Елена Арсеньева

Авантюра, которой не было

(Наталья Лопухина)

– Ваше величество… ваше величество! Все ждут выхода императрицы!

Голос распорядителя бала наконец-то достиг слуха Елизаветы, и та встрепенулась.

Ах боже мой! Она никак не привыкнет к этим словам: императрица, ваше величество… Никак не привыкнет к тому, что все ловят каждое ее слово, каждый благосклонный взгляд. Исполняют всякую причуду, пусть даже и стиснув зубы и втихомолку поминая государыню недобрым словцом.

Особенно доставалось от нее женщинам. Красивым женщинам!

Ибо красоток императрица не любила. Ни свеженьких, ни перезрелых – на дух не переносила. Будь ее воля, подбирала бы к себе в свиту только уродин, да вот незадача: бедна Россия уродинами. Куда ни плюнь, непременно попадешь в красавицу.

Однако мало родиться красавицей. Надобно еще иметь возможность красоту свою показать! А что помогает в этом женщине наилучшим образом? Конечно, платье!

Что и говорить, по части нарядов с императрицей тягаться мудрено. Хватит, наносилась она одно и то же беленькое платьице, «из економии» подбитое темной тафтой! Чуть взойдя на престол, Елизавета вменила в непременную обязанность всем купцам, привозящим в Петербург заморские ткани, ленты и кружева, сначала ей их показывать, давать возможность выбрать наилучшее, и только потом пускать оставшееся в продажу. И платьев у нее теперь столько, что даже если по три раза на день их менять, то чуть не на пятнадцать лет хватит. И ни разу не повторишься!

Однако императрице этого было мало. Мало! Она хотела непременно быть уверенной, что никто из придворных дам не сможет с нею тягаться. А потому запретила им носить платья наимоднейших фасонов и делать новые прически, прежде чем сама их не опробует, не насладится ими и не перестанет их носить. Тогда – пожалуйста, сколько угодно причесывайтесь! А покуда они в моде, красоваться имеет право только Елизавета!

Между прочим, несколько дней назад привезли модные картинки из самого Парижа. Оказывается, волосы нынче пудрят самую малость, трубчатые локоны красиво раскладывают по плечам, закрепив их на затылке, а одну прядь украшают каким-нибудь роскошным цветком. Желательно розою. Императрица только вчера первый раз явилась с новой прической и произвела фурор. Ах, как приятно быть единственной в толпе красавиц и знать, что никто более…

Что-о? А это еще что такое? Это чьи волосы завиты трубчатыми локонами, собраны на затылке, а одна прядь украшена розою?!

На мгновение Елизавете почудилось, что она видит в зеркале отражение собственной прически, – но нет, это было никакое не отражение, ведь у императрицы волосы рыжеватые, яркие, а эти блеклые, словно выгоревшая солома.

Кто посмел собезьянничать новомодную прическу?!

Кто, кто… да кто же иная, как не эта наглая статс-дама Наталья Лопухина!

Елизавета даже покачнулась, увидев ее. Звуки алеманы[1] и выражение голубых глаз Натальи Лопухиной словно отшвырнули ее назад – в прошлое. Словно бы опять сделался на дворе слякотный и снежный ноябрь 1741 года, и на ней, Елизавете, то самое тафтяное «економное» платьишко, и называют ее не Елизавета Петровна, а с насмешкой – Елисавет или вовсе Елисаветка, и стоит она, нагнув голову и дрожмя дрожа от страха. А перед ней невидная, с незначительным личиком вытянулась во весь свой невеликий росточек правительница Анна Леопольдовна (племянница!) и, поджимая губки, говорит высокомерным тоном, который эта девчонка, внезапно взлетевшая на невероятные выси богатства и славы, уже успела усвоить по отношению к своей тетушке-неудачнице, говорит страшные вещи! Обвиняет ее в сговоре с французами Лестоком и Шетарди, со шведом Нолькеном – и это в то время, когда Россия находилась в состоянии войны со Швецией. Анна, можно сказать, впрямую назвала Елисавет заговорщицей. А под конец пригрозила арестовать Лестока и подвергнуть его пыткам…

Как ни перепугалась Елисавет, у нее хватило ума не бухнуться на колени с покаяниями, а притвориться обиженной, заплакать и, разумеется, отрицать все эти слухи.

О, как хорошо помнила Елизавета тот судьбоносный вечер… Пусть Анна и отошла от нее, даровав прощение и предав упреки забвению, но три пары глаз словно прожигали ее насквозь. Трое смотрели на нее неотрывно, подозрительно, с плохо скрываемой ненавистью, и Елисавет знала: кабы воля сих троих, она сейчас, немедленно была бы закована в железо и отправлена либо в каземат Петропавловской крепости, либо прямиком в Сибирь, куда-нибудь в Пелым либо в Березов, а не то сразу была бы отвезена, скажем, на Коллежскую площадь, где для этой цели сладили бы наскоро эшафот…

Кабы их воля!

Этих троих, которые смотрели на Елисавет с нескрываемой ненавистью, она знала с детства. Степан Лопухин, из фамилии старых русских аристократов, жена его, Наталья Федоровна, урожденная Балк, и красавчик-германец Левенвольде…

Ну что ж, ненависть была взаимной! Елисавет даже не знала, кто из них троих вызывает в ней сильнейшее отвращение. Сам ли Степан Васильевич – родственник прежней царицы Евдокии Лопухиной, первой жены Петра Великого, затаивший зло против императора и за опалу родни, и за собственную ссылку? Он потом возвысился при Петре II: глупый мальчишка взял его к себе камердинером, и Степан только и знал, что интриговал против Елисавет, в которую ее племянник-император был ошалело, по-мальчишески, по-щенячьи влюблен… Кто знает, может статься, кабы не вкрадчиво-гнусные россказни Лопухина (капля камень точит!), Елисавет удалось бы одолеть и происки семейки Алексея Григорьевича Долгорукого, который так и заталкивал в постель к Петьке свою дочь Екатерину, и пересилить влияние Остермана, недоброжелателя дочери Петра Великого, и затащить-таки племянничка под венец.

А может быть, из этой троицы противнее других был все же Левенвольде? Некогда матушка Екатерина оказала ему свое благоволение, однако добро сей немчик позабыл очень быстро. И когда впоследствии царевна Елисавет стала делать ему авансы, он принял вид, будто ничего не замечает и не понимает… Более того! Обер-гофмаршал двора императрицы Анны Иоанновны Левенвольде из мелкой пакостности поставил однажды куверт царевны Елисавет не на надлежащее место, а где-то в самом конце стола! Только чтобы унизить дочь Петра Великого!

А впрочем, Степка Лопухин и Левенвольде – это просто ничтожества, игрушки в руках опытного кукловода. «Истинная гадина меж ними, – угрюмо подумала Елисавет, – это она, Наталья Лопухина! Она ими и вертит как хочет. Слепы люди, что ли, когда называют эту долговязую немку первой красавицей двора?! Небось так усердствуют пред ней лишь потому, что хотят подольститься к правительнице, которая к Наташке благоволит. Нынче все немецкое в чести, все русское позабыто, вот и лебезят перед урожденной Балк! А глаза у нее слишком светлые, какие-то выцветше-голубые, волосы – выгоревшая солома, вдобавок никакой приятной округлости в фигуре, тоща: вон ключицы торчат, смотреть не на что!..»

– Ваше величество!!!

Елизавета посмотрела вокруг с некоторым недоумением, словно просыпаясь от слишком крепкого сна.

Господи, благодарю тебя! Воспоминания завладели ею слишком властно. Пугающие воспоминания о том, как легко могла бы прерваться ее жизнь в тот давний вечер, когда три пары глаз смотрели на нее с убийственной ненавистью… А между тем все это далеко-далеко в прошлом. И ее враги получили свое. Мерзкий Левенвольде сослан в Соликамск, Степка Лопухин сидит в заплесневелой Москве, носа не осмеливается показать в столицу, а Наталья Лопухина…

Увы, долговязая немка по-прежнему пребывает при дворе. Ну что за туман нашел на Елизавету, что она оставила при себе эту клячу, мало того – дала ей звание статс-дамы, а дочь определила к себе фрейлиной?! Решила: пусть живет Лопухина, довольно с нее острастки.

Вот она и живет, да еще как! Цветет пышным цветом! Ч-черт бы ее побрал. Старуха, она ведь сущая старуха, на десять лет старше Елизаветы, ей сейчас… ну, словом, ей сейчас на десять лет больше, чем императрице. Взрослый сын, дочь на выданье, самой Лопухиной давно уже пора на печке сидеть, былую молодость вспоминать! Нет же, пляшет на балах так, что молодые кавалеры с ног сбиваются, нагло и щедро обнажает свои прелести, которые, вопреки законам природы, вовсе не выглядят увядшими. Ах, до чего же хочется назвать ее старой развалиной, но язык не поворачивается. Ровесники сына так и падают к ее ногам… Что и говорить, она любой молодой красотке из свиты императрицы даст такую фору! И эта роза, модная, запретная роза в прическе идет ей небывало!

Ишь, стоит с вызывающим выражением, прищурила свои блеклые глазищи! А на устах что трепещет? Неужто улыбочка? Да какая дерзкая! Ох, Наталья Федоровна, не доведет тебя до добра твоя бравада! Наконец-то ты получишь урок – такой урок, какого давно заслуживаешь!

