Что это вы, матушка – то плачете, то смеетесь? И смех и слезы, по-другому не скажешь, – притворно заворчала Ксения Георгиевна, но по всему было видно, что и ее тронула такая беззаветная преданность молодого человека, и немного позже она призналась нам в этом.

Она даже всплакнула со мной за компанию, и прошло немало трогательных минут, прежде чем мы смогли заняться делом. А в нашем случае это означало обсудить все последние события и принять единственно правильное в этих обстоятельствах решение.

На это у нас ушла вся ночь без остатка, но разговор этот так важен что, пожалуй, ему следует уделить отдельную главу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Хотел, ничего не меняя, поместить тут эту самую седьмую главу, но передумал, и вот почему. Дело в том, что Екатерина Арсаньева во времена написания данного романа была, несмотря на свой весьма почтенный возраст, автором начинающим. И как все начинающие авторы – находилась в состоянии поиска. В основном поиски эти касались не содержания, с ним Екатерина Алексеевна определилась раз и навсегда, взяв за основу своих литературных произведений свою же собственную жизнь. А вот что касается формы – тут она перепробовала все возможные стили и жанры, пока не остановилась на романе, став, таким образом, одной из основоположниц столь популярного ныне жанра криминального романа или детектива.

Но я бы не простил себе, если бы не познакомил читателя хотя бы с некоторыми из ее экспериментов. Тем более что и в них Екатерина Алексеевна, с моей точки зрения, выглядит более чем убедительно. Таковы ее психологические новеллы, поэмы и наброски романа в стихах. А ее пьесы наверняка могли бы существенно разнообразить репертуар наших театров. Но, к сожаления, ни одна из них не дошла до нас полностью, сохранились лишь отдельные отрывки и сцены. Но даже тот небольшой отрывок, который мне не терпится вынести на ваш суд, надеюсь, убедит вас в справедливости моих слов.

Я считаю, что роман в целом от этого не пострадает, поскольку ее содержание представляет собой начало той самой ночной беседы, о которой пишет автор в конце предыдущей главы. Но драматическая форма, лишенная в силу своей специфики описательности, сделала ее более динамичной и придала ей еще больший драматизм.

Посему милости прошу в Театр Екатерины Арсаньевой.

Явление восьмое

Сцена представляет собой гостиную. Посредине большой обеденный стол, в стороне кресла. Три больших окна задрапированы французскими портьерами.

Те же и Петр Анатольевич, молодой литератор, приятель Екатерины Алексеевны.

КСЕНИЯ ГЕОРГИЕВНА: Петечка, Бог ты мой, как вы нас напугали.

(В сторону) Катюша, можете вернуться, это ваш приятель.

ЕКАТЕРИНА (входя из дверей направо) Петр, как вы узнали, что я здесь?

ПЕТР: Катенька, вы здесь? Я не верю своим глазам… (Бросается к ней) Вас отпустили?

КСЕНИЯ ГЕОРГИЕВНА (подойдя к окну и прислушиваясь): Я понимаю вашу радость, молодые люди, но лучше вести себя потише. Не дай Бог, кто услышит.

ПЕТР: Что я слышу? Вас все еще преследуют? Но как же вам удалось освободиться?

ЕКАТЕРИНА: Право, не знаю, радоваться или печалиться мне по этому поводу.

ПЕТР: Не понимаю.

КСЕНИЯ ГЕОРГИЕВНА: Катенька расскажите ему все, что с вами приключилось прошлой ночью, а я пока прикажу поставить самовар. (выходит)

ЕКАТЕРИНА (усаживаясь в кресла): Приготовьтесь выслушать самую невероятную историю, но, поверьте, я не собираюсь вас мистифицировать.

Далее я позволю себе небольшую купюру, поскольку Катя пересказывает своему приятелю события хорошо вам известные. И сразу перейду к началу «мозгового штурма», то есть тем самым поискам выхода из той непростой ситуации, в которой оказалась наша героиня. Ксения Георгиевна к тому времени уже вернулась в гостиную и принимает в разговоре самое активное участие.

ПЕТР (Обхватив голову руками): В голове не укладывается… Что же вы намерены предпринять?

ЕКАТЕРИНА: Пока я сама этого не знаю, и очень надеюсь на вашу помощь.

КСЕНИЯ ГЕОРГИЕВНА: И то дело. Одна голова хорошо, а три…

ЕКАТЕРИНА: Право же, Ксения Георгиевна, мне так неудобно, что вы оказались втянуты в эту историю…

КСЕНИЯ ГЕОРГИЕВНА: Катенька, если вы хотите меня обидеть…

ЕКАТЕРИНА: Да что вы, у меня и в мыслях этого не было…

КСЕНИЯ ГЕОРГИЕВНА: Вот и прекрасно. В таком случае перейдем прямо к делу. Думаю, что лучше всего вам пока пожить у меня.

ПЕТР: Безусловно. Во всяком случае до тех пор, пока мы не найдем способа доказать вашу невиновность.

ЕКАТЕРИНА: Я до сих пор не верю, что это нужно кому-то доказывать. Неужели Алсуфьев на самом деле подозревает меня?

КСЕНИЯ ГЕОРГИЕВНА: Мне этот молодой человек никогда не внушал доверия…

ЕКАТЕРИНА и ПЕТР (в один голос): Как! Вы и его знаете?

КСЕНИЯ ГЕОРГИЕВНА: У нас с ним есть несколько общих знакомых. И только…

К сожаления, это все, что сохранило для нас безжалостное время, во всяком случае, пока все мои поиски не привели к желанному результату, я не нашел продолжения, хотя и не оставляю надежды когда-нибудь его найти. К счастью, оригинальный текст романа почти не пострадал, за исключением отдельных слов и предложений, которые легко восстанавливаются по смыслу. К нему-то я предлагаю теперь вернуться читателю.

Петр совершенно не ожидал застать меня у Ксении Георгиевны. Прочесав всю округу, он не сумел отыскать никаких следов моего возка, едва не загнал своего жеребца и, отчаявшись, решил вернуться в гостеприимный дом, чтобы с утра продолжить поиски.

Каково же было его удивление, когда предмет его поисков собственноручно усадил его за стол и стал потчевать чаем и пирогами. Он никак не мог прийти в себя от потрясения и долго смотрел на меня, как на привидение. Кроме того, сказывались две бессонных ночи и почти целые сутки в седле. Честно говоря, на Петра было больно смотреть, и по внешнему виду он напоминал арестанта в гораздо большей степени, нежели выспавшаяся и отдохнувшая к тому времени ваша покорная слуга. Да чего там, по сравнению с ним я выглядела курортной барышней, только что возвратившейся с купален.

Чтобы окончательно вернуть его к реальности и немного приободрить, догадливая старушка велела принести шкалик своей знаменитой настойки, которая если не поднимет мертвого на ноги, то сильно скрасит ему загробное существование.

Мысль эта принадлежит не мне, а Петру. Именно так он выразился, пропустив пару стаканчиков, и по этому вы можете понять, что к нему постепенно возвращалась способность шутить и каламбурить. А для него это было первым и основным признаком жизни. И через каких-нибудь полчаса все мы уже смеялись от души, так что сторонний наблюдатель никогда бы не поверил, что является предметом нашей оживленной беседы.

А предмет этот, между тем, был очень серьезен. Если не сказать страшен. Те сведения, которые раздобыл со времени моего ареста Петр Анатольевич, лишь подтверждали серьезность намерений моих врагов. В первую ночь моего заточения он не терял времени даром, проявляя чудеса изобретательности и и лицедейства. Но обо всем по порядку.

Выслушав мою печальную историю, он некоторое время не произносил ни звука, но когда заговорил, остановить его было уже невозможно:

– Теперь у меня не осталось никаких сомнений, – начал он свой монолог, – ваш покойный муж, Катенька, наступил кому-то на очень любимую мозоль. Или, иначе говоря, – прищемил хвост. Не знаю, каким образом ему это удалось, но, судя по всему, последствия этого поступка не дают кое-кому покоя по сей день.

Алсуфьев не такой дурак, чтобы при ваших связях и положении, нарываться на неприятности из-за пустяков. Стало быть, или у него есть весьма серьезный повод опасаться за свое положение, а это означало бы, что рыльце его сильно в пушку, или же, что еще более вероятно, за ним стоят неизвестные нам пока люди, для которых Алсуфьев и старается и на заступничество которых, в случае чего, может надеяться.

Он остановился на секунду лишь для того, чтобы возобновить в своей рюмке целительный напиток, и как только это сделал, продолжил:

– Я тут навел кое-какие справки… – Петр нахмурил брови, что при его «боевой раскраске» придало ему совершенно разбойничий вид. – И мне стало известно, что у Алсуфьева были довольно серьезные причины недолюбливать вашего покойного супруга еще при жизни.

– Вы ошибаетесь, – попыталась я опровергнуть это утверждение, поскольку даже не представляла себе, чтобы кто-нибудь из сотрудников испытывал по отношению Александру какие-то негативные чувства, но Петр мягко, но настойчиво перебил меня:

– Я бы не рискнул высказать ничего подобного, если бы не располагал более, чем убедительными доказательствами своих слов. А не далее, чем завтра, надеюсь получить тому и документальное подтверждение. Пока же прошу удовлетвориться моим честным словом. Во всяком случае, ничто нам не мешает использовать этот тезис в качестве рабочей версии. Это очень удобно, так как в любой момент мы можем от нее отказаться, получив новые сведения, будь то ее опровержение или подтверждение.

Петр вошел во вкус расследования, глаза его горели, и от возбуждения он уже азартно потирал руки. А может быть, это настойка разогрела ему кровь до такой степени. Но от его былой усталости уже не осталось и следа. Впрочем, в ту пору он был еще так молод, что две бессонных ночи не могли сколько-нибудь серьезно отразиться на состоянии его тела и духа. Сейчас, с его благородными сединами и животиком, его вряд ли удастся подвигнуть на нечто подобное.

– Что может означать ваш торопливый и, я бы сказал, судорожный арест, кроме того, что вас хотели нейтрализовать? Или, лучше сказать, вывести из игры. Я бы еще сомневался в этом, если бы Алсуфьев удовлетворился одним арестом. Но то, что произошло с вами минувшей ночью – не позволяет усомниться – он решил вас погубить.

– О, Господи, – не удержалась от восклицания Ксения Георгиевна, которая все это время сидела ушки на макушке и не пропускала ни одного из сказанных Петром слов.

– А вы думаете он в бирюльки играет? – с еще большим воодушевлением воскликнул Петр. – Да понимаете ли вы, чего он добился своими действиями?

– Чего? – хором спросили мы с Ксенией Георгиевной, напомнив тем самым Добчинского и Бобчинского из уморительной комедии Гоголя.

На минуту вновь оторву вас от повествования, чтобы обратить ваше внимание на последние Катенькины слова. «Уморительная», пишет она о «Ревизоре». Прочитав это, я подумал, что последнее время мы называем ее не иначе, как «бессмертная», забывая порой, что прежде всего – это действительно очень смешная комедия. И не знаю, как там «смех сквозь слезы», о котором нам твердили в школе, но современники явно хохотали над ней до слез.

– Если я правильно оцениваю его планы, а для этого у меня есть все основания, то он подстроил это двойное убийство с одной единственной целью – сфабриковать уголовное дело на Екатерину Алексеевну. Устроив все таким образом, чтобы ни у кого это не вызывало сомнений. И это с его стороны довольно остроумное решение, поскольку доказать виновность Екатерины Алексеевны в смерти ее мужа – дело довольно трудное, если не сказать безнадежное. А если она бежит от правосудия, перестреляв охрану, то любой нормальный следователь уже не усомнится – перед ним настоящая преступница. И упекает ее в тюрьму на полном основании.

– То есть, насколько я понимаю, – уточнила я, – вы считаете, что все это подстроено Алсуфьевым?

– Совершенно верно.

– То есть другими словами, – вы обвиняете его в убийстве?

Этот вопрос, видимо, прозвучал для Петра неожиданно. И на этот раз он не торопился ответить на него утвердительно. И его можно было понять. Все мы понимали, что обвинение главного следователя полицейского управления в преднамеренном убийстве – дело слишком серьезное. И нужно было как следует подумать и взвесить все «за» и «против», прежде чем действовать в соответствии с этим страшным обвинением.

Прошло несколько напряженных томительных минут, прежде чем Петр Анатольевич, наконец, произнес:

– Да, черт возьми, в серьезную мы попали переделку…

Ксения Георгиевна по инерции перекрестилась при упоминании рогатого, но истинный смысл фразы от этого не укрылся от ее ушей.

– Что же могло подвигнуть его на такое… безрассудство? – спросила она шепотом. И ни я, ни Петр Анатольевич не смогли в тот же миг ответить на ее более чем уместный вопрос. Мы пока просто этого не знали.

– Прежде всего, нам нужно проанализировать, чем вы, – Петр выделил это слово, – именно вы, а не ваш покойный муж, могли ему так насолить, что он решился на преступление. А для этого нам придется вспомнить все, что произошло с вами в последнее время, и прежде всего – вашу первую с ним встречу, Екатерина Алексеевна. Насколько я помню, он уже тогда вел себя довольно странно, и даже будто бы оскорблял вас?

И мы шаг за шагом вспомнили все то, что мне пришлось пережить этой весной. На это у нас ушел весь остаток ночи, и рассвет застал нас на том же месте. Но никто из нас не жалел о потраченном впустую времени. Не имея возможности описать разговор полностью, я ограничусь лишь теми выводами, к которым мы пришли в итоге. Они внесли некоторую ясность в ситуацию, хотя и не объяснили ее причин.

Слов каждым из участников этой «тайной вечери», было сказано немало. Но чтобы придать им некоторую стройность и живость, я вложу их в уста Петра Анатольевича, тем более, что его склонность, можно даже сказать, страсть к монологам в эту ночь была на самом деле исключительной.

– Итак, милостивые государыни, как нам теперь известно, Екатерина Алексеевна Арсаньева отправилась ранней весной этого года в небольшое путешествие с единственной целью – отыскать истинные причины гибели своего мужа, достойно исполнявшего до самой смерти обязанности главного следователя полицейского управления нашей губернии. В первый же день этого путешествия судьбе было угодно привести ее в поместье Павла Семеновича Синицына, большого приятеля ее мужа, за несколько часов до приезда Катеньки убитого неизвестными. Вместе с ним был убит некто по имени Личарда, темная личность, оказавшаяся впоследствии родным дедушкой незаконнорожденной дочери Синицына.

Несмотря на то, что нынешний главный следователь полицейского управления Михаил Федорович Алсуфьев весьма сурово обошелся с ней и по весьма надуманному обвинению едва не арестовал ее еще тогда, Екатерина Алексеевна продолжила свое расследование и, надо сказать, в нем преуспела.

Она не только сумела вычислить отравителя собственного мужа, ей удалось добыть почти неопровержимые доказательства того, что это сделал человек по имени Личарда, но еще и нашла действительную убийцу Синицына – им оказалась его собственная дочь – и таким образом сумела организовать дело, что эта женщина в присутствии свидетелей сознается в преступлении, попадает в тюрьму и готовится предстать перед правосудием.

Казалось бы, что должен испытывать по отношению к ней главный следователь губернии? Благодарность? В крайнем случае – профессиональную зависть? Не тут-то было. Он ополчается на Екатерину Алексеевну пуще прежнего. А когда настоящая убийца при весьма странных обстоятельствах совершает дерзкий побег из хвалынской тюрьмы, вместо того, чтобы приложить все усилия к ее поимке, вновь выдвигает обвинение, теперь уже совершенно неуместное, в отношении Екатерины Алексеевны. Более того, арестовывает ее и везет в неизвестном направлении, якобы для проведения очной ставки или следственного эксперимента. Но по пути по весьма неубедительному и странному поводу устраняется от этой поездки, оставив обвиняемую в компании пьяного конвоира и подозрительного кучера.

И у нас с вами есть все основания полагать, что все это было сделано только для того, чтобы инсценировать (по-другому не скажешь) очередное преступление, хотя жертвами этой комедии становятся вполне реальные люди. Реальная, а не бутафорская кровь пролилась в то утро на опушке леса. И над Екатериной Алексеевной собираются грозовые тучи, которые с роковой неизбежностью должны обрушить заряд электричества на ее несчастную голову. Еще одно обвинение, на сей раз – тщательно подготовленное и потому уже не такое абсурдное и бездоказательное, как прежде. Убийство совершено из принадлежащих госпоже Арсаньевой пистолетов. А сама она скрывается с места преступления в неизвестном направлении. И мы можем предположить, что для ее розыска еще сегодня на ноги будет поставлена вся саратовская полиция.

Налицо месть, осуществляемая должностным лицом, месть тем более коварная и опасная, что доказать злой умысел Алсуфьева мы не сможем. Можно предположить, что он предпринял для этого все необходимое, как бы низко мы не оценивали его умственные и профессиональные качества.

И чтобы каким-то образом прояснить эту весьма загадочную ситуация, нам с вами, сударыни, необходимо найти ответ на главный вопрос: почему господин Алсуфьев, имея в руках реальную виновницу кровавого преступления, нимало не заботится о ее поимке, а только заводит дело в тупик, выдвигая обвинение против другой женщины, не имеющей к этому преступлению никакого отношения, а напротив – является в нем пострадавшей стороной, поскольку один из убитых был ее мужем, а второй – его близким другом.

Если мы сумеем ответить на этот вопрос, мы сможем придумать, как помочь Катеньке избежать этого кошмара и вернуть себе не только доброе имя, но и возможность жить нормальной, более соответствующей ее положению и воспитанию жизнью…

Даже в моем переложении речь получилась весьма витиеватой и продолжительной, но, уверяю вас, в реальности она была еще длинней. Петр не умолкал ни на минуту, пока силы окончательно не покинули его. Он лишился их буквально на середине предложения, и усталость обрушилась на него, как камнепад или снежная лавина. Невольно я впадаю в его тон, поскольку красноречие иной раз бывает весьма заразительно.

Проще говоря, мы этой ночью, подведя некоторые итоги произошедших со мною событий, так и не сумели сделать из них сколько-нибудь продуктивных и правдоподобных выводов. Я могла бы перечислить несколько совершенно бредовых версий, которые мы выдвигали на протяжение этой безумной ночи, но мне жалко тратить на это бумагу и время.

Обессилевший Петр с трудом добрался до приготовленной для него гостеприимной хозяйкой комнаты и, лишь коснувшись головой подушки, тотчас провалился в совершенно богатырский сон. Употребляя этот эпитет, я прежде всего имею в виду храп. От него сотрясался весь дом. И, даже если бы я сама хотела спать, то вряд ли заснула бы под такой аккомпанемент. Но, как может быть, помнит читатель, я проспала большую часть дня и весь вечер, и снова ложиться в постель не собиралась.

Расставшись с Ксенией Георгиевной, которая, не обладая ни молодостью, ни здоровьем нашего красноречивого приятеля, уже давно клевала носом, а, встав из-за стола, едва передвигала ногами от усталости, я отправилась к себе в комнату и присела к окну.

Возбуждение от оживленной ночной беседы мало-помалу уступило место спокойной сосредоточенности, и я смогла спокойно обдумать все наедине и без свидетелей. А что бы ни говорили, одна голова, если она на месте, имеет иной раз возможность достичь больших результатов, чем две или даже три. Тем более, что в моем распоряжении было несоизмеримо больше сведений, чем я при всем желании могла сообщить своим друзьям. Ксения Георгиевна – так вообще узнала про все мои беды лишь сегодня утром. Да и Петру я, честно говоря, рассказала далеко не все свои приключения. Частично из скромности, но большей частью из-за недостатка времени.

Но тем не менее, наша «тайная вечеря» сослужила мне хорошую службу. Все эти разговоры заставили меня вновь пережить все эти драматические события, более того, я вспомнила много таких подробностей, о которых уже стала забывать, а некоторые непростые вопросы дотошной старушки оказались не просто любопытными, но и навели на серьезные размышления. Так, например, когда я рассказала ей, что тело Синицына после смерти переворачивали, она спросила:

– Так что же искала у него Люси?

И ответить ей мне было нечего. Поскольку это так и осталось для меня тайной. То есть я никогда об этом не забывала и даже собиралась когда-нибудь вернуться к этому вопросу, но так и не собралась за неимением досуга.

Теперь воспоминания нахлынули на меня с новой силой, и, отлежавшись, рисовались мне уже в новом свете. Я давно заметила, что иные события, ранее казавшиеся трагическими, некоторое время спустя уже не кажутся таковыми, а когда-то безоблачные моменты жизни уже через месяц-другой оказываются далеко не такими счастливыми, какими представлялись еще недавно.

Вот и теперь я начинала понимать, что мое триумфальное расследование, которым я еще недавно так гордилась, на поверку оказалось весьма легкомысленным и дилетантским, а результаты его вызывали у меня, мягко говоря, неоднозначную оценку.

Много неясного оставалось в поведении не только самой Люси, но и многих других действующих лиц этой запутанной истории.

А уж последние события грозили перевернуть с ног на голову все мои былые представления о логике и целесообразности в природе и обществе.

Одно было ясно – у меня имеются могущественные враги, и если бы не гостеприимство Ксении Георгиевны, моя жизнь на сегодняшний день напоминала бы ад. Но благодаря ее участию и гостеприимству я могла чувствовать себя в относительной безопасности. И вести почти нормальный образ жизни, за исключением некоторых привилегий свободного и достаточного человека, прежде всего – свободы передвижений.

Решение пришло ко мне неожиданно, я даже не заметила, в какой момент это произошло. Просто почувствовала, что это знание у меня есть, или было уже давно, но до времени я об этом не догадывалась. И это было удивительно. Настолько теперь этот вывод казался очевидным.

«Мне ничто не угрожало до тех пор, пока я не начала расследовать истинные причины гибели своего мужа», – подумала я, и только тут до меня дошел истинный смысл этих слов, вернее тот смысл, который за ними скрывался. Потому что вроде бы ничего нового я не произнесла, но иногда так бывает, когда знакомая с детства молитва, открывается для тебя своим новым, тайным смыслом, или какое-то до тошноты затертое выражение оказывается настоящим кладезем народной мудрости. И чтобы заметить это, нужно, чтобы слова эти прозвучали в неожиданном контексте или применительно к каким-то исключительным событиям.

Так и теперь. Я же и раньше понимала, что все мои проблемы начались с того дня, когда я приступила к расследованию, но искала причины своих неприятностей где угодно, только не в нем. А теперь словно пелена упала с моих глаз. И я с трудом удержалась от желания в ту же минуту разбудить своих друзей и поделиться своим «открытием». Но, думаю, они бы его не оценили, поскольку открытия такого рода очень трудно кому-то объяснить. При словесном изложении они словно теряют свой сокровенный смысл, вызывая в собеседнике лишь чувство недоумения по поводу твоего восторга.

«Мысль изреченная есть ложь» – вспомнила я мудрую мысль из вечной книги, и решила никого не будить, а продолжить свои размышления, поскольку была уверена, что нахожусь на пороге нового открытия, и в общем-то была недалека от истины. Но сколько мне еще было суждено пережить, прежде чем я смогла переступить этот порог, я себе не могла и представить.

И чтобы каким-то образом организовать свои размышления, я взяла перо и лист бумаги. У меня с собой не было дневника, но позднее я вклеила туда эти страницы и теперь имею возможность переписать оттуда несколько строк слово в слово. И таким образом восстановить ход своих тогдашних мыслей.

Но прочитать их вы сможете уже в следующей, восьмой главе, потому что эта из без того получилась слишком длинная.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«Итак, я нарушила чье-то спокойствие, желая разузнать, каким образом и по чьей вине погиб мой муж. Мне казалось, его убийца, принявший смерть от руки Синицына, понес суровое, но справедливое наказание. И на этом вся история закончена.

