Елена Арсеньева

Гарем Ивана Грозного

Ни лжи, ни истины,

Ни блага, ни злодейства

Нет в мире.

Что же есть?

Лишь наше представленье

О благе и злодействе,

Об истине и лжи.

В. Шекспир. «Гамлет»

ГОН

Ату ее! Ату-у-у!

Хохот, крики, завывания, от которых кожа коней вскипала потом, собаки заходились в неистовом лае, а запоздалые прохожие, услышавшие отзвуки дикой охоты, влипали в заборы и крестились исступленно, моля Господа сделать их невидимыми для своры, несущейся мимо в погоне за добычей. Чудилось, конские копыта высекают искры из примороженной тропы.

– У-лю-лю-лю!

Зимняя ночь выпала ясная, и в свете пособницы-луны бегущая фигурка видна была далеко и отчетливо. Изредка ее скрывало сплетение заборов и плетней, и тогда сердце Ивана падало от жгучего разочарования.

«Уйдет! Неужели уйдет?!»

Но вот светлый, словно бы призрачный очерк стройного девичьего тела появлялся впереди, и из горла Ивана вновь рвался торжествующий, почти звериный крик:

– Ату ее!

Издали донесся визг отставшего меньшого брата Юрки, но Иван будто бы не слышал его по-детски обиженного зова.

Оскаленная морда солового коня, скакавшего рядом с его вороным, изредка вырывалась вперед, но Иван дергался всем телом – и этот позыв словно передавался его жеребцу, заставляя скакать еще быстрее. Да и переулочки Хамовной слободы были слишком узки, чтобы устроить здесь настоящие перегонки. Когда же улица расширялась, соловый справа и рыжий слева равнялись с ним, и Иван, покосившись, мог увидеть обезумевшие от угара погони лица Федора Овчины-Телепнева и Ваньки Воронцова. Наверное, его собственное лицо было таким же. Они видели сейчас только одно: мельканье этих оголенных девичьих ног – чтоб рубаха не мешала, беглянка подняла ее высоко, выше некуда; они хотели только одного: настичь, догнать, схватить!..

И вдруг она пропала. Только что маячила впереди, но свернула за угол – и нет ее! Иван вгорячах дал шпоры, рванул вперед с пущей прытью, но краем глаза что-то заметил под забором – и осадил разгоряченного коня.

– Вон она, вон! Гляди, лежит! – взвизгнул ошалелый от погони Ванька Воронцов, слетая с седла и бросаясь под забор. – Не уйдешь! Глянь, князюшка! Нагнали!

– Не нагнали, а загнали, – пробормотал Овчина, свесившись чуть не до земли, и в первую минуту Иван решил, что эти слова ему почудились за шумным дыханием запаленного жеребчика.

Занес ногу над холкой и, оттолкнув ногою стремя, прыгнул с седла, как в воду. Пал на колени в мягкий сугроб, всмотрелся.

Девка лежала навзничь, вцепившись в завернувшийся подол своей рубахи, словно хотела одернуть его, да раздумала. Иван скользнул взглядом по разбросанным ногам, нахмурился…

– И мне! И мне! – послышался сзади крик Юрки, затопали рядом копыта, и брат, вырвавшись из рук своего дяди и тезки князя Глинского, потянулся к неподвижному телу.

– Охолонись! – Иван отпихнул брата локтем, да так угодил в живот, что мальчишка согнулся от боли и заныл:

– Ванька, дурка! Дай мне девку! Девку хочу!

– Угомонись, милочек! – ласково зажурчал Юрий Васильевич, и Иван понял по голосу, что дядя с трудом сдерживает смех. – Будет тебе девка! Вот подрастешь малость, глядишь, и оженим.

– Оженим? – Юрушка мигом перестал кукситься. – Вправду? Тогда ладно, погожу. А на ком ожените? Я Ульку Палецкую хочу! Дадите мне Ульку?

– Ульку? – вымолвил Глинский, уже откровенно хохоча. – Да она ж дитя малое, неразумное!

– Ну так подрастет, – серьезно возразил Юрушка и дернул брата за полу. – Дашь мне Ульку, а, Ванюша?

– Будет тебе Улька, будет, – рассеянно отозвался старший брат. – Отвяжись только, ради Христа!

«Загнали, загнали… – бились в голове слова Овчины-младшего. – Неужто впрямь вот так – упала да и померла?!»

Наконец-то он решился посмотреть в лицо девушки – и невольно отпрянул, встретившись взглядом с ее остановившимися глазами. Они почему-то были серебряными, блестящими, наполненными лунным светом, и Ивану это показалось таким страшным, что он отшатнулся и невольно вскинул персты ко лбу, осеняя себя крестным знамением. Краем глаза увидал, что стоявший рядом Овчина-младший обнажил голову, – и тоже рассеянно потянул шапку с головы.

– Да как же так? – пробормотал, словно не веря. – Да как же это?

Глинский исподтишка наблюдал за старшим племянником. Загадочный парнишка произрастает! Что-то не примечал он прежде в Ивашечке особенной жалости к роду человеческому. Не далее как после Рождества, воротясь с Волока Ламского, куда ездил на охоту с ближними сановниками и дядьями, отрок вдруг объявил себя великим князем и пожелал сам править! Не только Шуйские, державшие в ту пору власть, но и братья Глинские, и Воронцовы, Федор с сыном Ванькою, любимцы Ивановы, недавно лишь возвращенные из костромской ссылки, куда их, несмотря на мольбы Ивана, упекли по приказу Андрея Шуйского, почувствовали себя так, будто на их глазах гром грянул среди ясного зимнего неба. Глинский подумал: «Не зря вспоминала сестрица Елена Васильевна, царство ей небесное: когда услышала она крик своего долгожданного первенца, разразилась вдруг страшная гроза, хотя небеса были безоблачны, ударил гром и потряс землю до основания».

А ведь тринадцать лет, великому князю только тринадцать сравнялось в августе! И не понять, чего было в его решении больше: взрослой ярости на злых честолюбцев-бояр, которые прибрали в державе власть к рукам, отправив в ссылку боярина Тучкова и обезглавив дьяка Мишурина (а ведь оба они были душеприказчиками великого князя Василия Ивановича, и расправа с ними равнялась государственному перевороту!), – или детской обиды на жестокость Шуйских, разлучивших Ивана со всеми близкими людьми, даже с мамкой его, Аграфеной Челядниной, сосланной в Каргополь и насильственно постриженной в монастырь, на хамство их, чуть ли не с ногами на постель к великому князю садившихся, ни во что его не ставивших, воспитывающих Ивана с братом, будто самую убогую чадь.

Глинский только головой покачал, вспомнив, как племянник отдал наиглавнейшего вельможу, воеводу, всесильного боярского первосоветника псарям, как метался по двору Андрей Михайлович Шуйский, осаждаемый здоровенными кобелями, а псари, быдло смрадное, с наслаждением орали:

– Ату его! Куси! Рви! – как реготали, видя, что заливается боярин кровью и наконец падает, недвижим, не в силах оттолкнуть косматого зверюгу, вцепившегося ему в горло…

Ох, как хохотал-заливался племянничек при этом кровавом зрелище! Хохотал и когда Афанасию Бутурлину по его приказанию отрезали принародно язык за ненужную болтовню. Забавник Иванушка! Любя охоту, скакал с толпой сверстников, боярских сынков, по улицам, давил детишек, баб и старух, веселился их крикам. Вот и за этой белоногой девкой погнался сам не знай зачем, гонимый припадком шалой юношеской похоти. Обыкновенная ветреность отрока, развлекаемого минутными утехами! Несмотря на годы свои, немало перебрал он баб и дев, и это раннее сластолюбие лишь подогревалось боярами, теми же Шуйскими.

А теперь… теперь уставился Иван на мертвое тело – и Глинский видит, нет, чует своим безошибочным нюхом, что тронулся племянничек, тронулся, аки лед по весне. И неведомо, радоваться этому, огорчаться ли.

Иван вытянул палец, коснулся приоткрытых неподвижных губ. Красивая… ох, какая же красивая она, эта мертвая! Чудилось, и не видел никого краше! Ни у кого не было таких алых губ, и снегово-белого лица, и холодных, серебряных глаз, и косы цвета пепла, разметавшейся по высокой груди.

Осторожно забрал в горсть рассыпающиеся пряди. Как шелк они. Ну в точности как холодный шелк!

– Ох… Что это? Святые угодники! Аринушка!

От внезапного бабьего вопля рука Ивана дрогнула, натянула косу. Голова девичья чуть повернулась – и серебро вылилось из мертвых глаз. Слезы, слезы это были… Последние в ее жизни слезы.

– Пустите! Ироды, лютые вороги! Пустите меня!

Полная женщина в черной душегрее, едва наброшенной на летник, простоволосая, растолкала остолбеневших от неожиданности юношей, с размаху упала на мертвое тело, забилась, исторгая дикие крики вперемежку с рыданиями:

– Аринушка моя! Дитятко роженое! Да что же это, Господи?!

– Погоди, баба, – пробормотал Иван, морщась от пронзительных воплей и бестолково глядя, как мечется по ее спине растрепанная пепельная коса – точь-в-точь, как у девушки. – Ты погоди…

– Сгубили! Сгубили душу невинную! Матушка Пресвятая Богородица, да что же… да как же? Ой, закатилась звезда поднебесная, угасла свеча воску ярого!

– Полно выть! – Ванька Воронцов преодолел наконец общее оцепенение, схватил женщину за плечи, приподнял. – Сам князь перед тобой, великий князь. В ноги кланяйся, слышь-ка?

– Князь? – Она высвободилась сильным рывком, обвела парней взглядом, безошибочно уставила на Ивана огромные глаза, окруженные черными тенями: – Это ты, что ли? Да какой же ты князь?! Телепнева выблядок!

Иван отпрянул – аж в глазах помутилось! Услышав имя отца, громко, испуганно вздохнул за спиной младший Овчина-Телепнев, а Глинский сунулся вперед и хлестнул женщину по лицу. Иван отпихнул дядю, наклонился:

– Прикуси язык! Слышь, баба?! Прикуси язык, не то вырву! Или с головой простишься!

– Вырвешь? – тупо повторила она. – Да ты мне уже сердце вырвал, иль не видишь? Доченька была единственная, я с ней простилась… Головы ль теперь жалеть?

– Нечаянно вышло, – Иван вздохнул с трудом. – Вот… дядя, дай ей полтину, а то рублевик серебряный. Слышишь, дядя? Кому говорю?

Глинский со вздохом полез в кошель на поясе, побренчал серебром, пытаясь на ощупь выудить монету. Ишь ты, рубля ей подавай! Хватит небось и пятака!

– Себе возьми, – разомкнула пересохшие губы женщина. – Свечку на помин поставь!

– Поставлю, поставлю, – закивал Глинский. – Рабе Божией Ирине?

– Рабу Божьему Георгию! Да Федору! Да Ивану! Да Петру! – выкрикнула женщина, переводя взгляд с Глинского на Овчину, на Воронцова, на Трубецкого. – Всем вам скоро по свечке понадобится! А ты…

Она повернулась к Ивану, и тот едва подавил желание прикрыть лицо от ее взгляда.

– А ты… Будь ты проклят! Будь вся душа твоя проклята и вся утроба! Чтоб не знать тебе покоя ни на этом свете, ни на том! Кого любить будешь, ту погубишь, а кто тебя не полюбит, та тебя и погубит!

Не было смысла в ее безумных словах, она заговаривалась, Иван знал это, а все равно – отпрянул в страхе.

– Помолчи, – не пригрозил, а словно бы попросил жалобно. – Помолчи!

И отвернулся, шагнул к коню, желая сейчас только одного – оказаться подальше отсюда. Но каждое слово било его по спине похлестче ременной ногайской плети:

– Чтоб тебе захлебнуться моими слезами! Чтоб тебе утонуть в слезах и крови! Не видать тебе счастья! Минуты покоя не знать! Как ты мою кровиночку сгубил, так и свою кровиночку погубишь! Пустоцветом отцветешь, и никто…

Она вдруг громко всхлипнула – и умолкла.

Иван оглянулся. Женщина навзничь лежала на снегу рядом с мертвой дочерью, слабо загребая руками снег. Из горла толчками била кровь. Вот дрогнуло тело, высоко поднялась грудь – и она замерла, обратив к луне остановившиеся серебряные глаза…

– Кто ее? – взвизгнул Иван, хватаясь за виски. – Кто?!

Ванька Воронцов, сноровисто тыкавший шашкою в сугроб, выпрямился, отер лезвие о полу, поглядел – чисто. Кивнул удовлетворенно и только потом поднял глаза на царя:

– Ну, я. Ткнул маленько – она и залилась.

– Зачем? Как смел?! – Иван думал взреветь, а голос сорвался до визга.

Ванька насупился:

– Кому охота слушать, чего она тут нагородила! Слыхал я про бабу сию: чаровница знатная, обавница, еретица, хитрая, блудливая да крадливая. Не отчитаешься потом от порчи небось! Я ж для тебя, князь-батюшка. Тебя ради!

Сунулся к ручке, но Иван отпихнул его.

Овчина-меньшой придержал стремя – Иван взмахнул в седло.

– Полно, батюшка, – заискивающе сказал Федька, снизу блестя испуганными, словно бы виноватыми глазами. – Ну что ты, право? Ну, жалко девку. Да что ж поделать? Не кручинься! Девок таких – не считано!

– Не считано, истинно – не считано! – подхватил Трубецкой, толкая пятками своего гривастого конька и сгоряча никак не попадая правой ногой в стремя.

Иван оскалился и вдруг так огрел вороного, что тот одним прыжком оказался впереди других. Понесся ошалело.

Ветер наотмашь хлестнул по лицу, выбивая из глаз невольные слезы.

«Закатилась звезда поднебесная, угасла свеча воску ярого!» – выло, стонало в ушах на разные голоса. Почему-то казалось, это плачут по нему. Только вот в чем беда: Иван знал, что некому, некому на всем свете уронить по нему хоть одну слезу.

Да что он разнюнился, словно малолетка?! Хуже братца Юрки: тот ни слезинки не уронил, а Иван чуть не прощения просить вздумал, когда его лаяла злоязыкая баба.

Выблядок, выблядок… Гнусное слово стучало в висках. Не впервой слышит он его, нет, не впервой. Шуйские потому тянули руки к трону, что и сами вели свой род от Александра Невского, притом от старшей линии, а не как великий князь Василий Иванович – от младшей. Да и вообще – неизвестно, Василия ли родной сын наследует престол! Андрюшка Шуйский, песья пожива, не раз болтал, будто нет в Иване ни капли великокняжеской крови, будто приблудила его матушка Елена Васильевна от своего красавца-конюшего, Ивана Овчины-Телепнева, а вот старицкий и верейский князь Владимир – законный сын Андрея, младшего брата Василия Ивановича, значит, его прав на власть больше!

«Как же так? Почему? Да я не помню себя иначе, чем на престоле!»

Выблядок, выблядок… Ни капли великокняжеской крови!

Иван резким взмахом утер лицо и выкрикнул, глядя в темень, изредка рассеиваемую огоньками сторожевых костров у дальних городских застав:

– Коли так, не буду я зваться великим князем! Царем стану! Русским царем!

На сердце у Ивана теперь сделалось легко, небывало легко. Правильно, что Воронцов приколол ту лютозлобную бабенку. Жаль, сам до этого не додумался, эх, до чего жаль! Ванька опередил его, он вечно лезет вперед, когда его не просят. Ну да ничего, придет время – Иван ему это припомнит, припомнит. Как только станет царем! И вот еще что – жениться надо. Войдет в приличный возраст – немедля женится. Чтобы была рядом теплая, ласковая. Чтоб жалела… а если придется – и оплакала бы.

Представились женские слезы, капающие ему на руку, представились покорные губы. И совсем хорошо на душе стало.

– Гой-да! – завопил в приступе блаженного, полудетского восторга, с силой вытягивая коня по вороному, бархатному боку. – Я царь теперь! Царь! Гой-да-а!..

ДВА ВЕНЧАНИЯ

– Боговенчанному царю Ивану Васильевичу, всея Руси самодержцу, – мир и здравие! Сохрани его Господь на многая лета-а!

В храме Успения служили торжественный молебен. Митрополит Макарий возложил на Ивана крест, бармы, венец и громогласно молился за здравие нового государя. Гремели колокола по всей Москве, словно возглашая:

– Ныне землею русскою владеет государь наш один!.. дин! дин!..

В церковных дверях юный князь Юрий, брат царя, осыпал его золотыми монетами из огромной мисы, которую с трудом удерживал дядя его, Глинский. Старший Юрий Васильевич думал о том, что этот день – 16 января 7055 года по сотворению мира[1] – навсегда останется памятным в истории Руси. Ведь Иван не просто восходил на престол – он венчался на царство. Еще не достигнув семнадцати лет, принял титул, о котором всю жизнь мечтали и дед его, и отец, но не решались принять его даже после важных и несомненных успехов своего правления. Конечно, сам титул не придает могущества, однако влияет на воображение людей, и древнее, римское, библейское название – царь – возвышало в глазах народа достоинство государево. Что же было за спиной Ивана, кроме подавленного детского честолюбия, что впереди, кроме горячих юношеских мечтаний о том времени, когда ему уже никто не сумеет сказать слова поперек, когда что он захочет – то и сделает с собой, с людьми, со страной?..

Царев дядюшка с некоторым беспокойством скользил взглядом по распаренным лицам боярским (в храме было нестерпимо жарко, душно от множества свечей и сотен набившихся человеческих тел). Брат Михаил Глинский, матушка Анна Михайловна, молодой князь Владимир Старицкий вместе со своей матерью Евдокией, чей горбатый нос делает ее похожей на хищную птицу. Михайла Воротынский, оба Горбатые-Шуйские, отец и сын, Курлятев-Оболенский, друг великого князя Василия Ивановича, некогда сопровождавший его, больного, с охоты в Москву в санях, осмелевших Бельских несколько, Сицкий, Кашин-Оболенский… Захарьины – это уж теперь само собой, теперь от этих рож не отворотишься: новая родня государева. Ишь ты, и Алексей Данилович Басманов тут же, былой клеврет Шуйских! Не побоялся появиться. Не важно, что близ царя ходя – опалишься. Зато вдали от царя – замерзнешь!

Среди напыщенных, бородатых, краснощеких лиц боярских мелькнуло молодое, красивое. Андрей Курбский, пронский воевода! И Юрий Васильевич вдруг понял, что нынче в храме на удивление мало молодых. Ну, Курбский, ну, Александр Горбатый-Шуйский, ну, Данила Захарьин с младшим братцем Никитою да Егорушка-племянник. А прежних приятелей Ивановых, Трубецкого с Дорогобужским, да Овчины-меньшого с Воронцовым, не видно. Еще бы! Как в воду глядела та обавница-еретица, отчаянная баба, что напророчила им свечи поминальные. Все казнены по Иванову приказу, не простил им царь, что видели его в минуту слабости, наблюдали его поношение. Но предлог был, приличный предлог – якобы все они, во главе с Воронцовыми, подстрекали новгородцев к мятежу…

Звон золота, которым осыпали царя, вдруг прекратился. Юрий Васильевич посмотрел в мису – там лежала только одна монетка. «Не мне ли на свечу оставлена?» – кольнула внезапная мысль, прилетевшая из прошлого, как стрела, и Глинский почувствовал, что ему стало холодно, несмотря на жару, – да так холодно, как не было никогда в жизни. Руки ослабели, и он наверняка оскандалился бы, выронил мису, как чьи-то руки подхватили ее. Глинский покосился – да это Алешка Адашев, охранник Ивана. Вот те, пожалуйста, еще одно молодое лицо.

– Чего стал, князюшка? – процедил Адашев сквозь зубы. – Путь не заступай!

Глинский очнулся – ох, да и впрямь царь уже пошел из собора во дворец, твердо ступая по дорожке, устланной багряным бархатом да алой камкою.

Адашев обогнул Глинского, забежал вперед. Тот лишь покачал головой. Худородный парнишка-то, отец его – человек незначительный, однако же Алешка у Ивана в любимчиках ходит. Быть ему ложничим на грядущей царской свадьбе! Уж если племянник отрядил этого Адашева с именитыми боярами невесту свою смотреть, то широкие пути Алексею нынче откроются – широкие, долгие…

Но стоило только Глинскому вспомнить, как на днях они с Адашевым, да Курлятевым-Оболенским, да матушкой, княгиней Анной Михайловной, да с неким неприметным монашком ходили по домам зреть девок, – и нечаянная улыбка коснулась уст, а настроение у него против воли улучшилось.

* * *

– Кто там? – Задремавшая над пяльцами боярыня Захарьина испуганно вскинулась – скрипом резануло по ушам.

Кто-то пробежал в сенцах, или почудилось? Тьфу, тьфу, тьфу, сгинь, пропади, сила нечистая!

– Это я, матушка Юлиания Федоровна! – В двери показалось темнобровое, смуглое девичье лицо. – Я, Маша. Можно к Насте?

Вдова Захарьина поджала губы. Правда что – сила нечистая. Ох, устроит она нынче разгон в людской. Сказано же было: не пускать эту… Машу! Хотя она любому голову заморочит и глаза отведет.

– Да спит она небось, – процедила боярыня, глядя, словно за советом, на лик Богоматери, убор которой она расшивала жемчугом. Пресвятая дева, конечно, молчала.

– Нет, не спит! – радостно заблестела зубками незваная гостья. – В ее светелке вовсю горит огонек, я со двора видела.

– Матушка! Кто там? – раздался сверху голос дочери, и Юлиания Федоровна обреченно вздохнула: теперь не отпереться.

– Иди уж, коли пришла, – процедила, отворачиваясь, словно и глядеть-то ей было невмочь на улыбчивое девичье личико.

Ничем ее не проймешь. Гони – не гони, все одно в дом влезет. Таким плюй в глаза – скажут: «Божья роса!» Маша, главное дело. По правде-то – Магдалена, полячка крещеная. Якобы с матерью из Ливонии бежали, защиты от притеснений немецких искать, да мать и умерла. Прижилась Магдалена по соседству с Захарьиными, у добрых людей, которые от веку были бездетными и только обрадовались приемышу. Окрестили по православному обряду Марией, назвали дочерью, и постепенно улица привыкла к ней, девушки зазывали Машу в свои светлицы, дружились с ней, секретничали. Матери, конечно, чистоплотно сторонились чужанки, особенно стереглась Юлиания Федоровна, но у Насти на все про все был готов ответ: «Что же, что из Ливонии? Небось наша правительница, Елена Васильевна Глинская, тоже была родом из Ливонии и не родилась православной, а после крестилась, как и все ее семейство!»

Ох, много чего вдова Захарьина могла бы порассказать дочери про эту самую Елену Глинскую! Ради нее, чтоб моложе казаться, великий князь Василий бороду себе брил, вот что! Ну и разное другое… Но не для девичьих ушей разговоры скоромные да соромные. Хотя небось от Магдалены Настя уже всякого наслушалась. Вот разве пойти сейчас, под дверью светлицы постоять, подслушать, об чем девицы секретничают? Да пол, беда, скрипит, не подкрадешься незаметно. Послать легконогого сынка Никитушку? Да мал еще, глуп, не поймет ничего! И Юлиания Федоровна, осердясь, с такой силой ткнула иглу в туго натянутое полотно, что шелковая нить не выдержала – порвалась и жемчуг рассыпался по полу.

– Ты чего такая? – Анастасия с любопытством оглядела подругу.

– Какая?

– Ну… горишь! Щеки вон кумачовые.

– Небось загоришься тут! – хохотнула Маша-Магдалена. – Со всех ног бежала. А на дворе приморозило, до чего скользко – упадешь, так костей не соберешь.

– Гнались за тобой? Чего бежала-то?

– Да к тебе! – Магдалена пожала плечами. – Узнать хотела – вы как, во дворец когда собираетесь?

– Куда-а? В какой дворец? Окстись, шальная!

– Ты что? – Крутые, тоненькие брови Магдалены так и взлетели на лоб. – Заспалась? Или шутишь? Или впрямь не ведаешь ничего? Неужто мать и это от тебя скрыла? И брат не сказал, что всех девок во дворец собирают на смотрины? Царь молодой надумал жениться! Я сама слышала, как на площади кричали: властям, мол, предписано смотреть у бояр дочерей государю в невесты. У кого дома дочери-девки, те бы их, часу не мешкая, везли на смотр. А кто дочь-девку у себя утаит и на смотр не повезет, тому полагается великая опала и казнь!

Анастасия всплеснула руками. Конечно, до нее долетали слухи, что великий князь решил венчаться на царство, а потом сразу – жениться. Еще четыре года назад посылал он чиновника Сукина в Литву для переговоров: мол, русский государь ищет себе невесту и размышляет о пользе родственного союза между обеими державами, но дело сие так и кончилось ничем. А теперь он якобы опасается не сойтись с иноземкою нравом и потому ищет невесту дома, чтобы супружество было счастливым. Об этом все говорили и все слышали! Но чтоб уже смотрины… Так скоро?!

– Эй, ты чего, Стася? – встревожилась Магдалена, когда подруга ахнула и прикрыла рот рукой.

– Ничего. Ничего!

Внезапно вспомнилось… Настя была еще девочка; отец, Роман Юрьевич, только что умер, в доме после похорон толпился народ, то и дело мелькали фигуры монахов и монахинь. Измучившись от горя, Юлиания Федоровна с дочерью затворились в родительской спаленке, пали под иконы, моля Господа не оставить своим призрением сирот. Внезапно дверь распахнулась. Обернулись испуганно – на пороге высокая мужская фигура в рубище.