Трепеща равным образом от лютого гнева и от предвкушения предстоящего отмщения, Елизавета большими шагами подошла к статс-даме Лопухиной и вдруг рявкнула, перекрывая музыку:

– На колени!

В зале настала мгновенная тишина. Лопухина стояла неподвижно: то ли не сочла нужным повиноваться, то ли не поверила ушам, услышав этот почти гвардейский окрик, вполне достойный самого Петра, который, когда надо, умел так возгласить, что стеклянные кубки раскалывались вдребезги. Тут Елизавета ударила Наталью Федоровну по плечу, и та невольно рухнула на колени. Продолжая удерживать ее и не давая подняться, императрица крикнула:

– Ножницы мне подать!

Настало секундное замешательство, после коего ножницы были извлечены бог весть откуда, быть может, даже из-под земли, и поданы на серебряном подносике. Дрожа от ярости и наслаждения, Елизавета схватила их правой рукой, в то же время левой вцепившись в прядь светлых волос, украшенную розою.

Чик-чик! – и локон вместе с цветком свалился на пол. Императрица уставилась в расширенные, как бы незрячие глаза Лопухиной, которая от неожиданности и ужаса, чудилось, потеряла способность соображать, и со всего плеча отвесила ей две пощечины. А ручонка у Елизаветы была тяжелая, батюшкина…

Наталья Федоровна так и завалилась навзничь.

Императрица сделала четкий поворот через левое плечо – ать-два! Самое тесное общение с гвардейцами, которые возвели ее на престол, не прошло даром! И проследовала на середину залы.

Улыбнулась музыкантам, чтоб продолжали играть:

– Алемана, господа! Танцуем алеману!

Все засуетились, освобождая середину залы для выхода первых пар. Елизавета осмотрелась, выбирая себе партнера. Она любила танцевать с маркизом Ботта д’Адорно, посланником австро-венгерской королевы Марии-Терезии, и сейчас послала ему приглашающую улыбку.

Маркиз, темпераментный, как итальянец, и галантный, как француз (он и был наполовину француз, наполовину итальянец по рождению!), немедля устремился на зов, с озабоченным видом огибая по пути группу придворных, которые над чем-то суетились.

– Что там такое? – спросила Елизавета, нетерпеливо помахав ручкой, чтобы люди разошлись и не мешали танцевать.

– Осмелюсь доложить, – подсунулся к плечу распорядитель, – статс-дама вашего величества Лопухина упала в обморок.

– Ништо ей, дуре! – фыркнула Елизавета, подбирая юбки и выставляя кончик башмачка, чтобы изготовиться к первой фигуре.

Она подала правую руку маркизу Ботта, однако тот не принял ее, а словно бы даже отшатнулся.

Елизавета удивленно воззрилась на свои пальцы, которые все еще сжимали ножницы.

– Ах да! – хихикнула она и небрежно сунула их за спину, зная, что кто-нибудь непременно переймет. – Я вас часом не оцарапала, маркиз?

– Н-нет, ваше величество, – выдавил Ботта, с усилием подавляя судорогу брезгливости, исказившую его красивое, тщательно выбритое и припудренное лицо.

* * *

– О-о, проклятая, проклятая, проклятая… – Наталья Федоровна Лопухина в отчаянии схватилась за голову, но рука тотчас наткнулась на колючую, выстриженную проплешинку. Из глаз немедленно хлынули слезы, которые она уже считала иссякшими.

– Ах, успокойся, душа моя, – сама чуть не плача от сочувствия к подруге, уговаривала ее Анна Гавриловна Бестужева, ближайшая подруга Натальи Федоровны. – Ну ты же знаешь…

– Да знаю, знаю! – едва выговорила сквозь рыдания Лопухина. – Эта простолюдинка, дочь полковой шлюхи, недостойна моей одной слезинки! Она и сама шлюха! Помнишь ли, как фельдмаршал князь Василий Владимирович Долгорукий говаривал: «В то время как император Петр Вторый скончался, хотя б и надлежало ее высочество к наследству допустить, да как ее брюхатую избрать?»

– Ах, тише! – Анна Гавриловна испуганно всплеснула руками. – Кто там ходит? А что, если засланный?!

– Какой засланный! Это Иван, – отмахнулась хозяйка.

И в самом деле – вошел ее двадцатилетний сын, бывший камер-юнкер двора Анны Леопольдовны, бывший гвардейский полковник, ныне, при перемене власти, пониженный в звании. Он был очень похож на мать высокомерным выражением лица и холодными светлыми глазами.

Сейчас, впрочем, и выражение лица, и взгляд выражали негодование. Он поцеловал ручки гостье, а маменьку еще и приобнял сочувственно. Было ясно, что Иван знает о случившемся на балу и еле сдерживается, стесняясь только Анны Гавриловны.

– Слышали новые новости? – спросил он наконец охрипшим от злости голосом. – Наша-то красота напилась пьяная своего любимого аглицкого пива да повалила в Царское Село со всякими людьми непотребными. Где ж это видано, чтоб императрица так себя вела?!

– Императрица! – фыркнула Лопухина. – Ей и наследство не принадлежало, потому что она незаконнорожденная! Место ей в монастырском затворе, а она по балам скачет…

Воспоминания о бале вызвали новый прилив слез к глазам, однако Наталье Федоровне уже надоело их проливать – хотелось дать волю давно копившейся злости:

– Она веселится, а законный государь Иван Антонович[2] в крепости сидит. Что она сама, что придворные ее – все на один салтык, управители государственные нынешние все негодные, не то что прежние – Остерман и Левенвольде!

При этом имени у Лопухиной невольно стиснулось горло, однако Иван тотчас подхватил:

– Негодные все нынешние, ничего не скажешь, один только Лесток проворная каналья. Небось коли прослышал бы, что можно на трон Ивана Антоновича возвести, так сразу переметнулся бы к нему. А что ж? Коли ему и король прусский помогать станет, так наши за ружье не примутся, противиться не решатся! Ей с тремястами каналий ее Лейб-кампании[3] что сделать можно?!

Анна Гавриловна обеспокоенно поглядывала то на подругу, то на ее сына. Дочь бывшего канцлера Головкина, жена в первом браке хитрющего интригана петровского времени Ягужинского, Бестужева была вполне искушена в закулисной болтовне, сама слыла великой мастерицей в этой области, однако нынешний супруг ее, Михаил Петрович, был в чести у императрицы Елизаветы, брат его занимал должность вице-канцлера, и Анна Гавриловна полагала, что ей невместно бранить государыню, пусть даже та и впрямь вздорная баба.

Однако трудно было удержаться – тем паче что Анна Гавриловна и сама по духу своему принадлежала к той же партии, что и ее подруга. Это была партия приверженцев потомков царя Ивана V Алексеевича, брата Петра Великого. А Наталья Федоровна, кстати сказать, стояла к этой партии куда ближе, чем Бестужева!

Наталья Лопухина, в девичестве Балк, была еще ребенком пристроена к дочери Ивана Алексеевича, царевне Екатерине Иоанновне. Сам царь Петр не больно-то жаловал Модесту Балк, мать Натальи. Ведь до замужества фамилия Модесты (в России ее звали Матрёною, что вызывало в ней неутихающую злость на всех русских вообще и на государя Петра в частности) была Монс, она была родной сестрой небезызвестной Анны, которую государь некогда называл «сердечко мое», а потом дал ей бесповоротную отставку. Однако Петр Петром, а Екатерина Алексеевна (Марта Скавронская тож!) была с Модестою-Матреною весьма дружна и дочери ее оказывала такую протекцию, какую только могла.

Вот так и получилось, что гофмейстерина Матрена Балк и фрейлина Наталья Балк отъехали вместе с Екатериной Иоанновной в Мекленбург, когда та вышла за тамошнего герцога. Матрена сумела сделаться герцогине истинной подругою. Пользовалась любовью Екатерины Иоанновны и Наталья, хоть и была намного младше ее. Они были неразлучны и знали все тайны своей госпожи.

Порою в Мекленбург наезжал царь Петр, и тогда размеренный, скучноватый уклад жизни мигом ломался до неузнаваемости. Петр питал немалую страсть к своей племяннице и первым делом при встрече тащил ее в постель. Ходили даже слухи, будто малышка Елизавета-Екатерина-Кристина[4] вовсе не дочь герцога Мекленбургского Карла-Леопольда, а рождена Екатериной Иоанновной от своего дядюшки. Сие мнение, кстати сказать, разделял и сам герцог Карл-Леопольд. Однако это была полная чушь. Стоило только взглянуть на Лизхен, чтобы убедиться: она такая же белесая, бесцветная немка, что и папенька, ровно ничего от яркого, неистового Петра в ней и не ночевало.

В один из таких наездов Петр обратил внимание на Наталью. Он в эту пору вновь начал благоволить к ее матушке, поскольку в фавор к нему вошел брат Матрены Виллим Монс. И император задался целью непременно устроить брак Натальи. В женихи ей он выбрал Степана Васильевича Лопухина.

Вскоре после рождения Елизаветы-Екатерины-Кристины гофмейстерина и фрейлина Балк вернулись в Россию. Почти сразу сыграли свадьбу, и этот брак можно было считать для дочери немецких выскочек, пусть и жалованных императорской семьей, довольно выгодным. Ведь Степан принадлежал к старинной русской аристократии: он был в родстве с Евдокией Лопухиной, первой женой Петра, и хоть царица Евдокия ныне вековала по монастырям и находилась в суровой немилости, а все ж родовитость никуда не денешь! Конечно, можно было усмотреть довольно кривую усмешку судьбы в том, что родственник Евдокии берет в жены племянницу той женщины, которая сделала жизнь Евдокии невыносимой и отняла у нее мужа, однако искать какую-либо логику в действиях Петра было бессмысленно. А может быть, напротив, он как раз и упивался этой самой иронией судьбы.