Порок наказан, и, хоть у добродетели нет особых причин для торжества, можно считать свою задачу выполненной. Но все оказалось не так просто.

С каждым днем растет моя уверенность, что далеко не один Личарда желал смерти моему Александру. Если бы это действительно было так, то никто не боялся бы обнаружения истинных причин смерти моего мужа, и не чинил бы мне для этого никаких препятствий. А, значит, мое расследование не закончено. И пока я не отыщу этих новых «Личард», не будет мне ни сна, ни покоя.

Значит, рано еще перековывать мечи на орала, война не закончена, а лишь вступила в новый, может быть, самый опасный этап.

Если Петр Анатольевич прав, то моим основным врагом на сегодняшний день является Алсуфьев. Но это означало бы… не решаюсь написать эти слова… что он… Нет, несмотря ни на что, не могу поверить, что он каким-то образом причастен к гибели Александра. Для подобного обвинения должны быть очень веские основания. А у меня лишь косвенные подозрения, доказать которые невозможно. Он арестовал меня, подозревая в убийстве мужа и инсценировал нелепое абсурдное преступление. Сделать из этого вывод, что он желал смерти Александру – было бы явной натяжкой. А логика имеет незыблемые законы, нарушать которые непозволительно даже глубоко оскорбленному человеку, каким я по праву могу себя считать.

Не правильнее ли будет еще раз пройтись по всем известным мне персонажам этой трагедии и попытаться еще раз проанализировать мотивы их поступков. Может быть, за деревьями я не разглядела леса, и главный преступник остался в стороне от моих подозрений?

Как много вопросов у меня появляется ежечасно. От этого можно сойти с ума. Почему Алсуфьев не пытается отыскать Люси? Будто бы он уверен в ее невиновности. А ведь это не так. Уж в этом-то я уверена на все сто процентов. А, может быть, и здесь я ошибаюсь?

Господи, до каких ужасов я додумалась. Если это так, то в результате моих действий в хвалынскую тюрьму попала невинная женщина!

Хотела опровергнуть эту страшную мысль ее побегом и убитым ею полицейским, но вовремя вспомнила, что меня с таким же успехом можно обвинить в совершенно аналогичном преступлении.

Может быть, это и называется теперь «следственным экспериментом», и это обычный метод расследования для господина Алсуфьева. Может быть, он считает, что один убитый полицейский – вполне оправданная жертва ради доказательства вины подозреваемого? Господи, до какого бреда я додумалась. Может быть, я действительно схожу с ума?

Но ведь одно из двух: или Алсуфьев мстит мне за какой-то поступок Александра, или я своими собственными действиями рискую испортить ему жизнь. Но каким образом? Те сведения, которые мне удалось раздобыть, ни в коей мере не угрожают ни его карьере, ни благополучию вообще. Тогда с какой же стати?

Только что мне пришла в голову новая мысль, которая до этого почему-то не приходила. Да действительно, то, что я узнала во время своего расследования никому не может помешать. Или… Или я чего-то не понимаю. Может быть, у меня в руках есть сведения, которые, если их правильно понять, действительно представляют угрозу для Алсуфьева? И я не поняла это только потому, что не сумела распорядиться своими знаниями?

Боюсь, перечитывая эти строки я сама не пойму, что хотела ими сказать. Но мысли так и скачут в голове, и я не успеваю их как следует формулировать. Поэтому для верности приведу сравнение. Весьма нелестное для меня, но что поделаешь, если оно действительно напоминает мою ситуацию. Я сравнила себя с мальчиком-идиотом, которому в руки попался какой-то важный документ, компрометирующий очень важную персону. Тот, узнав об этом, приказывает убить несчастного, даже не представляя, что тот не имеет возможности прочесть что бы то ни было, поскольку лишен этой возможности благодаря своей болезни. Вот и меня заподозрили в том, что я слишком много узнала, чего-то такого, что для кого-то опасно, преувеличивая мои способности к анализу. А я как мальчик-идиот, рассматриваю цветную картинку в своих руках, не понимая ее содержания и пускаю слюни от удовольствия…

На этом я вынуждена закончить пока свои записи, потому что, кажется, проснулся Петр. Делаю это с сожалением, поскольку чувствую, что я на верном пути. Наверное, приблизительно так бы чувствовал себя ученый на пороге важного открытия, если бы его в эту минуту отвлекли.

Но, судя по всему, это Петр стучится ко мне в комнату… Ему не терпится вернуться к нашему…»

На этом обрывается эта запись в моем дневнике, поскольку в то утро Петр действительно влетел ко мне со стремительностью урагана, как только понял, что спать я не ложилась и обрушил на меня целую лавину новых идей и предложений.

Видимо, они пришли к нему во сне, и он уже пытался поделиться ими с Ксенией Георгиевной через стенку ее спальни, эти звуки и отвлекли меня от дневника. А теперь стоял передо мной, отдохнувший и свежий, и, размахивая руками от переполнявших его чувств, вещал:

– Катенька, мы с вами искали черную кошку в не менее черной комнате, прекрасно понимая, что ее там нет! Я все понял!

Упоминание им кошки вызвало в моей памяти вчерашнее мое удачное сравнение, и я не смогла удержаться от улыбки. Но сегодня на его лице появилась пара новых оттенков, и его физиономия, если что и напоминала, то уже никак не кошку, а, скорее, – палитру безумного художника. Вместе с тем – его черты уже принимали более натуральные формы, и, если бы не экзотическая раскраска, можно было бы сказать, что он вновь обрел свое лицо. И его трудно было бы с кем-то перепутать. А при его популярности в городе – тем более.

– Вместо того, чтобы переливать из пустого в порожнее, – между тем говорил он, – мне давно пора отправиться к месту преступления и постараться увидеть, а если повезет, – он многозначительно поднял вверх палец с отращенным по моде длинным ногтем, – то и услышать.

– Что вы хотите там увидеть? – спросила я, поскольку не очень поняла, что он имеет в виду.

– Прежде всего, я собираюсь застать там полицию, – на слове «застать» он сделал такой акцент, что не заметить его было невозможно. – Что уже послужит для нас великолепной уликой. Если они там, или уже успели там побывать с утра, то этой послужит нам доказательством, что все это было на самом деле спланировано заранее. Иначе им не удалось бы отыскать этот весьма скромный по вашему описанию возок в гуще леса, в стороне от оживленных дорог.

В его словах была определенная логика, и я не стала с ним спорить, но ехать туда, тем более, что его подозрения казались мне достоверными, было небезопасно, и об этом я ему тут же заявила.

– Кто бы говорил об осторожности, – сморщившись, отмахнулся он от меня, едва не позабыв про элементарную вежливость, чего я прежде за ним никогда не замечала. Но тут же простила ему эту мелочь, видя в каком возбужденном состоянии он находится. Кроме того, в результатах этой поездки, прежде всего, была заинтересована я сама. И, в конечном итоге, все, чем занимался Петр последнее время, он делал исключительно ради моего спасения. И я, безусловно, должна была ему за это быть благодарна.

– А если они окажутся умнее, и отложат это дело на некоторое время, я сверну на почтовый тракт и доберусь до Саратова. Я уже говорил вам вчера, что мне должны сегодня сообщить кое-что важное. И если успею, то уже вечером привезу вам сенсационное сообщение.

Произнеся эту тираду, он загадочно и с выражением превосходства на лице улыбнулся и покинул мою комнату.

Через некоторое время мы с Ксенией Георгиевной, разбуженной своим беспокойным гостем и уже вставшей с постели, могли наблюдать, как его отдохнувший за ночь жеребец с хозяином на спине скрылся за небольшой рощицей в том самом направлении, откуда не далее, чем сутки назад, приехала я сама.

– Господи, – неожиданно воскликнула Ксения Георгиевна и в отчаянии заломила руки, словно произошло что-то непоправимое.

– Что такое? – испуганно спросила я, предчувствуя недоброе.

Но причина ее отчаяния оказалась не слишком страшной:

– Он уехал, не позавтракав, – почти со слезами на глазах пояснила свой жест старушка, и, заметив улыбку на моем лице, нахмурилась, – это совершенно не смешно. А в наказание за ваш смех я заставлю вас съесть все, что было приготовлено на троих, – уже с улыбкой закончила она. И мир между нами был восстановлен.

Мы отправились завтракать, и она действительно принудила меня съесть целую гору горячих пирогов и плюшек, и отказывалась внимать моим мольбам о пощаде до тех пор, пока на огромном блюде не осталось ни кусочка. Так что в конце завтрака, вопреки своей многолетней привычке, я вынуждена была отказаться от кофе. Для него уже просто не оставалось места в желудке.

И когда Ксения Георгиевна ласково предложила мне прилечь на диван, не стала ей перечить, хотя прежде всегда смеялась над этой типично российской привычкой.

Хозяйка со своим неизменным вязанием уютно присела у меня в ногах и завела один из тех неторопливых разговоров, которыми славилась. Я не перебивала ее, лишь иногда задавала короткие вопросы, поскольку рассказ ее оказался весьма любопытным.

– Я была слишком взволнована после вашего ночного рассказа и не смогла заснуть, – произнесла она вроде бы самым обычным тоном, но по каким-то неведомым внешним признакам я догадалась, что продолжение будет очень серьезным. И не ошиблась. – Мне вспомнилось кое-что… раз, два, три, четыре… – продолжила она, не забывая подсчитывать петли в невероятно сложном и красивом узоре, который буквально на глазах рождался под ее пальцами, – и думаю, что вам, Катенька, это может пригодиться…

Пару лет назад я познакомилась с одним человеком, вы, наверняка, слышали его имя. Это…

Она назвала мне имя, слишком известное, чтобы упоминать его всуе. Могу только сказать, что известие о знакомстве с ним Ксении Георгиевны весьма меня удивило. Дело в том, что названный ею человек проживал в Петербурге и занимал весьма серьезное положение в министерстве внутренних дел. Мой муж часто упоминал это имя, но ни ему, ни кому либо из моих знакомых не доводилось встречаться с ним лично. Для удобства назову его… Иваном Ивановичем, хотя его настоящее имя даже отдаленно не напоминает этого распространенного у нас сочетания… Нет, все-таки лучше назвать его Петром Петровичем, поскольку это имя как нельзя лучше отображает твердокаменный характер этого человека.

Автор предполагает, что любому из потенциальных читателей ее романа с гимназических времен известен перевод имени Петр – камень. Думаю, что большинство моих современников тоже располагают этой информацией, но на всякий случай решил напомнить, чтобы не было недоразумений.

Он был известен мне, как весьма суровый и даже жестокий господин, но его жестокость, направленная против нарушителей закона, служила во благо и потому не вызывала тех недобрых чувств, которые обычно вызывает это качество у большинства женщин. Славился он и своей принципиальностью, и верностью слову и некоторыми другими качествами, которыми с моей точки зрения должен обладать каждый уважающий себя мужчина, уж коли все лучшие человеческие качества в нашем отечестве принято считать чисто мужской прерогативой.

– Мы познакомились с ним у моей двоюродной сестры, – продолжила свой рассказ Ксения Георгиевна, – когда я ездила гостить к ней во Владимир. Да будет вам известно, я только второе лето не покидаю своей деревни, а еще недавно домоседкой меня назвать было бы трудно. Так вот этот самый Петр Петрович (она, разумеется, назвала его настоящее имя), приходится отдаленной родней ее мужу, и заезжал к ним с визитом, будучи по делам во Владимирской губернии. Таким образом мы и были друг другу представлены и разговорились…

Начали вспоминать общих знакомых, и разговор зашел о Саратовской губернии, в том числе, и о моих соседях. Вот тогда он и спросил у меня о Синицыне.

– Как? – вздрогнула я, поскольку совершенно не ожидала услышать этого имени. – Павла Семеновича?

– А что вас так удивило? Он же служил одно время в Петербурге, и, если мне не изменяет память, по тому же ведомству. Так вот… Петр Петрович спросил, жив ли он и, если жив, то как поживает. Я заверила его в отличном здравии Павла и выразила некоторое удивление по поводу его вопроса, ведь Павел тогда был еще так молод…

Ксения Георгиевна ненадолго замолчала и печальная тень прошла у нее по лицу…

– И убивать его тогда еще никто не собирался… – добавила она через некоторое время.

– И что он вам ответил? – напомнила я.

– Он сказал весьма странную фразу, на которую я почти не обратила тогда внимания, а вот теперь… Теперь, после того, как его убили… Он ответил мне, что у Павла Семеновича есть удивительная способность приобретать опасных врагов, – неожиданно твердо закончила она и внимательно посмотрела мне в глаза.

– Так и сказал?

– Слово в слово. А потом добавил, что с такой способностью не живут долго.

Я вздрогнула, услышав последние слова, потому что с учетом недавних событий они прозвучали зловещим пророчеством и едва ли не угрозой. У меня пропало всякое желание долее оставаться в горизонтальном положении, и я приподнялась с подушек.

– То есть вы полагаете, что это каким-то образом проливает след на его…

– Не знаю, – поджала губы старушка, – но когда вы заговорили о потенциальных врагах вашего Александра…

«Ну, конечно же, – подумала я, – скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто твои враги. И если я не могла вспомнить врагов Александра, мне давно пора было подумать о врагах его друзей. Тем более, таких близких друзей, каким оставался для него Павел Семенович до последнего дня жизни. И сам пережил его ненадолго…»

– А что еще сказал вам о Павле Петр Петрович? – спросила я, поняв, что Ксения Георгиевна на этом хочет закончить свой рассказ.

– Просил при случае передать привет.

– И все?

– Все, – пожала она плечами. – Более того, он, кажется, и об этих своих словах потом пожалел, так мне, во всяком случае, показалось… И мы перешли на другую тему.

– Интересно, – вставая с дивана, поблагодарила я старушку, – это может оказаться действительно очень важным. Вы не обидитесь, если я покину вас ненадолго?

– Далеко ли собрались? – тревожно спросила меня хозяйка. Ей показалось, что я решила покинуть ее дом.

– Всего лишь к себе в комнату. Мне хочется немного подумать, – успокоила я ее, и она вздохнула с облегчением:

– Разумеется, да и мне пора отдохнуть. Встретимся за обедом.

Прежде, чем отправиться к себе, я еще раз поблагодарила Ксению Георгиевну за все, что она для меня делала и наговорила ей кучу комплиментов, чем совершенно смутила и даже вогнала в краску. Но я говорила абсолютно искренне. Если бы не она, мне пришлось бы туго. А благодаря ей я чувствовала себя в эту минуту настолько комфортно и спокойно, насколько можно себе представить, тем более в моем положении беглой арестантки.

Прийдя к себе в комнату, я попыталась еще раз проанализировать результаты своего расследования, но, вопреки ожиданиям, не смогла этого сделать. «Враг твоего друга – твой враг», – повторяла я вновь и вновь, расхаживая по комнате. И на этом меня заклинило. В конце концов у меня разболелась голова, и это стало единственным результатом моих усилий.

И чтобы отвлечься и отдохнуть, я вновь обратилась к той книге, с которой, если читатель помнит, не расставалась все последние дни. Вот и теперь она лежала передо мной на столе, и теплый ветерок из открытого окна слегка шевелил ее страницы, словно предлагая их прочесть.

Повзрослевший граф на ее страницах вовсю развлекался на Римском карнавале, и некоторые страницы описания этих действительно величественных торжеств поднимались у автора до уровня истинной поэзии, хотя история романтических римских разбойников оставила меня равнодушной и едва не заставила отложить книгу до лучших времен. Но следующие строчки, едва достигнув моего сознания, буквально заставили вздрогнуть:

– Послушайте, – сказал граф, и лицо его налилось желчью, как у других оно наливается кровью. – Если бы кто-нибудь заставил умереть в неслыханных пытках, в бесконечных мучениях вашего отца, или мать, или возлюбленную, словом, кого-нибудь из тех близких людей, которые, будучи вырваны из нашего сердца, оставляют в нем вечную пустоту и вечно кровоточащую рану, неужели вы бы считали, что общество дало вам достаточное удовлетворение, потому что нож гильотины прошел между основанием затылочной кости и трапециевидными мышцами убийцы и тот, по чьей вине вы пережили долгие годы душевных мук, в течение нескольких секунд испытал физические страдания?

Эти слишком созвучные моим собственным мысли не смогли оставить меня равнодушной, и вновь вернули утраченный было интерес к повествованию. Я устроилась поудобнее и стала читать дальше.

Разговор зашел о дуэлях, но та мысль, которую высказал по этому поводу граф Монте-Кристо, надолго приковала к себе мое внимание и увела далеко от затронутой в нем темы:

«– Дуэль! – воскликнул граф. – Нечего сказать, славное средство достигнуть цели, когда эта цель – мщение. Человек похитил у вас возлюбленную, обольстил вашу жену, обесчестил вашу дочь; всю вашу жизнь, имевшую право ожидать от Бога той доли счастья, которую он обещал каждому своему созданию, этот человек превратил в страдание, муку и позор! И вы будете чувствовать себя отомщенным, если этому человеку, который вверг ваш мозг в безумие, а сердце в отчаянье, вы проткнете шпагой грудь или всадите пулю в лоб? Полноте! Не говоря уже о том, что он нередко выходит из борьбы победителем, оправданным в глазах света и как бы прощенным Богом. Нет, нет, – продолжал граф, – если мне суждено когда-нибудь мстить, то я буду мстить не так».

Слово «месть» в последнее время слишком часто звучало в моих мыслях и разговорах, и само это действие оказало на всю мою жизнь слишком большое влияние, чтобы я не перечитала этот кусок несколько раз подряд. Автор отвергал все известные способы мести, кроме… Об этом я должна была прочитать в следующем абзаце. И постаралась успокоить дыхание, прежде чем узнать, какая же месть его могла удовлетворить. И лишь тогда, не торопясь, вчитываясь в каждую букву прочитала следующие строки:

«– Поймите меня: я буду драться за безделицу, за оскорбление, за попытку уличить меня во лжи, за пощечину и сделаю это тем более с легким сердцем, что благодаря приобретенному мною искусству во всем, что касается физических упражнений, и долголетней привычке к опасности я мог бы не сомневаться, что убью своего противника. Разумеется, за все это я стал бы драться; но за глубокое, долгое, беспредельное, вечное страдание…»

Я не выдержала напряжения и вновь на минуту отложила книгу. Чтобы прочитать, лишь снова успокоившись:

«… я отплатил бы точно такими же муками, – око за око, зуб за зуб, как говорят люди Востока, наши извечные учителя, эти избранники, сумевшие превратить жизнь в сон, а явь в земной рай».

Поначалу я была немного разочарована. Именно потому, что, как мне показалось, не узнала ничего нового. Это был всего лишь известный мне по Ветхому завету с самого детства, древний рецепт мщения, но так я думала только поначалу. А несколько минут спустя – уже готова была расцеловать автора, окажись он в этот момент поблизости.

Что же изменилось за эти несколько мгновений? – спросите вы. И я вам объясню. До сих пор я представляла себя оскорбленной стороной, и поэтому все мысли о возмездии возникали у меня лишь в одном единственном направлении. Именно я в них имела право на месть, то есть представляла себе те или иные формы справедливого и достаточного наказания за преступления, но в какой-то момент некий кусочек моего сознания перевернулся, сменил знак и на долю секунду допустил, что объектом мести должна была стать я…

Вновь произошла та же самая история. Полночи мы проговорили о том, что мои враги хотят мне отомстить, но, не зная за собой никакой вины, я и не задумывалась ни о ее причине, ни о самой такой возможности. То есть всеми способами уходила от размышлений на эту тему.

А теперь, когда эта незримая плотина была разрушена, на меня так обрушилась лавина совершенно новых, непривычных для меня идей, имеющих одно общее качество – все они касались способов мести. Проще говоря, я впервые задумалась, каким образом мне можно было бы отомстить, возникни у кого-то такое желание. Благодарить за это я должна была Александра Дюма и его роман. И в знак благодарности взяла в руки лист бумаги и тут же нарисовала портрет графа Монте-Кристо, каким он представлялся мне в этот момент – мудрым пророком неотразимой мужской красоты.

И способов таких оказалось два. Первый заключал в себе различные способы причинения ущерба, как финансового, от мелких пакостей до разорения, так и физического, вплоть до убийства. А вот второй – был обозначен французским беллетристом, процитировавшим библию: меня нужно было провести через те самые страдания, которые я каким-то образом уготовила пострадавшему от меня человеку.

И в этой логической задаче недоставало единственного звена. То есть было известно, каким образом мне пытались отомстить, и тем самым демонстрировали мне собственное положение. Еще проще: кто-то из-за меня попал в тюрьму, и этот кто-то решил провести меня через те же страдания. Воплощая в жизнь принцип «око за око, зуб за зуб».

И задача эта решалась в одно действие, потому что, единственным человеком, который на тот момент благодаря мне попал в тюрьму, была Люси. Следовательно, во всех своих бедах я должна была винить ее.

И это новое открытие настолько поразило меня, что я не сразу обрела способность сформулировать его в словах. А когда эта способность ко мне вернулась, второй раз за этот день обратилась к перу и бумаге. И эти пожелтевшие от времени страницы также сохранились у меня до сего дня.

И снова я вынуждена перенести их содержание в следующую главу, и опять по той же причине. А пока лишь добавлю, что именно с этого момента по-настоящему начинается новый этап моего расследования, потому что на смену обычному недоумению пришло нечто наподобие рабочей версии. Причем не одна, а сразу несколько. Кроме того, в этой старой как мир игре в «казаки-разбойники» я из стороны страдательной преобразилась в активную. То есть перешла в наступление. Но обо всем этом вы прочитаете уже в следующей главе.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

И снова начались мои мучения. То ли по соображениям секретности, то ли по какой другой причине, но уважаемый автор вновь перешла на иностранный язык. Ей-то что, а мне каково? И ладно бы на французский, с ним я уже начал смиряться, а то ведь на немецкий, да еще изволила готический шрифт употребить, которого ни один сегодняшний немец уже не помнит. Так что я подумал-подумал, и решил пересказать все своими словами, не вдаваясь в стилистические тонкости, так что уж не обессудьте. Невольно вспомнишь гоголевского Анучкина, который упрекает своих родителей, не обучивших его в детстве иностранным языкам. А ведь, казалось бы, чего проще – стоило только посечь его как следует, и он бы знал, обязательно знал… по-иностранному.

«Сложность моего положения в том, что у меня возникло сразу две версии, хотя, может быть, ни одна из них ни на йоту не приближается к истинному положению вещей. Однако нужно хотя бы зафиксировать их на бумаге, иначе, боюсь, они выветрятся из моего сознания, как утренний сон.

На одну из них меня натолкнул рассказ Ксении Георгиевны, о ее встрече с П. П. несколько лет назад, во время которой он более чем странно охарактеризовал покойного Павла Семеновича Синицына, отметив его уникальную способность обзаводиться опасными врагами. В этих словах мне послышалась скрытая угроза жизни Павла, как оно и вышло на самом деле.

В связи со всем вышеизложенным можно придти к выводу, что П.

П., не бросающему, насколько мне известно, слов на ветер, были известны какие-то конкретные сведения об угрожающей Павлу опасности. Применительно ко мне это может означать, что, сунув свой нос в историю смерти Синицына, я могла невольно навлечь на себя гнев его врагов. Разумеется, все это возможно только в том случае, если к его смерти причастны не только Люси, но и некоторые другие, пока неизвестные мне персонажи. Я невольно употребила этот театральный термин, и, может быть, неслучайно. С некоторых пор у меня есть все основания полагать, что я стала участницей некой комедии, вернее сказать, трагикомедии, потому что слишком много крови пролилось уже в ее ходе, и неизвестно какие события ждут нас впереди.