– Поди, поди, – слабым от слез голосом проговорила вдова, ничуть не удивившись, ибо нищих нынче был полон двор, – поди, убогий, на кухню, там тебя накормят и напоют. И вот еще тебе на помин души новопреставленного раба Божия Романа. Сделай милость, возьми.

Она протянула медяк.

– Спасет Христос тебя, матушка, – густым, тяжелым басом провозгласил нищий. – Спасет и вознаградит за доброту твою. Придет час – дочка-красавица царицею станет!

Юлиания Федоровна устало опустила веки и покивала, соглашаясь. Скорбная улыбка коснулась ее уст:

– Станет, а как же. Спасибо на добром слове, гость. Ты уж поди на кухню-то…

Потом кто-то рассказал матери, что это был не простой нищий, а сам преподобный Геннадий! Сын богатых родителей, он рано почувствовал влечение к иноческой жизни, покинул отчий дом и, облачась в рубище нищего, отправился подвижничать на озеро Суру, в костромские леса. Иногда он ходил в Москву, поражая народ прозорливостью и даром исцеления. Но и узнав об этом, трезвая мыслями вдова Захарьина отмахнулась от пророчества, не стала тешить себя пустыми мечтаниями, пробормотав осуждающе: «А ведь сказано в Писании – не искушай малых сих!» И только Анастасия иногда позволяла себе вспомнить, как вещий холод коснулся ее спины при этих словах: «Придет час – дочка-красавица царицею станет!»

И вот… Неужто он пришел, этот час?!

Анастасия затрясла головой: о чем она только думает! Грешно этак заноситься мыслями.

Магдалена стояла около небольшого столика с точеными ножками, на котором возвышался уборный ларец, и пыталась поднять тугую скобку замка.

– От кого заперлась накрепко? Что там у тебя? Грамотки любовные? Васькины небось?

Анастасия вскинула на нее глаза.

Однажды ее двоюродный брат Василий Захарьин оказался настолько дерзок, что передал с Магдаленой малую писулечку: ты, дескать, Настенька, краше заморской королевны, я за тебя хоть в огонь готов, а потому не выйдешь ли в сад – единого слова ради! – после того, как все огни в доме погаснут?

Анастасия была наслышана, что случается с девушками, которые вот так выходят на свидания к велеречивым мужчинам. Сколько песен про это сложено! Конечно, Васька – родня и совсем другое дело, он не похож на злокозненного песенного красавца, однако тоже ликом пригож и не лыком шит: прекрасно понимает, что ни в жизнь не отдаст суровая Юлиания Федоровна за него Настю, если только… если только не надо будет срочно грех прикрыть.

– Грех, грех… – словно отзываясь на ее мысли, пробормотала Магдалена, открыв наконец ларец и заглянув в него. – Грех вам, москвитянки, такое непотребство с лицами своими творить! Страшно вообразить, какие личины ряженые соберутся на те царские смотрины!

Она с презрением оглядывала сурмильницу, да румяльницу, да белильницу, да коробочки с волосиками для подклейки бровей и балсамами, то есть помадами, стекляницы с ароматными водками.

– Не пойму я вас, русских, – фыркнула Магдалена. – У нас в Ливонии дамы, конечно, тоже красятся, но лишь чтобы пригожество свое подчеркнуть. А вы словно бы другие лица вместо Богом данных малюете. Какие-то красно-белые! Таких и не бывает наяву! У нас в Ливонии вот этак – то красятся только непотребные, продажные женки. А у вас в Московии – каждая-всякая девица и молодица. И еще отцы да мужья сами женам помады-румяна покупают, словно нарочно их на продажу хотят выставить.

– Ну что ты несешь?! – всплеснула руками Анастасия. – Откуда тебе знать, как в Ливонии непотребные женки мажутся? Ты с той Ливонии уже десять лет как отъехала.

– Ну и что ж, у меня память хорошая! – задорно отозвалась Магдалена. – Очень хорошо помню все-все, каждую мало-мальскую малость. Бывало, придем с матушкой в костел, а кругом все вместе, и кавалеры, и дамы стоят, ксендз в белом стихаре, хор голос возносит к куполу. Ладаном пахнет ах как сладко-сладко… И дамы этак красиво себя ладонью обмахивают и шепчут: «Матерь Божия, Святая Мария, Иисусе сладчайший…» – Она завела глаза восторженно, а в голосе ее вдруг появился шипящий, свистящий, обольстительный польский выговор: – А на каждом пальце перстни сверкают. А на груди – крестики золотые да с каменьями. У вас же кресты наперсные одни лишь попы носят, а прочие их под рубаху прятать должны. Даже и не похвалишься! Там все иначе… Юбки у дам широчайшие, а в поясе все тоненькие-тоненькие, двумя пальцами обхватить можно. Вот как меня!

Магдалена попыталась соединить пальцы на поясе, но разочарованно вздохнула:

– Да ну, раскормили меня тут всякими вашими кашами! Скоро стану толстомясая, как настоящая москвитянка!

– Не скоро еще, – утешила ее Анастасия, с трудом сдерживая смех. – Худющая, словно сверчок запечный. Но ты, Маша, в словах остерегись, – добавила уже серьезнее. – Я – так и быть, промолчу, а вот услышит матушка, как ты ляшские[2] обычаи хвалишь – не было бы худа! Теперь ты наша, православная, вот и веди себя по-нашему.

– Подумаешь, и слова не скажи! – буркнула Магдалена, однако в глазах ее появилось испуганное выражение, тотчас, впрочем, и растаявшее, словно запоздалый снег, и сменившееся искренним восторгом: – О… о, какие серьги! Двойчатки, да с бубенчиками! Новые?

– Тетенька подарила к Рождеству.

– Больно рано! – ревниво отозвалась Магдалена, торопливо вдевая в уши серьги и красуясь перед зеркалом. – До Рождества-то еще седмица![3]

– Она к старшему сыну отъехать задумала. Сын ее – пронский воевода.

– Курбский? – мигом насторожилась Магдалена. – Так он твоя родня?!

– Ну да, мы с ним троюродные. И его матушка, и моя – Тучковы урожденные. А ты знаешь, что ли, князя Андрея Михайловича?

– Как же, видела. Красавец писаный! Галантен, как настоящий шляхтич, знает обхождение с дамами, по-польски говорит. Даже и по-латыни изъясняется!

– Да скажи на милость, откуда ж тебе все это ведомо?! – застонала Анастасия. – Какая сорока на хвосте принесла?

– Да я сама по ночам сорокой оборачиваюсь и летаю там и сям, – лукаво усмехнулась в ответ Магдалена, так и сяк вертясь, чтобы получше разглядеть себя в серебряном шлифованном зеркале, вделанном в крышку ларца.

– Окстись! – махнула на нее Анастасия. – И придержи язык. Потянут тебя на Божий суд, как ведьму, за такую болтовню – узнаешь тогда… Ой, что это там такое?

Залились вдруг лаем кобели у ворот. Внизу по скрипучим половицам пробежали чьи-то всполошенные шаги, раздался взволнованный голос брата Данилы. Торопливо заговорила с кем-то мать. Дом полнился вскрикиваньем, гомоном, торопливыми окликами. Громко заплакал малец Никитушка.

– Да что такое? – Магдалена прилипла к слюдяному окошечку. – Надо быть, не татаре в одночасье нагрянули?! Нет, ничего не видно!

Обернулась, с досадой дунула на свечку, снова припала к окну:

– Возок у ворот. Еще один. Боярыня какая-то выходит… Монах за ней следом, ого, какой долговязый. Два господина важных идут. Бородатые старики, ничего интересного. Ого! А вот и молодой какой-то. Гости к вам?

– Настька! – раздался снизу голос Данилы – такого голоса Анастасия у брата отродясь не слышала. – Настька, отзовись! Чего в темноте сидишь, дура? Неужто спать завалилась?! Не до сна теперь, очи-то продери! Царевы бояре приехали, на смотрины звать! А ну, нарядись поскорее да рожу, рожу намажь, не забудь!

Анастасия с перепугу метнулась куда-то, не видя ничего во мраке, едва-едва рассеиваемом только лишь лампадным огонечком, и столкнулась с Магдаленой. Девушки с перепугу схватились за руки – пальцы у Магдалены были горячие-горячие, а у Анастасии – ледышки ледышками.

– Да как же? – пробормотала бестолково. – Да что же это? Ты ж говорила, смотрины во дворце будут…

– Царевы бояре, – выдохнула возбужденно Магдалена. – От самого царя! Ох, Матка Боска, Езус Христус…

И вдруг метнулась куда-то в сторону, взвизгнула, наткнувшись в темноте на сундук, нашарила свечку, зажгла ее от лампадки:

– Стася! Чего стала, будто гвоздями прибитая? Одеваться! Косу дай переплету! Где-то я тут видела пронизи жемчужные – как раз хороши будут.

Она заметалась от сундука к уборному столику, но тут в светелку ворвалась Юлиания Федоровна со свечой в руке. На лице плясали тени, и Анастасии вдруг почудилось, что мать кривится, с трудом удерживаясь от рыданий.

– Поздно! – выдохнула Юлиания Федоровна. – Бросьте все. Велено, чтоб шла в чем есть.

– Сударыня, неужто и впрямь царевы бояре? – пискнула Магдалена, и вдова Захарьина тяжело опустила голову, убранную черным платком:

– Правда истинная!

– Что ж ты мне раньше про смотрины не сказала, матушка?! – чуть не заплакала Анастасия, но мать лишь махнула рукой:

– Только собралась сказать, а тут уж нагрянули. Пошли, не стой, как деревянная… Может, все обойдется.

Анастасия поймала взгляд матери и поняла, что они обе думают об одном и том же: о преподобном Геннадии и как он сказал: «Дочка-красавица царицею станет!»

Ох, кажется, не обойдется…

– Мам, я боюсь, – всхлипнула Анастасия еще пожальче братца Никитушки. – Я не хочу…

– Не томи! – Юлиания Федоровна схватилась за сердце. – Деваться некуда, пошли, не то силком вниз сведут. Там сама Анна Глинская притащилась, щука кривозубая, ты ее стерегись, держись скромно, но очестливо.[4]

Анастасия непослушными ногами повела себя вслед за матерью к двери, на ходу подбирая волосы, выпавшие из-под головной ленты. Лента была самая простая, хоть и шелковая, бирюзовая. Знала бы – надела бы шитую жемчугом. И рубашка на ней обыкновенная, домашняя, и сарафан синий, будничный, и душегрея абы какая, отнюдь не соболья, не парчовая. Одета не как боярышня, а как сенная девка, иного слова не подберешь.

«Вот и хорошо, – подумала испуганно. – Авось не поглянусь смотрельщикам!»

Сзади громко, взволнованно дышала Магдалена, и Анастасии чуточку легче стало при мысли, что подружка с ней.

В нижней комнате зажгли все огни, какие только можно, – светло там было, светлее, чем днем. И душно! Анастасия почувствовала, что на носу со страху и от жары выступили бисеринки пота. Вспомнив, что девице должно дичиться, закрылась рукавом и украдкой отерла носик.

Наконец-то разошлась мгла в глазах, и Анастасия смогла хоть что-то видеть. Вон старший брат Данила Романович – лицо будто наизнанку вывернутое. Рядом два боярина – один пониже ростом, в летах уже преклонных, мягкий весь какой-то, взгляд у него приветливый. Чем-то он напомнил Анастасии покойного отца. Тут же стоял еще один боярин, помоложе, хотя тоже почтенных лет, и он был до такой степени похож на престарелую боярыню, сидевшую в красном углу, что Анастасия вмиг смекнула: это сын и мать. Поскольку Юлиания Федоровна назвала боярыню Анной Глинской, это мог быть только царев дядюшка Глинский Юрий Васильевич.

Обочь, как бы сторонясь почтительно, стояли еще двое: красавец молодой, чернокудрый и черноглазый, который сначала так и вперился в лицо Анастасии, но тотчас отвел взгляд и с тех пор смотрел только ей за спину, – и еще высокий монах, закрывший лицо низко надвинутым куколем.[5] Гляделся он мрачно, да и остальные бояре, будто сговорясь, явились все одетые в черное. Лишь Глинский поблескивал серебряной парчою польского кафтана, а так – словно бы стая воронья набилась в комнату!

– Ну, здравствуй, красавица, здравствуй, милая доченька, – ласково заговорил пожилой боярин, но его перебила сухощавая, желтолицая Анна Глинская:

– Ну, никакой красоты мы пока еще не видели, так что не спеши товар хвалить, Дмитрий Иванович!

Анастасия сообразила, кто этот Дмитрий Иванович: боярин Курлятев-Оболенский, бывавший у них в доме еще при жизни отца. А еще она поняла, что Анна Глинская отчего-то ее, Анастасию, невзлюбила с первого взгляда.

– И одета как нищая… – брезгливо поджимая губы, протянула княгиня.

Юлиания Федоровна и Данила враз громко, обиженно ахнули:

– Вы же сами сказали, сударыня Анна Михайловна, чтоб девка шла немедля, в чем есть, красоты не наводя. Время уж позднее, ко сну готовились…

– Ну, виноваты, не предуведомили хозяев! – резко повернулась к ним Анна Глинская. – Обеспокоили вас чрезмерно? Не ко двору слуги царские? Так мы ведь можем и убраться восвояси! Как скажете!

– Да погоди, милая княгиня, – примирительно прогудел Курлятев-Оболенский. – Чего разошлась, словно буря-непогода? Прямо в вилы девку встречаешь! Дай ей хоть дух перевести. А ты, доченька, перестань дичиться, ручку-то опусти, позволь нам поглядеть на красоту несказанную.

В голосе его не было и тени насмешки, только отеческая ласка, и Анастасия осмелилась выглянуть из-за пышных кисейных сборок. Взгляды собравшихся так и прилипли к лицу. Стало враз и жарко, и тоскливо, и страшно, и стыдно, и жалко себя, но в то же время зло взяло. «Так разглядывают, будто и впрямь – в лавку пришли! Только что в жменю меня не берут да не щупают!»

Анастасии часто говорили, будто она – красавица, особенно усердствовал, разумеется, Васька Захарьин, однако сейчас чудилось, будто и тонкие, легкие, русые волосы, и ровные полукружья бровей, и малиновые свежие губы, и ярко-синие большие глаза, заблестевшие от внезапно подступивших слез, и длинные золотистые ресницы ее – товар второсортный, бросовый, который и хаять вроде бы неловко, и слова доброго жаль.

Ну чего они все молчат?!

Метала по сторонам настороженные взгляды, пугаясь воцарившейся вдруг тишины. На лице у Дмитрия Ивановича улыбка явного восхищения. Юрий Глинский смотрит вполне милостиво. Анна Михайловна, злая вороница, поджала губы, глаза сделались вовсе мрачными. Даже чернокудрый красавец не шныряет более глазами по углам, а уставился на Анастасию. Но отчего-то почудилось, что внимательнее всего рассматривает ее неприметный черный монашек. Уловив мгновенный проблеск его очей, Анастасия заробела до дрожи в коленках.

«Кто он? Может, духовник царский, протоирей Федор Бармин? Ему царь самое заветное сказывает. Что же он царю про меня выскажет?»

Монашек сделал чуть приметное движение, и Курлятев-Оболенский с трудом отвел глаза от Анастасии:

– Хороша девка! За себя бы взял с удовольствием, не годись она мне в дочери, да и грех это, при живой-то жене! Так я и скажу царю, ну а что добавят прочие – им самим решать.

Глинский одобрительно кивал. Анна Михайловна и бровью не повела, и словца не обронила. Чернокудрый улыбнулся, но взгляд его воровато шмыгнул за спину Анастасии, где затаилась Магдалена. Монашек еще раз ожег Анастасию глазами и, не прощаясь, двинулся к выходу.

Гости вставали, крестились, кланялись, Курлятев-Оболенский троекратно лобызался с Юлианией Федоровной, потом с Данилой, благословил притихшего Никитку, явно намереваясь дойти и до Анастасии. Однако она вдруг ощутила, что ни мгновения не может остаться более в этой комнате, где всех давил высказанный вопрос и не полученный ответ. Шмыгнула за дверь – и уловила легкий смешок, который издал монах. Но Анастасии было уже не до насмешек – со всех ног бежала вверх по лестнице, в светелку.

Затворилась, пала под образа:

– Матушка Пресвятая Богородица! Да что же это… что это было? Что будет?!

И немалое прошло время, прежде чем она сообразила, что в светелке одна: Магдалена не пришла.

В это самое время гости Захарьиных рассаживались по возкам.

Алексею Адашеву и монаху подвели коней. Черноризец, подобрав полы, взлетел в седло с лихостью, отнюдь не свойственной его чину, однако Адашев медлил, косился на приоткрытые захарьинские ворота, на высокое крыльцо, где еще толпились почтительные хозяева. В стороне зябла, обхватив себя за плечи, тоненькая девичья фигурка…

– Дальше к кому? – спросил Юрий Васильевич Глинский, подсаживая матушку в возок.

Ответила, впрочем, не она – ответил монах:

– Возвращаемся. Хватит с меня!

Курлятев-Оболенский воззрился изумленно. Анна Михайловна высунулась из возка:

– Как так? Иванушка, дитя мое, что ты говоришь?

– Что слышали, – невозмутимо отозвался «монах», стряхивая с лица капюшон и нахлобучивая шапку, поданную стремянным. – Видали мы многих, но увидели ль лучшую, чем Захарьина дочь?

Дмитрий Иванович одобрительно крякнул, прихлопнул ладонями:

– Правда твоя, государь! Правда истинная!

– Помилосердствуй, друг мой, – усмехнулся Глинский. – А смотрины? Что же, отменять их? Полцарства твоего переполошилось, девки поумирают со стыда, если от ворот поворот дашь, даже не глянувши!

– Сын дело говорит! – воскликнула своим пронзительным голосом Анна Михайловна. – Как можно нарушать старые обычаи? Негоже, негоже! Девицы приехали со всей родней…

– Как приехали, так и уедут, – перебил «монах». – Пустое все это, нечего время зря терять. Невесту я себе выбрал, и все вы ее только что видели. И это мое вам последнее царское слово!

Анна Михайловна фыркнула, но, хоть и не сказала ничего, ее внук отлично умел понимать невысказанное. Свесился с седла, сверкнул глазами:

– Шестнадцатого января венчаюсь на царство, третьего февраля – венчаюсь с Анастасией! Все меня слышали? А коли так – к чему воздухи сотрясать словесами?

Огрел коня по крупу:

– Пошел, ретивый!

Конь с места взял рысью. Следом загромыхал возок.

Адашев отстал.

* * *

Морозная, ясная ночь стояла над Новгородом. Вызвездило необыкновенно, и чудилось, что землю накрыл щедро расшитый мелким жемчугом купол. Дальние леса окружали землю глухой черной каймою, а небо над нею от изобилия звезд казалось светлым.

Монастырь спал – ночь давно перевалила за середину. В деревне тоже было тихо, ни одна собака не взбрехнет. Чудилось, во всем этом темном, заснеженном, звездном мире не спал только один человек в длинной монашеской одежде, который стоял на дороге под монастырской стеной и, закинув голову, смотрел в небеса, изредка отогревая замерзшие руки своим дыханием. «Мы видим несчетное множество звезд, но что-то настойчиво подсказывает нам, что незримым остается множество еще более неисчислимое», – подумал он, ощущая ту странную, сосущую тоску, которая охватывает каждого человека вот такой ошеломляюще-светлой ночью. Несмотря на то, что в разгаре была зима, звезды иногда падали, и каждый раз человек изумленно крестился, ловя взором их сверкающий, алмазный путь по небосклону.

Внезапно до его слуха долетел отчаянный собачий лай, потом стукот копыт по наезженной дороге – и вся красота звездного неба мгновенно перестала для него существовать. Он вперился взглядом в темноту и нетерпеливо стиснул руки, однако тут же опустил их, приняв вид спокойный и даже равнодушный, и, когда всадник вылетел из-за поворота дороги, конь его испуганно заржал и взвился на дыбы, едва не налетев на высокую неподвижную фигуру, одиноко черневшую посреди белоснежного поля. Всадник с трудом заворотил морду храпящего коня, пал в снег и простерся ниц перед монахом.

Тот усмехнулся:

– Встань! Что ты передо мной, словно католик или униат поганый, простираешься? Еще и руку к губам прими!

Всадник привскочил на одно колено и, правильно поняв намек, припал к худым пальцам монаха.

– Отче… – выдохнул запаленно, так же часто вздымая спину, как его конь вздымал крутые бока. – Здоров ли?

– Здоров, не тревожься, – благосклонно кивнул монах. – Ты ли, Игнатий? Не разгляжу.

Всадник поднял молодое, курносое, донельзя измученное лицо:

– Он самый, отче. Вешняков.

– Рад тебя видеть. Но что митрополит? Что любимый сын мой Алексей? Что княгиня Ефросинья? Что… государь?

Промедление перед последним словом было едва заметно, как, впрочем, и усмешка, прозвеневшая в голосе монаха. Вешняков, однако, заметил ее и блеснул глазами:

– Меня прислали сказать, что дело слажено. Государь… – Он точно так же замедлился, так же тонко усмехнулся, произнеся это слово, как монах минуту назад, и тот не мог не оценить послушания – благосклонно положил руку на плечо коленопреклоненного. Игнатий, извернувшись, опять мазнул по ней губами и продолжил: – Государь свой выбор сделал. Венчается с дочерью покойного Захарьина-Кошкина Романа Юрьевича. Жена его из Тучковых, сами Захарьины ведутся от Андрея Кобылы.

– А, знаю, знаю, – кивнул монах. – Знаком я был с Романом Юрьевичем. Любимец всякой власти. Ох, гордец своим родом, каких мало! Числил Андрея Кобылу прусским выходцем, как будто кто-то в Пруссии может носить такое несусветное прозвание. Да и не знавал я что-то пруссаков с именем Андрей… Я смеху ради закинул ему однажды словечко: мол, Андрей твой, Кобыла этот самый, вернее всего, из Новгорода выходец омосковившийся, с прусского конца. Так Роман Юрьевич меня чуть не съел, право слово!

Монах засмеялся. Игнатий Вешняков тоже хохотнул, елозя замерзшей коленкою по снегу.

– Да ты подымись, сыне, – позволил монах, и московский гость охотно повиновался. – Значит, ты говоришь, Захарьина девка… Ну что ж, Захарьины зубасты. Один Григорий Юрьевич, брат покойного Романа, чего стоит. Он с Глинскими за свое добро не на жизнь, а на смерть схлестнется. Особенно в союзе с Шуйскими. Что нам и потребно… Передай Алексею – надобно уговорить царя гнев на милость сменить. Шуйские – соль державы, из тех родов, что основа ее. А коли одеяло на себя шибко тянут, так свой край держать покрепче надо, не выпускать, – вот и вся премудрость. Князья Федор Скопин-Шуйский, Петр Шуйский, Юрий Темкин, Басмановы отец с сыном – довольно им по ссылкам сидеть. Скажи Алексею – пускай-де помилует Иван ради свадьбы старых смутьянов, усмирит сердце.

– Скажу, – кивнул Вешняков. – Только смекаю я – мало этого, чтобы Глинских одолеть. А одолеть надо, если мы хотим…

Он осекся, облившись горячим потом: Адашев, отправляя его под Новгород, с вестями для монаха, пуще всего стращал, чтобы посланный не высказывал своего мнения. Этого, говорил Алексей, новгородец люто не любит, а разгневать его сейчас никак нельзя. И митрополит Макарий передал, что благосклонность монаха им сейчас зело надобна.

Но, кажется, повезло: чернец был настолько погружен в свои мысли, что не заметил обмолвки Игнатия.

– Пока Глинские у трона, нам до сердца и души государевой не добраться. Но ничего, свернем им шею! Попомню я им, как меня гнули да ломали за то лишь, что я неправедно заключенному князю Владимиру Андреевичу Старицкому воли искал. А ведь кабы не я, и его, отрока молодого, вместе с матерью загубили бы Юрий да Анна Глинские, как правительница Елена загубила Андрея Ивановича, своего деверя и законного престолонаследника! Умна, умна была… блудница вавилонская, дщерь диаволова! Истинная родня Иродиады с Иезавелью. Иван – ее сердца исчадие, отсюда и неистовость его. Князь-то Василий не таков был, послабже, пожиже сутью…

Он умолк, покосился на жадно внимавшего Вешнякова.

– Вот что, сыне. Ты сейчас гони в деревню, заночуй там. Сам отдохни и коню дай роздыху не менее чем до полудня. В монастырь я тебя пустить не могу – нельзя, чтоб знали о московских ко мне посланцах! А в деревне ты постучись в третий от конца дом, хозяина там Игнатием кличут, как и тебя. Не ошибешься. Скажи, мол, Сильвестр свое благословение шлет – он тебя и приютит.

– Письмо будет ли? – слабо шевельнул губами Вешняков, который только сейчас, когда речь зашла об отдыхе, ощутил, как он дико, смертельно устал.

– Письмо? – Сильвестр задумался. – Пока не знаю. Вроде бы не время еще письма-то писать, да и если оплошаешь, потеряешь – худо нам обоим придется… Сделаем так: если до полудня не доставят тебе в деревню грамотку мою – значит, дольше не жди, не будет никакого письма. Сразу поезжай в Новгород, а оттуда – в Москву, не мешкая. Скажешь Алексею, пускай князя Курбского к рукам приберет – это сокол дальнего полета, он нам вскорости очень пригодится. И еще передай: два костра лишь пугают, а третий жжет, и пророчествует, и смирению наставляет. Он поймет.

– Два костра лишь пугают, а третий жжет, и пророчествует, и смирению наставляет, – прилежно повторил Вешняков. – Все ли?

Монах пристально вгляделся в утомленное юношеское лицо, на котором проскользнуло что-то вроде разочарования скупостью и невнятностью ответного послания. Слабо улыбнулся: юности чудо потребно!