Лет двадцать спустя после свадьбы Степан Васильевич уверял жену английского консула леди Рондо, что Петр принудил их с Натальей вступить в этот брак, что невеста ненавидела жениха, а он был к ней равнодушен, несмотря на ее красоту. Может статься, что и так, а впрочем, поначалу супруги вполне уживались. Степан Васильевич был человек легкий. Он ни в чем не стеснял жену и, когда она захотела остаться в лютеранском вероисповедании, не стал ей перечить.

Шло время, Наталья родила сына, затем дочь… Будущее виделось ей радужным, тем паче что матушка ее, Модеста-Матрена Балк, интриговала, чтобы Наталью взяла к себе фрейлиной императрица Екатерина, да и дядюшка Виллим не уставал радеть о своих… Однако не тут-то было!

В декабре 1719 года умер сын Петра и Екатерины – младенец Петр Петрович, которого император мечтал назначить своим наследником. Забрезжило, что сын Алексея Петровича (а ведь матерью покойного царевича была Евдокия Лопухина!), великий князь Петр Алексеевич, вполне может сделаться когда-нибудь государем. Тогда и настанет новое торжество забытой фамилии!

В предвкушении сего будущего торжества Степан Васильевич крепко выпил и в таком виде появился в Троицкой церкви на Петербургской стороне, где собрались придворные для встречи тела умершего царевича. Став у клироса, он ехидно ухмылялся, и ухмылка сия была замечена его приятелями, которые начали между собой вести такой разговор:

– Зря я с Лопухиным ссорился!

– А что так?

– Да, видать, его, Лопухина, свеча не угасла, будет ему время и впредь!

Эта досужая беседа была услышана недобрым ухом. Прижали приятелей к ногтю, выяснили, что под свечой имели в виду великого князя Петра Алексеевича, которому Лопухин сродник, вспомнили кривую усмешку Степана Васильевича, сыскали во всем этом, вместе взятом, государеву измену – и закатали Лопухина в ссылку в Архангельскую губернию, аж в Кольский острог. Вместе с семьей и детьми…

Ехать пришлось в январе – феврале 1720 года (ни малого промедления не дали), но путь был для Натальи еще не самым тяжелым испытанием. А вот влачить день за днем жалкое существование, видеть унижение мужа, которого дважды нещадно били батогами, наблюдать, как спивается этот слабый духом человек, как постепенно забывает себя, впадая в буйство, вступая в драки со всяким отребьем… О, это было непереносимо!

Самая малость любви и привязанности к мужу у Натальи тогда иссякла. Она поняла, что может рассчитывать только на себя – ну, или на других мужчин. Только не на Степана! Он получил от нее все, что мог: двух детей и несколько лет супружеской верности. И все, и довольно с него, будет!

Наталья засыпала письмами матушку, а того пуще – Виллима Монса. Звезда его в эти годы сияла как никогда ярко, он был в невероятном фаворе что у императора, что у императрицы. Именно с его помощью Лопухиных через три года ссылки удалось вытащить из Колы в Москву, которая в ту пору была совершенной провинцией, а потом – вернуть в Петербург.

Ах, с каким нетерпением ждала Наталья возвращения в столицу! И не только потому, что хотела вновь закружиться в вихре придворных удовольствий (до этого, до полного прощения злопамятным государем, было еще далеко!). Она страстно желала как можно скорей выказать дядюшке свою признательность…

Красавец Виллим Монс в ту пору считался человеком всемогущим. Ему было мало того, что сыпалось из щедрых рук очарованного им императора и влюбленной императрицы: он сделался величайшим взяточником своего времени! Брал за протекции у высших государственных чинов, у их величеств – брал много, брал постоянно…

Степан Лопухин голову сломал, чем можно подольститься к такому забалованному человеку, однако жена только снисходительно пожала плечами:

– Мы ведь родня. Какие тут могут быть деньги?!

Конечно, о деньгах между ними речи не шло. Все совершилось полюбовно в полном смысле этого слова. Виллим еще до замужества Натальи поглядывал на нее с жадностью, но тогда время их любви еще не настало. А теперь, увы, эта вспышка бурной, тайной, запретной страсти была обречена!

Едва Лопухины разместились в столице и начали распрямлять плечи, как грянула над ними новая напасть: их родственники и благодетели, Модеста Балк и Виллим Монс, были арестованы за взяточничество и подверглись каре. Матрену били плетьми и сослали в Сибирь. Виллиму отрубили голову…

Все до единого знали, что преступление его состояло большей частью в том, что государыня была от него без ума. Любовника жены Петр простить не мог ни за что. Мигом позабыл, как сам был расположен некогда к Виллиму, – и послал его на плаху. Да и Модеста, сказать правду, тоже пострадала больше не за взятки, а за сводничество…

Ах, как рыдала Наталья, сидя в закрытом экипаже, который тащился вслед тюремной телеге, в которой везли на казнь Виллима, а на экзекуцию – Модесту!.. Конечно, была вполне приличная причина плакать: ведь матери предстояло быть сосланной, однако не только из-за нее, родимой, разрывалось сердце красавицы, нет, не только… Невыносимо было смотреть на Виллима, похудевшего и побледневшего, но по-прежнему обольстительного. А как он держался! Чудилось, слезы тех дам, которые таращились на него со всех углов, со всех улиц (такого женского нашествия к месту казни в Петербурге еще не видывали!), придавали ему силы и бодрость.

Виллим до последней минуты вел себя достойно. Выслушав приговор, поблагодарил читавшего, потом простился с пастором, отдав ему на память золотые часы с портретом императрицы Екатерины. Снял нагольный тулуп, в котором вышел из тюрьмы, положил голову на плаху – и попросил палача не мешкать.

Над его обезглавленным трупом Модесту Балк трижды хлестнули кнутом по обнаженной спине. Приговорена-то она была к пяти ударам, однако Екатерина вымолила у мужа хоть малое снисхождение для лучшей своей подруги. А потом ее повезли в Тобольск.

Провожая тюремную повозку с матерью, Наталья уже не плакала. Она тихо, молча давала себе слово отомстить Петру и его отпрыскам, этим незаконнорожденным девкам, Аньке да Елисаветке[5], елико возможно будет.

Ну что ж, вскоре она могла уже ликовать, потому что небеса вняли ее мольбам. Петр умер; Модеста была возвращена по повелению Екатерины с дороги и поселена в Москве. Наверняка настало бы время, когда она воротилась бы и в Петербург, однако вскоре умерла в старой столице.

Наталья – дочь милой подруги Модесты, племянница обожаемого красавца Виллима – незамедлительно была зачислена во фрейлины императрицы, однако признательность к Екатерине очень скоро сменилась у Лопухиной ненавистью. Причиной сей ненависти был человек по имени Карл-Рейнгольд Левенвольде.

Это был тридцатилетний камергер, в 1726 году пожалованный в графы вместе со своими братьями. Именно он был избран Екатериной на должность утешителя после смерти двух самых дорогих ей мужчин – Виллима Монса и императора Петра. Однако беда в том, что в Рейнгольда влюбилась и Наталья Лопухина…

Это была сокрушительная страсть, истинная любовь, о которой Наталья могла бы слагать стихи, когда была бы к этому способна. В ее увлечении Виллимом было еще много от полудетского обожания красивого родственника, любовь же к Рейнгольду была чувством взрослой женщины.

Между прочим, именно в это время удвоилась ненависть Натальи Федоровны к царевне Елисавет. Мало того, что она была дочерью проклятого Петра и не менее проклятой Екатерины! Она еще и сама поглядывала на Рейнгольда Левенвольде с тем завлекающим выражением своих ярких голубых глаз, которое, по мнению многих мужчин, делало ее неотразимой.

Однако ее кокетство было обречено на провал. Рейнгольд Левенвольде ненавидел все русское, а Елисавет была не только наполовину русской по крови (это еще простительно, поскольку не ее вина), но и вела себя как русская!

Строго говоря, в поведении ее матушки тоже было маловато европейской изысканности, а тем паче – германской сдержанности. Однако здесь вполне уместна латинская поговорка: «Quod licet Jovi, non licet bovi», означающая «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку».

Елисавет была отвергнута одним мановением ресниц Рейнгольда – довольно длинных и напоминающих стрелы. А вот на фрейлину Лопухину его серые глаза устремлялись с тем же страстным выражением, которое он читал в ее голубых очах…

Конечно, оба они опасались ревности императрицы, однако обстоятельства благоприятствовали любовникам: Екатерина чувствовала себя плохо, ей на какое-то время стало не до галантных утех, и этим вовсю пользовались дерзкий Рейнгольд и его авантюрная подруга. Случайные свидания Наталья устраивала так лихо, что ей мог позавидовать сам господин Случай. В нужное время находилась и пустая каморка, и удобный топчан, и слуги были разосланы с самыми неотложными поручениями, и муж либо спал беспробудно, испив кваску, поднесенного заботливой (ха-ха, заботливой!) супругой, либо бражничал с нежданно (ха-ха, нежданно!) явившимся другом, либо получал внезапный (ха-ха, внезапный!) вызов во дворец… Наталья набрасывалась на Рейнгольда, как фурия на свою жертву. Она ничего не боялась, и, наверное, если бы даже в разгар любовных утех их застал Степан Васильевич, не замедлила бы с оправданием, да таким веским и убедительным, что Лопухин извинился бы и вышел…

Любовникам совершенно не мешало в разгар ласк, что на шее у Рейнгольда болтался миниатюрный портрет императрицы, пожалованный ему как признание его особенных заслуг.