Однако, я отвлеклась. Теперь у меня нет возможности подробно и со всей тщательностью проанализировать этот вариант, и большей частью потому, что случайно (снова «случайно») я наткнулась в романе Дюма на мысль, которая позволила мне сформулировать еще одну, если не версию, то, во всяком случае, предположение. Вкратце могу сформулировать его следующим образом: «Во всех своих бедах мне нужно винить Люси, каким-то образом именно она сумела сделать так, что я чуть было не заняла ее место на скамье подсудимых. А Алсуфьев, как знать, может быть, лишь невольно этому способствовал. Или даже сам стал жертвой ее интриг?

Как бы то ни было, при всей фантастичности этого предположения, интуиция мне подсказывает, что истина где-то рядом. И чувство, что она мне вот-вот откроется, не покидает меня, наполняя душу ощущением приятного нетерпения».

Написав эти строки, я отложила в сторону перо, и решила не касаться его впредь до тех пор, пока мои выводы не станут более определенными. Тем более, что те сведения, которые к вечеру обещал доставить мне Петр Анатольевич, могли снова изменить все мои представления о последних событиях. Не в меньшей степени меня интересовало и то, что он увидит на месте преступления. И от этого тоже многое могло измениться.

Никаких других дел у меня не было, находясь на полном пансионе у Ксении Георгиевны, я не придумала ничего лучше, как снов открыть томик Дюма, и не закрывала до тех пор, пока не прочитала последнюю страницу, прервавшись лишь для того, чтобы пообедать. Хотя после более, чем обильного завтрака, сделала без всякого желания и только по настоянию хозяйки.

После обеда, соблюдая молчаливое соглашение, мы немного поболтали на нейтральные темы, ни разу не коснувшись криминальной тематики, и снова разошлись по своим комнатам до самого приезда Петра.

Но спустя некоторое время не выдержали, и снова встретились в гостиной, чтобы как-то скоротать бесконечные часы ожидания. С каждым часом наше нетерпение росло, и неизвестно, кто переживал его с большей стойкостью – я или моя престарелая подруга. Поэтому ее более, чем своевременное предложение посетить баньку, которую специально для нас к тому времени истопили, я приняла почти с восторгом.

Когда мы, обессиленные паром и березовыми вениками, лежали на полке, я не удержалась и спросила:

– А что, если Петр Анатольевич так и не появится?

И тут же пожалела об этом, потому что только теперь поняла, скольких усилий требовала от Ксении Георгиевны ее внешняя невозмутимость. Своим вопросом я чуть не довела ее до слез, и она напомнила мне маленькую девочку, которой отказались купить обещанную игрушку.

– Да что вы такое говорите, Катенька? – спросила она дрожащим голосом. – Как же это может быть?

И я не рискнула поделиться с ней своими опасениями, волнуясь за ее доброе, но не слишком здоровое сердце.

Солнце уже пряталось за верхушки деревьев, и на землю спустилась вечерняя прохлада, когда Петр Анатольевич, наконец, появился. Но в таком странном, чтобы не сказать худого слова, виде, что это заслуживает отдельного рассказа.

Мы с Ксенией Георгиевной к тому времени, распаренные, с красными лицами и потому напоминавшие матрешек, сидели на лавочке перед домом и тщательно демонстрировали друг другу, что даже не смотрим в сторону дороги. И, тем не менее, едва услышав шум коляски, не сговариваясь, вскочили на ноги и радостно переглянулись.

Меня сразу же удивило, что Петр Анатольевич предпочел коляску своему хваленому жеребцу, эта же мысль, вероятно, пришла и Ксении Георгиевны, потому что она внезапно переменилась в лице и прошептала:

– А, может быть, вам лучше пока укрыться, мало ли кого Бог несет?

И я не стала с ней спорить и зашла в дом, и сделала это очень вовремя, поскольку это был не Петр. В выехавшем из-за поворота экипаже, сидела какая-то вульгарная девица в чудовищно-безвкусном платье и волосами, явно выкрашенными, потому что такого цвета волос (а они у ней были почти красными) в природе не встречается.

Сначала, скорее всего, от неожиданности, мне пришло в голову, что это Люси в одном из своих театральных костюмов, но я заставила себя отбросить это совершенно нелепое предположение. Хотя по выражению лица Ксении Георгиевны поняла, что она удивлена и испугана не меньше моего.

«Значит, и ей эта эта девица неизвестна, в таком случае…» – успела подумать я, прежде чем та спрыгнула со ступеньки и, отпустив коляску, направилась к дому. Старушка с тревогой оглянулась на окна, боясь обнаружить в одном из них меня, и с нескрываемым сомнением пригласила незнакомку в дом.

Прежде чем они поднялись на крыльцо, я успела разглядеть, что по количеству румян и белил на лице и груди, девица эта могла бы конкурировать с портовыми дивами из бульварных романов. В жизни я ничего подобного не встречала, и от греха подальше поспешила укрыться в своей комнате.

Каково же было мое изумление, когда из гостиной до меня донесся истерический мужской смех и испуганный крик Ксении Георгиевны.

После секундного сомнения, я фурией ворвалась в гостиную и к своему ужасу обнаружила, что девица, не прекращая хохота, срывает с головы волосы. Не сразу я поняла, что это парик, и кого напоминает мне эта хохочущая физиономия, разукрашенная как пасхальное яичко. Когда же, наконец, сообразила, то без сил рухнула на диван, не зная смеяться мне или плакать.

Может быть, кто-то из читателей уже догадался, что это был наш щедрый на выдумки Петр Анатольевич. И именно ему, не переодевшись, пришлось бежать за успокоительным, чтобы привести в чувство хозяйку дома, которая, не выдержав подобного зрелища, тихонечко сползла по стенке на пол.

Но как только он вернулся, я на всякий случай попросила его вновь покинуть гостиную, боясь, что его растерянный вид доконает бедную старушку, едва она придет в себя и откроет глаза.

И правильно сделала, поскольку на то, чтобы окончательно успокоить ее, у меня ушло не меньше четверти часа. И лишь тогда я позволила Петру показаться ей на глаза.

К счастью, он успел к тому времени стянуть с себя этот нелепый наряд и даже стер с лица большую часть грима.

– Петенька, – всхлипнула при его появлении Ксения Георгиевна, – что же ты со мной делаешь? Разве ж так можно?

Петр Анатольевич обернулся было ко мне за поддержкой, но наткнулся на столь выразительный взгляд, что моментально понял, что обратился не по адресу.

Для того, чтобы мы уселись за стол, и обрели способность слушать, потребовалось еще около часа. А выражение настороженности не покидало лица Ксении Георгиевны до конца вечера.

Надо сказать, что рассказ Петра Анатольевича поразил нас не меньше, хотя и в совершенно ином смысле. Честно признаюсь, что не ожидала услышать ничего подобного, тем более, что его начало было довольно заурядное для этого человека:

– Еще раз простите меня, сударыни, что своим внешним видом я невольно испугал вас до такой степени, что сердце мое обливается кровью. Всему виной мое обычное легкомыслие, – он сопроводил эти слова красивым жестом, в котором соединились воздушный поцелуй и искреннее раскаянье.

– Бог простит, – сухо ответила Ксения Георгиевна, и у меня создалось ощущение, что, если бы не сжигающее ее любопытство, то этим бы дело не ограничилось. При всем своем гостеприимстве и такте, характер старушка имела героический, и иной раз позволяла себе такие выражения… впрочем, я, кажется, отвлеклась. А Петр между тем продолжил свой монолог:

– Но, поверьте, я вырядился таким образом не из любви к трансвестизму, этому пороку я, слава тебе, Господи, не подвержен, и никогда бы не осмелился появиться перед вами в таком, мягко говоря, предосудительном виде, если бы не более, чем серьезные для этого основания. Но позвольте мне в своем рассказе соблюдать хронологическую последовательность, чтобы обилие событий не помешало вам получить исчерпывающую картину произошедших с утра событий. И, надеюсь, в конце моего рассказа ваши сердца смягчатся, а глаза увлажнит та божественная влага, с помощью которой женщины, и только они, с присущим им милосердием способны продемонстрировать свое сострадание.

Судя по витиеватости выражений, он репетировал свою речь по дороге в Елшанку, и существовала опасность, что сквозь хитросплетения его каламбуров добраться до смысла им произнесенного будет непросто.

– Если вы пытаетесь загладить свою вину, то не угодно ли вам будет выражаться попроще? – как можно язвительнее спросила я.

– Если на то будет ваше соизволение, – не без сожаления согласился Петр, хотя было заметно, что ему и самому давно не терпится перейти к сути дела.

Но не так-то просто перейти на нормальный человеческий язык, если ты оседлал конька красноречия, и еще некоторое время мы вынуждены были терпеть его остроумие. Видимо, некоторые, особенно удачные перлы ему было обидно оставить без применения, но я избавлю вас от сомнительного удовольствия им внимать, а сразу перейду к той части его рассказа, которого нам с Ксенией Георгиевной пришлось дожидаться так долго:

– Прямо от вас, как вам известно, я направился на место вашего, Екатерина Алексеевна, мнимого преступления, надеясь застать там наших супостатов, то бишь господина Алсуфьева со товарищи. Как это ни прискорбно, они оказались умнее, чем мы с вами предполагали, и не поспешили продемонстрировать свою преступную осведомленность всему свету. Проще говоря, я их там не застал. И собирался покинуть это скорбное место, но, тщательно взвесив все «за» и «против», остался там еще на некоторое время, преодолевая врожденное отвращение к жестоким зрелищам и запаху разложения.

Кстати… – Петр поднялся со своего места и на несколько мгновений выскочил в соседнюю комнату, откуда вернулся с каким-то свертком, – я захватил с места происшествия наиболее ценные вещественные доказательства вашей, Катенька, вины, тем более, что встреченные мною в лесу крестьяне наверняка поступили бы точно таким же образом некоторое время спустя. Я всего лишь опередил их, благодаря резвости моего скакуна. Вот, – продемонстрировал он содержимое свертка, – не угодно ли полюбопытствовать…

Как я сразу же догадалась, это было мое оружие, те самые пистолеты, с помощью которых и было совершено убийство. Я еще не знала, радоваться мне или волноваться по этому поводу, благодарить мне за этот поступок Петра Алексеевича или напротив – выбранить, и, на всякий случай, не сделала ни того, ни другого. Ксения Георгиевна при виде этих страшных игрушек и вовсе потеряла дар речи, поэтому Петр лишь пожал плечами и в полной тишине продолжил рассказ:

– Ваш с позволения сказать экипаж, Катенька, я застал не совсем на том месте, где ожидал его увидеть. Мне пришлось пробродить некоторое время по окрестным лесам, прежде чем, наконец, удалось его обнаружить. И вот по какой причине. То несчастное животное, которое вы не удосужились распрячь, пыталось без своей подружки покинуть опостылевшее ему место, но зацепилось оглоблей за развесистое дерево и вынуждено по сей час быть буквально прикованным к этому новому для него месту. Но на его счастье та лошадка, которую вы осчастливили своим наездничеством, скрашивает ему это безрадостное состояние своим присутствием, поскольку по законам лошадиной верности вернулась к своей паре и теперь что-то нежно нашептывает ей на ухо.

Как я и ожидала, моя «индейская» лошадка на самом деле вернулась к возку. И это меня обрадовало. Таким образом я могла не волноваться, что меня смогут разыскать по ее следам. И я вздохнула облегченно. Наконец-то я услышала хоть какую-то полезную для меня информацию, хоть и в недопустимо замысловатой форме.

– Но это все присказки, сказка, как говорится, впереди, – меж тем торжественно заявил Петр Анатольевич, и по его тону можно было понять, что настал черед чему-то действительно важному. Так оно и оказалось.

– Я заглянул в карету, полюбовался вашим конвоиром, и, не найдя в этом занятии ничего приятного, перешел ко второму телу. И вот тут меня ожидал приятный сюрприз…

Испытывая наше терпение, Петр достал папиросу, прикурил ее от свечи и с наслаждением затянулся.

– Не думаю, что вы останетесь равнодушны к известию… – он сделал еще одну паузу, – когда узнаете, что он оказался моим старым знакомым.

– То есть? – не смогла я скрыть удивления, чем доставила рассказчику истинное наслаждение.

– Это был один из тех молодчиков, которым я обязан, – Петр с гордым видом продемонстрировал нам свое лицо, – своей нынешней внешностью.

– Я ничего не понимаю, – с отчаяньем воскликнула Ксения Георгиевна, и я попросила Петра в двух словах рассказать ей о том, кто и при каких обстоятельствах лишил его определенной доли мужской привлекательности. А сама воспользовалась этой возможностью, чтобы осознать всю важность этого известия. И какой-то очень важный вывод уже готов был сформироваться в моей голове, когда Петр Анатольевич, просветив Ксению Георгиевну, вернулся к основной канве своего рассказа.

– Я еще сомневался в сделанном мною открытии, но, обследовав тело, обнаружил на его правой руке отсутствие большого пальца. Я бы не обратил на это внимания, если бы не заметил другого: указательный и средний палец этого человека неведомой мне силой были деформированы таким образом, что напоминали знак вопроса. Из чего я сделал небесспорный, но весьма вероятный вывод, что еще недавно это тело носило гордое имя «Федька Крюк», одно из тех имен, которое удалось мне запомнить в пылу потасовки.

– Петенька, – прошептала забывшая про обиду Ксения Георгиевна, – но это же значит…

– Не будем торопиться с выводами, – поднял указательный палец Петр. – Впереди у нас большая и еще более интересная часть повествования. И я бы не возражал промочить горло чем-нибудь столь же вкусным, сколь и целебным, прежде чем продолжить рассказ.

Ксения Георгиевна с улыбкой погрозила ему пальцем, но все-таки распорядилась принести столь полюбившийся ее гостю напиток.

Сделав маленький глоток настойки, Петр закатил глаза к небу, демонстрируя свой восторг, и приступил ко второй части своего рассказа:

– Не найдя в лесу более ничего заслуживающего внимания, я поспешил в Саратов, где у меня были назначены несколько деловых свиданий, а опаздывать, даже на деловые свидания, Катенька не даст соврать, я не привык.

Он сделал еще один глоток и переменил тон:

– Учитывая, что время уже позднее, я по возможности сокращу повествование и ограничусь лишь самыми важными сведениями, которые мне удалось раздобыть за это короткое время.

Иногда наш приятель умел быть лаконичным, и он блестяще доказал это в следующие несколько минут. Его рассказ был краток и выразителен. Тем более, что факты, в нем изложенные, были настолько красноречивы, что не нуждались в каких-либо украшениях. Поэтому позволю себе передать их своими словами.

Петр Анатольевич был достаточно благоразумен, чтобы не афишировать свой приезд в Саратов, поэтому постарался проехать стороной, благо на его жеребце можно с легкостью перескочить любую изгородь окружающих Саратов огородов. Поэтому его приезд вряд ли был отмечен на какой-нибудь заставе или полицейских постах.

Нет, он не подозревал в заговоре всю городскую полицию, но, как он сам выразился по этому поводу, береженого Бог бережет.

По приезде в город он, не заходя домой, направился по одному ему известным адресам на свои «деловые свидания». Наверное, я так никогда и не узнаю, от кого он получил все свои сведения, во всяком случае, и сегодня, хотя прошло столько лет, мне это по-прежнему неизвестно. Одно могу сказать наверняка: среди них был один сотрудник полиции, один обитатель Худобки и (в чем я ни минуты не сомневалась при его-то любвеобильности) – одна женщина. Причем, у меня есть основания предполагать, что последнее свиданье было не деловым, или во всяком случае не чисто таковым. Впрочем, это его личное дело, и меня оно не касается.

Как хотите, но, читая эти строки, я не мог избавиться от ощущения, что Катенька (во всяком случае, некоторое время) испытывала к этому молодому человеку не только дружеские чувства. Впрочем, может быть, я и ошибаюсь. Тем более, что у меня нет ни малейшего повода упрекнуть свою чудесную родственницу в подобного рода слабостях. А если в моих словах и есть доля истины, то – употребляя ее же собственное выражение – это ее личное дело.

Но как бы то ни было, сведения, доступ к которым он получил в результате всех этих свиданий, были поистине неоценимы. Посудите сами, ему удалось узнать причину неприязни некоторых сотрудников к моему покойному мужу. Чего я до той поры просто не могла себе представить. И когда он заявил, что кое-кто из сотрудников его ненавидел, я воскликнула:

– Но этого просто не может быть!

И в ответ Петр неожиданно обрадовался.

– Все правильно. Я так и предполагал, что, щадя вашу нервную систему, Александр Христофорович скрывал от вас все свои неприятности. Именно поэтому я решил проверить свои подозрения по своим каналам.

– Какие же у вас были причины для подобных подозрений? – поинтересовалась я.

– Самые обыкновенные, – снисходительно улыбнулся Петр Анатольевич, – занимая должность главного следователя, честный человек не может не иметь врагов. Поверьте моему опыту.

Высказывание это и тем более тон, которым оно было произнесено, в другой момент не вызвало бы у меня ничего, кроме улыбки. Петр Анатольевич был моим ровесником, и жизненный опыт, которым он иногда бравировал, был в большей степени плодом его воображения. Но на этот раз он был прав. И скоро я в этом убедилась окончательно.

– Поэтому я и спросил у своего знакомого, имени которого называть не буду, скажу лишь, что он имеет доступ к весьма конфиденциальным сведениям и иногда делится ими со мной… – после этих слов Петр с многозначительным видом помолчал, давая нам возможность оценить, каков он молодец, и не обнаружив восхищения на наших лицах, продолжил с некоторой обидой:

– Я спросил у него, не было ли у Александра Христофоровича в последнее время каких-нибудь склок или скандалов на службе? На что мой знакомый ответил утвердительно. Хотя подробностей он не помнил, но упомянул о каком-то доносе и попросил у меня два дня сроку, обещая разузнать все как следует. Это и было основной причиной моего желания оказаться сегодня в Саратове.

– Доносе? – переспросила я, не поверив своим ушам. Я была тогда действительно очень наивна, и вспоминать об этом мне теперь даже смешно. Но слово «донос», по моим тогдашним представлениям, никак не вязалось с образом Александра и подобная пакость, с моей тогдашней точки зрения, попросту не могла иметь места в его жизни.

– Как это не прискорбно, – развел руками Петр с видом человека, разуверившегося во всех человеческих добродетелях, – но донос на самом деле имел место. И единственное, чем я могу вас успокоить, что написан он был одним из самых неприятных людей в окружении вашего мужа.

– Алсуфьевым? – неожиданно для всех спросила Ксения Георгиевна.

– Вот видите, Катенька, Ксения Георгиевна, оказывается, давно обо всем догадалась, – хохотнул Петр, хотя по его расстроенному лицу было понятно, что старушкина догадливость его совсем не радовала. Она как бы ставила под сомнение его заслуги. И я постаралась сделать все возможное, чтобы убедить его в обратном. В результате через несколько минут к нему вернулось хорошее настроение, и он сообщил нам еще несколько сногсшибательных новостей.

И вы, наверное, не удивитесь, если прочитать о них я предложу вам в следующей главе. Потому что это, по-моему, становится у меня традицией. Но не потому, что я к этому стремлюсь, а скорее – наоборот, сказывается недостаток литературного опыта, за что искренне прошу вашего снисхождения.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Петр Анатольевич не только подтвердил предположение Ксении Георгиевны, но и сопроводил свой рассказ такими достоверными деталями доноса, которые не позволяли усомниться в достоверности его слов.

Смысл этой грязной бумажки заключался в том, что мой муж допустил несколько серьезных нарушений в ходе следствия, каждое из которых было вынесено в отдельный пункт и подробно комментировалось. Главным же обвинением доносчика было то, что в ходе следствия он не только пользовался услугами политически неблагонадежного человека, но и передал ему часть сведений секретного и совершенно секретного характера.

Под этими страшными обвинениями подразумевались беседы моего мужа с Павлом Семеновичем Синицыным, который, как выяснилось немного позже, действительно был во время оно не только уволен со службы, но и выслан из Петербурга под негласный надзор полиции.

Мне было известно о каких-то неприятностях Павла, в результате которых он вынужден был оставить службу, но я даже не предполагала, что они настолько серьезны. И Александр ни разу не обмолвился о них в моем присутствии, дабы не волновать понапрасну. Кроме того – дружба для него была понятием едва ли не священным, и его отношения с тем или иным человеком не зависели от политических взглядов, степени благонадежности или вероисповедания этого человека, то есть и в этом вопросе он придерживался европейских, а по тем временам – чуть ли не революционных взглядов. Впрочем, я, кажется, уже писала об этом.

Надо ли говорить, насколько серьезным было такое обвинение, и, если бы не благородный характер и удивительная порядочность главного полицмейстера губернии, о которой я когда-нибудь напишу подробнее, у Александра в результате этого доноса могли возникнуть весьма серьезные неприятности. Но тот ограничился лишь устным выговором, то есть неофициальной беседой с глазу на глаз, а по сути – дружеским предупреждением, хотя определенные меры ему все же пришлось принять, то есть отстранить Александра, во всяком случае, формально от этого дела, о чем знакомый Петра помнил абсолютно точно, хотя подробностей, да и самой сути дела – не знал.

По всем этим признакам я смогла вычислить, что человек, предоставивший Петру эти сведения, скорее всего, был мелким чиновником полицейского управления, имевшим, однако, доступ к весьма конфиденциальной информации.

– К сожалению, – закончил Петр Анатольевич первую часть своего рассказа, – мне не удалось получить этот донос в личное пользование, или хотя бы сделать с него копию. Более того, мой знакомый так и не выпустил его из рук, а поскольку его пристрастие к крепким напиткам с некоторых пор носит, мягко говоря, нездоровый характер, то рукопись, все то время, пока я ее читал, откликаясь на ритмичные подрагивания его конечностей, так и ходила ходуном, сильно затрудняя мне процесс чтения. Что служит лишним подтверждением того, что алкоголь в неумеренных количествах – яд, а в ограниченных – лекарство.

С этими словами он вновь наполнил свою рюмку и с наслаждением из нее отхлебнул.

– Свидание со вторым человеком, имени которого я тоже не хотел бы называть, тем более, что вряд ли оно вам известно, оказалось не менее плодотворным. Если бы не его почти бескорыстные услуги, я никогда в жизни не узнал бы содержания письма, полученного некоторое время назад господином Алсуфьевым.

Петр, не торопясь, закурил новую папиросу, и нам с Ксенией Георгиевной ничего не оставалось, как, затаив дыхание, терпеливо ждать продолжения рассказа. И, как выяснилось, далеко не напрасно.

Несколько минут спустя нам стало известно, что за день до моего ареста на имя господина Алсуфьева пришло письмо от… в первую минуту мне показалось, что я ослышалась… Натальи Павловны Синицыной, иначе говоря – Люси, в котором она каялась в содеянном преступлении и обещала явиться с повинной, если ей будут предоставлены определенные гарантии безопасности.

Но не подумайте, что она каялась в убийстве собственного отца или в убийстве конвоира при побеге. Отнюдь нет. Она сожалела лишь о самом побеге, при том, что его организацию, а заодно и все остальные свои преступления «честно и откровенно» перекладывала на плечи… Екатерины Алексеевны Арсаньевой, то есть вашей покорной слуги. И с потрясающей воображение наглостью утверждала, что «эта страшная женщина» заставила ее взять вину на себя, угрожая в случае отказа жестокой расправой. Это-то самое письмо и позволило Алсуфьеву взять меня под стражу. Чем он тут же и воспользовался.

У меня не было слов, чтобы адекватно отреагировать на эту чудовищную ложь, и некоторое время я напоминала себе выброшенную на берег рыбу. Поскольку мои губы в течение нескольких минут совершали совершенно рыбьи беззвучные движения.