Вскинул глаза и некоторое время вглядывался в узорчатый ночной полог. Вдруг сильно стиснул плечо Игнатия:

– Смотри сюда! Скорее смотри!

Тот задрал голову, следя за указательным пальцем Сильвестра, чудилось, уткнувшимся прямо в середину небесного купола. Большая светлая звезда, словно прикормленная птица, вдруг сорвалась со своего места и послушно уселась на кончик пальца. Сильвестр медленно опускал руку – звезда неспешно клонилась к закату и наконец, прочертив бледно сверкнувшую дугу, канула за черной каймою дальнего леса.

– Видел? – спокойно спросил Сильвестр, пряча замерзшие пальцы в рукав рясы.

– Ви… ви-дел! – простучал зубами потрясенный Вешняков.

– И с ним так же будет. Алексею про это расскажи, не забудь. А теперь…

Сильвестр осенил посланника крестом, однако не стал противиться, когда тот поймал его руку и снова облобызал жарко.

Монах ушел в обход монастырских стен, за башню, где таилась неприметная, лишь ему известная калиточка, позволявшая беспрепятственно, в любое время дня и ночи покидать обитель. Вешняков кое-как взгромоздился на заморенного коня и медленно потрусил в деревню, с трудом унимая внутреннюю дрожь от явленного ему пророчества.

* * *

– Днесь таинством церкви соединены вы навеки, да вместе поклоняетесь Всевышнему и живете в добродетели; а добродетель ваша есть правда и милость. Государь! Люби и чти супругу, а ты, христолюбивая царица, повинуйся ему. Как святой крест – глава церкви, так муж – глава жены. Исполняя усердно все заповеди божественные, узрите благо и мир!..

После венчания Анастасию вывели в трапезную и сняли с ее головы девичий убор: покрывало и венок. Она испуганно моргала – фата мешала смотреть вокруг, вдобавок в храме Богоматери было нестерпимо жарко от множества свечей. И воздуху не хватало, а тут было хорошо, прохладно. Вдруг захотелось испуганно заплакать, но матери не было рядом – вообще не было ни одного знакомого, приветливого лица: родственницы царя, убиравшие невесту, Анна Глинская и Ефросинья Старицкая, обе с поджатыми губами, смотрели недобро. Анастасия никак не могла понять, она ли им столь сильно не по нраву, либо княгини никак не могут справиться с обоюдной ненавистью, а на ней лишь отыгрываются. Во всяком случае, омоченными в меду гребнями они немилосердно рвали распущенные волосы невесты, подобно тому, как нерадивые пряхи рвут драгоценную золотую нить. Анастасия от боли едва сдерживала слезы, понимая, что стоит уронить лишь одну – и уже не остановишься, так и будешь голосить, словно крестьянская девка, которую силком отдают в другое село, за немилого, за постылого. И хотя от невесты люди вроде бы ничего другого не ждут, кроме как слез, непонятная гордыня не позволяла разрюмиться на глазах двух недобрых свах. Поэтому Анастасия точно так же поджала губы и, вскинув голову, молча, с высокомерным выражением, терпела, пока ей заплели две бабьи косы, уложили вокруг головы, потом надели новый убор и подвели к новобрачному, который все это время терпеливо ожидал ее в церкви.

Анастасия шла, не поднимая глаз, почему-то уверенная, что каждый ее взор будет замечен множеством народу, всеми этими плясицами и каравайницами, которые составляли невестин чин и сопроводили ее в церковь, а теперь так и ели ее глазами. Хотя, казалось бы, что в том особенного, если невеста посмотрит на своего троюродного брата и дружку? Решилась, взглянула – но не дождалась ответного взгляда. Курбский смотрел только на венец, стараясь держать его как можно более ровно, однако, когда Анастасия встала на свое место перед аналоем, она так явно ощутила жар ненависти, исходящий сзади, от князя Курбского, что невольно качнулась к молодому супругу, как бы в поисках защиты.

Да что она дурного сделала Андрею Михайловичу? Ведь только после окончательного сговора Захарьиных с Глинскими брат Данила проговорился, что князь к Анастасии еще год назад хотел заслать сватов, а Юлиания Федоровна поговорила с его матерью и заранее отказала. Видно, слова преподобного Геннадия крепко засели в ее голове. Но не Анастасия выбрала себе мужа – слыханное ли дело, чтоб девица сама мужа выбирала?! – а судьба. За что же князь Андрей Михайлович ее так ненавидит сейчас?!

А впрочем, что за дело Анастасии до его любви и ненависти? Не о том сейчас надо думать… думать надо о том, что в покое летнем дворцовом, устланном коврами, затянутом камкою, на тридевяти снопах, ждет ее брачное ложе. Исстари стелили на Руси молодым в сеннике, даже зимой, как бы ни было холодно в нетопленом помещении, потому что на его дощатом или бревенчатом потолке не была насыпана земля, как при устройстве теплого покоя. Не допускал обычай, чтоб над головами новобрачных была земля, нельзя во время радостей свадебных вспоминать о смерти, о могиле.

Но отчего-то Анастасия казалась себе беспомощной покойницей, пока с нее снимали уборы и наряды, и ближние боярыни с песнями уносили душегрею, летник, ожерелье, запястья, чулки и башмаки из брачного покоя, показывая гостям, что молодая разоблачена перед новой жизнью и ждет супруга. Испуганная Анастасия ловила взор матери, однако лицо Юлиании Федоровны было суровым и до того усталым, словно она только и ждала, как бы поскорее покончить неприятное, утомительное дело, а самой отправиться домой. Свадебный пир затянулся чуть ли не за полночь, и он будет продолжаться еще долго, в то время как они с царем…

В это время ввели государя, и Анастасии почудилось, будто не семь перин под нею, а соломенная худая подстилка, будто не соболями и шелками покрыта она, а тоненькой ряднинкою. Необмолоченные снопы, на которых была постлана постель, кололи теперь во все бока. Дружка Курбский, вместе с Адашевым приведший новобрачного под руки, смотрел на нее со своим лютым, угрюмым проблеском в глазах, но сейчас Анастасии было не до князя Андрея. Видела только супруга.

Какой он высокий! Как неприступно поджаты его губы! И когда сваха Ефросинья Старицкая с силой швыряет в него обрядным зерном, словно норовит попасть в лицо побольнее, он так хмурит свои и без того суровые брови… да увидит ли Анастасия сегодня рядом с собою хоть одно доброе, сочувственное лицо?!

Она вдруг уловила осуждающее покашливание матери и спохватилась, что неприлично этак в упор разглядывать будущего мужа. Забегала глазами по сторонам. В углах покоя воткнуто по стреле, а на стрелы накинуты собольи шкуры и нанизано по калачу. Над дверьми и окнами прибито по кресту. Образа Спаса и Богородицы задернуты убрусами.

Анастасия вспомнила, что образа завешивают, если в покоях творится святотатство или нечто непристойное, и со страху так вонзила ногти в ладони, что едва не вскрикнула.

Наконец она ощутила тишину, воцарившуюся вокруг, и обнаружила, что все дружки и гости вышли. Государь стоял напротив, в одной рубахе, – пугающе высокий и худой, задумчиво пощипывая едва-едва закурчавившийся ус. Анастасия невольно подтянула к подбородку одеяло, но он нахмурился – и руки ее упали.

Сел рядом на постель, провел рукой по лицу девушки, по дрожащим губам. Анастасия поспешно чмокнула его худые, унизанные перстнями пальцы – и тотчас застыдилась. Он слабо улыбнулся:

– Совсем позабыл спросить – люб ли я тебе?

Анастасия так и вытаращилась, не находя слов от изумления, и вдруг ощутила, как слезы подкатывают к глазам. Она боялась, до судорог боялась именно его первых слов. Боялась, что накричит или вдруг начнет хаять ее красоту. Мол, девка в уборе и без оного – это две разные девки! А то молча навалится, начнет шарить руками по телу. А он…

С трудом разомкнула пересохшие губы:

– Люб, государь… господин мой. Люб!

И сразу подумала: надо было назвать его по имени, хотя бы по имени-отчеству, – но пока язык не поворачивался.

Он вздохнул – глубоко вздохнул, словно с нетерпением ждал именно этого ответа. Опять погладил по щеке, скользнул щекочуще по шее – и потянул с плеч скользкую шелковую сорочку. Руки Анастасии снова против воли вцепились в одеяло, однако муж опять нахмурился – и она заставила себя разжать пальцы.

– Боишься меня?

– Боюсь.

– А сладко ли тебе меня бояться?

Она заморгала, думая, что ослышалась, но на всякий случай выдохнула:

– Да…

Его глаза блеснули:

– Сейчас еще слаще будет!

Он рывком перевернул Анастасию на живот и задрал рубаху до самой головы. От неожиданности девушка даже не противилась, но вдруг спину ее ожгло болью. Взвизгнула – и умолкла, словно подавившись. Да он бьет ее! Бьет плетью, которую только что, глумливо ухмыляясь, вручил ему Адашев! За что же так-то?!

– Кричи еще! – хрипло приказал муж. – А ну, громче кричи!

Анастасия уткнулась в подушку, глуша стоны, которые так и рвались из груди. Там, за дверью, ходит ясельничий с обнаженным мечом, для предохранения от всякого лиходейства. Там же дружки, среди них князь Курбский. Да ей лучше умереть от боли, чем допустить, чтобы чужой человек услышал ее крики!

– Кричи! Кому говорю?!

Анастасия повозила головой по подушке: нет, мол, не стану, хоть ты меня до смерти забей!

Муж опять перевернул ее, теперь уж на спину, грубо растолкал ноги. Анастасия зажмурилась, закусила ладонь – и как раз вовремя, не то уж точно завопила бы от боли, которая пронзила нутро. Царица небесная, да есть ли на свете что-то хуже?!

– Кричи! – хрипло потребовал муж, с силой защемляя пальцами нежную, тонкую кожу на груди.

Анастасия выгнулась дугой, но смолчала, только широко открыла слепые от боли и страха глаза.

Тяжелое мужское тело металось на ней и дергалось, словно царя била падучая. Его горячая щека была притиснута к похолодевшей от слез щеке Анастасии.

«Да у него жар! – подумала вдруг. – Говорили же: порченый царь у нас! А ну как помрет сейчас – что тогда со мной станется?!»

Судороги вдруг прекратились, муж глубоко, со всхлипом вздохнул – и затих.

«Помер! В монастырь меня сошлют? Или сразу на плаху? Да нет, лучше я сама удавлюсь от позора!»

Анастасия перестала дышать, пытаясь уловить дыхание лежащего на ней человека, но кровь так стучала в висках, что она ничего не слышала.

И вдруг морозом обдало тело – из-за двери донесся звучный мужской голос:

– Здоровы ли молодые? Свершилось ли доброе?

Дружка Курбский! По обычаю спрашивает – или издевается?

Царь взвился, будто кнутом ужаленный. Подхватил с полу башмак, сильно швырнул в дверь:

– Пошел вон! Все вон!

Одернул задравшуюся рубаху, упал рядом с распластанной женой.

От двери отдалились осторожные шаги – и стало тихо.

Дружка вышел в соседний покой. Пьяненький князь Юрий Васильевич Глинский помирал со смеху, зажимая рот рукой, чтоб не слышно было пирующим гостям, а пуще – разгоряченному молодому:

– Каково он тебя? Под руку попал! Теперь знаешь, что такое – ему под руку попасть?

Курбский угрюмо молчал, словно вопрос относился не к нему.

– Чего регочешь? – сердито спросил стоящий у дверей Адашев, убирая руки за спину, чтобы Глинский не приметил: они так и сжимаются в кулаки. – Я ж говорил, еще не время, а ты, князь, свое: иди да иди!

– И впрямь не время! – поддакнул Григорий Юрьевич Захарьин, дядя царицы, который за те минуты, что молодых оставили одних, чудилось, спал с лица.

– Не бойся, государь на это дело спорый! – хихикнул Глинский. – Сосуд распечатать – ему раз плюнуть. Эх, знали бы вы, сколько девок он уже перепортил, даром, что из отрочих лет только вышел! Но вот чего он не любил – это когда печать уже до него была сорвана…

Юрий Васильевич многозначительно умолк.

– Ты что? – Григорий Юрьевич оказался рядом, схватил князя за грудки: – Ты про что? Как смеешь?!

Глинский ужом вывернулся:

– А ну, не распускай ручищи! Белены объелся? Или романеи упился? На кого тянешься? Посади свинью за стол – она и ноги на стол?! Вспомни, кто ты, свинья, – и кто я!

– Ты сам, Юрий Васильевич, романеи упился, – с трудом шевеля побелевшими губами, произнес Курбский, которому невмоготу стало слушать перебранку. – Кого лаешь? Кого свиньями называешь? Родню царицыну?

– А я – родня царёва! – куражился Глинский, белыми глазами уставясь на Андрея Михайловича. – И не потерплю, чтоб каждый-всякий… Еще неведомо, какие простыни нам покажут, понял? Молодая молчит, как прибитая, а ведь я видел, видел, как она на тебя поглядывала! Думали, шито-крыто все останется?! Кто о прошлый год на именинах у Бельского орал, мол, слава Богу, что Захарьины дали от ворот поворот – не больно-то их квашня перебродившая мне надобна!

– Откуда взял? – растерялся Курбский. – Тебя же там не было, у Бельского-то.

– Слухом земля полнится! – кривлялся Глинский. – Жаль, поздно проведал про сие, но ничего, лучше поздно, чем никогда! Погодите, мы еще выведем вас всех на чистую воду вместе с этой блудливой девкой!

Кулак Курбского звучно влип в его рот – словно кляпом заткнули прохудившуюся бочку. Какое-то мгновение Глинский смотрел на него, выпучив глаза, потом опрокинулся навзничь, сильно стукнувшись затылком об пол.

Курбский испуганно наклонился над ним:

– Как бы не сдох!

– Не велика беда! – пропыхтел взопревший от ярости Григорий Захарьин. – Вот же гнилостный язык, а?! Но ты, брат Андрей Михайлыч, тоже хорош гусь! Как же ты смел про нас такое у Бельского…

– Еще и вы подеритесь, – презрительно обронил Адашев, так и стоявший у притолоки и с любопытством внимавший происходящему. – Самое время лаяться!

Григорий Юрьевич мигом остыл, спохватился, мученически возвел горе свои темно-голубые, как у всех Захарьиных, глаза:

– Ой, что-то они там и впрямь долго!

Курбский резко отвернулся. Адашев проворно рыскал взглядом от одного к другому и потаенно усмехался в кудрявые усы.

– А ведь тебе не сладко… – пробормотал в это время Иван, задумчиво разглядывая нагие окровавленные чресла лежавшей перед ним женщины. – Почему?

– Бо-ольно, – всхлипнула она, пытаясь унять рыдания, сотрясавшие тело.

– Это и сладко, что больно! – упрямо сказал муж. – Разве нет?

Анастасия повозила головой по подушке: нет, мол, нет!

– Как это? – Иван недоумевающе свел брови. – Почему это? Тут ко мне дядюшка Глинский бабу одну приводил на днях… ну, я тебе скажу, такая блудливая стервь, что на стенку с мужиком готова лезть. А ну, говорит, вдарь мне, да покрепче! Побил для начала, коли просит, а как начал с ней еться, она опять: ожги меня кнутом! Уже на ней живого места не осталось, вся шкура полосатая сделалась, а она аж мычит: ох, мамыньки, сласть какая! Я раньше никогда баб не бил, а тут подумал: дурак, так вот же в чем для них сласть! Ну и тебя… Я ж хотел как лучше для тебя! А ты плачешь…

Анастасия охнула, схватилась за сердце – и зарыдала пуще прежнего.

– Да ты что? – В голосе мужа послышался испуг. – Ладно, понял уже, что у всякой пташки свои замашки. Пальцем не трону, пока не попросишь!

Анастасия все плакала.

Иван осторожно повел ладонью по ее голове, поиграл кончиком косы:

– У тебя даже волосы промокли. Гляди, все покои затопишь. Ну, об чем ты так убиваешься? Сказал же: не трону!

– Значит, – выдохнула она, давясь слезами, – значит, я у тебя не первая?!

От изумления молодой царь даже не решился засмеяться – только слабо улыбнулся, глядя в обиженное лицо жены:

– Первая?! Да ты что, не знаешь, как мужи живут? Это вам, девам, затворничество от веку предписано, а муж, он… Грехи наши, конечно… Грешен я! Вот винюсь перед тобой, да и перед Господом надо бы повиниться. Давно собираюсь в Троице-Сергиев монастырь пешком сходить – пойдешь со мной?

Анастасия робко кивнула, приоткрыв заплаканные глаза. На сердце стало поспокойнее.

– Хотя тебе-то какие грехи замаливать? Невинная ты, белая голубица, – в голосе Ивана зазвенела нежность. – А ведь я знаю, что дева деве рознь! Помнишь, у тебя в дому, когда царские смотрельщики приходили, была такая – чернобровая, верткая, все глазами играла да перед Адашевым подолом крутила?

– Магдалена? То есть Маша? – Анастасия позабыла о боли. – Я ее с тех пор и не видела, и не вспоминала. До нее ли было, тут вся жизнь так завертелась! А что с ней?

– Да ведь Алешка ее к себе забрал, ту девку, – усмехнулся Иван. – Поглянулась она ему – просто спасу нет! Отдал откупное приемным родителям – и увез на коне. Грех, конечно, а все ж поселил в Коломенском – он там дом себе выстроил. Выдаст ее замуж за какого-нибудь дворянишку приближенного… Сам Алешка женится, конечно, на этой Сатиной, которую отец ему высватал, а для сласти будет в Коломенское наведываться.

– Погоди-ка, – Анастасия повернулась на бок, легла поудобнее, забыв даже рубашку одернуть. – Не пойму, откуда ж ты знаешь, как у нас в доме все было? Что Магдалена с Адашева очей не сводила? Это он тебе рассказал?

– Или я слепой? – усмехнулся Иван.

Анастасия так и ахнула:

– Да как же… да что же?.. Монах?!

– Ну да, я там был – в монашеском облачении. – Иван явно наслаждался ее растерянностью. – Кота в мешке покупать не хотел, мне самому надо было на всякую-каждую посмотреть. Тогда и выбрал тебя!

Анастасия глядела широко раскрытыми глазами, словно впервые увидев человека, которому ее отдали в жены. Он, муж ее, хорошо улыбается, глаза у него ясные, серо-зеленые. Взмокшие от пота волосы курчавятся на лбу. Анастасия вспомнила, какая жаркая была у него щека, прижатая к ее щеке, как билось-дрожало его тело, прижатое к ее телу, – и вдруг засмущалась, опустила глаза. Прислушалась к себе, ловя прежнюю боль, цепляясь за прежнюю обиду, – но не нашла ничего, кроме нетерпеливого трепета.

– Милая, – он осторожно взял ее за руку, прижал к своей щеке. – Ах ты, милая!

Анастасия вздрогнула, приоткрыла губы. Но не испугалась – словно бы ждала чего-то.

– Царица моя, приласкай меня, приголубь.

– Как? – сама себя не слыша, прошептала она. – Я ж не умею.

– Сердце научит…

Через некоторое время бледный, сдержанный Курбский вышел к гостям и сообщил, что доброе меж молодыми свершилось. Знаки девства царицына были предъявлены свахам и придирчиво ими осмотрены.

Свадьба Ивана Васильевича и Анастасии Романовны состоялась.

СТРАХ БОЖИЙ

После свадьбы, побывав, по обычаю, вместе в мыленке, молодые царь и царица прервали пиры двора и пешком отправились в Троице-Сергиев монастырь, где оставались до первой недели Великого поста, ежедневно молясь над гробом святого Сергия. А когда вернулись, Анастасия постепенно начала осваиваться с новой жизнью.

В Кремле пряничные разноцветные крыши, сахарные, точеные столбики на крылечках, крошечные слюдяные, леденцовые оконца, узенькие переходики, крутые лесенки, более похожие на печные лазы. И пахнет здесь печами и пылью.

Поговаривали, будто царский дворец в Коломенском куда уютнее и просторнее. Анастасия очень мечтала оказаться в Коломенском – ведь где-то там и Магдалена! До смерти хотелось увидеться с ней, поболтать, как раньше. Ведь во все время своей замужней жизни Анастасия не видела ни одной прежней подружки. Среди царицына домашнего чина – ближних боярынь и боярышень – Анастасия пока не сыскала наперсницы и начала всерьез задумываться, как бы поменять всех этих важных, надутых, неприятных особ на привычные и дружеские лица. Но с этой просьбой надо было сперва обратиться к мужу, а просьб к нему и так накопилось множество. Дядюшка Григорий Юрьевич и брат Данила просто-таки осаждали ее настойчивыми требованиями мест при дворе для самых дальних, вроде бы позабытых родичей Захарьиных. Для себя желали новых и новых угодий и кормлений, а пуще всего – первенства перед Глинскими, которые постепенно прибрали к рукам своим и своих клевретов чуть не все верхние должности в стране. Захарьины же полагали, что времена сменились: Глинским пора если не вовсе на покой, то хоть потесниться на теплых местечках.

Матушка Юлиания Федоровна тоже навещала дочь не для того, чтобы приласкать или подбодрить, а с особенным, заискивающим поджатием губ просила заступничества для тех же Захарьиных либо Тучковых. Анастасии же хотелось от матери совсем другого – совета. Ведь она еще так мало знала о женской жизни, а пуще всего – как обращаться с этим загадочным человеком, ее супругом…

Они спали каждую ночь вместе и с одинаковым рвением предавались плотским забавам – разве что Великий пост малость остудил взаимную тягу, – однако Анастасии чудилось, будто они оба все еще приглядываются друг к другу, принюхиваются, словно два игривых кутенка, и, даже биясь о постель разгоряченными телами, ждут друг от дружки какого-то подвоха. Она – что государь-Иванушка вдруг вспомнит уроки своих прежних блядей и снова подымет на жену руку. Он… Бог весть, чего было бояться всевластному самодержцу, однако Анастасию томило чувство, словно он вечно кого-то или чего-то опасается, вечно кому-то что-то пытается доказать, а уж ласки он у жены иной раз вымаливал – ну в точности как голодный котенок – мисочку молока! Но при этом так умел походя ткнуть носком сапога под ребро, что надолго перехватывало дух…

Однажды – они только вернулись из Троице-Сергиева монастыря, и высокое, благостное настроение все еще владело Анастасией, – рано утром царь позвал в опочивальню одного из ближних бояр.

Анастасия вскинулась, пытаясь выскочить из постели и скрыться, но Иван, хохоча, поймал ее за косу и заставил снова лечь. Она едва успела прикрыться, как в дверь просунул голову смущенный Иван Иванович Кашин-Сухой. Пряча правую руку под меховой оторочкою парчовой ферязи, он украдкой осенял себя крестом. Виданное ли дело – в чужую опочивальню сунуться, даже и боярскую, а царскую – тем паче! Он бы и не сунулся, да уже научен был горьким опытом, вошедшим в пословицу: не спорь с царями…

Пал ниц, прижал лоб к полу, изображая безмерную почтительность, а на самом деле просто не решаясь поднять голову.

– На охоту поеду! – сказал молодой царь. – Надоело пришитым к бабьему подолу сидеть – кровь потешить хочу. Скажи там, чтобы седлали. Да псари не мешкали бы!

Кашин-Сухой проворно подскочил и юркнул обратно в дверь с мальчишеской резвостью, радуясь, что не пришлось задерживаться в опасном покое.

Анастасия наконец осмелилась высунуть нос из-под одеяла:

– Ушел?..

– Ушел, ушел! – хохотнул Иван, спуская голые ноги на пол и нашаривая татарские туфли без задников и с загнутыми носами: эту обувь он находил очень удобной и даже частенько выходил в ней к боярам, словно бы позабыв про сапоги и наслаждаясь негодующими взглядами почтенных мужей. – Вставай, теперь некого бояться.

– Ой, негоже, государь-Иванушка, – пробормотала Анастасия, подбираясь к краю широченной кровати, – негоже, чтобы мужчина – да к царице в ложницу…

– Что? – резко обернувшись, Иван свел к переносице свои густые брови. – К ца-ри-це? Да какая ты царица?! Кем была, тем и осталась. Одно мое слово – и в монастырь тебя свезут, забудут люди, что была на свете такая Настька Захарьина. Слыхала небось, как мой батюшка Василий Иванович заточил в обители порожнюю женку Соломонию, а сам на матушке женился? Гляди, станешь мне перечить…

Он не договорил и сердито сморщился: жена плакала. Тьфу ты, ну что за глупая баба!

Он бы страшно удивился, узнав, что «Настька Захарьина» надолго затаила обиду…

* * *

То чудилось Анастасии, будто муж младше и беззаботнее ее брата Никиты, то – старее и мудрее самого митрополита Макария. Он играл милостями и опалами, как дитя малое – разноцветными камушками. Он умножал число любимцев, но еще больше наживал себе неприятелей среди отверженных. Он рассыпал во все стороны золото, словно это был желтый, или красный, или белый отборный песок – тот самый, который служители Истопничьей палаты ежедневно подвозили в Кремль с Воробьевых гор и обновляли все дорожки, рассыпая в подсев, через решето, чтобы ложился ровно и чисто. Но порою становился вдруг скуп, начинал кричать, что и Шуйские, и Глинские равно перед ним виновны – расхитили сокровища великих князей, обездолили и его самого, и грядущее потомство, у Шуйского прежде была всего только шуба мухояровая, из самого дешевого суконишка, а теперь вон как разбогател! С чего, как не с ворованного? Надлежит имущество каждого из бояр перетряхнуть хорошенько: не завелось ли лишнего богатства, кое пристало держать лишь в царевых палатах?..