Напротив! Алмазы, которыми была усыпана рамка портрета, придавали особенный блеск их отношениям.

Не стоит обольщаться: и галантный Левенвольде гулял при этом налево, и Наталья отнюдь не являлась образцом верности возлюбленному Рейнгольду (как и не возлюбленному Степану). У нее было множество любовников – совершенно в духе того времени, когда верность одному мужчине считалась при дворе нелепостью. Брат Рейнгольда, Карл-Густав Левенвольде, тоже был ее покорным рабом, шептались насчет консула Рондо, да еще и другие имена называли… преимущественно иностранные, ибо Наталья питала столь же стойкое отвращение ко всему русскому, как и ее милый друг.

«Господи, ну что находят мужики в этой накрашенной кукле?» – вяло недоумевал порою ее заброшенный супруг Степан Васильевич, у которого на лысеющей голове выросло уже столько пар рогов, что это сделало его философом поневоле. Впрочем, он не мог отрицать, что Наталья необычайно умна тем практическим немецким умом, который делал из нее хорошую хозяйку, рачительно ведущую дом, и позволял удерживать место первой красавицы столицы, увеличивая число своих доходов и без помощи кошелька законного супруга. Степан Васильевич давно и со многим смирился и даже научился извлекать пользу из увлечений жены. Он не сомневался, что рано или поздно Наталья вытащит его из московской заплесневелой скуки, и не препятствовал ей добиваться этого любыми дозволенными и недозволенными средствами.

А между тем все решилось волею Провидения. Болезнь государыни довела ее до смерти. В последние минуты Екатерина отдала трон тому, кто долгие годы пребывал лишь жалким приживалом при дворе: великому князю Петру Алексеевичу, сыну злополучного царевича Алексея.

Тотчас возросло при дворе значение Лопухиных – как родственников некогда опальной Евдокии Федоровны, теперь обласканной и возвеличенной внуком. Степан Васильевич немедля воротился из московской ссылки и сделался камердинером юного императора. Ласки и милости посыпались и на его жену, назначенную статс-дамой царевны Натальи Алексеевны, сестры Петра.

Один из Левенвольде, Карл-Густав, стал камергером при дворе Петра, а вот обворожительному Рейнгольду пришлось отъехать в свои лифляндские имения. В отличие от своего брата он не обладал государственным умом и был просто, выражаясь по-французски, папийом – бабником, легкомысленным повесой, которому красота и обольстительность вполне заменяли ум и талант. Наталья Федоровна волею-неволею заменила младшего брата старшим, однако изредка наезжала в Лифляндию, где отдыхала от придворных передряг.

Да, жизнь Лопухиных при дворе всем была бы хороша, кабы не схватились они с сестрой Петра, великой княжной Натальей Алексеевной.

Ссора произошла из-за невесты императора. К тому времени, к 1728 году, Петр уже отделался от навязанной ему завещанием императрицы Екатерины дочери Александра Даниловича Меншикова Марии, которую в минуты доброго расположения называл мраморной статуей, а в минуты недоброго – ледяной куклой. И отец, некогда всевластный Алексашка, и дочь пребывали в ссылке в жутком Березове, а вопрос о новой невесте Петра оставался жизненно важным, ибо означал безусловное приближение к царю и возвышение одной из многочисленных семей, боровшихся за влияние на неокрепшую душу императора, а значит, за власть.

Котировались и иноземные принцессы. А также принцы! Ведь Наталья Алексеевна, пусть еще и не засидевшаяся в девках (ей было четырнадцать лет), очень хотела замуж. Она находилась под сильным влиянием испанского посланника де Лириа, а оттого самым подходящим женихом казался ей испанский инфант Дон Карлос. Поговаривали даже о приезде инфанта в Москву, хотя со стороны испанцев не было сделано никакого шага к осуществлению сего брака: по правде сказать, союз с русской великой княжной Испанию не интересовал.

Однако увлеченность Натальи Алексеевны мифической идеей брака с испанским принцем была настолько сильна, что она даже поссорилась на этой почве со Степаном Лопухиным.

Вина за ссору, впрочем, лежала более на англичанах. Они очень любили распространять слухи о том, что происходит (или не происходит) при русском дворе. А в фантазиях не стеснялись!

И вот однажды барон Остерман явился к де Лириа и, давясь от сдерживаемого смеха, сообщил: в Европе ходят слухи, будто ему поручено начать с посланником переговоры относительно женитьбы царя на испанской инфанте, поскольку ее брак с португальским принцем не состоялся!

Де Лириа вытаращил глаза. Безумие слухов заключалось в том, что никакой инфанты и в помине не было, у испанского короля имелся только сын, о дочери там и не помышляли! Однако до тех пор, пока Остерман не начал во всеуслышание смеяться над этой глупостью, повторяя: «Дай бог, чтобы ее католическое величество родила дочь, чтобы отдать ее нашему императору!», разговоры об испанской невесте ходили и по Кремлю. Некоторые, в числе коих был и Степан Лопухин, восприняли слухи всерьез.

Он немедленно донес их до жены.

Наталья Федоровна так и взвилась. Иноземная жена – это то, что нужно! Она ослабит влияние на императора старого русского боярства! Может быть, вернет из ссылки Рейнгольда… Но тут путается в ногах Наталья Алексеевна со своей влюбленностью в Дон Карлоса. Если царевна выйдет за испанца, значит, император станет искать русскую жену. Его вынудят к этому, ибо двух браков царствующих особ с иноземцами Россия не потерпит. Хоть и не старые нынче времена, а все же жди тогда набата! Значит, надо остудить в царевне страсть к испанскому жениху, и чем скорей, тем лучше.

Будь у нее время и подходящие люди, Наталья Федоровна обставила бы дело более тонко и закрутила бы интригу с тем блеском, какой она так любила. Однако под руку попался только родной муж. Наталья Федоровна науськала его, наставила, дважды заставила повторить, что и как говорить, однако Лопухин оказался слишком неуклюж для тех замысловатых па, которые жена заставляла его выплясывать.

Он явился в покои великой княжны и с порога завел речь об испанцах. Наталья Алексеевна мигом возбудилась и принялась обсуждать свои матримониальные планы. И тут, вместо того чтобы издалека намекнуть на неподходящий климат, дурные привычки испанца и даже – ходят такие слухи! – некую странную болезнь, которая подтачивает его организм, Степан Васильевич сурово брякнул, что состояться может только один союз с испанским двором: либо брак императора с инфантой, либо – великой княжны с Дон Карлосом. Однако поскольку брат обладает в этом случае преимуществами над сестрой как мужчина, к тому же речь идет о союзе государственном, то предпочтение, естественно, будет отдано браку русского царя с испанской принцессой, а не замужеству великой княжны.

Спустя несколько дней де Лириа разъяснил нелепость всех этих предположений и сообщил, что инфанта – миф. Однако, как это ни странно, Наталья Алексеевна, чувство юмора которой все наперебой восхваляли, успела его где-то порастерять либо порастратить на что-то иное. Она затаила злобу против Лопухина и намерилась довести случившееся до сведения своего брата-императора. Якобы это Лопухин нарочно завлекал ее россказнями о возможном браке с Дон Карлосом, а для брата выдумал инфанту! Наталья Алексеевна хотела просить Петра взять себе другого камердинера, отказав Лопухину в должности.

«Она очень обижена и положила себе непременно отмстить Лопухину, – доносил де Лириа своему двору и прибавлял шутливо: – Вот каким невероятным спросом пользуются при русском дворе испанские принцы и принцессы!»

Однако Лопухиным было не до шуток. Император находился под очень сильным влиянием сестры, собственным разумением не отличался, поэтому вполне мог избавиться от Степана Васильевича. Нрав у него был крутенький, и уж если он столь беспощадно расправился с Меншиковым, которого прежде смиренно называл «батюшкой», то на дальнюю родню запросто плюнет и упечет еще подальше, чем студеный Березов!

Вот это был удар… Наталья Федоровна властной рукой отстранила проштрафившегося муженька и сама ринулась к царевне – объясняться. Та сидела надутая и принять Лопухину не пожелала. Это передала Наталье Федоровне ближайшая фрейлина царевны Анна Крамер. К слову сказать, она некогда была любовницей Петра I и считалась ближайшей подругой Модесты Балк. Теперешнюю госпожу свою она втихомолку ненавидела, а с Лопухиной у Крамер отношения были наилучшие.

– Не примет, нет, – покачала головой Анна, выходя. – Злая сидит, такая злая – и не подойди. Яблоки ест моченые, да и то перебирает одно за другим. Ругается: любит она-де белый налив, а ей антоновских прислали! Государь же пока на охоте, через два дня ждем. Вот тогда, говорит, пойду к брату да и все скажу ему на Лопухиных.