Но Петр Анатольевич не дал мне времени прийти в себя и сообщил новые подробности своей поездки, способные доконать самого невозмутимого человека: почти с первых же сделанных им по Саратову шагов он убедился, что его появление в городе не прошло незамеченным. Поскольку все его передвижения с самого начала сопровождались неким неприметным господином, проще говоря, – за ним следили.

– Честно говоря, я не сразу этому поверил, – нервно хохотнул Петр, – но какие бы кренделя я не выделывал по Саратову, этот господин неизменно следовал за мной. И только то, что он не рискнул вслед за мной отправиться в Худобку (там, как известно, чужих не любят, тем более, таких навязчивых и любопытных), на короткое время избавило меня от его навязчивого присутствия. Но едва я покинул пределы этого забытого Богом предместья, как снова его заприметил.

Таким образом я убедился, что мой спутник никоим образом не относится к преступному миру, а скорее – наоборот. То есть я впервые в жизни почувствовал на собственной шкуре, каково это – находиться под неусыпным надзором полиции. И это мне совершенно не понравилось. И продолжает не нравиться до сих пор. Поскольку это означает, что мы с вами, Катенька, имеем в лице этой уважаемой мною государственной службы весьма серьезно настроенных оппонентов.

И только деятельное соучастие одного из моих знакомых, – при этих словах Петр Анатольевич потупил взгляд и напомнил мне великомученика с иконы, – позволило мне, изменив внешность, покинуть город неузнанным, то есть избавиться от хвоста. Хотя это и заставило вас с уважаемой Ксенией Георгиевной пережить несколько неприятных минут, за что еще раз приношу свои искренние и глубочайшие извинения.

Теперь мне стал понятным его давешний нелепый маскарад, и я готова была извиниться за свои суровые взгляды и недавнее свое не слишком ласковое к нему отношение, но он уже явно в этом не нуждался, поскольку прекрасно понимал, что сообщенные им факты с лихвой искупили то потрясение, которое мы с Ксенией Георгиевной пережили сегодня вечером, и всем своим видом теперь это демонстрировал, блаженно улыбаясь и глядя на нас ласковым и одновременно наглым взглядом. Ксения Георгиевна, видимо, вполне разделяла мое мнение, поскольку глядела на него уже без прежней настороженности и почти ласково.

Одним словом, за нашим столом воцарилась любовь и взаимное умиление, и это несмотря на то, что обстоятельства наши были далеки от идиллических.

После того, как Петр ответил на все наши вопросы, и в его путевых заметках не осталось для нас с Ксенией Георгиевной ни одного белого пятна, наступила довольно продолжительная пауза, в течение которой три автономно существующих человека осуществляли независимо друг от друга параллельную мыслительную деятельность, благодаря чему эта пауза не показалась нам ни излишне долгой, ни сколько-нибудь тягостной. Каждый из нас был слишком увлечен собственными размышлениями, и любое обсуждение в этот момент лишь нарушило бы его богатую внутреннюю жизнь. И потому было излишним.

Именно для таких мгновений существует в народе весьма точное обозначение: «Тихий ангел пролетел». И применительно к данному моменту эти красивые слова показались мне не просто фразой.

Нарушил это благолепие вновь Петр Анатольевич. Оказалось, что у него в запасе имеется еще одна новость, и он вручил нам ее, что называется на сладкое:

– Да, чуть было не забыл, – тихо и вкрадчиво, дабы не нарушить атмосферы, сказал он, – постоялый двор, на котором все произошло (он деликатно избегал всякого упоминания о гибели Александра) – сгорел.

– Когда? – спросила я.

– В самый день вашего ареста, не правда ли – удивительное совпадение?

Таким образом еще одна, на этот раз последняя новость прозвучала в этот вечер, вернее, ночь, потому что в момент ее произнесения за окном прокричали первые петухи, а на нашем столе с треском и брызгами агонизировали, предчувствуя скорый рассвет, очередные свечи.

– Пора ложиться спать, – подытожила Ксения Георгиевна общее ощущение и была совершенно права, поскольку в любой компании, даже самой замечательной, наступает момент, когда нужно отдохнуть друг от друга. И просто-напросто выспаться. И мы охотно подчинились ее мудрому распоряжению.

Я отправилась к себе в комнату и, несмотря на обилие новостей, заснула крепким здоровым сном, а когда проснулась – за окном уже вовсю светило солнце, лаяли собаки и пели птицы. Новый день приветствовал меня традиционными, знакомыми с детства деревенскими звуками.

Нужно было привыкать к новой реальности, в которую своими ночными рассказами перенес нас Петр Анатольевич. По-другому не скажешь. Во всяком случае, именно так воспринимала произошедшую метаморфозу я. Это был совершенно новый, непознанный мною мир, освоить который мне было необходимо, если я хотела продолжать в нем относительно благополучное существование. Что уже после первого с ним соприкосновения представлялось мне далеко не простым делом.

Как ни странно, было еще очень рано, хотя по моим ощущениям – я спала целую вечность. И очень удивилась, узнав от прислуги, что и Ксения Георгиевна и молодой барин еще «почивать изволят». А когда, наконец, и они выбрались из объятий Морфея, я уже успела передумать столько всякого разного, что самое время было отдохнуть. Что я и сделала, заговорив на совершенно посторонние, не имеющие никакого отношения к нашим ночным пересудам темы, чем явно обескуражила своих друзей. Им казалось, что ни о чем другом я думать уже не в состоянии.

Поэтому мои шутки и смех они воспринимали почти болезненно, и время от времени я ловила на себе их подозрительные либо сочувствующие взгляды, что меня чрезвычайно забавило.

А веселость моя объяснялась чрезвычайно просто: долгое время находясь в совершенном недоумении по поводу всего происходящего, я наконец-то начала кое-что понимать. И хотя ничего радостного в этом понимании для меня не было, я все-таки предпочитала его тому нагромождению абсурда и нелепиц, в котором пребывала слишком долго.

До окончательной ясности было еще далеко, но впереди замелькало нечто, что внушало надежду. Не на торжество справедливости (об этом еще рано было и мечтать), но хотя бы на какую-то определенность. До сегодняшнего дня я блуждала в трех соснах моих ублюдочных версий, рискуя заблудиться в них окончательно, а теперь у меня появилась путеводная звезда. Или нить. Впрочем, не в названии дело. Все мои версии уже не казались мне взаимоисключающими. Меня уже не покидало ощущение, что еще немного – и они сольются воедино, дополняя и объясняя друг друга; и когда это произойдет – можно будет всерьез говорить о том, что я на верном пути. Я это чувствовала всем сердцем. А предчувствие истины – так же как и предчувствие счастья – составляют едва ли не самые дивные мгновенья нашей земной жизни.

Что-то я ударилась в «высокий штиль», хотя совершенно не собиралась этого делать. Но настроение мое в то утро действительно было приподнятым, меня так и подмывало совершить что-то исключительное и героическое, и я с трудом удерживала себя в рамках приличий, чтобы окончательно не перепугать своих друзей.

Поэтому после короткого завтрака предпочла удалиться к себе в спальню, сославшись на плохое самочувствие. Это лишь подтвердило опасения моих соратников, и они не стали меня удерживать.

Но настоящей и главной причиной этого поступка было чувство, что какая-то чрезвычайно важная мысль вот-вот должна появиться на свет. Уже несколько раз она робко пыталась сформулироваться в словах, но всякий раз отступала в нерешительности, словно убоявшись самой себя. И дабы это эфемерное создание не передумало явить мне свой лик и не покинуло меня окончательно, требовались уединение и покой.

И едва я осталась одна, как почувствовала ее легкие шаги. Хорошая идея сродни привидению, она так же не терпит многолюдья и суеты. Чтобы подбодрить ее, я замерла в радостном ожидании и несколько мгновений спустя гостеприимно впустила ее в свое сознание.

А еще через четверть часа – схватила перо и, опасаясь утерять хоть частицу открывшихся мне знаний, постаралась записать ее слово в слово. И вот, что у меня получилось:

«Алсуфьев проболтался. Задавая мне свои вопросы и демонстрируя свою осведомленность, он допустил большую ошибку, и интуиция подсказывает мне, что эта ошибка может стать для него роковой.

Вот что я имею в виду: он мог разузнать обо всех моих удачных и неудачных шагах в ходе предыдущего расследования. О моем визите на постоялый двор, самозванстве в Лисицыне, встрече со старостой в Куницыно, но одну из моих встреч он не мог бы вычислить, как бы ни старался, потому что свидетелей этой встречи не было, кроме одного-единственного человека. Того самого, с которым я провела одну из самых страшных в своей жизни ночей. Я имею в виду самого графа Орловского, только он мог поделиться своими впечатлениями о нашей с ним встрече с Алсуфьевым.

А это значит, что они с Орловским не просто знакомы, а находятся в постоянном контакте. Орловский без помощи Алсуфьева никогда бы не догадался, что за таинственная незнакомка в ту ночь обвела его вокруг пальца, а Алсуфьев ничего не узнал бы обо всей этой истории, если бы Орловский не рассказал ему ее во всех подробностях. В хорошем смысле слова – замкнутый круг. Орловский вряд ли рассказал бы о своем фиаско первому встречному. А при его-то самомнении – даже просто хорошо знакомому человеку. Следовательно, с большой долей вероятности можно предположить, что у них нет друг от друга секретов. Независимо от того, что именно является причиной такой их взаимной откровенности, опасаться мне следует как того, так и другого.

У Орловского был серьезный повод ненавидеть меня, недаром же он организовал за мной погоню в ту страшную ночь, и у меня не вызывает сомнений: сделал он это с единственной целью – остановить меня любым способом, даже если для этого ему пришлось бы применить оружие…

Да что я такое говорю? Судя по тому, что мне удалось тогда услышать, они готовы были не просто поймать, а пристрелить и закопать меня в том самом лесу. Орловский был вне себя от злости и готов был на эту бессмысленную жестокость. И избежала этого кошмара я почти чудом.

И не за это ли мне мстит Алсуфьев?»

На этом я вновь оборвала себя, потому что – вопреки моим надеждам – мысль, пришедшая ко мне теперь, не только не примирила все предыдущие версии, но противоречила всем им вместе взятым и каждой из них в отдельности. И это грозило запутать меня окончательно.

Если еще недавно у меня не было ни одной версии, то теперь меня угнетало их обилие.

Чтобы не сойти с ума, я взяла чистый лист бумаги и постаралась, не выплескивая на него лишних слов и эмоций, перечислить всех своих врагов и классифицировать все имеющиеся у меня на тот момент версии. Я надеялась, что благодаря этой работе смогу найти выход из этого разрастающегося с каждым часом лабиринта.

У меня получился следующий документ, который также долгое время хранился в моих бумагах, и поэтому я помню его почти дословно:

«Мои враги:

1. Алсуфьев.

2. Наталья Синицына (Люси).

3. Граф Орловский.

4. Враги Павла Синицына (кем бы они ни были).

5. Доныне неведомый мне злодей (такого варианта я тоже не исключаю).

Версии:

1. Все мои беды – результат действий Люси.

2. Все это – происки господина Алсуфьева, результат его мести моему мужу.

3. Сговор Алсуфьева и Орловского, и их совместная месть мне.

4. Я своими расследованиями причин гибели Александра напугала истинного виновника его смерти.

5. То же самое, но в отношении Синицына.

6. И последняя версия: я до сих пор не знаю истинной причины всего происходящего».

Как это ни странно, эти строки в некотором смысле успокоили меня. Приведенные в систему, все эти версии уже не казались столь многочисленными и противоречивыми, скорее, наоборот – мне показалось, что между ними нет столь больших противоречий, и я попыталась еще одну, универсальную версию, при которой все предыдущие были бы использованы в качестве подсобного материала.

И, что самое удивительное – мне это действительно удалось сделать.

Я размышляла приблизительно так:

– Допустим, все перечисленные мною люди действительно по какой-то причине меня ненавидят. У Орловского и Люси есть для этого реальные основания. У Алсуфьева, пожалуй, тоже, хотя и с небольшой натяжкой. Попробую объединить этих людей единой задачей. У них должно быть что-то общее, единая причина для ненависти ко мне. Что же это может быть такое? Что может объединять столь непохожих друг на друга людей?

Это был сложный вопрос, и он заставил меня как следует поработать мозгами. Действительно, если поводом для их ненависти ко мне был мой муж или Павел Синицын (а, возможно, именно их дружба), то нужно было прежде всего выяснить, что же в их деятельности так напугало всех этих людей, то есть иначе говоря – чем же столь опасным для них занимался мой муж, и какие именно сведения он сообщил Павлу. Если вспомнить алсуфьевский донос, то можно было сделать вывод, что именно это таинственное дело послужило причиной первых неприятностей Александра и допустить, что нынешние мои беды являются их логическим продолжением.

И снова какая-то мысль настойчиво стучалась в мое сознание, и я вынуждена была отвлечься от своих логических упражнений, чтобы выслушать ее.

На этот раз это была даже не моя мысль, потому что принадлежала она Александру Дюма, вернее, герою его романа. Я прочитала эти строки вчера, но лишь теперь они всплыли в моем сознании, требуя к себе особого внимания. И они прозвучали неожиданно актуально, словно граф Монте-Кристо говорил все это не для королевского прокурора Вильфора, а для меня, каким-то таинственным способом прознав о моих трудностях:

«Я хочу сказать, что взором, направленным на социальную организацию народов, вы видите лишь механизм машины, а не того совершенного мастера, который приводит ее в движение; вы замечаете вокруг себя только чиновников, назначенных на свои должности министром или королем, а люди, которых Бог поставил выше чиновников, министров и королей, поручив им выполнение миссии, а не исполнение должности, – эти люди ускользают от ваших близоруких взоров. Это свойство человеческого ничтожества с его несовершенными и слабыми органами. Товия принял ангела, явившегося возвратить ему зрение, за обыкновенного юношу. Народы считали Атиллу, явившегося уничтожить их, таким же завоевателем, как и все остальные. Им обоим пришлось открывать свое божественное назначение, чтобы быть узнанными; одному пришлось сказать: „Я ангел господень“, а другому: „Я божий молот“, чтобы их божественная сущность открылась».

– Совершенный мастер, который приводит машину в движение… – словно завороженная, повторила я вслед за графом Монте-Кристо и добавила в свой список врагов еще один пункт, вернее, переименовала тот, что прежде назывался «неведомый мне злодей». Злодей этот имел теперь имя – «Совершенный мастер», и это мистическое, напоминающее о масонских таинствах словосочетание стало для меня столь же реальным, как и имена всех прочих моих неприятелей. И впредь я употребляла его уже как имя нарицательное.

Наступает в каждом расследовании или исследовании момент истины – когда все ранее разрозненные факты выстраиваются в одну цепочку, словно гвардия на параде. Я чувствовала, что этот момент вот-вот наступит и не торопила его.

И слова «Совершенный мастер» стали тем ключом, который позволил мне вплотную к нему приблизиться.

С каждой минутой росла моя уверенность в том, что все те люди, которых я называла своими врагами, выполняют единую волю, исходящую от этого самого «мастера». И в этом случае противоречия между версиями исчезали, поскольку появлялось единое для всех них и недостающее до сих пор звено – его таинственные приказы.

«Что же это за мрачный гений, сумевший объединить вокруг себя столь непохожих друг на друга людей? – спрашивала я себя вновь и вновь. – Государственный чиновник, преступница, граф – весьма любопытная подобралась у него команда… Серый кардинал, волею которого можно упрятать в тюрьму невинного человека, отправить на тот свет двух полицейских, сжечь постоялый двор, чтобы наказать провинившегося хозяина…»

Последняя мысль выскочила у меня сама собой. И я даже не поняла, откуда она взялась.

«А действительно, – решила я додумать ее до конца, – за что могли сжечь этот роковой для моего мужа постоялый двор? Не за то ли, что его хозяин поделился со мной кое-какими сведениями, и тем самым провинился перед таинственным „совершенным мастером“?

Я не допускала мысли, что пожар этот – простое совпадение. И то, что Алсуфьеву известно не только то, что я побывала на этом дворе, но даже та сумма, которой я одарила его хозяина в благодарность за те сведения и предметы, что он мне передал, лишь укрепляло меня в этой уверенности.

«Любопытно, значит опасности подвергаюсь не только я, – сделала я из этого резонный вывод, – но и те люди, которые оказывают мне содействие. Хозяин постоялого двора, Петр, за которым уже следит полиция… Интересно, кто следующий?»

Неудивительно, что мне сразу же пришла на ум Ксения Георгиевна. И представив, что она каким-то образом пострадает из-за меня, я впервые подумала, что пора мне поискать другого убежища.

Что бы ни грозило мне самой, подвергать какой бы то ни было опасности приютившего меня человека – я просто не имела права. А мысль, что, несмотря на все предосторожности, о приезде Петра Анатольевича в Елшанку стало известно кому-то из наших противников, заставила меня вздрогнуть и осторожно подойти к окну.

Я бы не удивилась, если бы увидела неподалеку пару крепких ребят в серых неприметных одеждах. Но ничего похожего за окном не обнаружила и заставила себя успокоиться.

– Главное – не паниковать, чтобы не наделать очередных глупостей, – сказала я себе и решительно отошла от окна. Но неприятное чувство не торопилось покидать меня. Я решила поговорить на эту тему с Петром и, не откладывая дела в долгий ящик, пошла его разыскивать…

Петр как ни в чем ни бывало сидел на крылечке и любовался гуляющими по двору гусями.

– Даже не верится, что в мире могут происходить какие-то страшные вещи, – заявил он мне, как только я к нему приблизилась. – Вы знаете, Катенька, наверное, я старею, поскольку вот это, – он указал на самого крупного в стае гуся с лебединой шеей, – банальное зрелище едва не довело меня до слез умиления. А еще недавно мне казалось, что я совершенно не создан для деревенской жизни.

Я не расположена была к столь возвышенному разговору и довольно бесцеремонно оборвала его на полуслове:

– Вам не кажется, что своим присутствием мы подвергаем Ксению Георгиевну серьезной опасности?

– Не только кажется, – неожиданно серьезно ответил он и даже вздохнул при этом, – но я уже собирался говорить с вами на эту тему. Потому что, рискуя повториться, скажу, что мы с вами оказались вовлечены в весьма серьезные и, мягко говоря, опасные игры.

– В таком случае, – вновь перебила я его, – может быть, обсудим наши дальнейшие действия. Если, разумеется, вы и далее намерены принимать в них участие.

– Похоже, у меня уже нет права выбора, – не слишком весело улыбнулся он. И именно это меня убедило, что от обычной его легкомысленности не осталось и следа.

Ксении Георгиевны поблизости не было, но на всякий случай я предложила Петру прогуляться к речке. И там поговорить спокойно. Я уже достаточно хорошо представляла себе героический характер нашей старушки, чтобы не сомневаться – стоит ей услышать из этой беседы хоть одно слово и понять причину нашего грядущего отъезда, как она тут же попытается нас успокоить и, скорее всего, уговорит остаться у себя в деревне на максимально продолжительный срок, не считаясь с грозящими ей последствиями.

Разговор этот получился недолгим и закончился довольно неожиданно… Но об этом – снова в следующей главе.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

– Самое главное для нас сейчас, – неожиданно для меня сказал Петр Анатольевич, как только мы дошли до речки и присели на бережку, – выяснить, от какого дела отстранили вашего мужа. И по какой причине.

Этот вопрос не то, чтобы не интересовал меня саму, но до сих пор у меня никак не доходили до него руки. И тем своевременней он теперь прозвучал. Лишний раз я убедилась в том, что Петр Анатольевич не случайно занялся журналистикой: он всегда умел ухватить самую суть вопроса, и посмотреть на любое дело с самой неожиданной стороны.

– И тогда я смогу назвать имя нашего с вами главного врага, – уверенно закончил свою мысль мой спутник.

«Оказывается, наши мысли были весьма схожими, – подумала я. – Не об этом ли самом я размышляла перед тем, как отправиться на эту встречу? „Главный враг“ или „совершенный мастер“ – называй, как хочешь, суть от этого не меняется.»

И не успела я произнести этот короткий внутренний монолог, как Петр Анатольевич меня совершенно огорошил:

– А еще меня интересует, где Алсуфьев прячет Люси?

– Алсуфьев? – не смогла я скрыть удивления.

Нет, пожалуй удивление – это не то слово. Скорее изумления, шока, потрясения. Поскольку ничего подобного мне в голову не приходило, да и вряд ли могло прийти.

Соучастник, слуга «совершенного мастера» – все это я допускала в качестве гипотезы, но чтобы Алсуфьев сам прятал Люси – этого я не могла допустить даже теоретически.

– А почему вы решили, что это он ее прячет? – напрямик задала я ему вопрос.

– А разве вы этого еще не поняли? – в свою очередь удивился Петр. – Но это же очевидно.

Без зазрения совести он демонстрировал мне свое интеллектуальное превосходство, и в другой момент меня бы это обидело или даже разозлило. Но теперь мне было не до обид. Окажись его предположение верным хотя бы наполовину, и это бы все перевернуло с ног на голову, поэтому я предпочла спрятать свою обиду подальше, а вместо этого внимательно выслушать его доводы.

– Я же вам сказал, что якобы убитый вами кучер – никто иной, как Федька Крюк. Тот же человек, который участвовал в ночном нападении на вашего покорного слугу несколько дней тому назад. Отсюда можно сделать вывод, что оба этих «мероприятия» организованы если не одним человеком, то уж во всяком случае – одной компанией.

«Господи, как же этот Федька вылетел из моей памяти? – с досадой подумала я. – Он же действительно рассказывал об этом нам с Ксенией Георгиевной еще вчера. И как я могла забыть такую важную вещь?».

И это лишний раз доказывало, что на свете имеется немало очень даже неглупых людей, и признаться себе, что лучшие идеи не всегда рождаются исключительно в твоей мудрой голове, проглотить это как данность и на этом успокоиться. Что я и сделала, хоть и не без труда. Я же в те годы считала себя едва ли не самой умной женщиной России. Полагаю, что в той или иной степени точно так же в тайне считает большинство мужчин и женщин… разумеется, в отношении собственной персоны. Да и кто из нас не уверен в своей исключительности, особенно в этом возрасте?

Но это действительно было очень важное умозаключение, и я признала за Петром исключительные способности к сыскному делу и честно ему об этом сказала.

– Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы заметить очевидное, – небрежно бросил он в ответ.

Это было уже чересчур, но я не успела поставить его на место, так как в эту самую минуту рядом с нами остановилась не замеченная нами коляска, и из нее вышла розовая от возбуждения Ксения Георгиевна.

– Очень хорошо, что я вас здесь встретила, – как ни в чем ни бывало заявила она.

– Разве вы куда-то ездили? – спросил Петр Анатольевич. И, думаю, лицо его при этом было не намного умнее моего. Мы оба чувствовали себя полными дураками.

– Не стала с вами обсуждать эту поездку, прежде мне хотелось самой удостовериться… – Ксения Георгиевна на миг замолчала, словно утеряв нить своей мысли, махнула рукой и продолжила, – впрочем, лучше поговорим об этом за обедом. Надеюсь, я не очень опоздала…

Она вновь забралась в коляску и была такова.

– Когда только успела? Она же практически не выходит из дому… – с недоумением проводил ее взглядом Петр.

Я была поражена не меньше его и лишь подтвердила его слова:

– Я тоже так считала до этой минуты. Видимо, ее заставило решиться на это какое-то чрезвычайно важное дело.

– Надеюсь, нам сообщат – какое именно?

– В том случае, если мы не опоздаем на обед. По-моему, нам деликатно намекнули на это.

И, не сговариваясь, мы чуть ли не бегом, обгоняя друг друга, бросились к дому.