Иногда Иван поражал жену добротой и сердечностью. Сутками не покидал царицыных покоев, лаская и голубя свою «агницу» или пытаясь научить ее играть в свои любимые шахматы, в коих фигурки были выточены из слоновой кости и имели вид казанского воинства (Анастасия многозначительного движения фигурок отчего-то ужасно боялась, а значит, в ходах путалась и норовила сдаться на первых же минутах игры, чем несказанно сердила мужа), а если даже и срывался на охоту, возвращаясь лишь в полночь-заполночь, то непременно заглядывал в опочивальню жены: не плачет ли? не тошнится?

Тошнилась Анастасия частенько – ведь зачреватела если не с первой, то со второй ночи, и выпадало время, когда свет белый делался ей не мил. Иван хоть и косоротился, глядя в ее зеленовато-бледное, потное после приступов рвоты лицо, но был безмерно рад, что вскоре сделается отцом, потому к слабости жены относился терпеливо и приказывал прихотям царицыным всячески потворствовать. А какие у нее особенные были прихоти? Разве что брусники моченой хотелось непрестанно да еще холодной лапши куриной (вот непременно чтобы с ледника, ни в коем случае не теплой!), а от всякой прочей снеди мутило. По счастью, студеная лапша государю тоже пришлась по вкусу, и он охотно трапезничал с молодой царицей.

Так миновала весна, а в апреле начала гореть Москва. Лишь только полузимняя мартовская слякоть сменилась жаркими весенними суховеями, вздымающими пыль до небес и раздувающими всякую мало-мальскую искру, как заполыхало с беспощадной внезапностью. Чуть ли не в один день, 12 апреля, загорелся Китай-город. От десятков лавок с богатым товаром, Богоявленской обители и множества домов, лежащих от Ильинских ворот до самого Кремля и Москвы-реки, остались одни черные уголья. Густой, жирный дым проник в царские палаты, закоптив окна, стены и даже образа, которые перед Святой как раз начали мыть грецким мылом, посредством грецких же губок, и подновлять.

Во дворце приключилась суматоха. Кто настаивал, что царь должен немедля покинуть Кремль, кто надеялся на скорое прекращение пожара. Митрополит Макарий был против того, чтобы оставлять столицу, и отослал гонцов во все церкви: ходить кругом огня с крестными ходами, неустанно служить молебны.

Иван, Анастасия и младший князь Юрий тоже прилежно били поклоны пред образами. Однако когда высоченная пороховая башня взлетела от огня на воздух и, разрушив городскую стену, упала в реку, запрудив ее своими обломками, царь понял, что не от всякого грома открестишься, и хмуро велел собирать пожитки и перебираться на Воробьевы горы, в тамошний летний дворец.

Суматоха усилилась. Никому не хотелось срываться с места и тащиться в необжитые, на скорую руку слаженные, наполненные сквозняками палаты. Однако для беременной Анастасии настолько невыносимы оказались запах пепла, которым теперь был пропитан воздух Москвы, да вонь от шипящих под редкими, скупыми дождичками горелых бревен, что ехать пришлось не мешкая. Царицу насилу довезли до Воробьевых гор (бабки уже начали бояться – скинет дорогой!), и хотя тут, на высоте, на вольном ветру, дым сдувало и сносило в низины, все-таки вещи и короба с платьями изрядно успели пропитаться горьким духом пожарищ. Хотела Анастасия попроситься в Коломенское, но не осмеливалась. Адашев, похудевший, сумрачный, мотался между Москвой и Воробьевым дворцом, привозя из Москвы новые новости – одна другой унылее. Анастасия стыдилась спросить его о Магдалене.

Затихшие было пожары возобновились 20 апреля. Слободы Гончарная и Кожевенная обратились в пепел – и тотчас хлынули дожди, словно Господь наконец смилостивился над перепуганной столицей.

Потихоньку зашевелились на пепелищах люди, начался сбор милостыни для погорельцев. Боярыни Анастасьины, притомленные сном на тощих сенниках, да сквозняками, да опостылевшей куриной лапшой, потихоньку ныли о возвращении из Воробьева. А ей до того не хотелось трогаться с места, опять колыхаться на колеях, вытрясая душу! Царь, конечно, не вытерпел – сорвался в Москву, но Анастасии уезжать не велел: плохо брюхатой на огонь смотреть, как бы не родилось чадо с родимым пятном на лице! Царице было приказано пока сидеть в Воробьеве – ждать новостей.

Она и сидела, и ждала – молилась с утра до вечера либо мусолила страницы любимой книжки про Петра и Февронию. Ну и шила жемчугом – до Юлиании Федоровны – искусницы, конечно, было далеко, однако покров Грузинской Божьей Матери Анастасия положила себе непременно закончить до родин. От нее не отходил младший князь Юрий: косноязычно бормотал, пора-де и ему жениться, как бы Ульку Палецкую за другого не отдали, она ведь красавица; а братец Иван обещал к Палецким сватов заслать, так вот не раздумал ли? Анастасия, как могла, успокаивала его…

Приезжал проведать сестру брат Данила – хмурый и злой, долго отнекивался на вопрос, что гнетет, а потом пробурчал: Глинские, мол, вовсе распоясались, царь нарочно стравливает их с Захарьиными да Шуйскими, забавляется вспышками лютой вражды, но видит Бог, доиграется он себе на горе!.. И попрекал сестру, что никак не решается замолвить слово за своих, – значит, тоже предалась Глинским? Он оставил Анастасию в слезах. Адашев видел, что она плачет, спрашивал, чем озабочена царица, да Анастасия, боясь, что царь разгневается на брата (Адашев каждое слово переносил государю!), отмолчалась, вновь подавив желание спросить, как там Магдалена.

Дни тянулись медлительные, сонные, тягота подкатывала под сердце… Настал июнь. И тут опять загорелась Москва!

* * *

Накануне царь приехал навестить жену, провел ночь в ее постели, хоть и без греха – бабки обоих застращали выкидышем, – а наутро отправился на охоту. Государь был не в духе – на него всегда дурно действовал сильный ветер, а тут с утра несло с северо-востока, да почему-то не прохладой облегчительной, как следовало бы, а знойным суховеем.

Доехали до Островка, никакой дичи не загнали, ягдташи тоже были пустые, и сердитый Иван велел остановиться передохнуть. Когда подъезжали к деревне, увидели у околицы около полусотни мужиков, стоявших на коленях. Они имели вид людей, долго пробывших в дороге, но, судя по одежде, это были не крестьяне, а купцы и посадские люди.

Иван поднял руку, приказывая своим остановиться; вытянулся на стременах, щурился, вглядываясь в неизвестных людей. Алексей Адашев и Вешняков, скакавшие справа и слева от царя, неприметно для других переглянулись. Обоим враз вспомнилось одно и то же: года два или три тому назад, вот точно так же, на охоте, царский поезд остановили человек пятьдесят новгородских пищальников,[6] явившихся в столицу с какой-то жалобой. Иван унаследовал от деда своего, Ивана III Васильевича, ненависть ко всему новгородскому, а потому, не слушая жалобщиков, велел своим стражникам разогнать их. Новгородцы воспротивились, и началась свара: стреляли друг в дружку, секлись мечами – полегло с обеих сторон человек по десять. Иван пришел в такую ярость, что велел немедля дознаться, кто подучил новгородцев к дерзости и мятежу. Тогда-то и простились с головами Воронцовы, отец и сыновья, потому что ближний дьяк Василий Гнильевский, которому поручено было расследование, свел с ними какие-то счеты и доложил, что Воронцовы да князь Иван Кубенский – тайные виновники мятежа. И по одному только слову обуянный яростью государь жестоко расправился со своими былыми любимцами. А ведь именно из-за Федора Воронцова он когда-то до слез ругался с Шуйскими… Теперь же тело Федора истлело в могиле.

Удивительно ли, что никто не спешил мчаться к околице и расспрашивать путников, что у них за дело до царя! Но вот Игнатий Вешняков наконец решился – дал шпоры и поскакал к незнакомцам.

Иван хмуро наблюдал за переговорами. Ноздри у него так дергались, желваки так гуляли по щекам, что Алексей Адашев уже заранее знал: нынче царь опять начнет чудесить. А ведь, казалось, после свадьбы он немало утихомирился. Девок по улицам больше не гонял, в пыточную избу, кровь повеселить, не хаживал – даже с медведями реже забавлялся, чтоб не тревожить царицу! И хоть Анастасия Романовна уже была наслышана, как государь расправлялся с теми, кто вызывал его недовольство, видеть ей этого еще не приходилось. И слава Богу! Такое зрелище не для женщины, чем паче беременной…

Во дворец приводили жертву, частенько и не подозревавшую о готовившейся ей участи, и ставили перед крыльцом. Вокруг собирались ратники с копьями. Являлся один из ближних царских людей – окольничий либо стремянной какой-нибудь – и объявлял, что государь Иван Васильевич жалует гостя милостью и дозволяет играть перед своими царскими очами. И тут псари на цепях выволакивали на двор медведей – двух, а чаще трех или даже четырех здоровенных, матерых зверюг! Разом отцепив от ошейников цепи, псари порскали по сторонам, оставив медведей в окружении колючих копий – и наедине с обезумевшим от ужаса человеком, который заранее терял всякую силу сопротивляться. Звери гоняли несчастного по кругу до тех пор, пока им это не надоедало, а потом с треском подминали под себя, еще и драку затеяв, кому достанется добыча. Царь хохотал при этом зрелище так, что у него начинал болеть живот.

Адашев диву давался, что государь поостыл к любимому баловству. Однако, похоже, волнения, связанные с пожаром, открытая вражда Глинских со всеми прочими боярами, жалобы на них подточили его сдержанность – достаточно лишь малой искры, чтобы вспыхнул по-старому…

Алексей нетерпеливо привстал на стременах, глядя, как Вешняков гонит коня от околицы.

Вот Игнатий соскочил с седла, почтительно припал к царскому стремени:

– Не вели, государь, казнить, вели слово молвить!

Голос его был тих и серьезен.

Иван нервно дернул ногой:

– Кто там еще?

– Псковичи до твоей милости, – не поднимая глаз, сообщил Игнатий. – С жалобой на твоего наместника, князя Турунтая-Пронского.

Рядом с Адашевым заржал чей-то конь. Покосился – да это гнедой Данилы Захарьина. Сам-то Данила не осмелился дать волю чувствам, а решился бы – ржал бы от удовольствия еще громче! Турунтай-Пронский – ближайший приятель братьев Глинских. Пожаловаться на Пронского – все равно что на дядей государевых наябедничать. То-то Юрий Васильевич взвился, словно его кнутом поперек хребта вытянули:

– Придержи язык! Чего клевещешь?!

– Да ты, княже, сам их спроси, – невинно поглядел на него хитрый Вешняков. – Только при царе – чтобы и царь слышал жалобы.

И, не удержавшись на ногах, полетел на землю, когда Иван вдруг дал шпоры коню, понесся к околице. Алексей едва успел заворотить своего мышастого жеребчика вправо и заслонить упавшего Вешнякова, не то разъяренный Глинский стоптал бы его копытами, как Бог свят, стоптал бы!

– Живой? – встревоженно крикнул Адашев. – Вставай скорее!

Вешняков вскочил; по-собачьи, всем телом встряхнулся, взлетел в седло:

– Ништо! Стерплю как-нибудь. – Поглядел в небо: – Полдень близок… слава те, Господи!

Адашев понятливо кивнул и погнал коня вперед.

Едва достигнув коленопреклоненных челобитчиков, Иван слетел с седла – и дал волю своему гневу! Появление псковичей он воспринял как укор не Турунтаю-Пронскому, а всем Глинским – значит, и себе. Душевные раны детства, когда он знал одни только злоехидства и упреки, когда не был уверен в завтрашнем дне и поминутно боялся, что будет отставлен от трона, а вместе с ним страдали и терпели поношения ближайшие родственники его матери, – эти раны открылись с поразительной внезапностью. Довольно он в последнее время наслушался упреков по адресу Глинских! Родственники жены беспрестанно лезли на глаза, развеселый и удалой Алексей Басманов то и дело твердил, что дядья Глинские царю шагу самостоятельно ступить не дают, а бабка Анна, ведьма литвинская, не иначе, опаивает его, если он никак не может освободиться от опеки докучливых родичей!

Иван снова ощутил ту сладкую, освободительную, пьянящую ярость, которую в последнее время так старательно загонял в душу. В лице этих челобитчиков он видел сейчас всех тех, кто донимал его – и в последнее время, и в детстве. Им не было, не могло быть пощады!

Не владея собой от гнева, Иван набежал на коленопреклоненных людей, рвал им бороды и волосы, кричал не своим голосом, веля подать водки и огня.

Поднялся вой. Адашев замешкался среди брошенных лошадей; старался держаться в стороне и Вешняков; ну а остальные, как всегда бывало, оказались бессильны перед той яростью, коя извергалась царем. Уже не в первый раз приходилось Алексею наблюдать эту обаятельную силу зла, которая от Ивана с быстротой заразы, с быстротой летучего пламени распространялась на других людей. Адашев подумал, что этот юный, на два года моложе его самого, человек, заполучивший в свои руки власть над огромной страной, напоминает тот пожар, который несколько недель тому назад полыхал в Москве – и, если Бог даст, возгорится снова, повинуясь хитрой, расчетливой человеческой воле.

Между тем псковские челобитчики, оказавшиеся крепостью пожиже новгородцев, не посмели противиться царским слугам: совлекши с себя одежду, легли рядком у дороги, а Глинский и его слуги поливали их спины водкою.

«Пожгут дураков, – со вздохом подумал Алексей. – Как пить дать – пожгут! Ох, безумье человеческое!»

Вдруг Вешняков, якобы занятый своим конем, вскинул голову, прислушиваясь к дальнему топоту копыт. По лесной дороге, припав к гриве, летел всадник.

Подскакав к Ивану, взвил коня на дыбы, сорвался с седла:

– Беда, беда, государь! Большой колокол сорвался! Большой новый колокол!

Рука Ивана с факелом – уже и факел запалил кто-то из лизоблюдов! – замерла над спиной какого-то несчастного псковитянина.

Вешняков протяжно ахнул. Колокол упал – да есть ли примета хуже этой?!

– Что в Москве? – хрипло выкрикнул Иван, сгребая гонца за грудки и одним рывком подымая с земли.

– Москва пламенем горит!

Адашев с Вешняковым обменялись молниеносными взглядами и оба враз перекрестились. Ну, от ужаса, конечно, от чего же еще?..

Царь швырнул факел на траву и принялся затаптывать его так старательно, словно пытался затоптать те искры, которые сейчас воспламеняли его несчастную столицу. Да напрасно, напрасно!

Ветер поднялся с утра, но беды от него никто не ждал. К полудню, однако, разошлась страшная буря. Словно гром с ясного неба грянул – вспыхнуло на Арбатской улице, в маленькой Воздвиженской церкви. В какие-то минуты от нее не осталось и следа. Пока созывали народ, пока охали да молились, ветер разнес клочья пламени по окрестностям, и огонь полился рекою на запад, спалив все, что попадалось на пути, до самой Москвы-реки, у Семчинского сельца. Где-то что-то пытались погасить, но все было бессмысленно: немедленно загоралось в десятке других мест. Люди метались по улицам, уже бросив бороться с пламенем, пытаясь найти спасение, однако попадали в огненное кольцо и не могли отыскать выхода. Вспыхнул Кремль, Китай-город, Большой посад. Москва сделалась одним огромным костром.

В Кремле загорелась крыша на царском дворе, казенный двор и Благовещенский собор. Занялись и пылали невозбранно Оружейная палата с оружием и Постельная палата – с казною. Полыхали двор митрополичий, Вознесенский и Чудов монастыри. Все это сгорело дотла, и среди прочего – Деисус работы Андрея Рублева. Огонь врывался даже в каменные церкви и пожирал иконостасы и то добро, которые в начале пожара потащили прятать в церкви, надеясь на крепость стен.

Пламя охватило верх Успенского собора; иконостас и сосуды церковные уцелели, однако в храме сделалось не продохнуть от дыма. Служивший там до последней минуты митрополит Макарий, едва дыша и тяжело выхаркивая дым, наконец-то решился выйти из собора, неся образ Богородицы, некогда писанный митрополитом Петром; за ним протопоп вынес церковные правила. Вышли на паперть – и попали прямиком в костер…

Уходить митрополит стал по городской стене, через тайный подземный ход к Москве-реке, но добраться туда не смог из-за дыма и жара. Стали Макария снимать со стены на канате, однако тот оборвался – митрополит упал и расшибся так, что едва живой отвезен был в Новоспасский монастырь. Ладно хоть не сгорел!

А пожар не унимался, искал себе новой и новой поживы. В Китай-городе сгорели все лавки с товаром и все дворы, за городом – большой посад на Неглинной. Рождественка выгорела до Никольского монастыря, Мясницкая – до церкви святого Флора, Покровка – до церкви святого Василия. Пожар продолжался, пока было чему гореть: около десяти часов. И люди, люди гибли в пламени целыми семьями! Когда потом стали считать да прикидывать, кто жив, а кто умер, выяснилось, что сгорело 1700 человек.

* * *

Царь ринулся было в столицу, но вскоре понял, что не проедет. Пришлось повернуть в Воробьево. Стоял на крутояре, глядя на сплошное дымное марево, из которого там и сям вздымались столбы огня. Тихо плакала рядом царица, привычно прикрывая лицо от мужчин; жался к ногам и против обыкновения помалкивал младший брат.

Сверху видна была горстка людей, вырвавшихся из огненного капкана и бесцельно шатущихся куда глаза глядят. Если кто намеревался приблизиться к Воробьеву, стража таких заворачивала.

«Куда их гонят? Зачем?» – горько думала Анастасия, цепляясь за трясущуюся руку мужа и боясь посмотреть в его потное, почернелое лицо, на котором слезы прочертили среди копоти две светлые дорожки. Теперь-то Иван загнал слезы в душу, стоял как каменный, однако эти два следа горестных остались. Украдкой поглядывая на них, Анастасия вдруг осознала, что, несмотря на все обиды, жалеет своего супруга так, как никогда никого не жалела. А где безмерная жалость, там и бесконечная любовь.

– Государь! – снизу, из-под горы, вырвался закопченный, грязный, как и все прочие, Вешняков; пал на колено. – Дозволь… сказать… – Он задыхался от бега. – Там до тебя человек, святой человек! Вели пропустить!

Царь растерянно оглянулся:

– Какой еще святой? Зачем мне?.. – и осекся при виде высокой фигуры с воздетой рукой.

Незнакомец поднимался на холм так легко, точно бы его несли святые небесные силы. Черные долгополые одеяния его вились за спиной, и чудилось, извергли посланца клубы того самого дыма, который заволок всю низину и самый город. Смоляные волосы и борода, сверкающие черные глаза и смертельно бледное лицо… Трепет прошел по толпе, и Анастасия ощутила, как вздрогнул Иван, словно у него вдруг подкосились ноги, когда его ожег взор этих неистовых очей, а указующий перст вонзился в него, подобно стреле:

– Ты… сын греха, грешник! Вот твоя расплата!

– Расплата? – резко выкрикнул Иван.

– Гнев Господень опять возгорелся. Ведь твой отец и мать – всем известно, скольких они убили. Через попрание закона и похоть родилась жестокость. Точно так же и дед твой с бабкой твоей гречанкой. Посеял Господь скверные навыки в добром роде русских князей с помощью их жен-колдуний. Так ведь было и с царями Израилевыми, когда они брали жен из других племен. Кровь гнилая ударяет в голову потомства и лишает милосердия и здравого смысла, как лишила тебя. Вознеслось твое сердце до тщеславия, возгордилось на погибель твою! Не о тебе ли и не о таких ли, как ты, сказано в Писании: «Вы разожгли огонь и ходите в пламени огня вашего, который сами на себя разожгли!»

У Анастасии обморочно закружилась голова. Она уже успела узнать: среди многих способов заставить царя моментально лишиться рассудка и впасть в нерассуждающую ярость наивернейший – намекнуть на его происхождение и грехи его предков. Все эти разговоры о том, как дед Иван III Васильевич уничтожил сына своего от первого брака, Ивана Молодого, а потом и сына его Димитрия, законного наследника престола; о пагубном влиянии жен-иноземок, особенно Софьи Палеолог; об отце его Василии Ивановиче, который ради брака с Еленой Глинской отверг законную супругу свою Соломонию – якобы из-за ее бесплодия; о самой Елене, не щадившей ни близких, ни далеких, ни врагов, ни друзей, ни даже собственной родни, когда слышала от них хоть слово осуждающее и противное… Если незнакомец сейчас поведет такие речи, раздраженный, потерявший последнее самообладание Иван удавит его своими руками!

Однако Иван не сделал ни шагу, не сказал ни слова, только два или три раза подряд сильно отер лицо, словно его прошибло болезненным потом. Вместо него выскочил вперед Глинский:

– Придержи язык! Вспомни, с кем говоришь?!

Черноризец едва удостоил его взглядом:

– Льстецы и угождатели – нет ничего в царстве заразнее, чем они. Меду царь от вас вволю напился, только в меде том – яд щедрою рукою растворен. – И вновь повернулся к царю: – Не мною сказано: «Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь твой, тогда не научись делать мерзости!»

– Не ты один Второзаконие читывал! – не унимался Юрий Васильевич. – Я помню, что сказано далее! «Да не находится у тебя прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, ибо мерзок перед Господом всякий, делающий это!» А что делаешь ты, как не ворожишь пред царем на его беду?! На кол захотел? На плаху? Да мы тебя…

– Чем пугаешь меня, злосильный? – отмахнулся черноризец. – Милость Бога всегда со мной. А злой не имеет будущности, и светильник нечестивых угасает.

Он посмотрел на Глинского, как на прах, и тот внезапно побледнел, спал с лица, подавился ругательством и точно так же, как Иван, принялся утирать пот со лба.

Анастасия, чтобы не упасть, вцепилась в рукав какого-то человека, стоявшего рядом. В этих словах было нечто большее, чем простые слова, в голосе – нечто большее, чем обычный звук голоса. Когда незнакомец говорил, чудилось, толпу прошивают молнии, и качались, что деревья под ураганом, не только те, к кому направлены были его гневные слова, но и все присутствующие. Вот уж воистину – Господь дал ему глас свой!

– О нет, не токмо лишь от злокозненной руки загорелась столица твоя. Вспомни священные слова: «Поднялся дым от гнева Его и из уст Его огонь повядающий; горящие угли сыпались от Него; наклонил он небеса и сошел; и мрак под ногами его…»

Иван попытался зажмуриться, однако глаза его уже не могли оторваться от незнакомца. Замахал на него, словно требуя замолчать, однако это было все равно что поливать пылающую Москву из ковшика.

Монах простер руку – и все с новым приливом ужаса воззрились на жирный черный дым, который затягивал долину, сменяя серое марево. «Что же может так чадно гореть?» – подумала Анастасия и вдруг поняла: люди горят, людская плоть пылает жарче просмоленных дров!

Она качнулась, но чьи-то руки обхватили ее, встряхнули. В глазах прояснилось, звон в ушах рассеялся, и она снова услышала всесокрушающий голос незнакомого монаха:

– Бог во гневе карает людей когда гладом, когда трусом,[7] когда мором, когда нахождением иноплеменных. Своим буйством, детскими неистовыми нравами, по упорству твоему и нераскаянному сердцу ты сам на себя собираешь гнев на день гнева Божия. Как рыкающий лев и голодный медведь, так нечестивый властитель над бедным народом. Разве хлеб с неба давал ты в голоде их и воду из камня источал в жажде их? Разве стал ты отцом им? Нет, подавал пагубные примеры беззакония и бесчестия. А что говорится у мудрых в пословице? Куда начальники захотят, туда и толпы желанье летит или стремится. Ты, господин мой, царь, и глаза всех устремлены на тебя!

Черноризец вещал, как пророк Нафан вещал в свое время Давиду, однако голос его уже не сек огненным мечом, а окроплял благодетельной влагою. Сморщенное от ужаса и потрясения лицо Ивана смягчилось, разгладилось.

Анастасии тоже стало легче дышать. Она спохватилась, что ее по-прежнему поддерживает кто-то, и покосилась на этого человека. Рядом стоял князь Курбский, и сердце Анастасии вдруг сжалось. Она чинно отстранилась, сохранив на лице спокойствие, которого отнюдь не было в душе.

– Сердце царя – в руке Господа, – провозгласил монах, и в тишине стало слышно, с каким глубоким облегчением вздохнул царь от того, что этот жгучий, бичующий голос смягчился. Так ребенок вздыхает облегченно, когда видит, что суровый отец отбросил вицу,[8] которой охаживал неразумное чадо. – Что город разрушенный без стен – то человек, не владеющий духом своим. Жертва Богу – дух сокрушенный. Да живет душа твоя, сын мой!

Он умолк. Мгновение Иван смотрел на него с детским слепым восторгом, потом прошелестел пересохшими губами:

– Кто ты?

– Сильвестр из Новгорода. Пришел служить тебе, государь, в трудный час, в годину испытаний.

– Служить, вразумлять, вдохновлять! – воскликнул Иван, глядя на черноризца снизу вверх, хотя они были одного роста. Впрочем, рядом со статным, широкоплечим Сильвестром молодой царь казался худощавым юнцом-переростком. – Станешь моим духовником! Будешь служить в Благовещенском соборе!

– Собор сгорел, государь, – отрезвляюще проскрипел благовещенский протопоп Федор Бармин, до глубины души оскорбленный этой внезапной отставкою, напоминающей плевок в лицо.