Наталья Федоровна обменялась с Крамершей (так звала свою фрейлину царевна) понимающими взглядами и ушла. Спустя несколько часов из дому Лопухиных была прислана нарядная корчажка, полная отборного белого налива, замоченного так, что оторваться от яблочек было невозможно. Готовила их старая-престарая нянька Натальи Федоровны, всю жизнь от нее не отходившая и даже разделявшая с нею ссылку в Колу. Слуга просил Крамершу не сказывать царевне, от кого яблочки, – дескать, Наталья Федоровна особа скромная, выставляться не любит…

Наталья Федоровна была особа скромная, а Крамерша – сообразительная. Она промолчала бы и без всякого предупреждения!

Спустя два дня молодой император вернулся с охоты и узнал, что царевна Наталья Алексеевна внезапно занемогла. В приемной день и ночь толпился народ, чрезвычайно интересуясь состоянием ее здоровья. Лопухины стояли тут несходно. И вот какое любопытное приключилось совпадение: стоило Наталье Федоровне Лопухиной наведаться в покои великой княжны и пошептаться с Крамер, как больной непременно становилось хуже. С другой стороны, лейб-медика его величества Лаврентия Блументроста давно и во всеуслышание называли полным медицинским ничтожеством…

Спустя малое время Наталья Алексеевна умерла. И всеми было замечено, что с тех пор муж и жена Лопухины, доселе громко и шумно ссорившиеся, даже и публично, как-то внезапно сдружились и только и делали, что о чем-то тихо меж собой перешептывались.

О чем же вели меж собой беседы вдруг поладившие супруги? Уж не о том ли, что над Петром все большее влияние забирали Долгорукие, а ведь это были отъявленные соперники Лопухиных?..

Сам Степан Васильевич, который хотя и был женат на чистокровной немке-протестантке, хотя и дружился-водился через нее с Карлом-Густавом Левенвольде, Остерманом и прочими немцами, прижившимися при дворе, все же не мог избавиться от свойственного всем русским, глубоко укоренившегося, исконного недоверия к чужестранцам. Однако даже он понимал: в сложившемся положении дел выгоднее держать именно сторону чужеземную – тем паче что немцы в лице Остермана мечтали бы видеть на престоле фигуру самую что ни на есть русскую (правда, изрядно онемечившуюся!), а именно – дочь царя Ивана V Алексеевича Анну, герцогиню Курляндскую.

Однако это пока что были одни лишь мечтания.

Неведомо, как пошли бы дальше дела в России, когда бы однажды утром камердинер императора Петра II Лопухин, придя будить своего господина, ночевавшего в Горенках, в доме князя Алексея Григорьевича Долгорукого, не обнаружил в его постели молодую особу. Это была дочь хозяина, княжна Екатерина Алексеевна.

Император имел вид откровенно обалделый и таращил непонимающие глаза на свою ночевальщицу; княжна Екатерина изо всех сил старалась покраснеть; очень кстати объявившийся тут же князь-отец хватался за сердце и топал ногами – то ли в негодовании, то ли не в силах сдержать восторга… На другой день все посланники иноземных государств отправили в свои кабинеты срочные сообщения о том, что государь Петр Алексеевич принял решение жениться на княжне Долгорукой.

Итак, князь Алексей Григорьевич добился-таки своего! Не мытьем, так катаньем!

Похоже, никто этим счастлив не был, кроме него самого. Жених и невеста друг от друга отворачивались. Остерман с трудом скрывал ужас. Наталья и Степан Лопухины снова начали шушукаться и дружиться, а старая нянька, готовившая моченые яблоки (кстати сказать, государь был до них такой же большой охотник, как и сестрица-покойница), была удостоена долгой беседы своей воспитанницы…

Однако мастерство старухи не понадобилось. Злая судьба Петра сама распорядилась его жизнью – люди только лишь самую малость помогли ей…

Дело было так.

6 января, на празднике Водосвятия, царь жестоко простудился. Лопухин не отходил от него. Пользовавший императора лекарь Николас Бидлоо, приглашенный вместо отставленного Блументроста, настрого наказал ни в коем случае не отворять окна и не допускать ни малейшего сквозняка.

Немедленно после его ухода Степан Лопухин послал нарочного домой с малой записочкой жене. Ответ Натальи Федоровны привез барон Андрей Иванович Остерман, находившийся в это время у Лопухиной.

По знаку Остермана Степан Васильевич отпустил истопника и сам подсел к голландке, которая отапливала опочивальню больного императора. Вскоре в тесной кремлевской каморке было не продохнуть!

Петр, который то приходил в себя, то вновь погружался в забытье, открыл глаза.

– Андрей Иваныч… – пробормотал он, глядя на барона Остермана, стоявшего у запертого окошка в тщетной попытке поймать хоть глоток воздуха. – Андрей Иваныч, я жив еще?

Остерман растерянно оглянулся на замершего Лопухина, потом приблизился к постели:

– Вы живы, ваше величество, и, даст бог, поправитесь.

Лопухин закашлялся.

– Чего перхаешь, Степан Васильевич? – чуть слышно спросил Петр. – Тут не продохнуть, а ты кашляешь. Окошко отворите, а? Дышать ведь нечем, до чего натопили. Дурно мне…

Остерман оглянулся. Лопухин сидел на корточках у печи и смотрел на него, чуть приоткрыв рот.

Остерман пожал плечами:

– Ну что я могу поделать с волею вашего величества?

Этого было достаточно, чтобы Лопухин поднялся с корточек, приблизился к окну и дернул створку во всю ширь.

Наружу вырвался клуб пара, а в комнате вмиг сделалось прохладнее.

– Ого! – тихо засмеялся Петр. – Хорошо как! Нет… – Голос его вдруг упал. – Нет, студено. Закрывайте.

Лопухин с силой захлопнул окно.

– Степан Васильевич весьма послушен воле вашего величества, – усмехнулся Остерман.

Окно было открыто не более пяти минут. Но и этого вполне хватило, чтобы Россия лишилась своего государя…

…Теперь, когда страна осталась без власти, надлежало действовать спешно. И спешно решать, кого посадить на трон. Сын Анны Петровны, Петр Гольштинский, и его тетушка Елисавет были отвергнуты: первый из-за того, что герцог, отец его, непременно потребовал бы для себя регентства, а вторая – из-за своего легкомыслия («Хотя б и надлежало ее высочество к наследству допустить, да как ее брюхатую избрать?»). Члены Верховного совета обратились к герцогине Курляндской (на которую и делал ставку Остерман, а значит, и Лопухин!) с предложением сделаться правительницей, но подписать «кондиции», ограничивающие ее власть.

Составить «кондиции» задумал самый влиятельный член Верховного Тайного совета князь Дмитрий Михайлович Голицын. Их решено было отправить Анне в Митаву с тремя депутатами от Верховного совета, сената и генералитета.

Выехать депутатам предстояло наутро.

Павел Ягужинский, один из сенаторов, явился после заседания домой очень взволнованный и тотчас рассказал обо всем, что происходило на совете, жене. Она была умнейшая женщина, дочь бывшего канцлера Головкина, и он ей во всем доверял.

Стоило ему уснуть, как Анна Гавриловна Ягужинская велела очинить ей перо и подать чернил с бумагою, несколько минут торопливо писала, а потом послала доверенного слугу к своей лучшей подруге – Наталье Федоровне Лопухиной. В записке было рассказано и о заседании совета, о «кондициях», о скором выезде гонцов в Митаву…

Вскоре после этого дама в черном плаще с капюшоном постучала в дом, где жил Карл-Густав Левенвольде.

Слуга впустил ее беспрекословно, ибо видел и прежде. Он не знал, конечно, ее имени, однако мог догадываться, что дама сия занимает высокое положение и, конечно, женщина замужняя, ибо она всегда появлялась здесь тайком и ненадолго. Но еще ни разу ее визит не был столь краток! Не минуло и десяти минут, как она выбежала вон. А вслед за тем господин Левенвольде торопливо написал какое-то письмо, потом вызвал к себе своего камердинера Фердинанда, которому доверял больше, чем прочим, пошептался с ним, и Фердинанд, вскочив верхом на коня, канул в ночь. Он вез за пазухой письмо Карла-Густава и держал путь в лифляндское имение Левенвольде, где скучал красавец Рейнгольд.

Прочитав, что написал брат, младший Левенвольде приказал седлать себе коня и тотчас унесся в Митаву, словно был не знатным вельможей, а самым обычным курьером.

Впрочем, нынче было не до церемоний! Предстояло немедля сообщить герцогине Курляндской о том решении, которое было принято относительно ее особы в Санкт-Петербурге, предупредить, чтобы она не боялась «кондиций» и не относилась слишком серьезно к тому слову, которое ей придется дать «верховникам». Более того! Рейнгольд уговаривал Анну Иоанновну подписать «кондиции», чтобы потом уничтожить их и провозгласить себя императрицей.

Таким образом, уже за сутки до того, как к Анне Иоанновне с тем же предложением прибыли гонцы от дружественно настроенного к ней Павла Ягужинского и Феофана Прокоповича, сторонника неограниченной монархии, и за двое суток, прежде чем в Митаве появились официальные представители «верховников», герцогиня Курляндская уже знала и о «кондициях», и о том, что подпишет их, а впоследствии уничтожит, чтобы сделаться всероссийской императрицей, и щедро вознаградит тех, кто был в эти тяжелые, неопределенные минуты на ее стороне: Карла и Рейнгольда Левенвольде, Степана Лопухина, ну и, конечно, таинственную даму в черном плаще…

Дамой этой, как легко можно догадаться, была Наталья Федоровна Лопухина, которая не оставила без внимания предупреждение подруги и мгновенно измыслила своим проворным умом, как сплести такую интригу, при которой будущая императрица чувствовала бы себя по гроб жизни обязанной братьям Левенвольде и, само собой, прекрасной Наталье Федоровне.