Мы с таким нетерпением дожидались этого обеда, как будто постились как минимум месяц. Но Ксения Георгиевна появилась в гостиной только после того, как посетила баньку и смыла с себя всю дорожную пыль. А, усевшись во главе стола, взяла на себя обычные застольные обязанности, то есть следила, чтобы каждый из ее гостей перепробовал все кушанья, и чтобы прислуга успевала заменять тарелки. И только по озорному блеску в ее глазах можно было догадаться, что она прекрасно понимала, что нам с Петром было теперь совсем не до пирогов.

И только за традиционной чашечкой кофе она, наконец, смиловалась над нами и рассказала свою историю.

– Ох, уж эти мне дороги, – начала она издалека, – зарекалась не покидать дома. Так нет же, помчалась… очертя голову… Хорошо, хоть съездила с толком.

После этого она подняла глаза на нас с Петром и, увидев, наши внимательные лица и напряженные позы, расхохоталась по-девически задорным молодым смехом.

– Ладно, расскажу, а то еще расплачетесь чего доброго. Ровно дети, честное слово… – Она откашлялась, отхлебнула маленький глоток из своей серебряной кофейной чашечки и продолжила: – Собиралась я навестить одну свою старую знакомую…

И не замолкала уже до тех пор, пока не выложила нам всего. А когда вы узнаете, что ей удалось узнать, то поймете, с каким вниманием мы ее слушали, боясь пропустить хотя бы слово.

Но я не буду уподобляться вредной старушенции и не стану испытывать вашего терпения, а расскажу все без лишних вступлений и проволочек.

У Ксении Георгиевны было бесконечное количество знакомых, точнее, не было в губернии сколько-нибудь известного лица, ей НЕ знакомого. В этом отношении даже Петр Анатольевич мог ей позавидовать. Причем, с большей частью известных ей людей Ксения Георгиевна поддерживала чудесные отношения…

Вы уже почувствовали подвох? Если нет – то я сейчас объясню. Пообещав не уподобляться Ксении Георгиевне, Екатерина Алексеевна перещеголяла эту «вредную старушенцию» в несколько раз. Поэтому, как это ни чудовищно с моей стороны по отношению к дорогой родственнице, я таки вымарал несколько страниц авторского текста, и сделал это только ради вашего блага. Поэтому вы имеете возможность не заглядывать в конец главы, проклиная автора за бесконечные лирические отступления, а прочесть все уже теперь. Благодарственные письма прошу направлять на мое имя в адрес издательства.

С уважением, Александр Арсаньев

Ларису Васильевну Погребельскую Ксения Георгиевна считала своей подругой, и была знакома с ней едва ли не с девичества. Лариса Васильевна была ее ровесницей, но сохранила богатырское для своего возраста здоровье и не могла усидеть на месте и дня. Каждую осень отправляясь в Петербург, где сохранила принадлежавший ее мужу дом на Песках, а летом возвращаясь к себе в деревню, разъезжала по саратовским знакомым, рассказывала о своей петербургской жизни и давала хозяйственные советы, считая себя специалистом практически в любой области человеческих знаний. Благодаря подобному образу жизни, Лариса Васильевна была в курсе всех губернских событий, поэтому для Ксении Георгиевны была человеком незаменимым.

От Елшанки по деревенским понятиям жила эта самая Лариса Васильевна недалеко, хотя и не так близко, чтобы Ксения Георгиевна могла навещать ее без особой нужды. Теперь она решилась на это путешествие по единственной причине: Лариса Васильевна была знакома со многими людьми, с которыми сама Ксения Георгиевна по той или иной причине дела иметь не желала. Таких людей среди ее знакомых было немного, но одним из них был граф Орловский. А после моих рассказов о нем, Ксения Георгиевна почувствовала к нему большой интерес.

– Лариса приходилась родней его вдове, и я надеялась получить у нее ответы на некоторые возникшие у меня вопросы, но по пути натолкнулась на ваших, Катенька друзей…

Ксения Георгиевна лукаво прищурилась.

– Догадываетесь, кого я имею в виду?

– Нет, – честно созналась я.

– Господина Алсуфьева со товарищи, и знаете, где я его встретила?

– Понятия не имею.

– На выезде из Куницына. Я как раз проезжала мимо…

– А что ему там понадобилось на этот раз? – опередив меня, задал мой вопрос Петр Анатольевич.

– Вот и мне это показалось любопытным, – заговорщицки подмигнула Ксения Георгиевна, неожиданно напомнив этим какую-то сказочную разбойницу. – Поэтому я и сделала вид, что у меня поломалась карета и свернула в Куницыно, лишь только Алсуфьев скрылся с глаз.

– Ну и как, починили вам там карету? – неудачно пошутил Петр Анатольевич, волнение не самым лучшим образом отразилось на его остроумии.

Чего нельзя было сказать о Ксении Георгиевне. С самых безобидным видом она поддержала эту замечательную тему:

– Представьте себе – да. А заодно перековали одну из моих пристяжных. Она в последнее время что-то захромала, а в Куницыне весьма неплохой кузнец, так что, если что – могу дать рекомендацию…

– Ксения Георгиевна, не обращайте на него внимания, – не выдержала я, – Вы же не станете утверждать, что только это и можете нам сообщить?

Видимо, столько нетерпения и мольбы было в моем голосе, что Ксения Георгиевна без околичностей перешла к сути вопроса:

– Разумеется. Да будет вам известно – в Куницыне проживает ныне несколько моих бывших крестьян. Вернее, крестьянок, поскольку они оказались там, выйдя замуж за синицынских мужиков. Так что знакомых я там могла найти без труда. Более того, первая же крестьянка, вышедшая из усадьбы Павла Семеновича, узнала меня и пригласила в дом. Она еще при жизни хозяина вела там практически все хозяйство, и продолжает присматривать за домом по сию пору. Надо ли говорить, как я обрадовалась этому обстоятельству?

Варвара – так зовут эту неглупую молодую женщину – неплохо ко мне относится и еще с детства была со мной откровенна. В результате я получила все новости, так сказать, из первых рук. Думаю, – она с улыбкой посмотрела на Петра, – они не покажутся вам скучными.

Петр проглотил эту колкость без звука.

Оценив его выдержку сложной мимической игрой, Ксения Георгиевна продолжила:

– Алсуфьев со своими архаровцами заявился в Синицыно ранним утром, и за полдня устроил там настоящий разгром.

– Что же ему там понадобилось? – спросила я.

– Варваре он, как вы понимаете, в своих действиях отчитываться не обязан, но из случайно (или не совсем случайно, что более вероятно) брошенных им при ней слов она сделала вывод, что Алсуфьев предпринял этот дополнительный обыск (а это был именно обыск), чтобы найти какие-то необходимые ему вещественные доказательства убийства. «Убийцу он споймать никак не может, – объяснила мне Варвара, – так ищет его следы». Точнее не скажешь.

– Что-то он поздновато спохватился.

– Несомненно. Но самое интересное не в этом. Больше всего его интересовал крестик…

– Крестик? – на этот раз воскликнул Петр, не сдержав удивления.

– Да, крестик. С шеи Павла Семеновича Синицына. Он чуть до слез не довел Варвару своими подозрениями…

– Какими подозрениями?

– Он грозился сослать ее на каторгу за пособничество убийце, и требовал, чтобы она вернула ему эту важнейшую улику. Не думаю, что он на самом деле заподозрил ее в воровстве. Просто такие у него методы дознания…

– Бред какой-то, – пробурчал под нос Петр Анатольевич.

– Не знаю, бред или нет, – улыбнулась Ксения Георгиевна, – но, если мне не изменяет память, вы, Катенька говорили нам об одном крестике… А мне давно не давал покоя вопрос, что именно искала на груди у Синицына Люси.

– Вы думаете… – проговорила я и, сорвавшись с места, бросилась к себе в комнату.

Причина этого моего поступка нуждается в объяснении. Дело в том, что с собой в тюрьму я прихватила не только томик Дюма, как могло показаться кому-то из читателей. Нет, я понимала, что отправляюсь не на увеселительную прогулку и взяла с собой все необходимое, а кроме того – захватила те вещи, которые лежали передо мной на столе в момент ареста, – предсмертную записку моего мужа и крестик Синицына, найденный хозяином постоялого двора рядом с его телом. Я боялась, что они попадутся на глаза Алсуфьеву, а видеть эти дорогие мне предметы в его руках я совершенно не желала и, сунув и то и другое в ридикюль, направилась к выходу. С тех пор я ни разу не доставала их оттуда, поскольку не видела в этом особой нужды…

За ними-то я и поспешила теперь в свою комнату.

– Не этим ли крестиком интересовался господин Алсуфьев? – спросила я Ксению Георгиевну, демонстрируя ей содержимое своего ридикюля.

– Господи, – покачала головой старушка, – теперь-то вы его откуда взяли?

Петр взял медный крестик в руки и вертел его так и эдак, демонстрируя свое недоумение:

– Алсуфьева я еще как-то могу понять, но зачем этот крест понадобился Люси? Ладно бы он был из золота… серебряный, наконец. Ему копейка – красная цена в базарный день…

– Вот именно, – серьезно произнесла Ксения Георгиевна. – А между тем – она, рискуя быть застигнутой на месте преступления, вернулась к убитому и разыскивала у него на груди, если я не ошибаюсь, именно этот предмет…

Она взяла крестик у Петра и приблизила его к своим глазам. У меня от этих ее слов мороз прошел по коже. И подумалось, что через несколько мгновений мы узнаем от нее нечто страшное.

Петру передалось мое настроение, это было видно по его настороженному, почти испуганному взгляду.

– Вы не знаете ничего особенного про этот крестик? – совсем тихо спросила меня старушка и, если бы дело происходило вечером, возможно, этот тихий вопрос заставил бы мои волосы встать дыбом. Но за окном ярко светило солнце и раздавались веселые крестьянские голоса.

– Да нет… – начала было я говорить, но в этот самый момент вспомнила. То, о чем не вспоминала ни разу за последние несколько лет.

Синицын не раз говорил нам с мужем о том, что этот крестик ему достался от деда. И вспоминал какую-то героическую историю или семейную легенду, в которой крестик этот сыграл весьма важную роль.

– Была какая-то история, – нахмурила я брови и принялась отчаянно растирать себе виски. Но как ни старалась – так и не смогла вспомнить ничего определенного.

– А жаль, – разочарованно покачала головой старушка. – Думаю, что нам это было бы не менее интересно, чем господину Алсуфьеву. А он в поисках этого крестика разломал старинный секретер, выломав из него все секретные ящики…

– Стоп, – воскликнула я так громко, что Ксения Георгиевна и Петр так и подскочили на своих стульях. – Все верно. Секретные ящики – вы говорите? Как же я могла забыть.

Крестик этот – не просто нательный. Ну-ка, дайте я на него взгляну…

И как только он оказался в моих руках, мне было достаточно взглянуть на него мельком, чтобы невидимая пелена упала с моих глаз. Я увидела его в совершенно новом свете и вспомнила ту историю, что рассказал нам Павел много лет назад, будто услышала ее только вчера. Все эти годы, оказывается, она хранилась в потайных помещениях моего сознания, чтобы выйти оттуда в самый нужный момент.

– Алсуфьев сломал секретер не для того, чтобы найти крестик, а именно потому, что крестика у него не было.

– С досады что ли? – с сомнением спросил Петр.

– Нет, – рассмеялась я в ответ на это его предположение, – надеюсь, до этого он еще не дошел.

– Тогда потрудитесь объяснить…

– Посмотрите на крестик еще раз. И повнимательнее. Вы не замечаете в нем ничего странного?

Мои собеседники ничего особенно странного в крестике не находили. Это было понятно по их лицам. И не удивительно. До сегодняшнего дня я тоже ничего этого не замечала.

– А он не напоминает вам ключ? – спросила я, прищурив один глаз.

– В иносказательном смысле? – уточнил Петр.

– Да в каком там – иносказательном, в самом, что ни на есть прямом, – меня уже начинала раздражать его непонятливость, хотя за минуту до этого я сама была не лучше. – Ключ от замка.

– Вы думаете? – Петр с недоверием пожал плечами.

И мне пришлось в течение нескольких минут объяснять им обоим, чем отличался лежащий перед ними крест от сотен и тысяч нательных крестов наших соотечественников. И только увидев, что не смогла их в этом убедить, рассказала им его историю.

Дедушка Синицына…

Вы заметили, как долго я не вмешивался в ход повествования. Хотя, честно говоря, мне уже давно хотелось это сделать. Все эти провалы в памяти и внезапные воспоминания – дело, безусловно, очень интересное. Но в наше время мы привыкли к иным ритмам. И мне страшно хотелось сразу вам выложить все, как есть. Но я сдерживал себя из последних сил. И теперь вмешался только потому, что в дневнике, написанном самой Екатериной Алексеевной пару недель спустя, она сама же пересказывает эту историю точнее, и главное – короче. Поэтому я и приведу вам ее в этом самом дневниковом изложении:

«Дедушка Павла Синицына в бытность свою адъютантом чуть ли не самого Багратиона однажды должен был привезти ему секретное донесение из штаба, но, к несчастью, оказался на занятой французами территории.

Чтобы важный документ не попал им в руки, он переоделся странствующим монахом. На эту мысль его навела икона, которую подарил ему какой-то старичок, у которого он прятался всего одну ночь. Икона эта была старинная, староверческая, к тому же с секретом. Она раскрывалась наподобие книги, и туда можно было при желании спрятать довольно толстый пакет.

Старичок, оказавшийся патриотом, сам предложил эту икону деду Синицына, и тот под видом монаха с иконой в руках прошел через всю занятую неприятелем территорию и благополучно добрался до своего полка. И всю жизнь почитал эту икону за чудотворную, поскольку она не только помогла сохранить ему жизнь, но и позволила выполнить задание, за которое он был повышен в звании и получил первый орден. А крестик, служивший ключом к потайному замку, всю жизнь носил сам, а перед смертью – передал внуку. На счастье.

За точность деталей не ручаюсь. Может быть, я что-то перепутала. Но слышала я эту историю давно и посчитала ее…»

И так далее. Вот такая история. Честно говоря, мне она кажется не совсем правдоподобной и почти анекдотической. Да и сама тетушка, как видно из дневника, ей не очень доверяла. Но ее собеседникам она таковой не показалась. И они восприняли ее на полном серьезе… Однако, я, кажется, снова увлекся. Поэтому с почтением спешу передать слово уважаемому автору.

– Вы думаете, что Алсуфьева интересовала эта икона, вернее, ее содержимое? – спросила меня Ксения Георгиевна. – Что же такое важное мог прятать в ней Павел?

– Одно знаю наверняка, – ответила я, – то, что там лежит, в одинаковой мере интересовало как Люси, так и Алсуфьева.

– Похоже, это действительно так, – согласился Петр. – Но что им мешало раскурочить эту икону и безо всякого ключа достать ее содержимое? – спросил он чуть позже. – Не думаю, что богобоязненность.

– Этого я тоже не знаю, – призналась я. – Так же, как и того, сохранилась ли эта икона до наших дней. О ней Павел нам тогда ничего не сказал. Так что, где она находится теперь – я не знаю. Тем более, что не видела ее никогда в жизни.

– А может быть… – нерешительно начала Ксения Георгиевна.

– О чем вы подумали? – постаралась я ее ободрить, потому что ей в голову в последнее время приходили удивительно интересные мысли, и я уже боялась лишиться хотя бы одной из них.

– Не знаю, – неуверенно продолжила она, может быть, я ошибаюсь, но не завещание ли там было? Во всяком случае, ничего другого мне в голову не приходит, – поспешила откреститься она от своего предположения.

– А что? Пожалуй, в этом есть рациональное зерно, – задумчиво протянул Петр. А разве завещание до сих пор не найдено?

– Насколько я понимаю – нет, – ответила ему я, поскольку до последнего времени это было действительно так. – Но я могу понять, каким образом это могло интересовать Люси. Но Алсуфьева…

Мы некоторое время обсуждали эту проблему, и не могли найти ответа на этот вопрос, пока Петр не высказал совершенно невероятной гипотезы:

– А что, если Синицын завещал все свое состояние вам, Екатерина Алексеевна? – спросил он.

– Мне? – удивилась я. – Но, позвольте, с какой стати?

– А подумайте сами, – остановил он меня. – Кроме Люси и Личарды у него на белом свете никого не было. Но допустим на одно мгновенье, что произошедшая трагедия имела причиной крупную ссору. Между Павлом и его милыми родственничками. И он переписывает завещание на имя… вашего мужа. Они же были лучшими друзьями, если я правильно понимаю?

– Да, но…

– Кстати, – хлопнул он в ладоши, – это было бы весьма любопытно для Алсуфьева. По его логике – это было бы веской причиной для того, чтобы вы желали Павлу смерти. И найди он такое завещание – он бы сильно порадовался. А Люси в этом случае… – он замолчал, пораженный новой идеей, – она же убила своего отца по единственной причине…

– По какой?

– Чтобы уничтожить его завещание, – как нечто само собой разумеющееся, заявил он. – А без оного – все досталось бы ей, как единственной прямой наследнице. Ведь кроме нее, как мы выяснили, у Павла Семеновича никого из родственников не осталось, дедушка Личарда постарался…

Самое удивительное, что весь этот разговор не помешал нам съесть все приготовленное кухаркой Ксении Георгиевны, а уж сколько мы выпили кофе – невозможно сосчитать.

А поскольку к моменту последней фразы Петра обед этот подошел к концу – давайте на этом закончим и посвященную ему главу. Во всяком случае, в этом будет определенная логика.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Как бы то ни было, но мы с Петром Анатольевичем решили хотя бы попытаться разыскать эту загадочную икону. И для этого покинули гостеприимный дом Ксении Георгиевны, дав ей клятвенное обещание вновь появиться у нее в ближайшее время при первой же возможности.

Ксения Георгиевна предоставила нам свою карету, и мы отправились на ней в сторону Куницына.

Появляться там открыто нам было довольно рискованно. Можно себе представить, что бы произошло, нарвись мы там на людей Алсуфьева. Поэтому, скорее всего, под впечатлением моего рассказа о дедушке Павла Синицына, Петру Анатольевичу пришла весьма интересная идея – снова переодеться до неузнаваемости. Мне уже была известна его способность к карнавальным метаморфозам, но на этот раз он превзошел сам себя, вырядившись даже не монахом, а монашкой. У Ксении Георгиевны нашлись пара монашеских одеяний, таким образом через час с небольшим мы уже ехали по довольно приличной дороге на карете, хотя и в довольно странном для нас обличье.

– Я так и не понял, откуда у Ксении Георгиевны монашеское платье, – разглядывая себя в зеркальце, спросил меня Петр Анатольевич через некоторое время. – Она что – решила остаток жизни провести в монастыре и заранее приготовила себе гардероб?

– Вы разве не слышали, – ответила ему я, – она же объяснила, что собиралась подарить их своим странницам, которые должны были объявиться у нее еще на Пасху. Обычно они приходят к ней ранней весной, но в этом году что-то припозднились. Так что, можно сказать, нам повезло.

И это действительно было так. Монашеское одеяние как будто создано для того чтобы изменить человека до неузнаваемости. Насколько мы могли судить, даже у нашего возницы ни на минуту не возникло сомнений в том, что он везет не странствующих монахинь, а скрывающихся от полиции лиц. Хотя он не только находился с нами лицом к лицу, но даже помогал усаживаться в карету. А если бы ему сказали, что одна из его пассажирок вообще мужчина, думаю – он принял бы эти слова за шутку.

Я и сама верила в это с трудом, сидя рядом с миловидной розовощекой девицей, кокетливо (может быть, даже слишком кокетливо для монашки) разглядывающей в зеркальце свое отражение и болтающей без умолку.

– Наверняка эта икона должна быть где-то там, – уверенно говорила «она», имея в виду дом Павла Семеновича в Синицыне. – Вспомните, вы же провели там два дня.

– Поверьте, сестра, мне тогда было совершенно не до икон.

И, кстати, что это у вас с голосом, охрипли нешто?

Петр Анатольевич, переодевшись, попробовал сменить тембр своего типично мужского голоса, и, надо сказать, у него это неплохо получилось. Но иной раз забывался, и тогда контраст между его внешностью и звуками, что он издавал, был совершенно разительный.

– Холодного молочка выпила, – самым невинным и тоненьким голоском ответил он, – должно простудилась.

Это было настолько уморительно, что я не выдержала и рассмеялась во весь голос. Петр осуждающе посмотрел на меня и кивнул в сторону кучера.

– Надо быть осторожнее, сестра. Нам не пристало уподобляться мирским девицам и хохотать до упаду, иначе вынуждена буду сообщить о вашем предосудительном поведении матери-настоятельнице, и она наложит на вас епитимью.

– И не говорите, сестра, – перекрестилась я, – а то и вовсе предаст анафеме.

И мы едва сдержали себя, чтобы снова не расхохотаться.

Уже по этому вы можете судить о нашем тогдашнем настроении. Что поделаешь, мы были молоды, здоровы и потребность в присущих этому возрасту развлечениях и эмоциях – нет-нет, да и давала себя знать. Кроме того, мы явно засиделись в четырех стенах, и ощущение свободы и, тем более, быстрого и довольно комфортного передвижения сильно улучшило нам и без того неплохое к тому моменту настроение.

«А, может быть, я действительно авантюристка? – думала я, глядя в окно и размышляя на эту тему. – И мне действительно нравится время от времени пребывать в состоянии опасности и искать на свою голову приключений? Недаром же мне постоянно твердит об этом Шурочка? А лучшей подруге – как ни крути – видней».

Ксения Георгиевна основательно снабдила нас в дорогу разносолами, так что наши грядущие трапезы обещали быть далеко не монастырскими. Она даже, подмигнув Петру, положила ему в котомку бутылочку своей знаменитой настойки, за что «сестра Манефа», как Петр тут же назвал себя, обещала молиться денно и нощно за рабу божью Ксению.

– Да ну тебя, – притворно шикнула на него Ксения Георгиевна и снова расплылась в улыбке. Несмотря на все его проказы, этот молодой человек явно был ей по душе.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы попросили кучера остановиться неподалеку от Синицына, объяснив ему, что наш путь теперь лежит к ближайшему от того места монастырю. Его мало интересовали наши планы, и он, пробурчав под нос что-то наподобие «Бог в помощь, по мне хоть в монастырь, хоть в кабак», зевнул, перекрестил щепотью рот и, развернув лошадей, направил их в обратный путь.

– Передай хозяйке нашу благодарность, – крикнула ему вслед «сестра Манефа», пробуя свой новый голос на открытом воздухе.

Целая стая ворон, перепуганная насмерть этим пронзительным криком, сорвалась с ближайшего дерева и поднялась в небо, – Господи, Манефа, да что же ты так орешь-то – надсадишься, не дай Бог, – не преминула заметить я по этому поводу, и мы снова рассмеялись от души, предчувствуя, что короткая передышка на этом заканчивается, и скоро нам, возможно, будет совсем не до смеха.

Мы не рискнули появиться в деревне прежде, чем окончательно не стемнело. И некоторое время еще пережидали в тени деревьев на ее окраине.

Когда последние голоса людей и животных утонули в вечернем тумане, и деревня погрузилась в сон, Петр Анатольевич поднялся с поваленного дерева и прошептал:

– По-моему, пора.

Мне уже давно не терпелось приступить к делу, и мы, обогнув старый заросший пруд, подошли к печально знакомому мне строению.

И снова, как и в прошлый раз, я почувствовала, что от дома этого будто бы исходит какая-то тревога. И синицынская усадьба снова напомнила мне дом с привидениями.

– Петр Анатольевич, вы как относитесь к привидениям? – шепотом спросила я своего спутника.

– Господи, сестра Катерина, с кем это ты разговариваешь? – тихо ответил мне он, – нешто мужик привиделся?