Он знал за своим духовным сыном эту слабость перед ярким, выразительным словом, податливость на внушительные речи, особенно в обстоятельствах, которые подавляют человека и заставляют его призывать на помощь вышние силы. Иван даже пропустил мимо ушей, что поразивший его воображение Сильвестр явился из ненавистного Новгорода, не подумал, что он и прежде мелькал в Москве, освобождая из заточения Владимира Старицкого, который, наущаемый матерью, никогда не переставал мечтать о престоле. Все, все забыл Иван и готов предать душу в его, вполне возможно, нечистые руки!

Бармин хотел сказать об этом, однако заметил, что фанатичный, опасный огонь горел не только в очах царя. Так же пылали глаза Алексея и Данилы Адашевых, Курбского, Вешнякова – да почти всех собравшихся. Даже малоумный князь Юрий едва не прыгал от восторга, хотя вряд ли понял хоть единое слово Сильвестра. Даже скромница Анастасия тихонько утирала блаженные слезы!

И тогда некое вещее чувство осенило Бармина: «Лети по ветру!» – и заставило опасливо промолчать. Впоследствии он не раз вспоминал эту минуту, когда молчанием спас себе жизнь.

– Погоди, отче, – спохватился вдруг Иван. – Ты сказал, что Москва сгорела не токмо лишь от злокозненной руки. Что значит сие?

– Как что? – вмешался Глинский, который так и кипел от гнева, сходственного с гневом Федора Бармина, однако ему-то промолчать ума не хватило. – Небось уронила баба свечку, заскочил огонь на печку! Вот и все козни. Так ведь обычно пожары и разгораются – от малой искорки. А этот лицедей тебе наскажет, ты его лучше не слушай.

– Не слушай меня, государь, – покладисто кивнул Сильвестр. – Послушай народ. Поезжай сам в Москву или бояр пошли – там и узнаешь.

Иван смотрел ему в рот, ловил каждое слово.

«Околдовали племянника! Обаяли!» – ужаснулся Глинский.

– Поедем, раз велишь, – кивнул Иван с детской покорностью. – Завтра же поутру! А теперь отдохни с дороги, поешь. И мне надо тебя еще спросить, о многом спросить…

Сильвестр размеренным шагом двинулся к воробьевскому дворцу. Иван частил рядом, то отставал, то забегал вперед, снизу вверх заглядывая в каменно-спокойное лицо нового духовника.

Следом торопились Курбский, братья Адашевы, Данила и Григорий Захарьины, Федоров-Челяднин, Нагой, Темкин… даже отставленный Бармин! Бояре постарше тянулись степенно, переглядывались недоуменно. Анастасия шла в стороне, окруженная своими женщинами.

Последним тащился Глинский, которому вдруг отчаянно захотелось обидеться на вздорного племянника и отъехать во Ржев, куда с первыми пожарами перебрались мать и младший брат. Но он вспомнил старого недруга Алексея Даниловича Басманова с его твердым убеждением: близ царя опалишься, а вдали – замерзнешь, – и решил лучше уж опалиться.

И остался.

Не зря сказано: ловит волк роковую овцу!

* * *

Заговорившись с Сильвестром далеко за полночь, измученный впечатлениями предыдущего дня, Иван Васильевич наутро не захотел срываться в Москву – послал ближних бояр. Провести первые расспросы в народе отряжены были Федор Бармин, которому царь по-прежнему верил пуще всех остальных, а также рекомендованные Алексеем Адашевым боярин князь Федор Скопин-Шуйский, Юрий Темкин и Иван Петрович Челяднин.

Однако же дознаватели к вечеру не вернулись, а прислали гонца с известием: расследование затягивается на день или два, и царя просят в Москву пока не спешить по причине невыносимости обитания в горелом городе. Что же касается обстоятельств дела, кое им предписано разобрать, то безусловно ясно одно: Москва сгорела от поджога. Однако не прав был Юрий Васильевич Глинский, уверявший: грошовая-де свечка виновница! Город подожгли посредством волшебства, и немало отыскано людей, видавших чародеев, которые вынимали у мертвых сердца, мочили их в воде, а потом, глухими ночами, кропили этой водою по улицам – вот Москва и сгорела. Почему видцы прежде не донесли о злобном умысле? Да потому, что боялись могущественных чародеев, ибо стоят они у трона близко – ближе некуда!

Миновал еще день… Иван Васильевич отправился в Новоспасский монастырь, навестить больного митрополита, однако там его перехватил новый гонец от расследователей: государя просят пожаловать в столицу.

К полудню царский поезд показался на еще курящихся дымом московских улицах. Хотя от улиц не осталось и следа – так, тропочки протоптаны меж нагромождений обгорелых бревен. Более или менее расчищено было только в Кремле. Поглядев на картину разрушения, Иван приуныл и тотчас приказал отстроить себе новый дворец вне Кремля, за Неглинной, на Воздвиженке, против кремлевских Ризоположенных ворот. Ну и восстанавливать сгоревшие палаты велено было приступать незамедлительно. Увлекшись распоряжениями, он, кажется, позабыл, зачем приехал в Москву, и немало удивился, увидав около Успенского собора толпу черного люда.

Первые ряды повалились на колени, кланялись в землю. Задние стояли молча, только слышалось тяжелое дыхание да измученные глаза блестели на измазанных копотью лицах. Горько, невыносимо пахло гарью.

Иван с малолетства не любил больших народных скоплений – чувствовал себя неуютно, норовил забиться за спины взрослых. Вот и сейчас он огляделся, пытаясь отыскать нового своего наставника и защитника, однако Сильвестр не спешил пробиться к нему сквозь толпу, да и невозможно это было.

Алексей Адашев, впрочем, был рядом, кивал ободряюще.

– Ну, что? – неохотно выкрикнул царь. – Кто поджигал Москву?

В первых рядах поднялись с колен три-четыре человека – это были главные видцы. Глядя на государя с той же опаскою, с какой он смотрел на них, забубнили вразнобой, путаясь от волнения в словах:

– Чародеи! Чародеи зажигали!

– Ездили чародеи по улицам, волхвовали!..

Толпа взволнованно загудела, однако Иван вскинул руку – и стало тихо.

– Слышал я эти байки про чародеев, – сердито воскликнул царь. – Да кто же они? Докажите на них!

Видцы переглянулись, потом принялись озираться, словно бы выискивали кого-то. Григорий Юрьевич Захарьин и Федор Скопин-Шуйский, стоявшие рядом на ступеньках собора, успокаивающе кивали, махали: продолжайте, мол!

– Докажу! – решившись, выкрикнул донельзя исхудалый мужичонка. – Княгиня Анна Глинская со своими детьми волхвовала!

И, словно с них сорвали незримые путы, вновь закричали наперебой все видцы:

– Вынимала княгиня сердца человеческие, да клала их в воду, да тою водой, ездя по Москве, дома кропила. Оттого Москва и выгорела! Отдай, государь, нам Глинских на расправу!

– Да они без ума! – ошеломленно выкрикнул Юрий Васильевич Глинский, успевший подняться на крыльцо собора. – Как могла моя мать волхвовать, когда она уже месяц с братом Михаилом во Ржеве?!

Худой мужичонка растерянно захлопал глазами, явно не зная, что на это отвечать, однако вперед вышел крепкий дядька с умным и хитрым лицом.

– А так и могла, что волхвовала она еще накануне первого пожара! – веско заявил он. – Я, дьяк Шемурин, свидетельствую, что сам это видел, и Фимка, дочка моя!

Он сделал знак, и из толпы вырвалась девочка лет десяти, редкостно красивая даже в грязном сарафане и с копотью на тугих щеках. Закинула голову, отягощенную черной косой, с откровенным восторгом разглядывая бояр и самого государя. Блеснули в улыбке зубки:

– Право слово, видела волхвунью! И воду, красную от крови, видела! Княгиня, сербиянка-колдунья, кропила с березового веничка, точно как в бане, и слова чародейные шептала.

– Вот-вот, – поддакнул Шемурин. – Пожары оттого и не гаснут, что чародеи безнаказанные ушли. Скрылась княгиня в своем Ржеве с сыновьями-пособниками, а мы тут… без крова, без куска хлеба… У меня жена сгорела, сын меньшой!

Он качнулся. Фимка обхватила отца, прижалась; завыла в голос:

– Ой, мамы-ынька-а!..

Завыла, застонала и толпа: не было на площади человека, который не лишился бы в огне близких!

– Смотрите! – вдруг сообразил кто-то в толпе. – Да ведь не все Глинские во Ржев ушли! Вон он, Глинский-то князь! Вон стоит, ухмыляется!

Юрий Васильевич испуганно схватился за лицо, словно проверяя, не прокралась ли на него предательская улыбка. Мышцы были так сведены судорогой, что он с трудом вытолкнул из себя слова:

– Клевета! Наговор! Не верьте им!

Голос его сорвался на слабое сипение, да и кричи он громом, никто не услышал бы, такой ропот поднялся на площади, такой сделался оглушительный крик. Обтекая всадников и едва не сшибая крепконогих коней, люди рванулись к крыльцу Успенского собора. Иван вскинул руки, пытаясь остановить их, но проще было бы остановить смерч.

Все дальнейшее свершилось мгновенно.

Глинский попятился, прянул в приделы храма, забился под иконы, однако это его не спасло. Князя вытащили из угла и, сгрудившись напротив митрополичьего места, в минуту забили до смерти, выдавив глаза, вырвав волосы с кожею и зачем-то напихав ему в рот. Когда его выволокли через передние церковные двери и бросили на торжище, как последнего преступника, только внимательный глаз мог бы отыскать в этом окровавленном месиве сходство с человеческим телом.

Украдкой, в давке, срезали его кошель, стащили с пальцев перстни, оборвали каменья с запястий и ожерелья,[9] обшарили карманы – забрали все до последнего медного гроша. А кто-то, словно глумясь, сунул в скрюченные, окровавленные пальцы зажженную свечку, которая тотчас же и погасла…

Опьяненная толпа, повинуясь чьей-то злой воле, набросилась на людей Глинского, безошибочно выбирая их из толпы и давя, как клопов. Много погибло и каких-то детей боярских,[10] которых приняли за приближенных покойного князя.

– Анну Глинскую нам выдайте! – ревела толпа. – Мы во Ржев пойдем! Дайте нам Анну-ведьму с Михаилом!

Чудилось, еще минута – и озверелая чернь набросится на царя, но тут не оплошал Данила Адашев: пробился сквозь вал народный, провел за собой отставших ратников и копейщиков. Когда наконец-то оттолкнули очумелых людей от царя, на мостовой остались несколько трупов, и затоптанных, и проколотых копьями.

Иван торопливо повернул коня и погнал его из города. Свита летела за ним, как ворох палых листьев, подхваченных вихрем.

На скаку Алексей Адашев успел одобрительно похлопать брата по плечу, и обоих осенил благосклонным взором своих черных очей Сильвестр, так ловко державшийся в седле, словно был он воином, а не монахом.

Анастасия, конечно, в Москву не ездила – осталась в Воробьеве и о случившемся узнала лишь поздно вечером, когда все вернулись и к ней пробрался ошалелый брат Данила.

Он был вне себя – не то от восторга, не то от ужаса, – что вот так, в одночасье, в какое-то мгновение, свершилась заветная мечта всех Захарьиных. Подножие трона отныне было свободно от Глинских! И конечно, Данила не уставал славить Сильвестра, чье появление преобразило царя и принесло баснословную удачу родичам царицы.

Можно подумать, Сильвестр радел за них!

КАЗАНСКАЯ ИСТОРИЯ

Дочь Анастасии и Ивана, первенец их, родилась в середине ноября – на две недели позже срока, – а к вечеру того же дня и умерла. Анастасия рожала очень тяжело, в муках и криках, потому что дитя шло вперед ножками. Извергнув плод, она и вовсе обеспамятела, поэтому не видела дочку живую, не слышала даже ее голоса. Впрочем, потом, когда царица спросила, маялась ли девочка, плакала ли, повитуха, больная от страха, выстукала зубами: нет, младенец, мол, даже не кричал, а только покряхтел жалобно с закрытыми глазками – да и отдал Богу душу.

Это жалобное детское кряхтенье долго потом наполняло кошмарами ночи Анастасии. А почему ж доченька глазки-то не открыла?! Наверное, крепко не понравился ей белый свет, не зря же выйти никак не хотела!

Младенчик был маленький-маленький, хиленький-хиленький… Сразу видно, что не жилец, а все равно – жалко до надрыва души! Окрестить ее живой не успели, однако царица велела назвать Анной – больно уж печальным и горьким казалось ей это имя.

Государь, передали Анастасии, тоже был в большой и глубокой тоске. Но, поскольку в комнату, где разрешилась от бремени женщина, три дня никому, кроме мамок и нянек, не дозволялось входить, мужа она и не ждала, пока не вымыли родильную и не прочитали во всех углах очистительную молитву. Ей же самой еще шесть недель нельзя было показаться на люди.

Да и что там делать? Свадебные торжества все равно закончились…

3 ноября князь Юрий Васильевич обвенчался с Юлианией Палецкой.

Конечно, жених был еще совсем молод, четырнадцати только лет, невеста лишь на год постарше, и вполне можно было обождать со свадьбой хотя бы до будущей осени. Однако Иван уже не мог противиться настоятельным просьбам брата, который до того боялся, что князь Дмитрий Федорович отдаст дочку за другого, что больше ни о чем не мог говорить, плакал, надоедал всем и даже едва не разбил голову о стену, когда Иван заикнулся об отсрочке свадьбы. Малоумный с рождения, Юрушка от тревоги, что Юлиания ему не достанется, еще более поглупел. В данный ему отцом Углич, другие свои уделы носа не казал, но Иван рассчитывал, что, женившись, брат хоть изредка будет появляться в своих вотчинах. Надеялся он, впрочем, больше на Юлианию, которая, несмотря на юные годы, славилась своей рассудительностью.

– На тебя похожа, цвет в цвет! – говорил Иван Анастасии, которая, по причине тягости, уже с августа месяца не показывалась на люди из своих спешно отстроенных и заново украшенных кремлевских палат. – Хороша девка. А уж разумница! Подсылал я к ней еще в августе, накануне сговора, Игнатия Вешнякова со сладкия словесы, наущал выспросить, каково, мол, тебе с твоей красотой за слюнявого идти? Одними почестями, дескать, сыта не будешь, ты ж молода, надо и тело белое когда-то тешить. До тебя, мол, не счесть охотников – молодцев да красавцев, так не раздумаешь ли? А она знаешь, что ему ответила? Почестями я с рождения и в отеческом доме сыта была и не дитя малое, чтобы прах из горсти в горсть пересыпать!

Иван Васильевич от души хохотал. Анастасия же хмурилась: почему, знать бы, государя-Иванушку так уж волнует белое Улькино тело, кое тешить некому будет? Его ли это заботы?

Втихомолку она дивилась доверчивости мужа. На ее взгляд, Ульке Палецкой не требовалось большого ума, что-бы понять: не станет ближний государев дьяк по своей воле дорогу его брату перебегать! Да и что такое безродный Вешняков? Лучше уж покладистый, до смерти влюбленный в Юлианию Юрка – пусть и малоумный, и слюнявый. И ведь простым глазом видно: если для того, чтобы породниться с царем, потребуется невесту прислать жениху в десяти просмоленных бочонках с печатями, Палецкий не замедлит собственноручно разрезать дочь на мелкие кусочки!

Неведомо почему, Анастасия с неприязнью вспоминала Палецкую, и в самом деле златовласую и синеглазую, но вовсе не такую уж писаную красавицу, как чудилось неразумнику Егорушке и даже Ивану.

Цвет в цвет, главное. Надо же такое сказать!..

Единственное, что утешало ее, в одиночестве скучавшую посреди свадебных торжеств, это мысль о первой ночи Ульки с Юрушкой. Тут-то узнает эта ханжа, что значит – прах из ладони в ладонь пересыпать! Вполне возможно, что высокомерная Юлиания просто не создана для любовных радостей. Не понять ей: слаще этого небось ничего на свете нет! Анастасия торопливо крестилась при греховных своих мыслях, от которых ее бросало то в жар, то в холод, и с нетерпением ожидала, когда опростается и вновь будет готова для супружеских утех.

И вот – опросталась!..

Теперь она суеверно думала, что смерть дочери была карой Господней за насмешки над добродетельной Юлианией. Господь – он иной раз бывает до того мелочен, что даже досада берет. Распутникам разным все с рук сходит, а стоит царице мысленно согрешить – тут же и грянул гром небесный. Ее дочка умерла, на свет белый не полюбовавшись, а вон, по слухам, Магдалена в Коломенском родила сына… Пусть и значится он под какой-то там благопристойной фамилией, но каждому известно, что – сын Адашева. Вот уж где грех так грех! Однако же Адашеву все сходит с рук. И Сильвестр его не попрекает, а царя кусательными словами просто-таки изгрыз: потому, дескать, погибло твое первое дитятко, что зачато оно было в те дни, когда зачатие запрещено и блуд греховен.

Сильвестр уверяет: по воскресеньям, в праздники Господни, и в среду, и в пятницу, и в святой пост, и в Богородицын день следует пребывать в чистоте и отказываться от блуда. Однако же свадьбу государя с Анастасией играли в субботу, и мыслимо ли было им «воздерживаться от блуда» в воскресенье – то есть на другой же день после свадьбы! Для чего тогда стелили им постель на снопах и семи перинах, как не для чадородия?

Она высказала это мужу, а тот лишь печально усмехнулся и вновь ответствовал словами Сильвестра:

– Ум женский не тверд, аки храм непокровен; аки оплот неокопан до ветру стоит, так и мудрость женская до прелестного глаголания и до сладкого увещания тверда есть!

А потом сообщил, что Сильвестр, оказывается, уже который год пишет некую книгу под названием «Домострой», и в книге той научает мужчин и женщин, как христианам веровать во святую Троицу и Пречистую Богородицу, и в крест Христов, и святым небесным бесплотным силам, и всем святым, и как поклоняться честным и святым мощам; как любить Бога всей душой и страх Божий иметь; как царя и князя чтить, и повиноваться им во всем, и правдою служить; как мужу с женою и домочадцами у себя дома и в церкви молиться, как чистоту хранить и никакого зла не творить; как почитать отцов своих духовных и повиноваться им; как детей своих воспитать в страхе Божием, – и многое, многое другое, вплоть до того, как всякую одежду жене носить и сохранить, как порядок в избе навести хорошо и чисто и припасы домашние впрок запасать.

Иван Васильевич рассказывал о «Домострое» с ребяческим восторгом, но Анастасия ощутила вдруг глубочайшую тоску при мысли о том, какое наставительное занудство выйдет из-под пера Сильвестрова. Уж наверняка он сурово ограничит все супружеские радости, и государь-Иванушка, который плотью буен, однако пред нравственными страшилами слаб, что дитя малое, станет его беспрекословно слушаться. Эх, эх… как бы тогда Анастасии не позавидовать высокомерной мудрости Ульки Палецкой! И в самом ведь деле – куда легче отказываться от того, чего не знаешь. А коли вкусил сласти…

К Сильвестру, слов нет, Анастасия относилась с глубоким почтением и верила в его благую силу. Супруг-государь тоже осознал, что прежде жил неправедно, пожелал уничтожить крамолы, разорить неправды и утолить вражду. Он сам рассказывал Анастасии, как бил себя в грудь и принародно каялся на Лобном месте:

– Нельзя ни описать, ни языком человеческим пересказать всего того, что я сделал дурного по грехам молодости моей. Прежде всего смирил меня Бог, отнял у меня отца, а у вас пастыря и заступника; бояре и вельможи, показывая вид, что мне доброхотствуют, а на самом деле доискиваясь самовластия, в помрачении ума своего дерзнули схватить и умертвить братьев отца моего. По смерти матери моей бояре самовластно владели царством; по моим грехам, сиротству и молодости много людей погибло в междуусобной брани. А я возрастал в небрежении, без наставлений, навык злокозненным обычаям боярским и с того времени до сих пор сколько согрешил я перед Богом и сколько казней послал на вас Бог! Мы не раз покушались отомстить врагам своим, но все безуспешно; не понимал я, что Господь наказывает меня великими казнями, и не покаялся, но сам угнетал бедных христиан всяким насилием. Господь наказывал меня за грехи то потопом, то мором, а все я не каялся, но наконец Бог послал великие пожары, и вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, смирился дух мой, умилился я и познал свои согрешения…

Возможно, царь и умилился, однако Анастасия – отнюдь нет. Она гораздо лучше понимала своего мужа, чем это казалось ему. Иван с самого детства вынужден был защищать себя в собственных глазах и перед другими людьми – не оставил этой привычки, и сделавшись самовластным государем. Вдохновенный и грозный Сильвестр с его неумолимыми жизненными правилами был просто необходим Ивану, который, обладая безмерной властью, иногда начинал жаждать уничижения, какое испытывал в детстве! Не зря же мудрые говорят, будто детская память – самая сильная, и всю жизнь человек будет вести себя именно так, как научаем был в малые свои годы.

Точно так же, как в прежние времена, он менял забавы или бросался в царской библиотеке от книги к книге, не умея ни одну прочитать до конца, вникнуть в содержание, а лишь набираясь громких изречений, так же менял Иван свои взрослые привязанности. Прежде он безмерно доверял боярам, полагался на свою родню – теперь хотел как можно скорее покончить с боярским правлением и разделить ответственность государеву даже с самыми незначительными людьми, порою не глядя на их происхождение.

Вот хотя бы Алексей Адашев. На место родовитых Шуйских, Бельских и Глинских поставил царь человека, взятого из самой бедной и незначительной среды. И во всеуслышание заявил:

– Поручаю тебе принимать челобитные от бедных и обиженных и разбирать их внимательно. Не бойся сильных и славных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных; не смотри и на ложные слезы бедного, клевещущего на богатых, ложными слезами хотящего быть правым, – но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь суда.

Узнав о высоком назначении Алексея Федоровича Адашева, Анастасия так и обмерла. Почудилось ей, будто настала минута, схожая с той, когда Исав продал младшему брату своему Иакову право первородства за чечевичную похлебку. Так Иван Васильевич продал Алексею Адашеву свою обязанность за лакомое блюдо покоя. Разве не государево дело – самому принимать все пени и слезы своих подданных, стать для них мечом карающим, грозою Божией – и в то же время отцом родным и утешителем? Разве не этому же научал Ивана Сильвестр? Однако тот казался довольным решениями своего духовного сына, одобрял назначение Адашева, ну а Иван и не желал ничего другого, как полного одобрения нового духовного отца.

В любимой «Повести о Петре и Февронии» Анастасия читала и многократно перечитывала главу о том, как муромские князья, изгнанные из родного удела, плыли по реке. Спутник их, имевший при себе и жену свою, возжелал княгиню Февронию; она же, уразумев злой помысел его, приказала: «Почерпни воды из реки с этой и другой стороны судна»; он послушался; и Феврония повелела ему испить воды. Он выпил. Она же, блаженная и премудрая княгиня, сказала: одинакова ли вода или с одного борта сладчайшая? Он ответил: одинакова, госпожа, вода. Тогда же она изрекла: «Таково же одинаково есть и естество женское; зачем же, свою жену оставив, чужую возжелал?..»

Анастасия часто размышляла о природе мужской и вековечной жажде испить «воды из реки с этой и другой стороны судна». Они все греховодники, конечно, но ее Иванушка… Она и помыслить не могла об измене супруга и заранее знала, что погибнет, изведется от ревности, услышав о таком. По счастью, либо Иван оставался ей верен, либо молва была милосердна к царице. Однако муки ревности ей все же приходилось испытывать: и ревновала она ни к чему другому, как к тому влиянию, какое имели на ее супруга двое премудрых и прехитрых мужей – Сильвестр и Алексей Адашев.

Ах, если бы она могла сделаться для своего мужа такой же подругой и наставницей, какой, по слухам, была для Ивана III Васильевича – Софья Фоминична, родом Палеолог, а для Василия Ивановича Елена Глинская, пусть даже Сильвестр честил обеих иноземными колдуньями… Анастасия любила мужа с каждым днем все крепче, все жаднее. Говорят, это грех – ведь более всего надобно любить Бога, а ежели так полюбишь человека, то и против Бога согрешишь. Видимо, это истина, потому что за грех свой Анастасия теперь частенько была наказываема.

Как ни тщился государь следовать наставлениям многомудрого и сурового наставника и восходить на ложе к супруге только в разрешенные дни, брак их по-прежнему не был благословлен детьми. После бедняжки Анны за три года родились еще две дочери, Мария и Евдокия, но и они умерли во младенчестве. Царь был непрестанно занят, горе свое в трудах и заботах развеивал, отстраивая Москву после пожара, а царице только и оставалось, что сидеть, подпершись локотком, да плакать, и частенько ей казалось, что выплакала она со слезами всю свою былую красоту.

А в последнее время к ее неизбывному материнскому горю прибавились еще и новые, страшные беспокойства: задумал государь идти воевать Казанское царство!

* * *

– И зачем тебе эта Казань? Зачем новой земли? – заламывала руки Анастасия. – Неужто своей мало?!