Однако сначала Анна Иоанновна делала вид, будто она покорна замыслам тех, кто возвел ее на престол. «Верховники», и в первую очередь князь Василий Лукич Долгорукий, тщательно берегли ее от сношений со сторонниками. Она должна была оставаться послушной игрушкой в их руках! Однако у Анны Иоанновны были сторонники и сторонницы, которые мечтали удалить «верховников». Василия Лукича обвели вокруг пальца именно женщины. Сестры Анны, Прасковья, Екатерина, жена Ягужинского, а главное – фрейлина Лопухина.

Наталья Федоровна измыслила поразительный план, как передавать правительнице записки от ее сторонников, как наставлять ее и поддерживать. Именно она предложила использовать огромную привязанность, которую Анна Иоанновна питала к Эрнесту Бирону и его семье.

Надо сказать, что у жены Бирона Бенинги некоторое время назад появился новорожденный ребенок. Младенец родился еще в Митаве, и знающие люди могли бы побиться об заклад, что истинной его матерью была именно Анна Иоанновна, а Бенинга лишь воспитывала его как своего. Говорили, что это у Биронов в обычае и Бенинга ничего не имеет против: как-никак отцом этих детей был ее собственный муж Эрнест-Иоганн, так что они ей и впрямь почти родные!

Этого ребенка каждое утро приносили к Анне Иоанновне. По замыслу Лопухиной. Он и был почтальоном. В его пеленки прятали записки с воли. Анна Иоанновна уносила дитя в свою спальню, где не было соглядатаев, там читала записки, там писала ответ. В конце концов ниспровержение «верховников» было подготовлено!

Да, авантюра удалась, все сбылось так, как мечталось. Оба Левенвольде стали важнейшими советниками императрицы по всем основным государственным мероприятиям вместе с Бироном, Минихом, Остерманом. Кроме того, Карл-Густав выполнял за границей дипломатические поручения, Рейнгольд был произведен в обер-гофмаршалы, пожалован орденом Андрея Первозванного и назначен управлять соляными доходами.

Лопухин некоторое время оставался действительным камергером двора, однако спустя некоторое время был назначен кригс-комиссаром по морскому ведомству. Затем он получил ранг вице-адмирала и был удостоен чести присутствовать в Адмиралтейств-коллегии.

Его жена, роман которой с Левенвольде возобновился с новым пылом, была счастлива не только от любви. Для нее вместе с Анной Иоанновной пришло самое благоприятное время! 25 февраля та стала императрицей, а уже 6 марта назначила своих первых статс-дам: Наталью Лопухину и Анну Ягужинскую.

Страсть Натальи и Рейнгольда скоро стала напоминать прочное супружество.

Их привязанность была поистине нерушима. Оба не только с прежним удовольствием проводили время в постели и устанавливали при дворе новые моды (Наталья Федоровна слыла первой красавицей, а ее любовник – первейшим щеголем), но и были хорошими друзьями, вернее, сообщниками в политических интригах, плавно лавируя, в зависимости от положения дел, то к Бирону, то к Миниху, то к Остерману, но ни в коем случае не забывая себя. Что и говорить, Наталье Федоровне было очень лестно прослыть такой государственной дамой, какие, сколь она слышала, вертят своими любовниками в Европе: королями, министрами, посланниками… Ей пока это удавалось: Левенвольде-младший шагу не ступал, не посоветовавшись со своей подругой.

Его вообще-то все считали гулякой и игроком: ну в самом деле, он спустил, играя в карты, почти все состояние, жил в свое удовольствие и прекрасно устраивал придворные праздники. В 1740 году, когда, по случаю заключения мира с Турцией, раздавали награды высшим сановникам, Рейнгольд получил от императрицы бриллиантовый перстень ценою в шесть тысяч рублей!

Однако он был способен и думать. Между прочим, именно этой троице – двум Левенвольде и Наталье Федоровне, обеспокоенным судьбой правления династии Иоанновичей (а значит, собственными судьбами!), – пришло в голову наставить императрицу, твердо заявившую о своем намерении никогда не выходить замуж, ибо это означало расстаться с ее возлюбленным Бироном, приблизить к себе ту самую Елизавету-Екатерину-Кристину, которую Наталья Федоровна когда-то знала совсем малышкой. Теперь ее окрестили по православному обряду, назвали Анной Леопольдовной, поселили при дворе и начали готовить к участи наследницы, принцессы и правительницы. Именно Левенвольде сыскал для нее супруга – принца Антона-Ульриха Брауншвейгского.

Наталья Федоровна встретилась с женихом в приватной обстановке и внимательно к нему пригляделась. Ревнивец Рейнгольд находился в той же комнате и исподтишка поглядывал на любовницу.

Наталье было смешно. Может, Антон и будущий правитель России, однако слишком бесцветен, долговяз и прост. Двух слов не свяжет. Малышка Лизхен (теперь Анна Леопольдовна, ах, простите!) еще намается с ним.

– Не бог весть что, конечно, – откровенно сказала Наталья Федоровна принцессе, – но уж лучше, чем сын Бирона Петр…

Анна скрепя сердце согласилась выйти за Антона-Ульриха.

Наталья Федоровна с восторгом занималась делами государственными, особенно если они были хотя бы косвенно сопряжены с любовными. А муж ее продолжал с ожесточением чесать свою шишковатую макушку…

Как-то раз на куртаге у императрицы жена английского посланника леди Рондо, узнав, что госпожа Лопухина недавно родила ребенка, спросила у Степана Васильевича, как здоровье его жены.

Кригс-комиссар и вице-адмирал, бывший изрядно навеселе, пожал плечами:

– Зачем вы спрашиваете об этом меня? Спросите лучше графа Левенвольде, ибо ему сие ведомо лучше, чем мне!

Увидев, как вытянулось лицо его скандализированной собеседницы, он только хмыкнул:

– Что ж! Всем известно, что это так, и это меня ничуть не волнует.

Кстати, Лопухин правильно делал, что не волновался, ибо сей внебрачный младенец не зажился на свете.

Наталья Федоровна довольно скоро утешилась в новых ласках милого Рейнгольда – и новых политических интригах. События следовали одно за другим слишком быстро!

Умерла Анна Иоанновна. Регентом при наследном императоре Иване VI Антоновиче был назван Бирон, однако через месяц его низложили и отправили в ссылку. Правительницей и регентшей стала Анна Леопольдовна.

На эту не очень смышленую девочку Наталья Федоровна посматривала свысока. Ведь она знала новую правительницу с детства! Не нравилось Лопухиной, что Анна вообще не занимается серьезной государственной деятельностью, что потонула в своей страсти к Линару, что восстанавливает против себя русских…

Наталье Федоровне было в то время сорок два года: она умудрилась сохранить свою легендарную красоту и при этом отлично разбиралась в людях, окружавших престол, и в мотивах их поступков. Что она, что Рейнгольд Левенвольде (Карл-Густав в ту пору уже умер) отлично видели, какую опасность для немецкой партии может собой представлять легкомысленная Елисаветка. Они предостерегали Анну Леопольдовну, но та не вняла и этим предостережениям, как и словам своего любовника Мориса Линара. Но чтобы отблагодарить свою попечительницу и старинную подругу за заботу, Анна подарила Лопухиным отписную Глумовскую волость в Суздальском уезде. А затем Степана Васильевича произвели в генерал-поручики.

Наталья Федоровна, сразу забывшая про Елисавет, и ее муж упивались этими милостями, однако не понимали очевидного: их благополучие основано только на расположении власть имущих, а потому непрочно! Падут венценосные благожелатели – исчезнет и благополучие…

Эта очевидная истина сбылась в ночь на 25 ноября 1741 года. Гвардейский переворот, возведший на престол Елисавет, свалил всех покровителей Лопухиных и их близких друзей, губительно отразился на всей их, казалось бы, так отлично налаженной жизни.

Левенвольде был заключен в крепость, предан суду и приговорен к смертной казни. Его обвинили в противозаконном устранении от престола дочери Петра Великого, во внушении правительницам Анне Иоанновне, а потом и Анне Леопольдовне мыслей объявить себя императрицами, в доносительстве о намерениях Елизаветы… Вскоре новая императрица смягчила приговор, заменив смертную казнь лишением чинов, орденов, дворянства и имений, а главное – ссылкой в Соликамск.

Рейнгольд Левенвольде был отправлен по этапу, совершенно уничтоженный нравственно, враз постаревший, разбитый свалившейся на него бедой…

Остерман, которого избавили от казни только в последнюю минуту, уже на эшафоте, также был лишен всех чинов и званий и сослан в Пелым.

Степана Лопухина арестовали в самую ночь переворота, продержали под арестом несколько месяцев и только после строгого допроса о целях его происков при дворе, о причинах, сближавших его с Левенвольде, и о пожаловании ему и жене поместья отпустили на свободу – с приказом жить в Москве.

Поместье отняли. В скором времени Лопухину предложено было принять новое назначение: отправиться губернатором в Архангельск. Но это слишком напоминало ту прежнюю, незабвенную – бр-р! – ссылку в Колу, и он предпочел подать в отставку. Просьбу его удовлетворили: Лопухин был отставлен генерал-поручиком «без повышений».