Но мне уже было не до смеха. На цыпочках мы подошли к невысокому крыльцу и поднялись по ступенькам. Одна из них пронзительно скрипнула, заставив нас вздрогнуть и на некоторое время замереть на месте.

Дверь в дом была не заперта. В те времена это было скорее нормой, но тем не менее – я облегченно вздохнула. Я готова была проникнуть внутрь и через окно, но делать мне этого совершенно не хотелось. Без крайней необходимости не люблю уподобляться воровским людям.

Закрыв за собой дверь, мы оказались в полной темноте.

– Как же мы ее тут найдем? – прошептал Петр, наткнувшись на какое-то полено на полу и чертыхнувшись.

– Окна гостиной и кабинета выходят на противоположную деревне сторону, так что мы сможем зажечь свечу, – успокоила я его.

– Слава Богу, – а то я чуть ногу себе не сломал.

Едва мы зажгли свечу, как стали свидетелями того разгрома, который учинили в доме люди Алсуфьева, и о котором поведала нам днем Ксения Георгиевна. Они буквально не оставили нетронутой ни одной вещи в доме. Все было перевернуто вверх дном, и это несмотря на то, что Варвара после их отъезда постаралась вернуть дому былой вид.

Но то, что мы увидели в некогда уютном кабинете Павла – уже ни в какие ворота не лезло. Секретер был разобран на кусочки. И я с трудом узнала этот еще недавно красивый старинный предмет мебели.

– Судя по тому, в каком настроении они отсюда уехали, – присвистнув, прошептал Петр, – им так и не удалось здесь ничего найти. Хотя они постарались, ничего не скажешь…

– Он просто не знал, в каком месте искать, – в тон ему ответила я. – Поэтому действовал, скорее всего, наобум. Как говорится, слышал звон, да не знает, где он. Он что-то узнал о секрете крестика, но, скорее всего, не знал, какой замок им можно открыть. Ничем другим я его варварских действий объяснить не могу.

– Он знал, что ищет, но не знал, где оно спрятано. Мы знаем где искать, но не знаем, что именно.

Обмениваясь подобными фразами, мы осмотрели каждый уголок комнаты, и прощупали каждую найденную нами икону. Ни одна из них даже отдаленно не подходила под наши требования. В основном это были маленькие с ладошку иконки, а одна – напротив, была тяжеленная и едва ли не в аршин длиной. Так что представить, что дед Павла Семеновича именно с ней в течение нескольких дней продвигался через вражеские редуты, было трудно. Он бы просто-напросто надорвался.

Осмотр гостиной также не дал нам никакого результата. Там в красном углу висело три небольших иконы, которые мы исследовали самым тщательным образом и повесили на место.

Мало того, что они были крохотные, но и написаны они были не менее пяти лет назад. А нужной нам иконе было по меньшей мере лет сто.

Для очистки совести мы прошлись по всему дому, осмотрели все кладовые и коридоры, и пришли к выводу, что или икона спрятана так надежно, что найти ее не сможет ни один непосвященный в тайну человек (например, закопана в саду), либо ее в настоящее время в доме нет. На это все у нас ушло несколько часов. И мы буквально валились с ног усталости.

За это время мы сожгли несколько толстых свечей, и все руки и часть одежды у меня были перепачканы воском. Кроме того в доме было очень душно, поэтому когда мы вновь оказались на свежем воздухе, то не могли им надышаться. И только через пару минут заметили, что с неба накрапывает неприятный холодный дождик, а в нашем бездомном положении это было совсем не к чему.

Оставаться в деревне нам было не только опасно, но уже и не имело смысла, поэтому мы поспешили покинуть ее, надеясь, что дождь не станет проливным. На наше счастье наши надежды оправдались. Хотя он моросил до самого утра и закончился лишь на рассвете.

Наши толстые монастырские одеяния к тому времени насквозь промокли и стали настоящими веригами. Они натирали кожу и оттягивали своей тяжестью мои не привыкшие к подобным нарядам плечи. Единственным преимуществом этой одежды было то, что под ее складками можно было спрятать не только заряженные пистолеты, но и меч-кладенец. А оружие мы на всякий случай с собой прихватили. Да-да, те самые пистолеты, которые принес мне Петр с места трагедии. И их тяжесть давала нам некое ощущение уверенности в собственных силах. Я давно заметила за оружием эту способность – передавать человеку часть своей силы и металлической самоуверенности.

Петр Анатольевич держался молодцом, но и ему приходилось несладко. Кроме того, у него за ночь немного выросла щетина, а бритву, как выяснилось, он забыл дома. Поэтому через день-другой его принадлежность к женскому полу вызывала бы у окружающих большие сомнения. Хотя Петр и уверял меня, что знаком с бородатой женщиной из балагана, но и сам прекрасно понимал, что это не самая лучшая новость, и даже шутить на эту тему ему не очень хотелось.

Когда мы подошли к маленькой забытой Богом деревушке, солнце стояло уже высоко. И мы присели у одной из изб, чтобы дать отдых ногам, немного просохнуть на солнышке, а заодно и перекусить.

– Тем более, что котомки наши от этого только полегчают, – весело сказал Петр Анатольевич, доставая оттуда кровяную колбасу и каравай хлеба.

Перекусив, мы впервые задумались о дальнейших перспективах. Действуя впопыхах, мы даже не запаслись запасным вариантом на случай неудачи в Синицыно. Нам казалось, что успех нам практически гарантирован, уж коли мне удалось вспомнить о самом существовании этой иконы. И одно это способно каким-то чудодейственным способом повлиять на всю нашу дальнейшую судьбу. А может быть, я все это придумала уже теперь, а на самом деле мы просто забыли об этом подумать. В конечном итоге, теперь это уже не имеет никакого значения.

Не буду пересказывать всего нашего разговора, а сразу сообщу о принятом нами решении.

Не удержусь и признаюсь, что последнюю фразу написал для Катеньки я, потому что в оригинале она и на этот раз таки пересказывает весь этот разговор. А он, да простит меня тетушка, не содержит абсолютно никакой новой и сколько-нибудь полезной для читателя информации.

А решили мы отправиться в Лисицыно, правда уже не питая каких-то больших иллюзий по поводу этого намерения и почти не надеясь на успех. Но я напомнила Петру, что Павел Семенович некоторое время прожил там, и он предложил продолжить наши поиски таинственной иконы в этой деревне, благо до нее было не слишком далеко.

Но пройдя несколько верст пешком, я поняла, что мои представления о расстояниях были до этого дня весьма относительны. Привыкнув к передвижению в карете, я даже представить себе не могла, каково это – обойти всю Россию пешком. А ведь таких людей у нас в отечестве немало. Теперь я поняла, что они воистину подвижники. И именно в этот день дала обет принимать у себя в доме любого странника, сколько бы ни прожила на этом свете. И частично его выполнила, тем более, что некоторые из них зачастую оказывали мне чрезвычайно большие, а иной раз – просто неоценимые услуги, о чем я непременно когда-нибудь расскажу.

А пока вернемся на проселочную дорогу в тот самый момент, когда неожиданное счастье улыбнулось нам во весь рот, вывернув из-за поворота. Я имею в виду крестьянскую подводу, на которую хозяин позволил нам взгромоздиться, благодаря чему большую часть оставшегося пути до Лисицына мы с сестрой Манефой провалялись на мягкой соломе. Лишь иногда спрыгивая с нее, чтобы размять ноги. На радостях Манефа сделала большой глоток из заветной бутылочки, и после этого ее присутствию духа позавидовал бы даже самый неприхотливый паломник.

Подвода – это далеко не карета. И то расстояние, которое мои лошадки с легкостью преодолели бы за час-другой, для подводы – целое путешествие. По сути она передвигается со скоростью пешехода, унылые сонные клячи чуть не засыпают на ходу, а каждые несколько верст требуют остановки. Так что мы не слишком выиграли во времени. Но с другой стороны – нам это было даже на руку, потому что и в Лисицыне мы не хотели появляться до захода солнца.

Поэтому когда до него оставалось каких-нибудь полторы версты, мы расстались с приютившей нас подводой без особого сожаления, ощущение близости цели утроило наши силы, и мы прошли это расстояние в хорошем темпе и без особого труда.

И все-таки оказались на месте слишком рано. Поэтому нам снова пришлось дожидаться заката в одной из близлежащих к Лисицыну рощиц, где мы основательно облегчили наши котомки, в основном – за счет разыгравшегося аппетита сестры Манефы. Казалось, она никогда не насытит его и готова уничтожить все наши припасы разом. А когда наконец это произошло, то есть Манефа отвалилась от импровизированного стола, представлявшего собой красивую кружевную салфетку на зеленой свежей траве, то ее сильно потянуло в сон. И это несмотря на то, что «для бодрости» она выпивала стаканчик за стаканчиком, пока ее заветная бутылка не подошла к концу.

И я позволила ей прилечь на полчасика, которые на самом деле вылились в два с лишним часа. Так что, когда она, сладко потянувшись, окликнула меня по имени, то разглядеть меня уже не имела возможности: к тому времени солнце уже спряталось за край земли, и день буквально на глазах превратился в ночь.

– Екатерина Алексеевна, – позвал меня из темноты Петр Алексеевич своим голосом, тем самым как бы вернув себе истинное лицо. Что ни говори, а его женский наряд настраивал меня на авантюрный, почти легкомысленный тон. В мужском обличье он внушал мне большее доверие.

– С добрым утром, ваше светлость, – вполголоса откликнулась я. – Как спалось на свежем воздухе?

– Господи, уже ночь… Почему вы меня не разбудили?

– Чем позже мы там появимся, тем лучше. К тому же не так сейчас и поздно. Просто тучки снова собрались на небе, а солнце еще недавно согревало ваш сон своими последними лучами.

– Вам бы Катенька стихи в альбом писать, а не от полиции бегать, – успокоившись, сказал Петр, а потом добавил вполголоса, уже явно не для моих ушей:

– Черт, из чего эта ведьма гонит свою настойку…

И, судя по звукам, резко поднялся на ноги и сделал несколько пружинистых гимнастических движений, чтобы сбросить с себя остатки сна.

– Не стоит, сестра, поминать эту публику на ночь глядя.

Того и гляди накликаешь… Места тут для нее самые подходящие, болотистые…

– Предпочитаю встретиться с кикиморой в компании с лешим, нежели с одним господином Алсуфьевым, – сладко зевнув, ответил Петр, – вот он-то точно не к ночи будь помянут. Вы помните, в какой стороне деревня?

– Я же тут целую неделю прожила. И едва ноги не лишилась, прыгая по местным оврагам.

– В таком случае – веди меня, мой Вергилий.

– Что-то, Петр Анатольевич, у вас сегодня исключительно инфернальные ассоциации. К чему бы это?

– К дождю.

Не успел он произнести этого слова, как первая тяжелая капля упала мне на лицо.

– Только этого нам хватало, – простонала я, словно от зубной боли. – Не успели просохнуть…

И мы, взявшись за руки, чтобы не потеряться, отправились в деревню.

Злосчастный овраг находился с противоположной от нас стороны, поэтому опасность еще раз свалиться в него мне не грозила. И передвигались мы довольно уверенно. Редкие капли изредка шлепались нам на головы, но в дождь так и не перешли, хотя в воздухе явно пахло грозой, и через некоторое время я почувствовала, как волосы у меня на голове встают дыбом. Чувства мои обострились, как всегда происходит в такую погоду, и я поймала себя на том, что вздрагиваю при каждом звуке.

Наконец, мы вошли в деревню, и чуткие местные собаки оповестили друг друга о нашем появлении. Впрочем, они давно уже тревожно переговаривались в ночи, обсуждая капризы погоды, и теперь лишь слегка активизировались.

– С возвращением, Наталья Павловна, – услышала я в двух шагах от себя, и окаменела от неожиданности и ужаса.

Рука Петра Анатольевича с такой силой сжала мою ладонь, будто он решил переломать мне все косточки.

Я не сразу узнала этот голос. Одно было понятно – голос был женский.

«Неужели это Люси?» – подумала я без всякого энтузиазма и моя свободная рука стала машинально нашупывать пистолет.

– Напугала я вас, простите, – произнес тот же голос спокойно и почти ласково.

«Нет, это не Люси, – поняла я, – но голос безусловно знакомый».

И через мгновенье узнала его. Он принадлежал знакомой мне по первому визиту в Лисицыно женщине. Местной колдунье или знахарке, которая выходила мне ногу и ухаживала за мной во время болезни.

«Как бишь ее… – попыталась я вспомнить ее имя. Не сразу, но мне это удалось, – Анфиса».

– Анфиса, ты?

– Узнали? Вот и слава Богу. А я вас с утра поджидаю.

«С утра? – только теперь я поняла, что эта встреча была не случайной. В темноте, в этой одежде, меня не узнала бы и родная мать. – И точно ведьма. Накликал-таки Петр Алексеевич».

– Кто это? – наконец-то ослабив свою хватку, еле слышно прошептал мне в самое ухо Петр.

– Ну, вот и дождалась, – оставив его вопрос без ответа, обратилась я к Анфисе.

– Милости прошу в избу, – пригласила она, и только теперь я сообразила, что мы стоим прямо напротив ее дома. В этот момент из-за туч показался краешек луны, и я смогла убедиться в этом воочию.

– Я не одна, – зачем-то сказала я.

– Знаю.

Все это напоминало, да нет, даже не напоминало, а по сути и было сказкой. Страшной и загадочной. И тем не менее – я направилась к двери Анфисиного дома, несмотря на ощутимое сопротивление Петра Анатольевича.

Его можно было понять. Я, по крайней мере, понимала, с кем имею дело. А он – с его-то логикой и скептицизмом – должен был воспринимать все происходящее как совершеннейший бред или неведомо от кого исходящую угрозу.

– Пойдемте, – ободряюще шепнула я ему, – и ничему не удивляйтесь, она на самом деле ведьма.

Не думаю, что таким образом сумела его успокоить, но что еще я могла ему сказать? Тем не менее он перестал упираться и позволил ввести себя в дом.

Первое, на что я обратила внимание, войдя в дом к Анфисе, – это ароматный запах хорошего кофе.

– Присаживайтесь к столу. Я вам кофейку приготовила, – объяснила она наличие запаха, столь неуместного в крестьянской избе. В те времена кофе был исключительно городским напитком, впрочем, как и теперь.

На столе, покрытом скатертью, стояли вазочка с конфектами и печеньем, кофейник и две маленьких фарфоровых чашечки из того сервиза, которым я пользовалась в прошлый свой приезд в Лисицыно под видом дочери Павла Семеновича Натальи Павловны. Именно поэтому Анфиса назвала меня этим именем, хотя наверняка уже знала, что я не имею к нему никакого отношения.

Я с опаской оглянулась на большую беленую печь, занимавшую едва ли не половину комнаты, откуда в прошлый мой визит к Анфисе доносился могучий храп.

– Не волнуйтесь, – предупредила она мой вопрос, – кроме нас в избе никого нет. Я ведь одна живу. Да вы присаживайтесь, что же вы стоите?

Последний вопрос относился к Петру Анатольевичу, или сестре Манефе, уж и не знаю, как его назвать. В ту минуту он был олицетворением изумления – и только.

Анфиса ловко разлила кофе по чашкам, сама же села в сторонке, поглядывая на нас с еле заметной улыбкой. Потом, будто вспомнив о чем-то вскочила и принесла из-за занавески маленькую бутылочку и рюмки.

– И вот еще – не побрезгуйте, – наливая нам густую темно-коричневую жидкость в рюмки, сказала она.

Петр Анатольевич нерешительно взял в руки рюмку и посмотрел на меня с немым вопросом.

– Выпейте, сестра, Анфисины настойки мертвого на ноги поставить могут, – ободрила я его.

После чего Манефа, предварительно понюхав напиток, сделала пару глотков. И с видом знатока одобрительно покивала головой. Я последовала ее примеру, и в тот же миг почувствовала, как тепло начало разливаться по всему телу. И внезапно вся моя настороженность исчезла. Я почувствовала себя совершенно спокойно и даже сказала себе мысленно:

«Ну, и ничего страшного – обыкновенная колдунья», – и сама же улыбнулась по поводу этой странной мысленной фразы.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Впервые прочитав конец предыдущей главы, я подумал, что, пиши я сегодня детектив, так, пожалуй, не рискнул бы вывести на его страницы подобный персонаж. Может, социалистическим реализмом напуган на всю оставшуюся жизнь, или по другой причине… А тетушка моя плевала на все мои страхи и пишет свои романы-мемуары. И не думает о том, как к этому отнесутся критики. Таких людей она встречала в жизни. И именно так раскрывала преступления. И ничего тут не поделаешь. И еще…

Может быть, это простое совпадение, но то, что с колдуньей она общается в тринадцатой главе… Ой, не простой женщиной была Екатерина Алексеевна. Так что читайте дальше, дорогие читатели о «Преданьях старины глубокой, делах давно минувших дней…» И ничего не бойтесь.

Петр Анатольевич успокаивался прямо на глазах. Время от времени поглядывая на него, я с удивлением замечала, что он с каждой минутой становится все увереннее и веселей.

А меж тем разговор у нас с Анфисой получался странный…

Если не сказать больше.

Заметив, что Петр Анатольевич оглядывается по сторонам, она как бы невзначай спросила:

– Икону ищете? Так вон она – в красном углу.

Эти слова, учитывая причину нашего появления в Лисицыно, прозвучали настолько двусмысленно, что мы с «Манефой» удивленно переглянулись.

«Да нет, – подумала я, – это, наверняка, простое совпадение. Не может такого быть».

Но Анфиса, словно подслушав мои мысли (или она на самом деле обладала такой способностью?), продолжила:

– Вы ведь за иконкой сюда приехали, а? Наталья Павловна?

Петр Анатольевич, несмотря на все его спокойствие, при этом вопросе подавился своим кофе, и долго натужно кашлял.

– Так можете снять ее со стены, – дождавшись, когда он пришел в себя, посоветовала ему Анфиса. – Я хотела сама приготовить, да решила оставить все как есть до вашего приезда.

Петр Анатольевич вновь посмотрел на меня.

– А это… та самая икона? – нерешительно спросила я.

– Та самая, можете не сомневаться. Мне ее Павел Семенович перед самым отъездом принес. И сам ее повесил. С тех пор так и висит, вас дожидается.

– Но как же вы узнали? – не удержался и спросил Петр, от потрясения переходя на «вы» с крестьянкой.

– Дело нехитрое, – ушла от прямого ответа Анфиса. – Да вы вставайте на лавку-то. Ничего, – посоветовала она Петру, заметив, что тот пытается дотянуться до иконы с земли.

Петр неловко подобрав подол, взгромоздился на лавку и бережно снял икону со стены.

С первого взгляда на нее, я поняла, что старуха нас не обманывает. Это действительно была старинная староверческая икона в недорогом, но искусно сработанном медном окладе.

При слабом свете свечи мне не удалось разобрать, что на ней было изображено, тем более, что от времени она совершенно потемнела. Кроме того, большая часть иконы была закрыта окладом, открытыми оставались только два небольших окошка для ликов.

– А что вам говорил об этой иконе Павел Семенович? – спросила я.

– Ничего. Просил сохранить до времени.

– До какого?

– Он не сказывал. Просто сохранить и никому о ней не рассказывать, – ответила Анфиса очень серьезно, как отвечают ребенку, который по глупости или наивности задает взрослым совершенно неуместный вопрос.

Мне очень хотелось спросить, почему она решила отдать ее мне, но тогда надо было бы спрашивать слишком о многом. А, зная Анфису, я догадывалась, что задавать ей эти вопросы не имеет смысла. Тайны своего ремесла она хранить умеет.

– Думаю, вам до утра у меня оставаться не стоит, – неожиданно сменила она тему разговора. – Отдохнете – и с Богом.

Мы не успели отреагировать на это весьма категоричное предложение, да она и не дала нам такой возможности.

– Чтобы не забыть, – поднялась она с лавки и вновь ушла за занавеску, – я вам тут кое-что приготовила…

С этими словами она передала Петру какой-то сверток, он не удержался и тут же развернул его на столе. Там…

Я не знаю, что за человек Анфиса, ведьма она, колдунья или кто еще, но в тряпочку была завернута бритва и все необходимое для бритья.

– Это еще старого барина… – пояснила она. – Я вчера принесла из дома. Ему это теперь ни к чему… Так что забирайте.

На Петра Анатольевича жалко было смотреть. Ведь до последней минуты он говорил с Анфисой высоким, якобы женским голосом. И Анфиса ни разу не показала виду, что это ее удивляет или смешит…

Он характерным жестом провел по подбородку и буркнул, причем, на октаву ниже, чем говорил в жизни:

– Спасибо.

– Мне тут надо сходить кое-куда. Так что не обессудьте, я вас оставлю на часик. А проводить прийду.

– Далеко ты? – спросила я, понимая, что она уходит, чтобы нам не мешать. И в голосе моем невольно прозвучало сочувствие.

– Да нет, тут рядом, – улыбнулась она. – Мне действительно надо…

Я не стану описывать первые полчаса после ее ухода. Потому что вы легко можете себе их представить. Те изумленные вопросы, которые мы задавали друг другу. И наши нелепо-глупые лица. Встречаются в жизни явления, при соприкосновении с которым даже самый умный человек глупеет и выглядит полным… Думаю, вы меня поняли.

Во всяком случае, про икону мы вспомнили только через полчаса. Но как только это произошло, я тут же достала свой крестик и постаралась найти ему применение. Это оказалось совсем нетрудно. Он вошел в предназначенное для него отверстие, как нож в масло. И без единого звука позволил повернуть себя вокруг своей оси. Мы с Петром Анатольевичем, затаив дыхание, приоткрыли икону с чувством библиофила, раскрывающим чудом попавшую к нему древнюю бесценную книгу.

И обнаружили внутри толстую стопку бумаг, перевязанных трогательной розовой ленточкой. Лишенная содержания, аккуратно выложенная изнутри ветхой от старости материей, икона напоминала теперь шкатулку. Я вновь с помощью того же крестика вернула ее в первоначальное состояние и попросила Петра повесить на прежнее место.

– А может быть… – задумался он. – Хотя нет, вы, конечно правы.

Возвращенная в красный угол икона снова выглядела совершенно обычной, и снова ничем не отличалась от миллионов других икон в крестьянских избах по всей России. Разве только возрастом. Так и это совсем не редкость. Иконы у нас передаются от отцов и дедов в течение многих поколений. Так что попадаются и совершенно древние. А копоть и грязь во многих избах способны даже относительно новую икону за несколько лет превратить в черную доску с едва различимой живописью.

Через некоторое время, когда мы прощались с Анфисой, я не удержалась и все-таки спросила у нее:

– А почему же ты мне не сказала об этом в прошлый раз?

– Тогда мне это самой было неизвестно, – спокойно ответила она.

Говорить было больше не о чем. И я собиралась уйти, но легкомысленный Петр, стоявший рядом со мной, неожиданно покраснел и, запинаясь, спросил:

– А ты не можешь мне сказать, что…

– У вас будет два мальчика и одна девочка, – мягко перебила его Анфиса.

И Петр покраснел еще больше и задумался. И сколько я потом его не пытала, он так и не мне никогда и не сказал, какой вопрос он хотел задать в ту ночь Анфисе. Но спустя несколько лет он женился и его очаровательная жена действительно подарила ему двух сыновей и красавицу-дочку. Но это так, кстати.

Перечитал я еще раз эту сцену и удивился: чего это я в ней так испугался? И понял: слов «ведьма» и «колдунья». А назови Катенька эту милую старушку «экстрасенс» – глядишь, и не обратил бы внимания. А кроме того – мне самому цыганка несколько лет назад такого нагадала… И, между прочим, все сбылось. А кому ни расскажу – никто не удивляется. Так что, видимо, напрасно я так волновался. Ясновидение уже вроде и наука признает, и в спецслужбах к услугам этих самых «ясновидящих», как выяснилось, прибегают еще с тех самых атеистических пор, когда говорить вслух о чем-нибудь подобном было небезопасно.