Иван Васильевич лукаво косился на жену:

– А то много? Ты только погляди, какая она маленькая, земля наша…

Он брал первый попавшийся рисунок на пергаменте, который приносили в царицыну светлицу мастера из Иконописной палаты – с таких образцов потом снимали узоры для вышивания икон, – и прямо поверх рисунка начинал угольком (чернил в покоях царицы было не сыскать!) малевать какую-то каракулю. То есть это в первый раз Анастасия решила, что муж как попало угольком водит, а вышло – малюет он земляные очертания Руси. Составлялись они по описаниям и рассказам разных хожалых людей, и не было для Ивана Васильевича забавы любимее, чем описывать жене свои владения:

– Вот, на западе граница по Смоленской земле идет, да и та лишь совсем недавно наша стала. На юге сразу за Калугой – Дикое поле! С востока – Нижегородчина да Рязанщина, южнее – Казань и Астрахань, но это уже не наше, увы мне… Ну, на севере еще ничего, на севере мы по самое Белое море подступили, под Студеный океан. А ведь с запада Ливония да Польша – разве ж они помешали бы нам? На восток, сказывают, о-такенные лежат земли – не истопчешь и за десять лет! Но пойдут, пойдут туда наши люди, вот помянешь мое слово! Однако первая для нас забота – казанцев пощипать. Повытоптать до самого до кореня. Потому что Казань – это ад на земле! Вот те крест, Настенька: завоюем Казань – тогда и помирать не страшно будет.

Казань – ад на земле…

Прежде место это было змеиным болотом. Царь Саин поставил на змеином толковище город Казань, по-русски – Котел Золотое Дно. И не было от казанцев покою ни черемисе луговой, ни горной, ни булгарам, ни другим поволжским племенам – а пуще всего русским людям.

Казанцы уводили с собой в рабство толпы пленников, разлучая детей с родителями, мужа с женой и убивая всех, кто осмеливался оказать им малейшее сопротивление. Старикам, которые не могли выдержать долгого пешего пути, они отрубали руки и ноги, бросая тела истекать кровью при дороге, а младенцев поднимали на копья или разбивали их головы о стены. В Казани тех пленных, которые отказывались принять басурманскую веру, жестоко убивали, а остальных продавали в рабство, как продают скотину.

– Они с детства владеют боевым искусством, и точно так же обучают их с детства ненависти к православным, – говорил Иван жене. – Потому они и суровы так, и бесстрашны, и настойчивы, и жестоки в боях с нами, смиренными. Значит, и нам пора перестать смирение выказывать! Видно, плохой я царь, если на моей земле хозяйничают чужеземные орды. Горит у меня утроба, как у раненого, и сердце болит, стон глотку рвет при мысли об этом. Прошу Бога укрепить мой дух и плоть и вооружить меня силой.

Дважды, в 1548 и 1550 годах, ходил Иван Васильевич на Казань. Он выступал поздно осенью, и его заставала зима. Войско вязло в снегу. Пушки тонули в Волге. Служилые люди спорили из-за первенства перед царем и забывали, зачем вышли в путь: не богатства нажить, а разбить поганых татар!

Анастасия, провожая его в оба похода, недоумевала: зачем идти в заведомую распутицу? Даже родня к родне в такую пору не ездит, ждет либо твердого санного пути, либо летней суши. А уж на врага – и подавно нельзя трогаться по непролазной грязи!

Вообще-то сборы начинались ранним летом, когда дороги были хороши. Царские гонцы извещали бояр, чтоб выходили из вотчин с полками и двигались в Москву. Но… долго русская рать собиралася! Пока почешут бояре в затылках, пока обмозгуют да разжуют царев указ, да с соседями посоветуются, да с женами наплачутся, да пригонят палками холопов сперва к боярскому двору, а потом, заплетаясь нога за ногу, доберутся до Москвы, – тут не только вязкие осенние дожди пойдут, но и белые мухи полетят!

Дважды, чуть ли не со слезами бессилия, царь приказывал своему войску отступить, а по следу его шли одерзевшие казанцы и опустошали русскую землю.

Поговаривали в Москве, что третьего похода не будет, однако весной 1552 года сборы начались. Выступать намечено было на июль месяц.

Анастасии, как всякой жене, хотелось вцепиться в мужа обеими руками и никуда не пускать. Все большие и малые обиды были забыты, и даже горе от потери дочерей не казалось страшнее разлуки с государем-Иванушкой. Вдобавок она снова была беременна. По всем приметам выходило, что на сей раз родится сын. Первое дело, не тошнило ни минуточки, не то что когда дочерей носила! В те поры все нутро наизнанку выворачивало. Теперь же только оттого, что месячные дни прекратились, и поняла, что снова сделалась непраздная. Ела она много и охотно. Кроме того, бабки щупали царицу и сообщили: плод лежит на правой стороне, и когда государыня сидит, она правую ножку вперед протягивает. Мальчик будет наверняка. Если бы левую протягивала, была бы девочка. И плод лежал бы на левой стороне.

Но Анастасии этих примет показалась мало. Преодолев свой страх перед медведями, которыми так любил забавляться ее супруг, она велела одного привести на двор. Конечно, зверя держал десяток ловчих и псарей, однако ближние боярыни обмерли со страху, когда царица осмелилась подойти к зверю и протянула ему блюдо, на котором лежал ломоть хлеба, густо намазанный медом.

Издав странный звук, напоминающий восторженное мычание, медведище одним махом проглотил лакомый кусок, и бабки вновь закудахтали:

– Мальчик, мальчик! Царевича родишь, матушка-государыня!

Это уж была самая наивернейшая примета. Другое дело, если бы медведь, забирая свой кус, рыкнул: тогда снова жди девку, а девки в царской семье что-то не ведутся…

– Тебе когда рожать? В октябре? – спрашивал Иван Васильевич жену. – Ну и не тревожься – вернемся мы в октябре. Ежели же я дождусь твоих родин и выйду по осени, опять в снегу и грязи завязнем. Дело Курбский говорит – надо идти на Казань посуху, в июле выступать, и не позднее. Нешуточное дело – столько пушек за собой тащить. А войску собирается – не счесть. Обидно будет, если этакая силища завязнет в распутицу где-нибудь под Свияжском.

Анастасия втихомолку злилась на князя Андрея Михайловича за его, безусловно, правильные советы, пусть они даже совпадали с ее собственными мыслями, злилась на Сильвестра и Алексея Федоровича Адашева, которые, конечно, тоже подстрекали царя к выступлению и внушали ему уверенность в удаче.

Конечно, они подстрекали его! Однако не только в этом было дело…

Еще когда Иван только заявил о своих правах на престол и эта весть разнеслась по всем землям, он получил письмо от казанской царевны Горшанды, сестры царя Мухаммед-Амина, кое было ему перетолмачено сведущими в татарской грамоте людьми. Оказывается, когда Мухаммед-Амин был изгнан из Казани Сафа-Гиреем, Горшанда увидела сон, который ее очень встревожил. Она была научена бесовскому волхвованию и сразу отправилась в некий улус на берегу Камы-реки. Еще при старых булгарах было здесь капище, а ныне на развалинах мечети обитал бес, оттого место и звалось Бесовым городищем. В старину собиралось сюда множество людей с просьбами и мольбами: пожаловать богатства или исцелить от болезни, извести недруга или причаровать любовь, и тем, кто приносил хорошие жертвы, бес помогал, а явившихся с пустыми руками топил в реке.

Сюда и прибыла царица Горшанда, напуганная своим сном. Принеся богатые дары, она вместе со своими мурзами девять дней и ночей пролежала на земле, слушая, не заговорит ли бес. Уже не чаяли дождаться ответа, как на десятую ночь раздался его голос – тихий, едва слышный, а ведь раньше, бывало, он ревел и рычал так, что деревья клонились к земле и глохли испуганные кони!

– Зачем терзаете меня и досаждаете мне просьбами? – простонал подземный глас. – Нет вам больше от меня помощи, нет мне больше здесь жизни. Изгоняет меня сила Христова! Грядет московский царь, который воцарится в земле этой и просветит ее святым крещением.

И в то же мгновение из развалин мечети повалил страшный черный дым, а вместе с ним вылетел огненный змий и сокрылся во черном небе.

Вернувшись в Казань, Горшанда немедля отрядила гонца с письмом к молодому московскому правителю, написав: «Скоро радость и веселье Казани обратится плачем и нескончаемой скорбью, заплатим мы за неповинную христианскую кровь своей кровью, поедят наши тела звери и псы, и отрадней тогда будет не родившимся и умершим, и не будет больше царей в Казани, кроме русского царя, ибо искоренится наша вера в этом городе, и будет в нем вера христианская».

Отослав это письмо, Горшанда бросилась в озеро Кабан.

Иван Васильевич не забыл пророчества Горшанды и знал, что рано ли, поздно ли, а Бог станет на его сторону и дарует ему победу. В третий поход он собирался так, как никто и никогда еще не собирался воевать. Ведь третий раз – решающий. Или русским Бог поможет, или поганым казанцам, а московского царя лишит всех земных благ.

И вот Кремль опустел. Мужчины ушли с царским войском – осталась только стража. Женщин тоже почти не было видно. Все следовали примеру царицы Анастасии, которая затворилась у себя. Она ждала возвращения мужа и рождения сына.

Отныне допускала Анастасия до себя только просителей, которым с особой охотой раздавала милостыню, и гонцов, которые чуть не каждый день являлись из царского войска и с поля боя, так что она была прекрасно осведомлена обо всех событиях, которые происходили во время пути и осады.

* * *

Выступив на Казань, Иван исполнил просьбу жены и остановился в Муроме, чтобы отслужить молебен по Петру и Февронии, которых всегда считал своими родственниками. Дал обет после взятия «ада на земле» поставить над их мощами каменный собор.[11] А потом войско, состоявшее из людей нового звания – стрельцов (они набирались не из крепостных, а свободных и должны были служить не по случаю, как в старину, а всю жизнь), а также исстари воевавших копейщиков, пищальников, конных, пушкарей, затинщиков,[12] гранатчиков и пешей посошной рати,[13] сборщиков и окладчиков, посыльных, некоторого количества иноземных наемников и прочих служилых людей, двинулось дальше. Были здесь и лекари, и священники, и знатоки осадного дела, и даже судьи. Войско было вооружено турецкими кривыми саблями и луками, хотя некоторые уже завели себе дорогостоящие мушкеты и пистоли. Почти у каждого были топор, кинжал и копье. Знатные вельможи облачены были в латы и кольчуги, а на головах имели шлемы или шишаки. Прочие воины одеты были кто во что горазд.

13 августа русское войско миновало Свияжск, где уже два года был воеводою Игнатий Вешняков, а еще через несколько дней встало под стенами Казани.

А там пророчество Горшанды было уже забыто. Татары не сомневались, что и этот поход московского царя окончится провалом, тем паче что первые атаки русских отбили без особого труда.

Не обошлось и без сарацинского колдовства. Осаждающие ежедневно видели: чуть только станет восходить солнце, на стенах города появляются то мурзы, то старухи казанские и начинают выкрикивать сатанинские словеса, непристойно кружась и размахивая подолами в сторону русского войска. И хотя бы день начинался вполне ясно, немедленно поднимался ветер и припускал такой дождь, что вся земля обращалась в кашу. Не зря прежде на этом месте змеиное болото лежало!

В конце концов колдовство татарское дало свои плоды: в сентябре разразилась страшная буря. Шатры в русском лагере разбросало по земле. На Волге поднялся настоящий шторм и разбил лодки с провизией для войска. Осажденные ликовали и с высоты своих укрепленных стен насмехались над «белым царем». Поднимая одежды, они поворачивались спиной к русским и с непристойными телодвижениями вопили: «Смотри, царь Иван! Вот как ты возьмешь Казань!»

Иван Васильевич был вне себя от гнева и даже начал пенять на Бога и просить его о подмоге:

– Осуди, Господи, обижающих меня, и помешай воюющим со мною, и возьми оружие свое и щит, и приди мне на помощь, и накажи гонящих меня, и спаси душу мою, ибо твой я!

Царь послал в Москву за чудотворным крестом, в который вделано было малое древо от Честнаго креста Господня, на котором тот пострадал плотью за людей. Доставили крест очень быстро: от Москвы до Нижнего Новгорода на скороходных подводах, а потом водою в Казань на вятских стремительных лодках.

После крестного хода языческие чары тотчас исчезли. Установилась хорошая погода. Пушки смогли выбраться из непролазной грязи, подойти на нужное расстояние и беспрепятственно обстреливать стены Казани.

Однако Иван Васильевич, как и всякий русский, знал: на Бога надейся, а сам не плошай, – а потому придумана была такая хитрость. Как-то раз все войско отошло от города, как если бы решило снять осаду. Татары вздохнули с облегчением и устроили огромный пир. Весь город пил допьяна. А в это время взрывщики, руководимые князем Михаилом Воротынским, засыпали во рвы под крепостными стенами порох.

Загрохотал подземный гром и вырвался огонь. Городские стены сокрушились, и едва ли не весь город рухнул до основания. Пламя свилось клубом и поднялось в небеса. Защитники города, находившиеся на стенах, почти все были убиты, а жители падали на землю без памяти, думая, что уже настал конец света.

Для них он и впрямь настал…

Московские знамена развевались над татарскими укреплениями. А на том месте, где прежде стоял ханский штандарт, теперь был воздвигнут победоносный чудотворный крест. Здесь должна была появиться церковь, и уже через два дня ее выстроили и освятили.

Шесть тысяч татар напрасно пытались спастись, бросившись вброд через речку Казанку. Все они погибли. Живыми остались только женщины и дети, но их ждал плен.

Решено было, что в Казани останутся правители Александр Борисович Горбатый и Василий Семенович Серебряный, а государь поспешил в Москву. Царица вот-вот должна была родить, и никто не сомневался: победа будет увенчана рождением царевича.

Царь жаловал отличившихся воинов дорогими, бархатными шубами на собольих мехах; золотыми ковшами да кубками, другой богатой добычей. Каждый мог выбрать себе пленных рабов, какие понравятся.

* * *

Князь Андрей Михайлович Курбский, командовавший при взятии Казани правой рукой русской армии и стяжавший себе большую славу, вдобавок разогнал луговую черемису, враждебную к русским, и был назначен боярином. Его полк тоже двинулся в Москву в сопровождении заваленных добром подвод.

Позади обоза тянулась вереница пленных татар. Их не трогали. Русское сердце отходчиво, никому не хотелось браниться с обездоленными бабами и детишками! Особо жалостливые охотно тетешкали детей, а заядлые бабники уже благосклонно поглядывали на красивых татарок. Однако некоторых воинов еще пьянил угар боя, они не вполне насладились местью, и особенно злы были потерявшие в бою братьев, отцов или сыновей. От таких «удальцов» приходилось даже охранять пленных.

Особенно лютовал конный ратник Тимофей Челубеев. Всем было известно, что во время татарского набега много лет назад у него угнали в полон молодую жену и до Тимофея доходил слух, что она в Казани, у какого-то богатого татарина. Сам Тимофей тоже попал в плен, побывал даже у ногайцев и крымцев, потом опять был перепродан татарам – и тут-то ему удалось чудом бежать и вернуться на Русь. Беды, которые он перенес, повредили разум Тимофея.

– Не просто так Господь меня спас, – твердил он товарищам, – а для того, чтобы отбил я у басурман свою молодую жену!

Глядя на его лицо, изуродованное тавром, какое крымцы ставят скотине, на его спину, покрытую незаживающими струпьями от нагаек, никто не решался спорить, никто не решался сказать Тимофею, что после стольких лет рабской жизни его жена вряд ли осталась такой же красавицей, как прежде. Сомнительно, что она вообще жива! Молчали из жалости, из страха, потому что глаза у Тимофея при одном противном слове делались бешеные и он готов был убить всякого, даже друга или начальника.

Тимофей участвовал в первом и во втором Казанском походе; он с рыданиями и проклятиями слушался приказа отступать. Удивительно ли, что именно Тимофей Челубеев оказался среди храбрецов, первыми пробравшихся сквозь разрушенные укрепления, взявших Арскую башню и ворвавшихся в Казань! Как сумасшедший, валил он врага направо и налево, кликом выкликая не имя Господне, а имя жены:

– Василиса! Василиса!

Однако Василиса не отзывалась.

Когда дым боя рассеялся и победители вполне почувствовали себя хозяевами в захваченном городе, удалось найти в развалинах нескольких русских пленников. Каким-то чудом оказалась среди них женщина, знавшая Василису. Плача, поведала она Тимофею, что его жену, бывшую редкостной красоты, сразу купил на торгах и взял к себе в гарем знатный бек. Спустя год она умерла, родив господину дочь. Ничего о судьбе этого ребенка русская рабыня не знала, поскольку ее продали другому хозяину.

Только теперь Тимофей понял, насколько безумны были его надежды отыскать жену. Ну почему он был уверен, что стоит ему пробраться во вражеское гнездо, как его встретит с распростертыми объятиями Василиса – точно такая же юная красавица, какой была давным-давно?! Он был совершенно убит своим прозрением и исполнился лютой ярости ко всем казанцам. В каждом мужчине он видел похитителя Василисы, а в каждой девочке – ее дочь, наполовину татарку. Среди пленных и впрямь было много детей-полукровок. Русские женщины, взятые силой и принужденные рожать от своих супостатов, и стыдились этих детей, и жалели их.

– Оно вроде бы и басурманское отродье, – смущенно сказала Курбскому одна такая женщина, горько плача на могиле сына, раненного при взрыве города и вскоре умершего. – А все-таки свое, роженое дитятко. Недосыпала и недоедала ради него. Сердцу материнскому не прикажешь!

Русские пленницы, которые возвращались в родной дом с прижитыми на чужбине детьми, были полны страха: как-то встретят их родные, а главное – мужья? И каждый из воинов волей-неволей примерял на себя эту печальную историю, каждый гадал: как бы он поступил, вернись к нему жена с приневоленным дитём? Тимофей Челубеев не сомневался в ответе:

– Башка с плеч и бабе, и ублюдку!

О его лютости знали и пленные татары, и освобожденные русские, и все равно боялись попасть мстителю под горячую руку.

И вот однажды, когда дошли до озера Кабан, случилась страшная история. Видимо, больная душа Тимофея в тот день больше прежнего не давала ему покоя. Не в добрый час попалась ему на глаза Фатима – девушка лет четырнадцати необыкновенной красоты. Можно было без сомнения сказать, что в ее жилах течет русская кровь: чернобровая, смуглая, с тонкими чертами лица, которыми иногда отличаются восточные женщины, она обладала ярко-синими глазами и роскошной светло-русой косой. Ни о матери своей, ни об отце Фатима ничего не знала: подобрала ее из милости и воспитала богатая вдова, которой Аллах не дал своих детей и которая была настолько очарована красивым ребенком, что не думала о происхождении девочки.

Фатима всегда прятала лицо, потому что многие молодые воины смотрели на нее разгоревшимися глазами, а некоторые откровенно лелеяли надежду взять ее в жены, тем паче что она отчасти русской крови. Подобные разговоры Тимофею Челубееву казались чудовищными и бесили его до крайности.

И вот когда дошли до озера и остановились напоить коней, Тимофей вдруг кинулся к веренице пленников, схватил на руки Фатиму и бросился с ней к озеру. На мгновение все оцепенели, и Тимофей уже вбежал в студеные волны по колено, когда люди спохватились и стали кричать, что, мол, он делает.

– Хочу узнать, в самом ли деле это русская дочь! – воскликнул в ответ Тимофей. – Тут кое-кто позабыл стоны сестер и кровь братьев своих во Христе, намерен с басурманкой по венец пойти. Так я хочу всем показать, что она – отродье вражье!

Мало кто понял смысл его отрывистых криков, однако князь Андрей Михайлович так и ахнул. Он, как близкий к царю человек, отлично знал и о пророчестве Горшанды, и о том, что она утопилась именно в озере Кабан, и с тех пор оно стало губительным для русских людей. Не раз жестокие татаре развлекались, сталкивая пленных в воду, – и их сразу тянуло ко дну. Сами казанцы могли прыгать в воду сколько душе угодно и беспрепятственно выходили потом на берег. Ходили слухи, будто Горшанда стала водяной бесовкой и сама тянет русских на дно.

– Но ведь если Фатима русская, она потонет! Лишь татарам озеро Кабан безопасно! – закричал Курбский, исполнившись жалости к несчастной девушке и пытаясь воззвать к разуму Тимофея.

Однако это было бесполезно. Ратник уже по пояс погрузился в воду, осторожно нащупывая ногой дно, и никто не осмелился прийти на помощь Фатиме, которая сначала кричала, а потом лишилась сознания от страха. И тогда впереди угрожающе вспучилась вода…

Люди на берегу опускались на колени, молились. Все понимали, что Тимофей решил погубить Фатиму и умереть. И тогда Курбский направил коня в воду. Он сам не знал, почему отважился на этот отчаянный поступок! Потом, год спустя, Сильвестр скажет, что на это его надоумил Бог. «А может быть, и дьявол», – ответит ему князь Андрей Михайлович.

Так или иначе, по Господнему или вражьему наущению, он это сделал. Вздымая брызги, с отчаянным ржанием, конь князя ринулся в волны, и Курбский вырвал девушку из рук Тимофея. Это оказалось не трудно сделать, потому что Челубееву было уже не до пленницы. В это самое время страшная сила потянула его ко дну, он пытался сопротивляться, кричал…

Перекинув девушку через седло, Курбский хотел протянуть руку ратнику, однако не смог справиться с конем. Обуянный ужасом скакун рванулся в сторону и вынес хозяина из воды как раз в то мгновение, когда пенистые омуты начали подступать к нему.

Оказавшись на берегу, князь обернулся. Вода еще вскипала бурунами, но вот на глазах успокоилась и сделалась гладкой и ровной, словно шелковый платок. Озеро было пустынно.

– Прими, Господи, душу раба твоего! – дрожащими губами прошептал Курбский и передал Фатиму подбежавшим женщинам.

Она скоро пришла в себя и стала спрашивать, каким образом спаслась; все указывали на Курбского. В легкой кольчуге, без шелома, князь стоял на взгорке и задумчиво смотрел на коварное озеро. Высокий, могучий, с открытым лбом, гордым взором и величавой повадкой, Андрей Михайлович был необычайно красив. Несчастной Фатиме он показался воплощением Бога на земле. Она глаз не осмеливалась поднять выше гривы серого, в черных яблоках, его жеребца под красным сафьяновым седлом с позолоченной лукою. Фатима припала к серебряному стремени, покрывала сапоги князя слезами и поцелуями, клялась служить ему отныне и вовеки и отдать за него жизнь по первому его слову.

Конь волновался, переступал с ноги на ногу, потряхивал бляшками и бубенчиками, которые во множестве украшали сбрую. Недоброе чуял?

Курбский усмирил его, потом взял Фатиму двумя пальцами за подбородок и долго смотрел в восхищенное полудетское лицо. Что увиделось ему в этих синих, наполненных слезами глазах? Бог весть… И Бог весть почему, князь вдруг сказал:

– Я окрещу тебя и подарю царице. Служи ей и люби ее, как ты хочешь служить мне.

Фатима не понимала. Когда ей перетолмачили слова князя, она склонилась в знак того, что покоряется его воле, однако в голосе звучало упорство:

– Отдай меня кому хочешь, но служить я буду только тебе!

Вскоре войско двинулось дальше. Во Владимире русские полки встретила радостная весть: как раз на день Дмитрия Солунского[14] царица родила сына!

– Жена подарок сделала и мне, и себе к своим именинам! – радостно твердил Иван Васильевич: ведь именины у царицы были 28 октября, на Анастасию Римлянку или, по-русски, Настасью-овчарницу.

Когда дозволено было посетить молодую мать и поздравить ее, все преподносили богатые подарки и Анастасии Романовне, и младенцу. Князь Курбский среди всего прочего подарил царице очаровательную синеглазую и золотоволосую смуглянку по имени Настя. Это была Фатима, окрещенная после рождения царевича в честь святой мученицы Анастасии и самой царицы.

Анастасия Романовна пришла в восторг от ее красоты, всплакнула над печальной историей Тимофея Челубеева, сердечно поблагодарила князя Курбского – и отдала девушку в помощницы мамкам и нянькам маленького царевича.

Так победно и радостно завершилась казанская история.

АНТОНОВ ОГОНЬ

После тяжкой борьбы с Казанью покорение Астрахани прошло, чудилось Анастасии, почти неприметно, тем паче что про астраханских князей таких ужастей, как про казанских, не рассказывали, а совсем наоборот. Астраханцы-де настолько трусливы и изнежены женами, что как услышат о нападении русских, так сразу надевают доспехи, но не идут врага воевать, а сидят за пиршественными столами со своими бабами и брешут байки о мнимой доблести.

Астрахань теперь тоже стала наша. Казалось бы, время настало – живи да радуйся! Однако Анастасия чувствовала себя плохо. Нет, сама-то она была здорова, а если и затаились в теле какие-то хвори, то при встрече с государем-Иванушкой все сразу исцелилось. Сердце по ребеночку болело и тревожилось. Хоть мамок и нянек у царевича – не счесть, но не зря говорится, что у семи нянек дитя без глазу. Царевич рос медленно, был маленьким, болезненным, а уж до чего крикливым – просто не описать словами.

Порою Анастасия срывалась с постели среди ночи и через все покои, сопровождаемая переполохом ночных боярынь и прислужниц, а также недовольством царя, бежала посмотреть – жив ли еще сын. Его старшие сестрицы, умершие во младенчестве, снились по ночам и доводили до тайных, мучительных слез. Но стоило подойти поближе к детским покоям и услышать тихое, словно бы мяуканье обиженного котенка, хныканье Мити, как от души отлегало: жив еще, слава те, Господи!

Сначала кормилицы и нянюшки на стенки лезли, когда царица отдала им Настю-Фатиму, и нипочем не подпускали ее к царевичу. Держали на грязной работе. Но вот как-то раз в тяжелую минуту, когда все уже с ног падали от усталости, а Митенька-царевич никак не унимался (Анастасия строго-настрого запрещала давать ему маковый сок для утишения крика, опасаясь, что сын слишком слаб и может не проснуться), позволили-таки басурманке взять на руки царево дитя. И в то же мгновение оно перестало плакать, словно по волшебству! Митя уснул и крепко спал до утра.

Решили, что это случайность; однако и в другой, и в третий раз младенчик успокаивался на руках у Насти.