Пострадал и сын Лопухиных, Иван, бывший при Анне Леопольдовне камер-юнкером в чине полковника.

О жизни Натальи Федоровны тех времен не слишком проницательный современник написал так:

«Толпа вздыхателей, увлеченных фантазией, постоянно окружала красавицу Лопухину; с кем танцевала она, кого удостаивала разговором, на кого бросала даже взгляд, тот считал себя счастливейшим из смертных. Молодые люди восхищались ее прелестями, любезностями, приятным и живым разговором, старики также старались ей нравиться; красавицы замечали пристально, какое платье украшала она, старушки рвались с досады, ворчали на мужей своих, бранили дочек…»

Не забудем: даме этой было сорок три года. Поразительная женщина!

А впрочем, это был только внешний блеск и наружное веселье. Наталья Федоровна, лишившаяся возлюбленного и своего высокого положения, чувствовала себя униженной и обиженной в услужении у ненавистной Елисаветки, а оттого и позволяла себе порою срываться – то от недостатка сдержанности, то от переизбытка гордыни, которая продолжала переполнять ее душу. Наталья Федоровна хранила у себя вещи сосланного Левенвольде и, перебирая их, изводила себя воспоминаниями о минувшем счастье, лелеяла свою ненависть к императрице.

О, те едкие, словно царская водка[6], словечки, коими она честила императрицу в присутствии сына или подруги Анны Ягужинской, теперь Бестужевой, были вполне обыденными! Немало оставалось в Петербурге лиц, враждебных новой государыне. Их отношение к правительству, ядовитые замечания о характере жизни и двора Елизаветы, ее министров и приближенных порою выражались не только в кругу своих, но и при посторонних. Посланники иностранных государств частенько принимали всю эту болтовню чрезмерно серьезно. Так, маркиз Антоний Ботта с пеной у рта уверял двор Марии-Терезии, что Елизавета Петровна не задержится у власти, а на смену ей скоро вновь придет партия Ивана Антоновича, сторонники которого рассчитывают насладиться властью за время долгого регентства при малолетнем императоре.

Сказать по правде, Ботта и сам иногда поддерживал, а то и заводил эти разговоры со своими русскими знакомыми. Он частенько езживал к Наталье Лопухиной, которую считал исключительно красивой и умной, и говаривал с ней об участи брауншвейгской фамилии и намерении ей помочь.

Наталья Федоровна ответила:

– Коли вы в силах, то постарайтесь для начала хотя бы принцессу выпустить и доставить домой, в Мекленбург, а в России кашу заваривать и беспокойства делать не надобно.

Что-то подсказывало ей: сейчас надо спрятать в карман авантюризм и болезненную склонность к интригам! Надо какое-то время сидеть тихо, потому что Елисаветка окружена верными людьми, которые возвысились вместе с ней, а потому старательно оберегают теперь от падения и ее, и, само собой, себя. А вот бедняжку Лизхен, то есть Анну Леопольдовну, ей было искренне жаль. Погибать в заснеженных Холмогорах без всякой надежды на счастье, в разлуке с любимым Морисом – это ли не кошмар?

Ведь Наталья Федоровна и сама тосковала в разлуке с любимым Рейнгольдом, оттого и просила Ботта помочь малышке Лизхен, в которой видела подругу по несчастью.

Ботта, который завидовал лаврам французского посланника Шетарди, некогда помогавшего Елисавет в завоевании престола, горделиво отвечал, что просто-таки спать не сможет, коли не только не вывезет Анну Леопольдовну из Холмогор, но и не вернет ее на трон!

Конечно, все приверженцы прежней династии, прежде всего Наталья Федоровна, мечтали о перевороте. Все они – и прежде всего Наталья Федоровна! – костьми легли бы ради этого! Но пока это оставалось лишь в области светской болтовни и авантюрных мечтаний. Не верила Лопухина в возможность переворота, что бы ни говорил Ботта сыну и Анне Гавриловне Бестужевой! Однако Ботта включал известия об этих мечтаниях в свои донесения.

К словам Ботта в Европе прислушивались, и вскоре они стали известны при французском и прусском дворе. А надо сказать, что обе эти страны считали себя обиженными новым царствованием в России. Должность вице-канцлера при Елизавете исполнял граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, который всячески пытался умалить значение Франции и Пруссии как в России, так и в Турции и Швеции. И действовал он вполне успешно. Ни подкупы, ни интриги, ни уговоры не давали результатов. Начались между французами и пруссаками разговоры о том, что такого зловредного вице-канцлера надобно каким-то образом убрать – но не убить, а скомпрометировать настолько, чтобы сама мысль о союзе с Австро-Венгрией (а к этому Бестужев был весьма расположен!) показалась Елизавете отвратительной, чтобы она вновь упала в жаркие объятия прежних франко-прусских друзей…

Интригу завели уполномоченный в делах Франции в России д’Аллион и прусский посланник барон Мардефельд. Они связались с лейб-медиком Елизаветы Арманом Лестоком, который нашел нужное лицо для осуществления интриги. Это был курляндец, поручик кирасирского полка Яков Бергер. Найдены были и ближайшие подходы к тому, чтобы сделать подкоп под Бестужева.

Интриганы рассуждали так: брат вице-канцлера, Михаил Петрович, недавно женился на Анне Гавриловне Ягужинской. Анна Гавриловна – ближайшая подруга статс-дамы Лопухиной, которая известна как ярая неприятельница Елизаветы, отнюдь не стесняющаяся в выражениях по поводу императрицы. Если удастся связать скороспелые и дерзкие утверждения Ботта с болтовней Лопухиной и Ягужинской, дело можно считать слаженным.

Однако просто сказанные где-то слова об императрице, пусть и злопыхательские, были недостаточным основанием для всероссийского и тем паче для европейского скандала. А ничем меньшим поколебать Бестужева и авторитет Австро-Венгрии было невозможно. Показания должны были дать на себя сами обвиняемые!

Лесток очень неплохо знал Лопухину. Он был свидетелем недавнего безобразного случая со срезанной розой. И прекрасно видел суть его: чисто женские штучки, обыкновенная бабья ревность императрицы к чрезмерно красивой сопернице, которая вдобавок ко всему некогда восторжествовала над ней в делах любовных. Такого Елизавета, в душе пожизненно остававшаяся прежней вздорной и мстительной Елисаветкой, не могла простить никогда. Тем паче что всем было известно: Лопухина по-прежнему любит Рейнгольда Левенвольде и чает его возвращения в свои объятия…

На этой любви Лесток и иже с ним решили сыграть прежде всего.

Он вспоминал слухи, которые ходили о былых авантюрах, устроенных этой прожженной интриганкой, и помирал со смеху: никто не усомнится, что именно она учинила очередную проделку! Против Натальи Федоровны начинала работать ее собственная скандальная слава.

Бергер втерся в доверие к Ивану Лопухину (сделать это было нетрудно, ибо Иван только внешне напоминал красавицу и гордячку матушку, а по натуре был сущим сыном своего слабовольного, приверженного к неумеренному питию отца), провел с ним вечерок за несчетными рюмками вина, а также многочисленными кружками пива, а потом пожаловался на судьбу: его-де назначают на службу в Соликамск, а ехать туда ему нипочем не хочется, хоть и придется, конечно…

Иван встрепенулся. Пристрастия его матери не были для него тайной, к тому же он с почтением относился к изгнаннику Левенвольде. Иван сообщил Наталье Федоровне, что может статься оказия в Соликамск.

Это известие было просветом в непроглядной мгле, окутавшей ее любовь. Наталья Федоровна написала письмо – в нем не было ничего о политике, только слова нежности и ободрения, надежды на будущее, однако в самой этой надежде мог быть сокрыт очень опасный намек, ибо возвращение Левенвольде, конечно, возможно было только при полной перемене власти в России.

Этого тоже оказалось мало Лестоку. И Бергер принялся в злачных местечках вести опасные беседы с Иваном.

Увы, того нетрудно было заставить развязать язык мнимым сочувствием и тем же винищем! Уже после второй бутылки Иван разговорился вовсю:

– Я ко двору не хожу. Отец мой писал к матушке моей, чтоб я никакой милости у государыни не искал… Нынешняя государыня любит простой народ, потому что сама просто живет, а большие[7] ее не любят…

Ну и так далее, и снова, и опять про гвардейских каналий и про то, что король прусский будет помогать императору Иоанну и что Елисавет пьет аглицкое пиво и ездит в Царское Село забавляться…

Очень хорошо, потирал руки Лесток, превосходно! А через пару дней Бергер принес новое сообщение, которое уже вполне давало основания начать дело о готовящемся государственном перевороте. Иван проболтался, что маркиз Ботта, который отъехал из России, уведомлял его матушку и отца, что Фридрих готов покровительствовать дворцовому перевороту в России в пользу своего дальнего родственника – отпрыска брауншвейгской фамилии. Теперь Ботта – австрийский посол в Берлине и, вероятно, будет там интриговать в пользу сего дела.

«Ну, господа мои, – развел руками Лесток, – если это не государственное преступление… Ну, я тогда просто не знаю!..»

Он не сомневался, что на допросе удастся выкачать из Лопухиных и Ягужинской-Бестужевой кое-что покруче. Например, заставить их впрямую оговорить вице-канцлера. А если это все же не удастся, сам факт, что в разговорах о готовящемся комплоте замешана свояченица вице-канцлера, будет значить для Елизаветы достаточно много.