А пока мы сидели за столом в доме Анфисы и, затаив дыхание, перебирали оказавшиеся у нас таким странным способом бумаги. Это были старые пожелтевшие документы, на полях которых я сразу же заметила пометки, сделанные рукой Павла Семеновича.

Это были финансовые отчеты, копии счетов, разобраться в которых было непросто. Но одно было понятно нам уже через несколько минут. Благодаря этим бумагам кое-кто из весьма уважаемых в губернии людей мог лишиться своих постов, а то и загреметь под суд. Документы эти в основном относились ко времени службы Павла в Петербурге и, как я поняла позднее имели отношение, а может быть, и являлись основной причиной его последующего увольнения. Только теперь я поняла истинный смысл характеристики, которую дал ему Петр Петрович. Он не просто умел находить себе врагов, но умудрялся отыскивать их исключительно среди сильных мира сего. И тем это явно не нравилось.

Отдельно лежала тоненькая тетрадочка, едва открыв которую, я поняла, что это нечто вроде дневника. А как выяснилось немного позже – дневника секретного, в который Павел Семенович заносил только самые важные записи, которые не предназначались для посторонних глаз. Там были и записи личного характера, но о них я говорить не буду. Хотя многое в жизни Павла Синицына для меня открылось с совершенно новой, неизвестной доселе стороны, и это позволило совершенно по-новому взглянуть на историю его несчастной любви, да и всей жизни.

Но главным его содержанием было другое: это была история войны. Войны, которую молодой романтически настроенный юноша объявил… я не поверила своим глазам. И даже захлопнула тетрадку, как только поняла, о ком там пойдет речь. Главным своим врагом в течение многих лет он считал князя Орловского – одного из самых влиятельных и богатых людей губернии. Документы, обличающие часть его преступной деятельности, однажды попали к нему в руки и надолго лишили покоя.

Как выяснилось, до этой минуты я и понятия не имела об истинных масштабов этих преступлений. Все, что касается его любовных похождений, насилий и даже убийств – было только крохотной вершиной айсберга. А главная его деятельность простиралась на иные сферы, в основном экономического, точнее – коммерческого характера. Незаконные откупы, спекуляция на военных заказах, подкуп должностных лиц, шантаж – вот основные методы, позволившие получить несметные барыши, ставшие основой его громадного состояния.

А войну ему объявил молоденький чиновник, не имевший в кармане лишнего гроша, совершенно запутавшийся в личной жизни, и снимающий маленькую квартирку на Васильевском острове.

И тем не менее Павел, уподобясь рыцарю печального образа, бросился в бой с открытым забралом и самоуверенностью юности.

И как ни странно – добился определенных успехов. И если бы не могучая поддержка высокопоставленных особ – Орловский наверняка бы оказался под судом, и кто знает – не накаторге ли он провел бы в этом случае остаток жизни.

Но, заплатив отступного, он отделался легким испугом. Всего-навсего уйдя в тень, да и то – лишь на короткое время. А вот Павлу Семеновичу пришлось уйти со службы. Его немногочисленные единомышленники не осмелились поддержать его в трудную минуту, а враги – потешились вдоволь.

Так по иронии судьбы, являясь кровными врагами, они с Орловским оказались ближайшими соседями. Так как имения их находились в непосредственной близости друг от друга.

Но и уйдя в отставку, Павел Семенович не успокоился. Уже частным порядком он продолжал контролировать деятельность князя. В это самое время в Саратовской губернии появляется новый губернатор, с которым князь Орловский был знаком много лет назад, а теперь нашел в его лице единомышленника и сообщника по своим темным махинациям. Преступный опыт и связи Орловского в сочетании с губернаторской властью дали ошеломляющие результаты…

И у Синицына появляется второй, еще более могущественный и беспощадный враг – губернатор Алексей Дмитриевич Игнатьев.

У меня дух захватило перед открывшейся передо мною бездной…

И снова в который уже раз я заподозрил тетушку в… не хочется произносить этого слова, но придется. На сей раз я заподозрил ее в клевете на известного и уважаемого человека. Губернатор – это вам не какой-нибудь Федька Крюк. И даже не Орловский. Эк, думаю, загнула старушка… И чтобы убедиться в этом – отправился в библиотеки и городской архив. И снова был посрамлен своей замечательной родственницей. Вот характеристика, данная Алексею Дмитриевичу Игнатьеву, тогдашнему губернатору Саратовской области одним из самых авторитетных сегодня историков:

«Действительный статский советник Алексей Дмитриевич Игнатьев злоупотреблял своей властью, покрывал насильников, получал „свои особые паи“ с откупщиков виноторговли» и т. д.

Как вам это покажется? И это при том, что ученый пытается выдержать бесстрастный академический стиль.

Но дальше больше: «Только после нескольких публикаций А.И. Герцена о злодействе Игнатьева он был снят с должности губернатора».

Вот так-то. «Герцен просто так в колокол звонить не будет», – подумал я. Не поленился и разыскал эти публикации. И убедился в том, что человек этот был не просто злодеем, а настоящим графом Дракулой Саратовской губернии. Кому интересно – может сам прочитать и убедиться. Так что да простит меня дорогая тетушка на том свете. Зарекаюсь отныне сомневаться в чем-либо ею написанном. О чем торжественно заявляю перед лицом читателей!

Когда я показала эти строчки Петру Анатольевичу, он присвистнул, как делал это всегда, выражая восхищение по тому или иному поводу.

– Вот теперь я понимаю, Катенька, – как никогда прежде серьезно сказал он, – кто отныне наш с вами главный враг.

Я подняла на него глаза и прошептала:

– Совершенный мастер…

Петр нахмурился, так как это словосочетание ему ни о чем не говорило.

– Что вы имеете в виду, Катенька? – спросил он.

– Как-нибудь обязательно расскажу. Но не сейчас. Насколько я понимаю, у нас теперь мало времени. Одно могу сказать наверняка – этот орешек нам с вами не по зубам.

Мы снова погрузились в чтение этих документов. Петр взял на себя финансовые отчеты, а я – от корки до корки прочитала заветный дневник. На его страницах чаще других упоминалось имя Петра Петровича, он тогда был одним из немногих, кто разделял взгляды Павла Семеновича, но был недостаточно силен, чтобы защитить его в лихой час.

Это натолкнуло меня на счастливую мысль.

– Нам срочно нужно возвращаться к нашей милой Ксении Георгиевне, – решительно сказала я, и Петр Анатольевич посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

– Зачем?

– Она сейчас – единственный человек, на которого мы можем положиться. Кроме того – у меня появился план…

Мне уже не сиделось на месте, и я нетерпеливо махнула рукой:

– Объясню по дороге.

В этот самый момент вернулась Анфиса. У меня не было с собой часов, но, судя по всему, она появилась ровно через час.

Анфиса мельком посмотрела на заветную икону, одобрительно кивнула и без лишних слов стала собирать нас в дорогу.

– А вам, барин, хорошо бы мужское платье теперь, – снова удивила нас она. Уже не тем, что откровенно признала в Петре мужчину, а советом, более напоминавшим распоряжение.

– Так… оно можно, – потерял весь свой дар красноречия Петр, – только где же его взять?

Анфиса кивком головы пригласила его за занавеску, откуда Петр вышел через минуту вышел с увесистым узлом в руках.

Я еще не понимала, зачем нам это нужно, с моей точки зрения отказываться от нашей «конспирации» было еще рановато, но спорить с Анфисой не стала. Она была чрезвычайно убедительна сегодня.

«Кто знает, может быть, это на самом деле необходимо?» – пожала я плечами. И как выяснилось в самое ближайшее время, Анфиса этим оказала нам чрезвычайно уместную услугу, избавив от многих проблем в недалеком будущем.

Я совсем было собралась покинуть Лисицыно, но оказалось, что программа Анфисы на этом не закончилась.

– Хорошо бы вам еще одного человека навестить, – сказала она, едва мы покинули ее избу.

– Какого… человека? – неуверенно спросила я, поскольку окончательно почувствовала себя… как бы это лучше сказать… игрушкой в ее руках? Пожалуй, только без оскорбительного оттенка. Но как бы то ни было – ощущение было не самым приятным.

– Василия, старосту нашего, – ответила Анфиса. – Он вас давно дожидается, так вы бы зашли.

– Ну, хорошо, – без особого желания согласилась я. – Только не уверена, что найду его дом.

– А чего его искать? Вот он – рядышком.

Оказывается, Василий, тот самый мужик, чью жену погубил граф Орловский, был соседом Анфисы. То ли я об этом забыла, то ли не знала никогда. Хотя у Василия в избе я бывала, правда при весьма печальных обстоятельствах – в тот день его жена наложила на себя руки.

Василий действительно нас ожидал. Аккуратно одетый и причесанный, он сидел за столом и встал при нашем появлении.

– Здравствуйте, барыня. Спасибо, что не побрезговали.

– Ну, как ты? – спросила я его, хотя перемены в нем были очевидными. Василий, несмотря на то, что вся левая половина головы у него поседела, выглядел на десяток лет моложе прежнего, судя по всему сдержал данное мне обещание и совершенно бросил пить.

– Да помаленьку, – ответил он, стараясь не смотреть на меня.

Только теперь я вспомнила, что в его глазах, должно быть, выгляжу довольно странно в нынешнем своем одеянии. Хотя Анфиса наверняка его об этом предупредила.

– Ну, и слава Богу, – после довольно продолжительной паузы сказала я, не понимая, что я делаю в этой крестьянской избе, и зачем Анфиса сюда нас направила.

– Тут вот какое дело… – снова заговорил Василий и сделал это очень вовремя, поскольку я уже собралась с ним прощаться. – Я тут снова наведался к Орловскому…

Это имя заставило меня присесть к столу и отбросить все сомнения. Петр, не менее меня удивленный до этой минуты, также присел на край скамьи и, чтобы лучше слышать, снял с головы платок.

После чего Василий несколько мгновений сидел с каменным выражением лица. И зрелище того заслуживало.

– А разве Анфиса тебе не сказала? – смущенно спросил он у Василия.

При звуке его голоса Василий вздрогнул.

Он мог не отвечать, по этой его реакции Петр Анатольевич все понял и начал было напяливать платок обратно, потом чертыхнулся и сказал.

– Охраняю я… барыню. А чтобы никто не догадался – вот бабой вырядился.

Не знаю, убедил ли Василия этот аргумент, но он вроде бы успокоился, хотя на протяжении нашего с ним разговора несколько раз с неодобрением поглядывал на Петра и почти брезгливо отводил глаза в сторону.

– Так что Орловский? – спросила я его, напомнив о цели нашей встречи, как я ее начинала понимать.

И Василий рассказал мне более чем любопытную историю, тем более любопытную, что он был со мной совершенно откровенен и ничего не скрывал. Видимо, я еще прошлый раз произвела на него хорошее впечатление, а может быть, должна была за это благодарить Анфису. Она имела в деревне непререкаемый авторитет, и к ее мнению здесь прислушивались.

– Ага… – начал он…

И снова я вынужден ворваться в ткань повествования, поскольку едва Екатерина Алексеевна доходит в своих романах до Василия, как пытается этнографически достоверно стенографировать его корявую и совершенно нечленораздельную речь. При этом утверждая, что он мужик неглупый. Может оно и так, но на современный взгляд – подобная манера выражаться производит скорее отталкивающее впечатление и заставляет сильно усомниться в разумности говорящего. Поэтому я заменил его монолог пересказом. Для вашего же блага, господа. Так что не пеняйте…

Василий не оставил мечты отомстить за жену Орловскому, не только изнасиловавшему и совратившему ее, но и ставшего в конечном итоге непосредственной причиной ее смерти.

С этой целью он неоднократно наведывается в лесной домик князя, где тот безвыездно проживает все последнее время. Но никак не может улучить момента, чтобы привести свой приговор в исполнение, проще говоря, ему никак не удается того убить. А на меньшее Василий не согласен, и, зная подробности этой страшной истории, не берусь его за это осуждать.

Но он постоянно наблюдает жизнь князя и знает все, что происходит в его «Лесном замке». А два дня назад там произошло следующее:

Подъехала карета и из нее вышла… ваша покорная слуга. То есть так подумал в первую минуту Василий и очень этому удивился. Он был уверен, что я ненавижу Орловского не меньше его, а тут он наблюдает нашу трогательную встречу, улыбки и взаимные комплименты.

Надо напомнить читателю, что я имела несчастье быть весьма схожей с той самой персоной, о которой не раз уже упоминала на этих страницах. А именно – с Люси. Поэтому едва услышала эти слова Василия, сразу же поняла, кого он имеет в виду, о чем и поспешила сообщить ничего не понимающему Петру Анатольевичу.

– Так вот где они ее прячут, – хлопнул он ладонью по столу, и вскочив с места, принялся расхаживать по комнате.

Через некоторое время Василий осознал свою ошибку и, потеряв к этой персоне интерес, собирался отправиться восвояси, чтобы вернуться в более подходящий момент. Но в это время до него донеслись настолько странные звуки, что он решил остаться в своем укрытии, и в результате стал свидетелем очередного преступления.

Вначале это были стоны, слишком сладострастные, чтобы свидетельствовать о страданиях производящего их существа, но через некоторое время они превратились в истошные вопли. Можно только представить себе, в какую игру решил поиграть с Люси богатый на подобные выдумки князь, но результатом этой чудовищной игры стало безжизненное тело, которое его верные рабы пару часов спустя отнесли в лес и закопали.

Василий по пятам следовал за ними, хорошо запомнил и брался показать место этого поспешного и не слишком торжественного захоронения. Вся эта история настолько потрясла его, что он, не разбирая дороги, бросился прочь и в себя пришел только несколько часов спустя в собственной избе. С тех пор прошло двое суток, но его колотило при одном воспоминании об этом кошмаре.

– Значит маленькой Люси больше нет на свете, – печально констатировал Петр Анатольевич.

– Да, – согласилась с ним я. – Как ни омерзительна была эта женщина, смерть, которую ей уготовил князь…

Меня трясло не меньше Василия, и не было слов, чтобы выразить обуревавшие меня чувства. Поэтому я предпочла помолиться за упокой этой грешной души и хотя бы постараться простить ей все ее прегрешения. Сразу признаюсь, что мне это плохо удалось, но я искренне этого хотела. Тем более, что я была единственным человеком на свете, который понимал всю чудовищность произошедшего. Ведь настоящим отцом этой женщины… даже сейчас я испытываю волнение, вспоминая тогдашние свои чувства… был никто иной, как сам князь Орловский. То есть замучил и погубил свою он свою собственную дочь. Воистину «…ибо не ведают, что творят». История, достойная стать сюжетом древнегреческой трагедии…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

– У тебя есть хорошие лошади? – спросила я Василия некоторое время спустя, сообразив, что он не просто мужик, а местный староста, то есть, в отличие от всех прочих, мог распоряжаться лошадьми с барской конюшни.

– Как не быть? Вам каких надо?

– Быстрых и выносливых.

– Могу запрячь… – начал было он, но я его остановила.

– Ничего запрягать не надо. Мне нужны верховые лошади.

– Так как же вы…

Василий не поверил бы, если бы я стала уверять его, что увереннее чувствую себя в седле, нежели в карете. Во всяком случае, не уступала в этом отношении ни одному из знакомых мне мужчин. И я не стала этого делать.

– Поторопись, – просто приказала я.

В узле у Петра Анатольевича оказался не один, а два мужских костюма, и снова я могла бы поразиться дару предвидения Анфисы, но уже привыкла к ним и восприняла это как должное. И через четверть часа мы с Петром Анатольевичем уже забирались на двух шустрых ухоженных лошадок.

«Как это мы сразу не догадались одеться таким образом? – с удивлением подумала я. – В конце концов – именно меня разыскивал Алсуфьев, и в изменении внешности прежде всего нуждалась я. Кроме того, мы бы тогда имели возможность передвигаться быстрее…»

Но сделанного воротить было нельзя. Поэтому и думать об этом было нечего. И я уже собиралась хлестнуть доставшуюся мне каурую лошадку, когда стоявший рядом Василий спросил:

– Барыня, а как вас зовут-то?

И снова я сообразила с опозданием, что ему до сих пор не известно мое настоящее имя. Ведь в прошлый мой приезд он считал меня дочерью Павла Семеновича. Я на секунду задумалась и ответила:

– А называй как прежде – Натальей Павловной…

Не знаю, почему я так сказала, может быть, просто потому, что имя красивое. Или в память о так страшно закончившей свой век преступной, но по-своему несчастной женщине. Тем более, что мы с ней были похожи. Разумеется, только внешне.

Путь наш проходил мимо владений Орловского, и когда мой спутник узнал об этом, он неожиданно предложил:

– А почему бы двум заблудившимся джентльменам не заглянуть на огонек к князю?

– Вы это серьезно? – прокричала я ему в ответ, потому что разговор наш происходил на полном скаку.

– А почему бы нет? Тем более что у нас с собой есть пара убедительных доводов, – он достал из-за пояса пистолет и помахал им над головой, словно саблей.

Разгоряченные быстрой ездой, мы не могли размышлять трезво. Ритм погони заставлял нас мыслить стремительно и толкал на совершенно безрассудные поступки. Только этим я могу объяснить и саму идею Петра Анатольевича, и то, что она пришлась мне по вкусу. И мы без лишних слов повернули лошадей в лес. Это было настоящее безумие.

Пожалуй что так. И тем не менее – такой это был человек. А не будь она безумной – разве бы посвятила она свою жизнь столь странному для нормальной женщины делу? Да еще в середине 19 столетия? Вспоминая все глупости, что я совершил в своей беспутной жизни, я теперь догадываюсь, кому этим обязан. Тетушкина кровь – никуда не денешься.

Удивительно, как это мы не поломали себе головы. Ночью, в почти незнакомом лесу. Но, видимо, Силы Небесные в этот день были на нашей стороне. Кроме того – ночь была удивительно светлая благодаря полной луне, которая сопровождала нас всю дорогу от Лисицына до Лесного замка.

Соскочив с лошадей, мы подбежали к его дверям и несколько минут колотили в них, что было сил.

– Господи, кто там? – раздался, наконец, из-за двери испуганный женский голос. Знакомый мне по прошлому визиту в это страшное место. Это была все та же старая прислуга моей матери, ныне принадлежавшая Орловскому.

– Скажи своему барину, что ему грозит смерть, – закричал страшным голосом Петр Анатольевич. И я не поняла – угроза это, или оправдание нашего позднего визита.

Старуха ойкнула за дверью и некоторое время мы стояли в темноте.

Наконец, дверь со скрипом открылась и перед нами выстроилось несколько заспанных мужиков в исподнем. Некоторые из них показались мне знакомыми. Это была гвардия Орловского в полном составе. Причем вооруженная. У одного из них в руках был топор, а еще один недвусмысленно покачивал в руках вилы. Мы выхватили пистолеты и направили их на вооруженных людей.

– Не вздумайте убегать, – зловещим голосом прошептал Петр, – пристрелю, как кутят. – Дом окружен и сопротивление бессмысленно.

Он выражался немного замысловато для этого сброда, но мужики его поняли. Правда один из них все-таки попытался замахнуться на него топором, но я тут же ударила его кнутом по лицу, после чего у него не было ни желания, ни возможности повторять эту попытку.

Вспомнив о той страшной комнатке, в которой мне довелось в качестве пленницы провести в этом доме чуть ли не целый день, я подбежала к ее двери с широким засовом. На мое счастье, в ней никого не оказалось. Вырвав у одного из мужиков большую сальную свечу, я осветила каземат и у меня закружилась голова. Потому что весь пол и даже стены были забрызганы здесь кровью. И я догадалась – чьей.

Не спуская пистолетов с перепуганных насмерть мужиков, мы загнали их туда и закрыли дверь на засов. Знакомой мне старухи нигде не было видно, но она вряд ли представляла собой реальную угрозу.

– Где он может быть? – снова перешел на шепот Петр Анатольевич, и я не стала спрашивать, кого он имеет в виду.

– Вверх по лестнице, – кивнула я головой и подняла руку со свечой повыше.

Я ожидала, что Орловский встретит нас с оружием в руках, но, дорогой читатель, никакой батальной сцены вам прочитать не удастся. Орловский был пьян. Совершенно. И несмотря на ароматические снадобья – его спальня насквозь пропиталась тяжелым сивушным запахом. Поэтому нам потребовалось немало драгоценного времени и целое ведро холодной воды, чтобы привести его в чувство.

Я немного поостыла к тому времени и мысленно стала задавать себе вопросы: «что мы здесь делаем и чего добиваемся?» Ответить на них было не так-то просто, потому что мы даже приблизительно не представляли себе цели своего налета.

«Мы действуем, как разбойники, – думала я, – но не собираемся же мы убивать этого человека?»

Не знаю, как Петр, но у меня таких мыслей точно не было.

Хотя если попытаться проанализировать бессознательные порывы души – то, как это ни страшно звучит, но все-таки нужно будет признаться, что смерти Орловского я желала. И что бы ни писал по этому поводу Дюма, инстинкт или голос крови, шепчущий нам «кровь за кровь, зуб за зуб» очень часто определяет наши поступки, особенно в экстремальных ситуациях.

Наконец, Орловский очухался, во всяком случае, стал что-то соображать.

– Какого черта? – осипшим голосом спросил он, пытаясь разглядеть в полутемной комнате, кто мы такие.

В этот момент я увидела свое отражение в зеркале. Мои совершенно не мужские волосы выбились из-под головного убора. И за мужчину меня мог бы в эту минуту принять только совершенно ненормальный или уж совсем пьяный человек. Чтобы не продолжать далее этого бессмысленного маскарада, я сняла его с головы и волосы рассыпались у меня по плечам.

– Люси, – завопил неожиданно Орловский, приняв меня за убитую им женщину, – опять ты здесь!

И в этот самый момент я поняла, почему он пребывал в столь безобразном состоянии. Насколько мне было известно, до этого Орловский никогда не злоупотреблял вином. Каким бы он ни был чудовищем, но то, что произошло у него в замке два дня назад, видимо, до сих пор стояло у него перед глазами. Как это у Пушкина – «и мальчики кровавые в глазах…»

Судя по выражению животного ужаса в его глазах, я была права. И дело тут даже и не в нашем с Люси сходстве. Просто ее он видел во сне и наяву. А уж в каждой оказавшейся рядом женщине – просто наверняка.

Он отмахнулся от меня, как от привидения, видимо, осознав свою ошибку.

– А… – скривился в страшной беззубой улыбке он, и только теперь я поняла, что его безукоризненные зубы были фальшивыми, – прекрасная незнакомка, что же вы в прошлый раз так неожиданно исчезли?

Теперь постаревший, опухший, с провалившимися губами, в мокрой ночной рубашке, он уже не вызывал у меня никаких чувств, кроме отвращения.

– Пойдем отсюда, – предложила я Петру, и, может быть, мы на самом деле ушли бы в этот момент, если бы Орловский не заорал:

– Какого черта? Проваливайте, пока я не приказал вас прикончить.

Он еще плохо ориентировался в окружающей обстановке, предполагая, что может вызвать охрану.

– Что? – обернулся Петр. – Вы хотите и нас убить. Так же, как и Люси? Я вам этого не советую.

– Какую Люси? – отшатнулся от него Орловский. – Не знаю никакой Люси.

Оказывается, испугать его было вовсе не трудно. Он с такой наглостью совершал свои преступления, надеясь, что об этом никогда и никто не узнает. И на самом деле, если бы не случайно оказавшийся рядом в ту ночь Василий, кто бы стал разыскивать эту женщину здесь, в лесу? У такого уважаемого человека? Тем более, что и часть полиции, и сам губернатор были его хорошими друзьями. У кого бы язык повернулся обвинить его в смерти беглой преступницы?