Вдобавок ко всему, новая нянюшка рассказала старшей мамке о том, что в Казани болезненных ребятишек прикармливают козьим молоком – не коровьим, нет, оно тяжело для маленького животика, а именно козьим, разведя его теплой водой. Дали такого молока Мите – и он поздоровел на глазах. Старшая мамка, Евдокия Головина, была женщина добрая. Она не замедлила рассказать все царице, и Анастасия осталась очень довольна.

Или сделала такой вид?.. На самом-то деле ей не очень нравилась Настя, только никто об этом даже не подозревал. Очень хорошо помнила царица ту минуту, когда она стояла рядом с девушкой, благодаря Курбского за подарок, а он переводил взгляд с одного лица на другое. Анастасии казалось, что князь Андрей Михайлович сравнивает одну Настю с другой – и это сравнение было не в пользу царицы. Четыре раза она рожала, и это не могло не оставить следов на ее теле и некогда лилейном, безупречном лице. И затянувшееся нездоровье, и горе от потери детей, и разлука с мужем, и ежеминутная тревога за него, и каждодневные печали – мало ли печалей у женщины, о причине которых мужчины даже не подозревают! – все это испещрило ее лоб, щеки и подглазья мелкими морщинками, которых не могли скрыть даже белила и румяна. Анастасия вообще ими пользовалась редко, так и не забыв наставлений подружки Магдалены. Царице сравнялся двадцать один год, а Насте-Фатиме – четырнадцать. Она была почти в том же возрасте, что и Настя Захарьина, когда пронский князь сватался к ней и получил отказ от честолюбивой Юлиании Федоровны. Теперь-то Андрей Михайлович тоже стал семейным человеком, у него рос сын, однако же Анастасия доподлинно знала, что в ту минуту он вспоминал ее юную красоту и размышлял, куда она подевалась. Эх, если бы какая-то женщина знала ответ на этот вопрос!..

Словом, царица недолюбливала Настю, однако с ней теперь приходилось считаться – из-за царевича.

Шло время. Вот и Рождество осталось позади, зима катилась к закату, хотя еще цеплялась за жизнь последними морозами и метелями. Мужа Анастасия видела теперь мало, только ночью на супружеском ложе, которое он продолжал делить с ней, почти не отдаляясь в свою опочивальню. Целые дни царь проводил в Малой избе, которую отдал Алексею Адашеву и в которой тот принимал народные прошения, разбирал жалобы и давал ответы, либо в Благовещенском соборе у Сильвестра, либо в своей приемной комнате, беседуя с Курбским. Тот совсем забросил и свой старый Пронск, и Ярославль, дарованный ему в вотчину, – безвыездно жил в Москве и так же, как царь и его окружение, казался озабоченным одним вопросом: воевать Ливонию в будущем году или погодить немного, чтобы служилый народ отдохнул после Казани. А может, пойти на Крым?

Царице, впрочем, и в одиночестве особенно некогда было скучать. Девушки из ее светлицы были с утра до вечера заняты вышиванием покровов и икон, а в ее дневном деле всегда преобладало дело милосердия, помощи бедным, нуждающимся. Кроме нищих, множество людей, особенно женщин, взывало к милосердию царицы и подавало ей через дьяков челобитные о своих нуждах. Больше всего прошений приходило к праздничным или именинным царским дням, однако и в будни все дообеденное время Анастасии Романовны было занято чтением таких прошений. Конечно, не она собственноручно разбирала каракульки: для сего дела имелся дьяк. В челобитных вдовы и сироты старались поведать о своей горькой нужде и бедственном положении.

Анастасия внимательно слушала это разнообразие пеней на жизнь, порою подавая знак: этому полтину, или гривну, или один-два алтына. В самых тяжких бедах жаловала и рубли.

«По сиротству своему чаю найти убежище в монастыре и прошу на постриганье, сколько подашь, матушка ты наша и заступница народная».[15]

«Стою я, бедная, в напрасне в восьми рублях на правеже, а откупиться мне нечем».

«Сговорила я дочеришку свою замуж, на срок после Крещенья в первое воскресенье, а выдать мне нечем».

Или уж вовсе отчаянное: «Мужа моего убили на вашей государевой службе в Казани, за вас, государей, голову он сложил и кровь свою пролил. Пожалуй меня, бедную вдову, за мужа моего и за кровь, вели меня постричь в Вознесенский монастырь; а я стара и увечна и скитаюсь меж двор; чтоб я, бедная, волочась меж двор, не погибла, а я, государыня, нага и боса…»

Ближние боярыни клевали носами: размеренно-однообразный голос дьяка навевал им сон, однако Анастасия так вдруг разжалобилась последним письмом, что украдкой подбирала слезы с ресниц. Задумавшись об участи несчастной женщины, она не сразу почувствовала, что дьяк заговорил как-то неровно, взволнованно. Прислушалась.

«… якобы государь наш Иван Васильевич за спинами прятался, а все подвиги свершал князь Курбский. Он и в бой полки вел, он и коня государева за уздцы тянул, чтоб заставить царя выехать на бранное поле…»

– Что такое? – вскинула голову царица.

Дьяк покрывался красными пятнами и комкал какое-то прошение, бессвязно бормоча:

– Прости, матушка-государыня, не пойму… бес попутал… подсунули мне сие, подсунули… не вели казнить!..

– Дай сюда! – протянула руку Анастасия.

Дьяк мученически завел глаза, однако не посмел ослушаться и подал скомканную грамотку. Плюхнулся в ноги. Анастасия досадливо отмахнулась от него и с трудом начала разбирать корявую скоропись.

Какой-то человек, забывший назвать свое имя, просил у царицы заступничества. Он убил слугу своего за то, что тот «лаял царя и называл оного трусом». Оказывается, слуга был при Казани в полку Курбского и теперь болтал языком направо и налево, что царь при воинском деле молитвами ограничивался да поклоны бил. Курбский есть истинный герой, а вовсе не государь-полководец! Дескать, Курбскому пришлось чуть ли не умолять царя, чтобы прервал он молебен и дал позволение на подрыв казанских укреплений. Уже бой кипел в городе, войскам необходимо было видеть впереди царя, а он все молился. Чуть ли не начали опамятовавшиеся татары вытеснять наших за пределы стен, когда бояре взяли царского коня под уздцы и повлекли его на поле боя! Увидав своего вождя, русские обрели новые силы и вырвали победу у врага. «Больно мне было слушать наветы на царя, и я зарезал своего раба, за что попал под суд и расправу, а ты, христолюбивая царица, прими за меня заступу и оборони», – заканчивал челобитчик.

Анастасия вскинула голову. Боярыни по-прежнему дремали за пяльцами и вряд ли заметили, как встревожилась царица. Дьяк поскуливал у ног.

– В печку брось! – хрипло шепнула она. – С глаз моих!

Дьяк с готовностью повиновался.

– Молчи об сем, – тихо сказала Анастасия. – И я смолчу. Но ежели хоть слово вякнешь – сразу доложу государю про твою оплошку.

– Да мы, да я… матушка-царица!.. – заблеял дьяк.

– Поди, поди, – устало сказала Анастасия, которой нестерпимо сделалось видеть его смятое ужасом лицо. Когда дьяк вышел, пятясь, и бесшумно притворил за собой дверь, прикрыла лоб ладонью, зажмурилась, чтоб окружающие подумали: дремлет царица, – и не стали беспокоить.

Вот, значит, как!

Незнакомая прежде ярость подкатывала к сердцу, мешала думать. С трудом удалось Анастасии взять себя в руки, успокоиться.

Уж наверняка не один слуга лишь этого челобитчика распространяет лживые слухи. И не с печки же он упал, что вдруг начал оговаривать царя. Наверняка все наветы исходят из уст самого Андрея Михайловича, неуемное тщеславие которого не удовлетворено полученными почестями. Ему хочется больше, больше… ему хочется всего! Если дело этак дальше пойдет, он не замедлит приписать себе всю заслугу взятия Казани.

Ни на мгновение царица не заподозрила, что дыма без огня не бывает, что царь и в самом деле мог выказать некоторую слабость на поле боя. Да и разве женское это дело – мужа своего осуждать?! Ее дело – жалеть, помогать супругу. Государю-Иванушке и так тяжело. Мыслимое ли дело – на плечах такую ношу тащить. Хоть и посмеивается он: мол, невелика Русь, да разве сыщется больше ее? И чуть что где не так – на кого попреки? На государя. И суров-де он, и немилостив. А разве это справедливо? Алексей Федорович Адашев слывет в народе заступником добреньким, он всякую жалобу досконально рассматривает и примерно наказует неправедных обидчиков, помогая обиженным. Конечно! Помогает как бы от себя, а наказует-то именем царя! Вон, ходил слух, недавно какого-то человека, не подчинившегося приказу, отправил к месту службы в оковах. Однако при этом Адашев слывет мирским радетелем. Он даже на пиры не ходит – дескать, ни минуты лишней не может урвать у обиженных и жалобщиков, просто-таки поесть некогда: лишь одну просвирку за день употребит – и то хорошо. Как находит время и силы держать у себя дома десять тяжелобольных, с тел которых он своими руками смывает гной? Ангел Божий, да и только!

Анастасия так и дрожала от гнева, который все чаще и чаще охватывал ее при одной только мысли об Адашеве. Ни о какой Магдалене и грехах молодости никто теперь не молвливал: якобы в доме у него жила милосердно пригретая честная вдова его верного слуги Мария с детьми, и о ней упоминали с почтением.

Мария! Это же надо! Все та же Машка-Магдалена, вот она кто!

Этак искусно и сложилось мнение: Адашев добр да справедлив, а царь не в меру горяч и никому спуску не дает. Так и воображает себе народ молодого царя: вздорное дитятко, способное сделать что-то толковое, лишь находясь под присмотром Адашева, князя Курбского да попа Сильвестра, который чуть что – сразу сечет царя словесными розгами.

И разве только русские люди так думают? Князь Андрей Михайлович общается с ливонскими да аглицкими заезжими людьми и купцами, с поляками да немцами – можно не сомневаться, что и перед ними он клевещет на господина своего! А Сильвестр и Адашев его медоточиво поддерживают. Эти-то, безродные, уж вовсе молчали бы. Их место – во прахе! Ох уж эта русская спесь – каждый мнит себя равным по уму государю, каждый спит и себя на престоле видит! А ведь это лишь в сказках Иван-дурак на престол садится. В сказках – не наяву!

Анастасия с трудом унимала ретивое. Хотелось выбежать из палат, ворваться в Малую избу, гневно обличить Алексея Федоровича, потом в Благовещенском соборе сровнять с землей Сильвестра. Но сначала добраться до Курбского… Сейчас дико казалось ей, будто неверный князь мог вселить столько волнений в сердце. Было бы из-за кого маяться грешными мечтаниями. Да он просто пес, осмелившийся укусить хозяина!

В ее воспаленном воображении вина Курбского многократно увеличилась. Теперь чудился Анастасии чуть ли не заговор на жизнь государя-Иванушки, а значит – и на жизнь ненаглядного царевича. Уж не Фатиме ли, басурманке крещеной, предназначено совершить злодеяние?

Царица вскочила и со всех ног бросилась в детскую. Вспугнутые со сна боярыни, кудахча, затопали следом, не понимая, что вдруг приключилось с матушкой.

Анастасия приоткрыла дверь и замерла, увидев маленького Митю, который радостно агукал на руках похорошевшей, раздобревшей Насти-Фатимы. Личико у младенчика розовенькое, округлившееся, кулачки бойко молотят по воздуху. Невозвратно отошли в прошлое тяжелые минуты его непрекращающегося, жалобного плача, от которого у матери разрывалось сердце.

Анастасия устыдилась своих мыслей. Не надо выдумывать страхов – хватит и тех, которые существуют наяву. Беда в том, что Иван Васильевич безоглядно доверяет и Сильвестру, и Адашеву, и князю Андрею. Чем бы это доверие поколебать? Как бы его отрезвить?..

Какая жалость, что она так поспешно и необдуманно велела сжечь письмо! С другой стороны, что такое письмо? Даже стань о нем известно Курбскому, он всегда может отпереться: в чем его вина, ежели чей-то раб обезумел и ударился в словоблудие? Не раз приходилось Анастасии слушать речи князя, и она прекрасно знала, как умеет тот обаять человека, одурманить его разговорами. А государь как никто другой падок на словесные украшательства и доверчив. Нет, надо придумать что-то похитрее!

* * *

Она думала весь день до вечера, но ничто не шло на ум. А вечером возникла новая тревога: заболел муж.

Иван Васильевич поранил ногу на охоте, напоровшись на сук, и вот уже который день прихрамывал. В нем с детства жило отвращение к болезням: младший брат князь Юрий просто чудо, как выживал, обремененный множеством врожденных хворей. В последнее время у него даже язык иной раз отнимался, делался князь нем и безгласен, яко див. Иван брата и любил, и презирал за телесную и умственную слабость, но даже мысли не допускал, что сам может уподобиться такому слабенькому существу. Поэтому лечиться царь смерть как не любил и болеть не умел, становясь бессилен не перед физическими страданиями, а перед той суматохой, которую поднимали вокруг захворавшего царя окружающие. «Можно подумать, конец света пришел!» – злился Иван Васильевич и даже себе не признавался, когда начинал недужить. Однако нога уже болела не в шутку, пораненная голень распухла и покраснела. Место вокруг раны сделалось сине-багровым, при небольшом нажатии сочился гной.

Немец Арнольф Линзей, придворный архиятер, сиречь лекарь, от робости слегка приседая, выговаривал царю: коли вспыхнул в теле антонов огонь, зачем государь пренебрегает разумными медицинскими наставлениями, слушает своих русских, невежественных врачевателей? Нет чтобы лечить хворь мощами святого Антония, как поступает весь цивилизованный мир, – здешние глупые знахари заставляют привязать к покрасневшей ране красную тряпку или обложить ее жеваным ржаным хлебом! Или еще советуют обвести нарыв трижды углем и бормотать при этом: «Ни от каменя плоду, ни от чирья руды, ни от пупыша головы, умри, пропади!» После этого следует бросить уголь в печь, приговаривая: «Откуда пришел, туда и пойди!» И уверяют: дескать, огонь из воспаленного места и выйдет. А ведь ничто ниоткуда само не выйдет. Рану следует вскрыть и хорошенько прочистить, удалить из нее гной и приложить целебную мазь его, Линзеева, рукомесла.

– Вот еще советуют в баньку пойти и хорошенько пропарить ногу с целебными травами, – невесело улыбаясь, сказал Иван, и Анастасия обратила внимание, как невесело, лихорадочно блестят его глаза.

Приложила руку к его лбу – ого!..

Увидев, как побледнела царица, Линзей осмелился почтительнейше попросить позволения коснуться царской ручки и головки. Позволение было дано, и лицо лекаря вмиг сделалось столь же встревоженным, как у Анастасии.

– У государя жар, – сообщил он нетвердым голосом. – И биение сердца происходит чрезмерно часто. При этом пульс неровен, а порою даже замирает.

– Да уж, – сердито согласился Иван Васильевич, который от слов лекаря вдруг почувствовал, как ему, оказывается, плохо. – Шалит сердчишко-то!

Линзей на миг задумался, пытаясь вникнуть в причудливое русское выражение, но тут же закивал:

– Шалит, шалит! Словно малое дитя! А это дурно, государь. Ход сердца должен быть ровен и монотонен. Его ослабляет воспаление телесное. Жар надобно немедля сбросить.

– Вели там баньку протопить, – нетвердо сказал Иван Васильевич жене, и та поднялась было передать приказание, однако была остановлена возмущенным восклицанием лекаря:

– Баньку! Что за варварство!

От тревоги за царя – ну ведь в самом деле, случись что, с Арнольфа-иноземца шкуру с живого сдерут! – бедный архиятер даже осмелел:

– В баньку вы можете отправиться потом, и она не замедлит оказать свое пользительное действие. Однако для начала необходимо прочистить рану.

– А то что? – задиристо спросил Иван. – А то помру, да?

Линзей немедля осадил назад.

– Нет, государь, конечно, нет, однако… – забормотал растерянно.

Надо, надо бы сказать царю правду о серьезности положения, однако кто же виновен, что сие положение сделалось столь серьезно? Лекарь! Лекарь робел перед гневом государевым, и допустил нагноение, и теперь рискует навлечь на свою голову такую бурю!..

Иван усмехнулся, следя, как забегали глаза Линзея, как заострился от страха его и без того длинный, тонкий нос.

– Да ты не бойся. Уж наверняка среди моих ближних и дальних нашлось бы немало, кто тебя только поблагодарил бы, отправься я к праотцам. То-то пели бы и плясали! А уж трон делить бросились бы – только пыль бы замелась!

Анастасия тихо ахнула. Муж покосился на нее – Анастасия неприметно качнула головой в сторону лекаря.

– А ну, выдь-ка ненадолго, – устало сказал Иван, откидываясь на подушки. – Покличу, когда понадобишься.

Лекарь выскочил за дверь так прытко, словно прямо отсюда же, от порога, намеревался дать деру до самой ливонской границы, как некогда драпал царев дядюшка Михаил Глинский с приятелем своим Турунтай-Пронским. Напуганные расправой над Юрием Васильевичем Глинским, они чаяли найти спасение в чужой земле, однако были перехвачены в пути и возвращены. Бегство их объяснили страхом и неразумностью, царь обоих простил и оставил в покое. Но то ведь дядя государев! А немца Арнольфа Линзея не простят.

И бежать – плохо, и оставаться никак нельзя, потому что нагноение развивается с каждой минутой. С антоновым огнем шутки плохи! Но от царя не убежишь…

Линзей бестолково затоптал в сенях, не зная, куда податься и что делать, страшно жалея, что не может хоть краешком уха подслушать разговор царя и царицы.

Хотя сначала-то никакого разговора особенно и не было…

– Ну, что? – спросил Иван Васильевич жену. – Чего ты надумала?

Анастасия нерешительно помалкивала. Мысль, ожегшая ее, вдруг показалась просто глупой. Государь-Иванушка, конечно, не прибьет – по Сильвестру, к примеру, глупость вообще свойство всякого бабьего ума, – однако же стыдно оплошать.

– Ну говори, не томи! – Иван взял ее за руку, заставил нагнуться к себе. – Скажешь?

– Да ну, пустое…

– Ах, пустое? Значит, молчать решила?

Голос его стал сердитым.

Стоять в наклон было неудобно, Анастасия присела было на ложе – и тотчас муж потянул ее к себе, так что царица навалилась на него всем телом:

– Ой, да ты что? Ногу, ногу побереги!

– А что нога? Нога тут вовсе ни при чем. Нога мне в таком деле совсем даже не надобна!

Он целовал ее, щекоча бородой, осторожно расстегивал шитое жемчугом, широкое ожерелье, добираясь до шеи, до плеч:

– Экие перлины колючие, этак все губы изранишь!

– Бог с тобой, – ошеломленно прошелестела Анастасия. – Что ж ты делаешь, душа моя? Этак-то…

– А ты молчи, – пробормотал Иван, подымая тяжелый парчовый подол летника, потом – сорочку и гладя атласные шитые чулки. – Ты же вроде молчать решила? Ну так и лежи тихо!

Она засмеялась, вздохнула, обхватив руками его худую широкую спину, прижалась близко-близко – ближе некуда.

Иван, как всегда, был в страсти нетерпеливым мальчишкой, который словно бы наперегонки с кем-то бежал к желанной цели. Анастасия когда поспевала за ним, когда нет, да это ей и неважно было. Счастливой чувствовала себя лишь оттого, что слушала задыхающееся дыхание милого друга, сладкую боль от его ошалевших рук и губ, вбирала в себя влагу его, как иссохшая поляна – долгожданный дождь. И самым блаженным было знать, что это скороспелое, никогда не утихающее желание обращено к ней, только к ней.

«Почерпни воды из реки с этой и другой стороны судна…» Господи, пусть этого не случится никогда! Среди ее каждодневных молитв первейшей была эта – произносимая не губами, не умом, а преданно любящим сердцем.

– Боже ж ты мой Господи, – с трудом выговорила Анастасия онемевшими от поцелуев губами спустя примерно час. – Да как же я теперь на люди выйду?

Кика свалилась, убрус был смят и сдернут, волосник едва держался на затылке, а коса распустилась.

– Опростоволосил ты меня, аки блудницу вавилонскую!

– Ничего, – блаженно жмурясь и потягиваясь, пробормотал ее муж. – Чай, свои. Прости, не стерпел… Полежи еще маленько, а потом я покличу там кого-нибудь, велю, чтоб разогнали народишко из сеней. Пройдешь к себе – никто и не увидит.

– Да? А мои боярыни? Они ж не без глаз!

– Ништо, зажмурятся. – Голос Ивана звучал сонно. – Их дело бабье, не девичье, небось и сами с мужьями игрывали, знают, как это бывает, когда женка противится, а хозяин ее понужает.

– Не больно-то я противилась, – усмехнулась Анастасия, водя губами по его шее и собирая соленый любовный пот. – Ох, взопрел ты, радость…

И вдруг ее словно ударило. Вспомнила, что он и прежде был в испарине. Вспомнила о его болезни.

– Ой, светы мои! – подскочила испуганно. – А нога-то! Нога твоя как?

Иван возвел глаза, словно прислушиваясь к своим ощущениям.

– Ты гляди! Давеча и не чуял ее вовсе, а сейчас опять о себе дает знать – болит. Что ж это выходит, а? Выходит, еться надобно с утра до ночи и с ночи до утра, чтоб ничего не болело? Ой, грех, грех… Сильвеструшка-то мой небось облезет и неровно обрастет от такого греха!

При звуке этого имени Анастасия вмиг вспомнила, зачем пришла сюда. Линзей-то, а? Бедняга Линзей небось до сих пор топчется под дверью, ожидаючи, когда царь его покличет!

Она тихонько засмеялась и опять прилегла простоволосой головой на плечо мужа.

– Вспомнилась мне, – шепнула Анастасия, осторожно подбирая слова, – вспомнилась мне старая сказка. Помнишь, как кот решил объявить мышам, что помирает? Лег возле их норок и лежит, прикинувшись дохлятиной. Неразумные мыши осмелели и ну баловать на его неподвижном теле! Кто за усы Котофея дергает, кто с его хвостом забавляется, а самая большая мышь забралась на его голову и, приплясывая, объявила себя властительницей всех мышей… Ой! – Анастасия испуганно вскрикнула, потому что царь схватил ее за руку – так же внезапно, как кот – дурочку-мышку.

Приподнялась. Иван смотрел на нее блестящими глазами, вскинув брови, как бы спрашивая, все ли и верно ли понял.

Анастасия кивнула. Царь усмехнулся и поцеловал ее.

* * *

Никита Захарьин стоял на коленях около сестры и грел в своих горячих руках ее заледеневшие руки. Никита Романович был еще молодой, хоть и вполне оперившийся в Казанском походе, однако сейчас он чувствовал себя беспомощным мальчишкой. Изредка выхватывал из рукава тонкий плат и осторожно отирал лицо сестры. Анастасия сидела неподвижно, едва дыша, словно и не чуя, как по щекам катятся слезы.

Чуть поодаль, в углу опочивальни, возле муравленной травами печи, скорчилась красивая смуглая и синеглазая нянька, прижимавшая к себе маленького царевича. Иногда Никита косился на племянника и видел, что тот спокойно спит.

Слава Богу! Если б сейчас слушать еще детский крик, совсем спятить можно.

Брат Данила и дядюшка Григорий Юрьевич мерили шагами комнату: один ходил от окна к печке, потом наоборот, другой – от алькова к другому окну. Хорошо еще, что полы в покоях Анастасии, не выносившей шума, были сплошь устелены коврами, привезенными из Казани, и звука захарьинских шагов слышно не было. Да и разговаривать здесь старались вполголоса, а то и шепотом: за стенкой лежал в постели больной царь.

Никита не мог постигнуть происходящего. Чтоб от какой-то пустяшной раны, пореза, можно сказать… При битвах казанских он навидался всяких ран, там ведь секлись, не ведая меры. От некоторых ранений люди помирали, не дождавшись подмоги, но порою исцелялись даже от самых страшных – только лишь с помощью своего брата – воина, бабок всяких, отнюдь не иноземных лекарей! А тут…

«На кол его, пса немецкого! – люто повел головой Никита. – Куда он только смотрел?!»

Ежели б Линзей оказался сейчас в пределах досягаемости, Никита придушил бы его – и глазом не моргнул, однако чертов сын архиятер хлопотал над царем в соседней опочивальне, и даже Никита, как ни был он молод, бесстрашен и вспыльчив, не спешил войти и поглядеть на незнакомо изменившееся лицо деверя, на котором смерть, чудилось, уже оставила свои мрачные следы.

Ему было страшно жаль Ивана: как же так, пожить всего лишь 22 года! Ему было отчаянно жаль любимую сестру-царицу и племянника, пусть и крикливого, конечно, и порою откровенно плаксивого, но все ж дети таковы! Однако больше всех было жаль себя. Себя – Никиту Захарьина, ибо смерть царя Ивана Васильевича означала для Захарьиных не просто крушение всех их устремлений и мечтаний, но и прямую гибель.

Еще несколько дней назад, когда сестра неосторожно проговорилась, что дела государя с каждой минутой становятся все хуже и хуже (до этого и она, и лекарь в два голоса наперебой заверяли всех, что Иван Васильевич вот-вот пойдет на поправку), Захарьины посыпали главу пеплом чисто внешне. На самом деле у каждого с новой силой загорелись честолюбивые замыслы.