25 июля 1742 года Лопухина и ее сын были арестованы на основании доноса, представленного Бергером в Тайную канцелярию.

Ивана первым привели к допросу и, напугав окриками и угрозами, получили очень важные показания. Дескать, к его матери приезжал маркиз Ботта и говорил, что не будет спокоен, пока не поможет принцессе Анне Леопольдовне, и что прусский король также будет помогать, о чем он, Ботта, стараться будет.

– А еще была при этом Анна Гавриловна, – всхлипывая, сообщал Иван, – которая сказала: «Где ж это Ботта сможет сделать?» А потом подумала и прибавила: «Что ж, может статься…»

Следователи пришли в восторг, услышав пересказ слов Бестужевой. Когда же Иван сообщил, что в гости к Наталье Федоровне ездил и муж ее подруги, Михаил Петрович Бестужев, они посчитали, что дело слажено: через своего брата вице-канцлер попался!

Лесток, который никогда не страдал отсутствием воображения, уже представлял себе казнь братьев Бестужевых: колесование Алексея Петровича, отсечение головы Михаила Петровича…

Михаила Бестужева посадили под домашний арест, Анну Гавриловну и ее дочь Анастасию перевезли в бывший дворец Елизаветы на Марсово поле и там держали в заключении. Высокомерная красавица Анастасия незамедлительно подтвердила, что Лопухина высказывалась о правительнице Анне благожелательно, а о существующем правительстве – неодобрительно. Сама Бестужева созналась только в разговоре со своей подругой Лопухиной, но отказалась признать причастность к этому делу Михаила Петровича.

Кстати сказать, Наталья Федоровна тоже всячески выгораживала мужа, отрицала его присутствие в разговорах с Ботта и вообще ссылалась на то, что речи они с маркизом вели по-немецки, а Степан Васильевич ни одного языка, кроме русского, не разумеет.

Да, эти две женщины держались поистине мужественно, чего нельзя было сказать об их детях. Иван подтверждал все доносы Бергера с готовностью, еще и прибавляя к ним что мог: дескать, поносительные слова об императрице слышал от родителей; от матери слышал похвалы правительнице Анне; о замыслах Ботта она много и часто говорила с Бестужевой; маркиза они хвалили, называли умным, а тот-де обещал денег не жалеть, чтобы освободить министров Анны Леопольдовны – Остермана да Левенвольде… Анастасия Ягужинская[8] вообще соглашалась со всем, что ей только говорили следователи, даже не слушая, и готова была взвалить на свою матушку вину чуть ли не в подготовке цареубийства.

Неудивительно, что после этого обеих подруг подняли на виску (или на дыбу). Выглядит это старинное орудие мировых пыточных дел так: человека подвешивают за поднятые кверху руки так, чтобы он до полу не доставал, да еще и груз к ногам прикрепляют, а потом бьют почем зря. Порою жертву поднимают еще выше, выворачивая руки из суставов. Как видим, для женщин не делалось исключения. Но при всем при том обе продолжали выгораживать мужей своих…

Впрочем, из уже выясненного было довольно для весьма условного судопроизводства того времени, а главное – для мстительной Елизаветы. Вот тут-то она дала волю своей ненависти к Лопухиной! Припомнила ей все: и что была племянницей Виллима Монса, и что была любима Левенвольде, и что оставалась красавицей…

О, вот что бесило, наверное, пуще всего. Именно поэтому Елизавета «рвалась с досады». Именно за это Лопухина должна быть небывалым образом унижена!

А заодно Елизавета жаждала унижения и другой женщины: Марии-Терезии, этой поистине великой императрицы и женщины, которая, увы, так явно и бесспорно превосходила дочь Петра Великого во всем: и в безупречности происхождения, и в государственном уме, и в поведении… Ведь именно посланником Австрии был маркиз Ботта, которого судили заочно.

Разбирательство дела Лопухиных – Ботта длилось довольно долго. Заключалось оно в новом и новом применении разнообразных пыток. Наконец, когда стало ясно, что никаких признаний вырвать больше не удастся, то есть сделать вице-канцлера Алексея Петровича Бестужева организатором грандиозного комплота не получится, состоялся суд. Обвиняемые были приговорены к колесованию, четвертованию или обезглавливанию – в зависимости от тяжести возложенных на них преступлений.

Однако люди опытные советовали Елизавете проявить милосердие: уж слишком очевидной была изнанка дела! Штука в том, что роль Лестока, д’Аллиона и Мардефельда оставалась затенена, совершенно явным же было обычное бабское желание Елизаветы разделаться с Лопухиной.

Да, императрица заранее знала, что проявит милосердие, однако, против обыкновения, заставила себя долго ждать. Она наслаждалась этой проволочкой… Можно представить, что чувствовали в это время обвиняемые. Они уже простились с жизнью, когда Елизавета наконец насладилась местью.

29 августа последовала высочайшая резолюция. Императрица смягчила приговор и сочла довольным следующее наказание: Степана, Ивана и Наталью Лопухиных и Анну Бестужеву высечь кнутом и, урезав языки, выслать в Сибирь. Имения конфисковать. Наказания остальных (всего по делу проходили более двадцати человек – слуг, друзей, знакомых главных обвиняемых) были значительно более легкими: скажем, Анастасию Ягужинскую всего лишь оставили под домашним арестом. А впрочем, она хорошо потрудилась для следствия! Был также издан монарший манифест, открыто называвший маркиза Ботта сообщником Лопухиных и других преступников.

31 августа 1743 года «на театре» (!!!) – так назывался в официальных документах эшафот, воздвигнутый на Коллежской площади, – была произведена расправа.

Анна Гавриловна Бестужева выказала то же достоинство и присутствие духа, с каким держалась и в застенке. В то время как палач раздевал ее, Бестужевой удалось незаметно сунуть ему золотой крест, осыпанный бриллиантами. Благодарный кат сделал только вид, что подвергает ее наказанию: кнут едва коснулся ее плеч, нож едва задел язык, так что она не потеряла способности изъясняться.

А вот Наталья Федоровна не стерпела и поддалась лютой ненависти к той, по чьей вине она терпела муки и унижения. Ох, попадись ей в это мгновение Елисаветка!.. Но под руку попался только палач, и она отвела на нем душу. Когда с нее сорвали одежду и под шутки и издевательства толпы обнажили ее стройное тело, предмет зависти и ненависти императрицы, Наталья Федоровна потеряла разум, стала отчаянно отбиваться, ударила и укусила палача.

Тот взъярился. Подручный вскинул Лопухину себе на плечи, засвистел кнут, и спина ее через минуту превратилась в кровавое месиво. На счастье, Наталья Федоровна мгновенно потеряла сознание. А потом палач сдавил бесчувственной женщине горло – и вскоре показал толпе свой окровавленный кулак:

– Не нужен ли кому язык? Дешево продам!

* * *

Анна Бестужева была сослана в Якутск и там до 1761 года медленно умирала от голода и холода, в то время как ее дочь Анастасия блистала в Петербурге, а муж разъезжал по иноземным дворам со своей любовницей.

Наталья Федоровна на всю жизнь осталась полунемой. Муж и сын ее умерли в Селенгинске. Лишь однажды, уже в 1758 году, спустя десять лет после смерти мужа, измучившись от жизни в нечеловеческих условиях, а главное, пытаясь спасти смертельно больного сына, она сделала попытку воззвать к милосердию императрицы, но Елисаветка отвергла ее просьбу о помиловании. Только по восшествии на престол Петра III Наталья Федоровна вернулась в Петербург, однако трудно было узнать в ней прежнюю красавицу и гордячку.

О чем думала она, доживая свой век среди людей, которые смотрели на нее, словно на ожившую легенду? О том ли, что помилование Елисаветки всего лишь растянуло на невероятно длинный срок ее мучения и лучше бы ей было проститься с головой в тот далекий августовский день?

О том ли, что в свое время она с такой легкостью угадывала замыслы мужчин и переигрывала их, а споткнулась на том, что, казалось бы, должна была знать лучше всего: на чисто женских штучках?

О том ли, что в свое время она как рыба в воде чувствовала себя в бурных волнах интриг, затеваемых ею же, знала, что может оступиться и погибнуть в любой миг, но не боялась и шла до конца – и в конце концов пала жертвой авантюры, которая приписывалась ей, но которой не было?..

Примечания

1

Alemannen (нем.) – алеман, германское племя (швабы), в некоторых странах так называют немцев. Алемана – танец, завезенный из Германии.

2

Иван VI Антонович (1740—1764) – российский император в 1740—1741 гг. За него правил Э. Бирон, затем мать, правительница Анна Леопольдовна. После дворцового переворота Елизаветы он был заключен в тюрьму; убит в царствование Екатерины Великой при попытке освободить его.

3

Лейб-кампанией называлась императорская лейб-гвардия.

4

Будущая Анна Леопольдовна.

5

Царевен Анну Петровну и Елизавету Петровну частенько называли втихомолку незаконнорожденными, потому что Петр женился на Екатерине уже после появления дочерей на свет, и они, таким образом, действительно родились вне брака.

6

Смесь концентрированных кислот, сильнейший окислитель, растворяет золото («царь металлов») и платину.

7

Имеются в виду аристократы, высокопоставленные люди.

8

Бог весть почему впоследствии эта особа была возвеличена и облагорожена излишне восторженными дамами-романистками!

Content

Елена Арсеньева
Авантюра, которой не было
(Наталья Лопухина)

Примечания