– Как? Вы уже забыли? – вступила в разговор я. – Ну, как же, князь, вспомните, она же так кричала. Наверное ей было очень больно. Как это было? Вы резали ее на кусочки? Или истязали кнутом? И это вы называете изысканными наслаждениями? Вы обещали мне неземное блаженство… Так вот, что вы называете неизведанными ощущениями…

Каждое мое слово вызывало на лице у Орловского чуть ли не судороги. Он корчился, словно слова эти жгли его подобно раскаленному металлу.

В бессильной ярости Орловский рванулся к стене, на которой висел изысканный турецкий ятаган, но переоценил свои силы. Петр отшвырнул его на кровать, как щенка. А когда Орловский попытался встать, то достал пистолет и направил ему в лицо.

– Я предупреждаю вас, Дмитрий Борисович, мы тут одни, и о нашем к вам визите никто и никогда не узнает. А кругом лес. Уж кому, как не вам это знать? Тут можно закопать человека, и никто его никогда не найдет. Вы все поняли?

– Чего вам от меня нужно? Денег?

– Для начала поручитесь за Екатерину Алексеевну Арсаньеву, – неожиданно для меня предложил ему Петр. – А то у нее небольшие неприятности с полицией. Может быть, вы слышали?

Он импровизировал. Причем для импровизации это было совсем неплохо.

– И вы уйдете? – с сомнением спросил Орловский, косясь на наши пистолеты.

– Несомненно. Только чтобы вы не смогли нам отомстить, а вы это наверняка пожелаете сделать… – Петр на секунду задумался и продолжил, – напишите, что убили Наталью Павловну Синицыну по предварительному сговору с Алсуфьевым.

Орловский к этому времени окончательно протрезвел и его заплывшие глазки забегали по сторонам.

– Вы хотите меня погубить?

– Честно говоря, очень, – спокойно ответил Петр и, надо сказать, выглядел в эту минуту великолепно. – Хочу, но не стану этого делать. Просто хочу обезопасить себя и мою уважаемую спутницу. Имея в наличности такой документ, я буду спать спокойнее.

– Почему я должен вам доверять? – затравленно спросил Орловский.

– Потому что я – в отличие от вас – честный благородный человек, – ответил Петр и взвел курок своего пистолета.

Орловский задрожал всем телом. Буквально затрепетал. Ничего подобного мне до этого видеть не приходилось. Куда подевалась его наглая самоуверенность? Он даже отдаленно не напоминал теперь того человека, каким желал мне показаться прошлый раз. Тонкого ценителя изысканных наслаждений.

– Но, – голос у князя сорвался и перешел на фальцет, – по какому праву?

– По праву человека и дворянина, – твердо ответил Петр, – защищающего свою честь и жизнь. К несчастью, я имею дело с вами, то есть с убийцей. И должен это учитывать.

– Но она… – всхлипнул князь, – она сама была убийцей.

– Он перешел на крик, – она убила собственного отца, вам это известно.

И я не выдержала.

– Он не был ей отцом. – сказала я тихо. – Он был человеком, которого она ненавидела всю жизнь, и смерти которого желала всегда. Он не был ее отцом. И она не унаследовала ни одного из его замечательных качеств. У нее… был другой отец.

– Вот как? И кто же, если не секрет, кто же, любопытно узнать, наставил рога моему дорогому соседу?

Несмотря на весь свой страх, он снова начал наглеть прямо на глазах, и это переполнило чашу моего терпения.

– Вы сами спросили у меня об этом. Хотя я не собиралась вам этого говорить… Во всяком случае сейчас.

– Чего вы не собирались мне говорить? – насторожился он, почувствовав в моих интонациях угрозу.

– Я не хотела вам говорить об этом, потому что ее кровь еще не застыла на ваших руках. Потому что ее душа еще где-то рядом…

– О чем вы? – взвизгнул Орловский.

– Вспомните, что произошло в этом доме около двадцати лет назад. Однажды к вам пришла молодая красивая женщина…

И я рассказала ему все, что мне было известно. О матери Люси, о их встрече… И судя по тому, что творилось с его лицом на протяжении рассказа, он мне поверил.

– Дайте мне бумагу и перо… – произнес он некоторое время спустя, – вон там, на столике… Я напишу все, что вам нужно.

И он начал писать. Но руки его так дрожали, что перо рвало бумагу.

– Если позволите, я выпью… – еле слышно сказал он, и вытер выступивший на лбу пот.

Налив себе полный бокал коньяку, он, преодолевая спазмы, он осушил его до дна. И после этого размашистым почерком быстро написал два документа, которые хранятся у меня до сих пор.

Передав их Петру Анатольевичу, он поднялся на ноги.

– Извините, проводить я вас не смогу, – довольно твердым голосом сказал он, хотя его немного пошатывало.

Петр спрятал бумаги, и мы тут же покинули спальню князя, оставив его наедине с собственными мыслями.

На лестнице мы никого не повстречали, засов на двери орловской тюрьмы был по-прежнему надежно заперт. Мы вышли на свежий воздух и оседлали отдохнувших за это время лошадей.

Когда мы отъехали от дома на полверсты, до нас донесся приглушенный деревьями звук пистолетного выстрела.

– Если не ошибаюсь, одним врагом у нас с вами меньше, – сурово и печально произнес Петр Анатольевич.

– Честно говоря, я это предполагала, – еле слышно ответила я.

Не знаю, расслышал ли эти слова Петр, но больше мы не обменялись с ним ни единым словом до самого дома Ксении Георгиевны, хотя приехали туда лишь утром.

Эта глава получились немного короче остальных, но, думаю, вы не осудите меня, если я ее на этом закончу.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Итак, когда луковки елшанской церкви замелькали на нашем горизонте, солнце уже попрощалось с кромкой земли и с каждой минутой поднималось все выше по своей невидимой небесной лестнице.

При всем том, что я считаю себя опытной наездницей, такого большого расстояния мне еще не приходилось преодолевать без отдыха, тем более ночью.

Да что я – даже лошади наши еле передвигали ноги, хотя последний час мы, жалея их, перемежали шаг с легкой рысью.

Поэтому, когда мы наконец смогли опуститься на грешную землю, я почувствовала огромное облегчение. Какой-то парнишка подхватил наших лошадей под уздцы и стал со знанием дела выгуливать их по двору.

– Не вздумай напоить, – на всякий случай напомнил ему Петр Анатольевич, на что парнишка только улыбнулся. Судя про всему он с малолетства был при конюшне, и такой ошибки никогда бы не совершил.

Впрочем, мне было не до него и не до лошадей. Больше всего на свете мне хотелось горячего чая, а после этого – растянуться во весь рост в горизонтальном положении, а если еще и на мягкой перине – то и мечтать больше не о чем.

Но прежде нужно было встретиться с хозяйкой. И обсудить наши дела.

Она не заставила себя ждать и появилась в гостиной через пару минут после нашего приезда.

С удивлением обнаружив кардинальную перемену нашего внешнего вида и даже, как бы это сказать… половой принадлежности, она не стала нас мучить расспросами, а сразу же ушла распорядиться по поводу завтрака и ради этого даже отложила (хотя и недалеко) свое вязанье.

Сил на завтрак у нас не было, но чая мы выпили по несколько чашек, хотя обычно я не злоупотребляю этим нашим национальным напитком, предпочитая ему черный кофе, в крайнем случае – кофе со сливками.

И как только мы с Петром Анатольевичем вернули себе способность к членораздельной речи, мы тут же, перебивая друг друга, выложили Ксении Георгиевне все наши новости. А потом и продемонстрировали наши находки. О визите к Орловскому мы, не сговариваясь, даже не упомянули, боясь, что это произведет на старушку слишком сильное впечатление и надолго выбьет из колеи. Но хитрая старушенция все-таки вытянула у нас все, поймав нас на каком-то противоречии, перекрестилась и спросила:

– И что же мы будем делать дальше?

Люди преклонного возраста не раз поражали меня спокойным и, я бы сказала, достойным отношением к смерти. Наверное, с годами они привыкают к мысли о ее неизбежности, или, что еще вероятнее, смиряются со своей близкой кончиной. Во всяком случае, сама я с годами стала относиться к этому явлению именно так. Тем более, что никогда не сомневалась в существовании загробном, поэтому смерть для меня – просто переход в иную жизнь, а следовательно, не слишком большой повод для отчаянья.

Поэтому я сразу же перешла к изложению своего плана, а заодно – познакомила с ним и Петра Анатольевича, поскольку основную часть реализации этого плана собиралась возложить на его широкие, но сильно уставшие плечи.

Мой замысел был довольно прост: Все найденные нами документы я планировала переправить в Петербург, лично Петру Петровичу. Судя по записям Павла, он и раньше сочувственно относился к этому делу, а теперь, когда так продвинулся по служебной лестнице (а многие уже пророчили ему министерское кресло) был тем единственным человеком, который мог бы завалить такого матерого зверя, как наш преступный, но сильный своими связями и положением губернатор.

Ксения Георгиевна не только горячо одобрила мое предложение, но тут же написала письмо своей двоюродной сестре, муж которой доводился Петру Петровичу… Впрочем, это неважно, в каких родственных отношениях она была с этим сильным и мужественным человеком, важно было другое: рекомендательное письмо в России иной раз способно открыть самые высокие и даже государственные двери. И это сильно облегчило бы задачу Петра Анатольевича, поскольку именно ему предстояло отправиться в Петербург, причем, настолько срочно, что Ксения Георгиевна тут же пошла распорядиться на счет кареты.

Петр Анатольевич только вздохнул, узнав об этом:

– Во всяком случае, – произнес он голосом смиренного мученика, – по дороге высплюсь. Но если бы вы предложили мне совершить этот путь в седле, то, признаюсь честно, я сказался бы больным или, в крайнем случае, перешел на сторону губернатора. Потому что после этой ночи при слове седло у меня тошнота подступает к горлу, и рождаются мечты о светлом будущем, в котором верховых лошадей заменят на воздушные шары.

Он еще долго импровизировал подобным образом, точнее говоря, до тех самых пор, пока мы не усадили его в карету. И только большая бутыль знаменитой настойки вдобавок к корзине с пирогами и закусками, собранными ему в дорогу заботливыми руками Ксении Георгиевны, окончательно примирила его с собственной участью. Но тем не менее у меня сердце немного сжималось, когда я смотрела на его усталое грустное лицо, потому что я уже представляла с каким удовольствием рухну на мягкие перины…

Но не тут-то было. То есть это произошло, но только после того, как я по настоянию Ксении Георгиевны посетила ее баньку.

Зато спала я после этого… Не буду говорить сколько времени, потому что меня до сих пор немного мучит совесть.

Скажу только, что когда я проснулась, Петр Анатольевич, по моим расчетам, уже подъезжал к Москве. И даже если я преувеличиваю, то самую чуточку.

А когда проснулась – отдала себя в руки хлебосольной хозяйки, позволила усадить себя за стол и не вставала из-за него до тех пор, пока не опустошила все закрома, и тем самым обрекла Ксению Георгиевну на полуголодное существование в течение нескольких лет. Но она на меня за это не обиделась, а полюбила еще больше.

В ближайшие несколько дней я чувствовала себя совершенно счастливой, потому что была уверена, что мой гонец сумеет убедить Петра Петровича в необходимости срочных действий. И собранные Павлом документы, красноречивые сами по себе, и подкрепленные красноречием профессионального литератора и говоруна приведут к желанному результату.

Так оно и вышло. Правда не так скоро, как мне бы хотелось. Поэтому я прожила в Елшанке почти целый месяц.

И только то, что через пару недель вернулся похудевший, но абсолютно уверенный в успехе Петр Анатольевич не дало впасть в хандру.

За это время я много думала, рисовала и в результате появился целый альбом моих дорожных эскизов и набросков.

А мой дневник пополнился сотней новых страниц. Ксения Георгиевна, узнав об этой моей привычке, подарила мне толстую красивую тетрадь в кожаном переплете, и я исписала ее почти полностью.

А через месяц регулярно навещавший меня все это время и сообщавший все городские новости Петр Анатольевич приехал с букетом красивых роз и бутылкой шампанского. Для этого у него была весьма уважительная причина. Он приехал сообщить мне, что я могу вернуться в Саратов, ничего не опасаясь. Потому что за это время там произошли чрезвычайно важные события и перемены. Главной из которых был арест Алсуфьева.

Стараниями Петра Петровича на него было заведено уголовное дело, поэтому он уже никому не мог причинить никакого вреда. А все остальные мои враги (я имею в виду Люси и князя Орловского) тем более не могли мне ничего сделать по причине отсутствия их на этом свете. Смерть Орловского произвела в городе большой переполох, каким-то образом (подозреваю, что не без участия Петра Анатольевича) некоторые подробности его жизни за несколько дней стали достоянием общественности, поэтому похороны его прошли скромно, никто по этому поводу слез не проливал, и похоронен он был за церковной оградой, как все самоубийцы.

Если кто-то предполагает, что и губернатор в то же время понес серьезное и достойное его преступлений наказание, то он совершенно не понимает нашей российской действительности.

Еще долгих три с половиной года он губернаторствовал, более того, продолжал вершить свои темные делишки. И только в конце шестьдесят первого года его, наконец, общими силами удалось снять с этой должности. Дело это было громкое, прославившее нашу губернию на весь мир, во всяком случае, европейские газеты обсуждали его весьма оживленно.

Через некоторое время у своих хороших знакомых я встретилась с Олегом Борисовичем, тогдашним главным полицмейстером Саратова, он принес мне глубокие извинения за действия своего подчиненного, и тяжело вздыхал, не имея возможности говорить со мной откровенно. Игнатьев незримо присутствовал третьим участником в нашей с ним беседе. А совсем откровенно мы поговорили с ним много лет спустя. И он мне рассказал много интересного, в том числе, и о моем «деле», о роли в нем Игнатьева и прочих неприятных подробностях.

На этом можно было бы закончить этот роман, но он бы остался незавершенным. Поскольку в нем не хватало бы главного. А главным я все-таки считаю то дело, с которого началась вся эта история. Расследование истинных причин смерти моего любимого мужа Александра Христофоровича.

А собрав воедино все новые сведения, в том числе и те, что почерпнула из секретной тетради Павла Анатольевича, я наконец-то получила полное представление обо всем, что тогда произошло.

И я могла бы сейчас обо всем этом рассказать, но лучше будет просто поместить на этих страницах часть моего дневника, написанного в те годы, а еще точнее – в те дни, когда я гостила в Елшанке у милейшей Ксении Георгиевны, то есть сразу же после известных уже вам событий.

Теперь они кажутся мне излишне эмоциональными и немного наивными, но в этом есть определенная прелесть и очарование юности. Во всяком случае для меня – женщины весьма преклонного возраста…

Но перенесемся вновь в то, несмотря ни на что, чудесное время, когда мне еще не было и двадцати восьми, и к тем самым событием, благодаря которым, в конечном итоге, я и взялась за перо.

«Вот уже несколько дней я снова живу у Ксении Георгиевны, Петр Анатольевич, должно быть, уже в Петербурге, но не имея от него никаких известий, я еще не могу быть уверена в успехе нашего замысла. Хотя и надеюсь на это.

И чтобы скоротать эти часы неопределенности, я вновь обращаюсь к тебе, мой милый дневник, чтобы поделиться с тобой самыми свежими своими мыслями.

Тем более, что для этого есть чрезвычайно важный повод.

Та тетрадка, которая лежит теперь передо мной (а это те самые секретные записи Павла Синицына, что мы с Павлом Анатольевичем обнаружили в их семейной реликвии) окончательно расставила все точки над «i» по поводу смерти Сашеньки.

Господи, как же мне его теперь не хватает! Иногда просыпаюсь по ночам, и по привычке ищу его ласковую руку… И до утра уже не могу заснуть и все плачу и плачу…

Но не об этом теперь речь. Наконец-то я могу без всяких натяжек написать: мне известна ВСЯ ПРАВДА о смерти Александра, и это уже не будет преувеличением. И чтобы окончательно привести все в систему, начну, пожалуй, с самого начала:

Все проблемы начались в тот день, когда Павел Семенович вернулся из Петербурга. Они с Александром были друзьями с юности, и Павел поведал ему свою грустную историю.

Но Александр не был бы Александром, если бы не просто ободрил Павла, но и пообещал ему помощь и всяческое содействие, справедливо полагая, что дело его товарища правое. И с этого дня на него посыпались неприятности.

Стоило ему немного копнуть в этом направлении, и появлялась масса препятствий самого разного характера. Но чем больше было таких рогаток, тем больше была его уверенность в том, что он на верном пути.

Теперь я знаю, что Павлу не хватило доказательств вины Орловского. В этом одна из причин его поражения. Все концы были настолько хитро запрятаны, что найти документы, изобличающие преступления было делом неслыханно сложным. Тем более, что отец его жены – пресловутый Личарда, как начал понимать в конце жизни Павел с самого начала вел двойную игру. Он доносил обо всех найденных Павлом уликах, тому самому человеку, на которого собирал материал его благодетель. То есть самому Орловскому, получая за это щедрое вознаграждение.

Таким образом, Орловскому было известно о каждом ходе Павла, в том числе и о том, что ему помогает Александр. И, несмотря на то, что Александр был предельно осторожен, понимая, с каким противником он имеет дело, Орловский был в курсе всех его предприятий.

Но ничего не мог с ним поделать, пока не получил поддержку и благословение новоиспеченного губернатора. С этой минуты, продолжая заниматься этим делом, Александр тем самым ежедневно подписывал себе смертный приговор. И теперь я уверена, что делал это осознанно. То есть понимал, чем ему это грозит.

Вспоминая его постоянно великолепное настроение, мне могут не поверить, но я ни разу не видела на его лице выражения недовольства или раздражения. Каким же сильным нужно быть человеком, чтобы зная о смертельной угрозе сохранить такое присутствие духа.

К этому времени у него появляется официальный супостат – один из его подчиненных, пресловутый Алсуфьев. Так что Александр отныне действует под двойным надзором. С одной стороны – Личарда, с другой – Алсуфьев. Думаю, что были и другие, потому что сети, расставленные на него наверняка были шире. Но, скорее всего, об остальных участниках этой травли я уже никогда не узнаю. Всю правду об этом знал Орловский, но он уже никому ничего не расскажет, а о губернаторе я и говорить не хочу. Но жизни мне в Саратове не будет, пока он у власти – это я понимаю. И лишь надеюсь, что это положение не продлится вечно.

Незадолго до гибели Александра Павел встретился с Орловским, и между ними произошло объяснение, о последствиях которого Павел мог только догадываться. Он не мог исключить возможности, что его попытаются убить. К этому времени он уже уверен в предательстве Личарды, но не показывает вида, предпочитая знать шпиона в лицо и даже подкидывает ему кое-какие ложные сведения, тем самым спровоцировав губернатора с Орловским на неверный шаг. Проще говоря, они допускают ошибку и в руки Павла попадают самые важные документы, с помощью которых он наконец-то может доказать их вину в любой инстанции.

Не имея возможности хранить их дома (Личарда давно подобрал ключи ко всем его замкам) он помещает их в дедовскую икону и передает на хранение Анфисе. А ключ от тайника хочет передать Александру вместе с последними новостями из жизни неприятеля. Для этого он и едет на встречу с ним на тот самый постоялый двор, ставший для Александра роковым.

Он не может отделаться от Личарды и берет его с собой, боясь вызвать ненужную тревогу в стане противника. Я невольно употребляю военные термины. Но это была самая настоящая война. И Александр стал первой в ней жертвой.

Видимо, несмотря на все предосторожности Павла, о его успехах узнал (подслушал? подсмотрел?) Личарда и тут же передал это Орловскому, а может быть, и Игнатьеву. И те поручают ему погубить Александра, как наиболее опасного противника. Потом придет черед Синицына, но первым решили убрать Сашу.

И, может быть, они поторопились это сделать именно потому, что на этот раз не смогли узнать, какими сведениями располагает Павел, а у страха, как известно, глаза велики.

Вот и все. Поэтому Личарда выполняет их приказ, зарабатывая себе очередные тридцать сребреников.

Думаю, что Павел был достаточно умен, чтобы догадаться о истинной причине гибели своего друга. И у них с Личардой начинаются ежедневные ссоры. Павел уже ненавидит этого иуду, но еще не располагает неоспоримыми доказательствами его вины.

Вот тут-то и появляется на сцене Люси. Она возвращается из Петербурга с единственной целью – поторопить Личарду. Ей не терпится получить наследство, а она давно догадывается о той роли, что исполняет при Синицыне ее дед. И знает его конечную цель. Можно только догадываться к какому способу она прибегла, чтобы спровоцировать их столкновение.

Возможно, она просто раскрыла карты и сообщила Павлу о том, что ее дедушка отравил его лучшего друга. Зная ее страсть к драматическим эффектам (она же несостоявшаяся актриса), я вполне допускаю, что таким образом она решила обострить игру, дабы тем самым приблизить развязку.

А может быть (учитывая ее знакомство с Орловским) она просто выполняет его задание. Ведь убила-то Павла она, более того, украла для этого у него пистолет, значит, предполагала из него стрелять.

И убив Павла, она (страшный каламбур) убивает двух зайцев.

Надеется получить наследство и благодарность от Орловского (считай – самого Игнатьева). При такой могучей поддержке ей сам черт не брат. Все бы так и получилось, но на ее несчастье появляюсь я.

Благодаря чему Люси попадает в тюрьму, и приходится пойти на убийство полицейского, чтобы забрать ее оттуда. Скорее всего для того, чтобы она не ляпнула там чего-нибудь лишнего.

После этого театр военных действий перемещается в мою сторону…»

Пожалуй, достаточно. Вот так, немного сумбурно и чересчур эмоционально воспринимала я тогда эти события, пусть они останутся таковыми и в вашей памяти. Тем более, что в основном я оказалась права.

Единственное, чего я не знала тогда, что Люси к тому времени уже давно была любовницей князя Орловского и некоторое время жила у него постоянно, а не в Петербурге, как я предполагала раньше. А может быть, просто не хотела этого знать, есть такие вещи, которые инстинктивно предпочитаешь не замечать. Настолько они чудовищны.

А известно мне стало это значительно позже. От уже бывшего к тому времени главного полицмейстера Саратова. Алсуфьев, спасая свою шкуру, рассказывал все, что ему было известно, а известно ему было немало, в том числе, и альковных секретов своих недавних хозяев.

Видимо поэтому он и не дожил до конца следствия. Его нашли повешенным в камере. По официальной версии это было самоубийство. Еще одно самоубийство. Хотя были все основания предполагать, что ему помогли его совершить.

Самое интересное, что Орловский как-то признался ему, что Люси напомнила ему одно из самых сильных увлечений его молодости. И неудивительно, ведь этим увлечением была мать Люси. Мать его собственной дочери…

На этих словах заканчивается рукопись этого романа. Не знаю, считала ли его Екатерина Алексеевна законченным, или собиралась работать над ним еще? Мы этого уже никогда не узнаем. Вполне возможно, что так же, как и первый свой роман, она вообще не предназначала его для печати. А считала чем-то вроде пробы пера. Но я решился опубликовать его именно в таком виде, ничего не меняя и не дописывая. Лишь немного сократив отдельные главы, в чем каждый раз вам признавался. Поэтому если вас заинтересовало творческое наследие моей тетушки, то могу вас обрадовать, – я готовлю к печати следующий ее роман, и если ничего не изменится, то он должен появиться в печати через пару месяцев. Так что – до скорых встреч.

С любовью, Александр Арсаньев

Content

Александр Арсеньев
Продолжение путешествия

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