Ведь выходило что? Выходило, что бояре присягают наследнику Дмитрию, а поскольку он лежит в пеленках, то правительницей становится его мать-царица. Но даже Никита, при всей любви к сестре, понимал, что она – отнюдь не Елена Глинская, которая власть держала покрепче любого мужика. И то ведь не удержала! Значит, надо извлечь уроки из былых ошибок и сразу подпереть пошатнувшийся трон сильными руками всех Захарьиных: Григория Юрьевича, Данилы да Никиты Романовичей и всех прочих, вплоть до того, что призвать Захарьиных тверских и даже шалопутного Ваську, который до сих пор слоняется не у дел, проматывая отцово наследство, к делу привлечь. Конечно, нелегко придется, так ведь есть для чего стараться!

Да, да, конечно, жалко Ивана Васильевича, однако… Андрей Михайлович Курбский, любивший иноземцев и зело наслышанный о всяких чужестранных обычаях, говаривал, что при смерти короля во Франции народ кричит: «Король умер! Да здравствует король!»

Отчего бы и у нас не закричать: «Умер царь – и да здравствует царевич!» А также его ближайшая родня и поддержка…

Так думали Захарьины дня три, ну, четыре назад и даже еще вчера были уверены в близости вожделенной власти. Сегодня же обстоятельства разительно и страшно переменились.

Дьяк Иван Михайлович Висковатый, лишь недавно появившийся при дворе, человек необычайно обязательный, большой буквоед и знаток всяческих крючкотворств, намекнул, что царю на всякий случай надобно подписать духовную. Это означало, что на выздоровление надежд не осталось, однако государь держался мужественно. Воля царева непременно должна быть изложена, и изложена ясно, чтоб избавиться от всяких могущих быть недоразумений.

Но когда духовную и крестоцеловальную запись вынесли в соседний покой, где собрались ближние бояре, настала тишина… Бояр, как приметил Никита, было чрезвычайно мало. Отсутствовали, ссылаясь на дела, князь Курбский, Алексей и Данила Адашевы, а также поп Сильвестр. Князь Курлятев-Оболенский и казначей Никита Афанасьевич Фуников-Курцев прислали сказать, что занедужили и явиться не могут.

Ну, Бог с ним, с казначеем Фуниковым, насчет него Никита ничего не мог сказать наверное, однако отдал бы руку на отсечение, что Дмитрий Иванович Курлятев взял грех на душу и налгал царевым посланным. Сразу же после погибели Юрия Васильевича Глинского и отхода от двора Михаила Васильевича, когда Захарьины жадно расхватали опустевшие места и медленно, но верно прибрали к рукам власть, прежний товарищ Романа Юрьевича начал ссориться с его детьми и братом в открытую, ябедничал царю на родичей царицы Анастасии и всячески укреплял в других боярах вражду к новым временщикам, а сам чем дальше, тем больше сближался с Сильвестром и Алексеем Адашевым. Да Курлятев скорее бороду себе по волоску повыдергает, чем присягнет малолетке Дмитрию, а на самом деле – недругам своим Захарьиным!

Григорий Юрьевич вдруг прекратил свое бестолковое метание по комнате и резко стал, так что не успевший замедлить хода Данила Романович налетел на дядю и чертыхнулся.

– Обезумел народ! – проворчал старший Захарьин. – Обезумел! Когда помирал великий князь Василий Иванович, никто и пикнуть всерьез не посмел в пользу прочих наследников, помимо сына его, Ивана. Даже у Шуйских хватило совести молчать! А уж младший брат Василия, Юрий, больше имел прав на престол, чем нынешние второстепенные Старицкие! Ведь Владимир – сын не великого, а удельного князя!

При звуке этого имени Анастасия встрепенулась и принялась испуганно ломать свои заледеневшие пальцы.

Старицкие… Она сразу вспомнила хищный профиль княгини Ефросиньи и ее немилосердные руки, заплетавшие молодой царице косу после венчания. Старицкие опять зашевелились! Чуть только известия о болезни государевой просочились из Кремля и начали еще неуверенно бродить по Москве, Ефросинья с сыном, этим переростком Владимиром Андреевичем, покинула свою вотчину и объявилась в столице. Старицкие собирали своих боярских детей и раздавали им жалованье. Даже среди ближних бояр слышались шепотки о том, что присягать должно не законному престолонаследнику, а Старицкому. Да небось все эти годы Ефросинья спала и видела на троне своего сына, а по сути – себя!

В дверь робко стукнули.

Анастасия вскинула голову; Захарьины вытянули шеи, сразу сделавшись похожими на стайку испуганных гусей; сидевшая в уголке нянька наклонилась над спящим ребенком, как бы прикрывая его собой.

Вошел Иван Михайлович Висковатый – высокий, худой, с длинным умным лицом. Темные глаза его были непроницаемы, однако голос звучал участливо:

– Матушка-царица и вы, господа бояре, извольте проследовать к царю. Государь к себе всех зовет.

Анастасия так и полетела вон; прочие Захарьины, столкнувшись в дверях, ринулись за ней.

В малой приемной палате, примыкавшей к опочивальне царя, стены обиты зеленым сукном, а под сводчатые потолки подведена золотая кайма. Над дверьми и окнами нарисованы библейские бытья и травы узорные. По лавкам вдоль стен сидели разряженные бояре, однако Анастасия сразу приметила, что не все явились в парадном платье с изобилием золота, в котором положено было являться ко двору.

При виде царицы вставали, кланялись: кто с сочувствием и почтением, кто спесиво, кто – с плохо сдерживаемым злорадством.

Жгуче-черноволосый молодой человек с курчавой бородкой поспешно отошел от малого царского места, стоявшего в углу и являвшего собою деревянный трон под шатром на столбиках, причем каждой ножкой был диковинный, искусно выточенный зверь. Анастасии показалось, что он трогал сиденье, а может, и примерялся к нему! Однако тотчас сделал вид, что даже не заметил царицы. Точно так же равнодушно отвела взор и женщина с хищно-красивым лицом.

Князь Владимир Старицкий и его мать Ефросинья были необычайно похожи друг на друга и внешностью, и повадками, и злобным выражением глаз. Они остались на месте, даже когда все прочие бояре следом за царицей втянулись по одному в просторную государеву опочивальню. Рядом с ними топтался Дмитрий Федорович Палецкий, тесть царева брата Юрия Васильевича, и что-то говорил Владимиру с почтительным, просительным выражением. Заметив, что Анастасия на него смотрит, Палецкий смешался и торопливо прошмыгнул в опочивальню.

Владимир Андреевич лениво зевнул. Похоже было, что все происходящее чрезвычайно утомило избалованного князя и он хотел бы, чтобы дело свершилось без его участия, одними хлопотами матушки.

«Да уж! – с бессильной злобой подумала Анастасия. – Эта старая ворона о своем вороненке позаботится!»

Ефросинья недавно посылала к царскому столу именинные калачи: ей сравнялось тридцать семь – и впрямь старуха!

– А ты что же сидишь, князь Владимир? – послышался новый голос, и отставший Никита Захарьин увидел Сильвестра, только что появившегося в покое.

– Не пускают! – высокомерно вскинула голову Старицкая, как всегда, отвечая за сына. – Не пускают нас к царю!

– Кто? – нахмурился Сильвестр.

– Я запретил ему входить туда, – выступил вперед Григорий Юрьевич. – Не полезно государю слышать поносные речи на себя и сына своего.

– Грех на том, кто дерзает удалять брата от брата и злословить невинного, желающего слезы лить над болящим, – сдержанно отозвался Сильвестр и двинулся в опочивальню, бесцеремонно обойдя Захарьиных.

– Да я присягу исполняю!.. – выкрикнул Григорий, однако священник его уже не услышал.

Дядя и племянник Захарьины переглянулись. Все знали о слабости, которую поп давно питал к князю Владимиру. Ходили слухи, что Сильвестр присягнуть-то Дмитрию присягнет, однако намерен просить царя назначить опекуном царевича не Захарьиных, а именно Старицкого. Но для родственников царицы это конец. И для Анастасии с сыном – тоже…

* * *

Анастасия приблизилась к постели мужа, ловя его взгляд. Он смотрел на царицу, слабо улыбаясь, но когда перевел взгляд на бояр, ставших в почтительном отдалении, лицо его посуровело:

– Что же вы, бояре? Такой шум учинили в покоях, что даже мне, хворому, слышно было. Царь тяжко болен, царь при конце живота своего лежит, а вы…

Анастасия припала лицом к его горячей, влажной руке.

– Слышал я также, что вы отказываетесь целовать крест нашему наследнику, царевичу Дмитрию, и присягать? – все так же негромко спросил Иван Васильевич, однако каждое слово его было хорошо слышно притихшим людям. – Лишь Иван Висковатый, да Воротынские оба, да Захарьины, да Иван Мстиславский с Иваном Шереметевым, да Михаил Морозов исполнили свой долг. Остальные-то чего мешкают?

Анастасия, приподнявшись, смотрела, как бояре отводят глаза и пожимаются, пятясь к дверям. Те, кто еще недавно громко кричал в приемной, сейчас боялись поглядеть в глаза царя.

Вдруг, посунув остальных широким плечом, вышел вперед окольничий Федор Адашев и, разгладив окладистую бороду, гулко, как в бочку, сказал:

– Прости, коли скажу противное! Ведает Бог да ты, государь: тебе и сыну твоему крест целовать готовы, а Захарьиным, Даниле с братией, нам не служивать! Сам знаешь: сын твой еще в пеленицах, так что владеть нами Захарьиным! А мы и прежде, до твоего возраста, беды от бояр видали многие, так зачем же нам новые жернова на свои выи навешивать?

– Да где тебе, Федор Михайлович, было боярских жерновов нашивать? – тонко взвыл оскорбленный до глубины души Григорий Юрьевич Захарьин. – В то время тебя при дворе и знать не знали, и ведать не ведали. Сидел ты в какой-то дыре грязной со чады и домочадцы, а нынче, из милости взятый, государю прекословишь? И где сыновья твои? Они ведь тоже из грязи да в князи выбрались щедростью государевой! Был Алешка голозадый, а нынче Алексей Федорович, извольте видеть, бровки хмурит в Малой избе! Но как время присягать царевичу настало, ни Алексея, ни Алешки и помину нет?

Разъяренный Федор Адашев попер на Захарьина пузом. Вмешались прочие бояре, растолкали спорщиков по углам. Шум и крики, впрочем, никак не утихали. Против Захарьиных особенно неистовствовали князья Петр Щенятев-Патрикеев, Иван Турунтай-Пронский (тот самый, некогда прощенный царем, но позабывший его милость!), Семен и Никита Ростовские да Дмитрий Немый-Оболенский.

Анастасия смотрела широко раскрытыми глазами на эту сутолоку, в стороне от которой оставался только высокомерно молчавший Сильвестр да ее братья, схватившие друг друга за руки, словно дети, и пробившиеся поближе к царской постели, как бы надеясь, что это место останется священно и неприкосновенно и защитит их в случае потасовки. Анастасия вспомнила, что толпа разорвала князя Юрия Глинского в самом Божием храме, – и чуть заметно покачала головой. Если дойдет до драки…

И тут ее словно кипятком ошпарило. Что же она наделала! Оставила царевича одного, только лишь под присмотром няньки. А в приемной – Старицкие. У Ефросиньи рука не замедлит подняться и на пятерых детей, если это пойдет на пользу ее ненаглядному сыночку! Но сюда принести Митеньку – тоже плохо.

– А ну, тихо! – внезапно выкрикнул Иван Васильевич – и резко откинулся на подушки, словно крик этот совершенно обессилил его.

Из-за полога вынырнул бледный архиятер Линзей – весь какой-то запыхавшийся, словно долго откуда-то бежал. Видать, совсем задохся от страха! Перехватил запястье больного своими длинными пальцами, зажмурился, внимательно считая пульс. Потом осторожно провел по впалым вискам государя тряпицей, смоченной в уксусе. Острый запах поплыл по палате, и Иван Васильевич открыл глаза.

Какое-то время лежал, тяжело дыша приоткрытым ртом, потом опять приподнялся. Анастасия подложила ему под спину несколько подушек, помогла сесть.

– Эх, эх, бояр-ре… – сказал с укором.

Голос его звучал едва слышно, и спорщики, желая услышать, что скажет царь, невольно притихли, уняли свой пыл.

– Если не целуете креста сыну моему Дмитрию, стало быть, есть у вас на примете другой государь? – спросил Иван, обводя пристальным взором собравшихся. – И кто это? Уж не ты ли, Кашин-Оболенский? Или ты, Семен Ростовский? Да ну, не дуруй! Какой с тебя царь! А может быть, ты, Курбский? – чуть приподнялся он на локте, вглядываясь в приоткрывшуюся дверь, и Анастасия увидела только что явившегося князя Андрея. – Что ж, это у тебя в роду! Дед твой Михаил Тучков при кончине матушки нашей Елены Васильевны много высказал о ней высокомерных слов дьяку нашему Елизару Цыплятьеву, да приговаривал, мол, не Ивашкино на троне место! Может, и ты скажешь, что место на троне нынче не Митькино?

– Напраслину речешь, государь, – негромко отозвался Курбский, проходя ближе к его постели. – Я ведь еще и словом не обмолвился. Хоть ты и великий царь, а все ж не Господь Бог, – почем тебе знать, что я думаю?

Прежде он не осмеливался так говорить с Иваном Васильевичем. Всегда держался с достоинством и даже высокомерно, но чтоб этак вот… Впрочем, с некоторых пор Анастасия и не ждала от него ничего другого!

– Значит, не ты будущий государь? – словно бы безмерно удивился царь. – А кто? Ответь, родич новый, Дмитрий Палецкий! Не брата ли нашего мыслишь на трон?

Палецкий булькнул что-то несвязное. Лицо его было бледным, глаза упер в пол и не поднимал.

– Да, Юрий-брат вам нацарствует! – хохотнул Иван. – Надо быть, это вы и сами понимаете. Юлиания его хороша дивно и умом крепка, а все же – баба… Не бабье место – трон! Кто, да кто же ваш будущий царь? А! – Он хлопнул себя по влажному, в испарине лбу. – Понял! Не зря Палецкий в моей приемной палате у Старицкого удел новый вымаливал… Уж не Владимир ли Андреевич вами чаемый государь? Не этот ли сынок мамкин?

– Пусть и мамкин, да не пеленочник! – проворчал кто-то от порога, но по голосу Анастасия не распознала кто.

– Не хотите моему пеленочнику служить – значит, мне служить не хотите! – вскричал Иван.

Один только Висковатый да Воротынский-младший сделали протестующее движение – остальные стояли недвижно и безгласно.

– Вот как, значит, – тяжело выдохнул Иван Васильевич. – Вот как! Чужим стал я для братьев моих и посторонним для сынов матери моей… Ну, хоть смерти моей дождетесь или прямо сейчас подушками задавите? Царице моей с сыном уйти дадите или…

Голос его снова прервался. Анастасия вцепилась в руку мужа и зажмурилась.

Молчание. Все молчат! Никто не возражает!

– А вы, Захарьины, чего воды в рот набрали? – повернулся царь к шурьям. – Испугались? Чаете, что вас бояре пощадят, коли вы теперь смолчите? Да вы от бояр первые мертвецы будете! Вы бы сейчас за мою царицу мечи обнажили, умерли бы за нее, а сына бы на поношение не дали!

– Да мы… мы тут… – бормотали Захарьины, медленно приходя в себя от страха.

Курбский вдруг громко засмеялся, но тут же оборвал смех.

– А ну, пошли все вон! – гаркнул Иван Васильевич так, что по толпе бояр пробежала дрожь, Анастасия испуганно распахнула глаза, а Линзей едва не выронил склянку со своим лекарственным зельем.

– Смрадно мне от вас, – добавил царь, морщась с отвращением. – Подите вон! Воздуху дохнуть дайте!

После минутного промедления в дверях образовалась давка. Все спешили поскорее выйти, но кто-то задерживал толпу. Анастасия увидела, что это Курбский – встал в дверях, раскинув руки, и не дает никому пройти.

– Что же вы, бояре? – спросил он с укоризною. – Куда спешите? Разве забыли, зачем пришли сюда? И ты, государь, погоди нас гнать. Не все еще дело слажено.

Растолкав людей, Андрей Михайлович приблизился к дьяку Висковатому, который держал крест для присяги.

– Вот зачем мы сюда пришли! – Склонился перед царем: – Я, князь пронский, присягаю на верность и крест целую тебе, великий государь, а буде не станет тебя, то сыну твоему Дмитрию! И накажи меня Господь за клятвопреступление, как последнего отступника.

У Анастасии закружилась голова. Словно во сне, увидела она только что вошедшего Алексея Адашева, как всегда, с потупленными глазами и в черном кафтане (он ходил только в черном, даже ожерелье расшитое не нашивал), и брата его Данилу, одетого куда щеголеватее. С напряженными, суровыми лицами они пробивались к царскому ложу. Федор Адашев с глупым выражением толстощекого, распаренного лица следил, как сыновья целуют крест и клянутся в верности царевичу.

Ждал своей очереди подойти присягнуть и Сильвестр.

Протолкавшись от двери, появился князь Кашин-Сухой – и впрямь худющий, словно бы изгрызенный хворью. Теребил козлиную бородку, переминался с ноги на ногу – по всему видно, набирался решимости последовать их примеру.

В рядах бояр настало смятение.

Анастасия переводила взгляд с одного растерянного лица на другое, не в силах понять, что вдруг произошло. Она могла бы руку дать на отсечение, что Курбский явился сюда с недобрыми намерениями, однако именно его поступок переломил общее настроение. Именно его – человека, в котором она видела первого предателя! Что же, выходит, письмо, из-за которого разыгралась вся эта история, было клеветой на героического и верного князя? Или… или каким-то немыслимым образом Курбский проник в истинный смысл того, что происходило в последние дни в царской опочивальне?

Она могла предположить все, что угодно. Никогда не докопаться до истины! Остается только снова поверить Курбскому, а заодно умилиться верности братьев Адашевых и Сильвестра.

Анастасия зло стиснула пальцы. Зря, все было зря! Хотя почему – зря? Она хотела убедиться в верности этих людей царю – и убедилась. Или… или она мечтала убедиться в их неверности?

– Великий государь! – послышался пронзительный женский голос, и в опочивальню ворвалась Ефросинья Старицкая, такая румяная и оживленная, словно только что явилась с холода и свежего ветра, а не сидела полдня в жарко натопленной приемной, плетя паутину козней и каверз против этого самого великого государя, на которого она сейчас взирала с поистине материнской тревогою. – Да пустите же вы меня! – Она сердито отпихнула с пути Федора Адашева, который, по всему было видно, не скоро еще очухается от самовольства сыновей. – Великий государь, твои верные слуги, мы, с сыном моим, князем Владимиром, готовы дать…

Курбский то ли откашлялся, то ли подавил непрошеный смешок. Этот звук несколько отрезвил княгиню, похоже, забывшую, что государева присяга – сугубо мужское дело, в которое даже матерая вдова и тетка царева не должна ни в коем случае вмешиваться.

– Сын мой, князь старицкий… – поправилась княгиня Ефросинья и торопливо пихнула вперед ленивого отпрыска. – Иди, целуй крестик, Володенька, а потом ручку государеву.

Владимир, красуясь нарядом и повадкою, прошел к Висковатому, затем преклонил колени перед царевым ложем. Иван Васильевич принял от него присягу, щурясь, безуспешно пытаясь скрыть пляшущих в серо-зеленых глазах бесенят.

– Коли так дело пошло, – вкрадчиво добавила Ефросинья, – может, заодно дозволишь князюшке наконец-то жениться? А, государь мой? Век за тебя будем Бога молить, первого же внука твоим именем назовем. У нас уже и невеста на примете есть – Евдокия Одоевская. Сделай Божескую милость, перед кончиною живота своего…

Анастасия стремительно скользнула взглядом по лицам. Преданные царю Воротынские, Висковатый, все Захарьины пребывают в состоянии явного торжества по поводу покорности Старицких. Те бояре, которые еще не приняли присягу, спешат вперед. Курбский, Сильвестр, братья Адашевы стоят с каменным выражением. Кто, кто еще, кроме самой царицы, заметил тонкое лукавство, которым княгиня Старицкая окрасила свои последние слова?

– Ну, коли ты просишь, Ефросинья Алексеевна… – покладисто отозвался Иван Васильевич. – Быть по сему! Засылайте сватов к Одоевским! Эх, эх, жаль, что мне не погулять на свадьбе! А? Жаль? – грозно спросил он, хмурясь и обводя прищуренным оком боярские лица.

Послышался невнятный общий шум. Бояре выражались в том смысле, что они бороды готовы вырвать у себя от горя.

– А хрен вам в рот, бояре! – дерзко хохотнул Иван Васильевич. – Вот возьму – и ка-ак не помру!..

Анастасия перехватила насмешливый взгляд Курбского и устало опустила веки.

– Беру на себя обет, – продолжал Иван Васильевич. – Коли пошлет Бог дольшей жизни, отправлюсь паломником в монастырь Кирилла Белозерского, на поклонение мощам, с женой и сыном! Все слышали? А теперь идите. Идите все. Устал я. Иван Михайлович, – повернулся он к Висковатому, – ты в приемной держи крест за меня. Авось, кто еще присягнуть надумает…

Голос царя дрожал то ли от слабости, то ли от сдержанного смеха.

Он как в воду глядел! В приемной уже топтались запыхавшиеся посланные от Курлятева-Оболенского, а вслед вошел гонец от Фуникова-Курцева. И князь, и казначей велели сообщить, что присягу Дмитрию-царевичу принесут всенепременно.

На другой день с красного крыльца Большой палаты было объявлено, что царь, Божией милостью и молитвами, пошел на поправку, ибо царская смерть без ведома Божия не случается, как и смерть любого другого человека. Все Божьими руками охраняемы, умирают по суду его, никто не может быть убитым до назначенного ему дня…

Да, антонов огонь, сделавший свое дело, теперь вполне мог погаснуть!

РОКОВОЙ ОБЕТ

– Нельзя, нельзя его пускать по монастырям! Начнется опять то же самое… всю казну пораздаст этим монахам, которым вечно своего богачества мало!

Сильвестр тонко усмехнулся:

– Спасибо на добром слове, сын мой.

Алексей Федорович Адашев сверкнул на него глазами:

– Ты же понимаешь, о чем я!

– Понимаю.

– Ну так разреши его от обета! Скажи, что Бог простит, – какая ему в самом деле разница, Богу-то! – а ехать не надобно.

– Ну, не стану же я его за руки за ноги держать и отобедать разрешать! – с оттенком раздражения отозвался Сильвестр. – Сами небось могли убедиться, что это отнюдь не тот Ивашечка, что шесть лет назад. Это прежде он был мягкая глина в наших руках, а теперь… а теперь в этой глине твердый стержень нащупывается.

Адашев с треском перегнул гусиное перо, которое держал в руках. С кончика брызнули чернила, забрызгав ему зарукавье, однако, поскольку Алексей был, как всегда, в черном, пятен на одежде не было заметно. Он отшвырнул перо:

– Видали? Вот он, его стержень. Согнуть посильнее – и…

– Не обольщайся.

Доселе молчавший князь Курбский поднялся с угловой лавки и начал ходить по просторной приемной палате Малой приказной избы, разминая ноги и изредка приостанавливаясь под дверью, за которой в писцовой каморе работали дьяки и подьячие.

– Да не слыхать там ни слова, – с досадой сказал Адашев, поняв его опасения. – Ни единого словца!

– Не обольщайся! – повторил Курбский. – Небось они, когда козни свои строили да замышляли, тоже думали, что ни единое чужое ухо им не внемлет. Ан сами знаете, что вышло!

Сильвестр тревожно вскинул голову. Его до сих пор ранили напоминания о том роковом дне, когда Иван подверг верность своих советников такому изощренному испытанию. Удивительно, что никто из них не заподозрил опасности, не увидел ловушки. Отвыкли видеть в царе самостоятельное лицо, слишком крепко уверовали, что вполне властны над его душой и помыслами. И основания для такой самоуверенности были! Не раз и не два они трое беседовали меж собой, что никак не государя, а именно их заслуга, если миновали времена боярской вольницы. Теперь они, лучшие из лучших, избранные, решали судьбы страны и бояр, все реже и реже советуясь с Иваном Васильевичем. Как сказал премудрый Соломон, царь хорошими советниками крепок, будто город башнями. И вполне естественно, если в головы их не раз закрадывалась мысль: если советники так уж хороши, то зачем царь вообще?

Впрочем, нет, конечно, Иван был нужен, пока нужен. Народ любит его, народу необходим некий наместник Бога в человеческом образе. Уже не раз слышал Сильвестр песни, сложенные после Казанского похода, и главный герой их – храбрейший из храбрейших, мудрейший из мудрейших государь-прозорливец Иван Васильевич. К тому же, хоть и против воли, а приходится признать: болезнь Ивана вызвала сильнейшее народное отчаяние. До сих пор помнятся эти безмолвные толпы под кремлевскими стенами, жадно ловившие всякую весть о царском здравии.

Глупцы! Чернь была так же обманута, как и они, ближайшие советники и наставники государя. И кем обмануты?! Бабой!

То, что его, хитроумного женоненавистника, обвела вокруг пальца именно женщина, наполняло Сильвестра особым ощущением обессиливающей злости. Он скорее готов был простить лукавство своего воспитанника, чем эту поистине воинскую хитрость, замышленную Анастасией. Она всегда внушала Сильвестру неприязнь – прежде всего потому, что слишком уж крепко был к ней привязан царь. Сильвестр делал все, что мог, чтобы держать Ивана в отдалении от жены, строго ограничивал время их близости, наставлял, что не годится жене так часто вмешиваться в дела своего господина, ее дело – сидеть в тиши, подобно сверчку запечному… Однако он, со всеми своими премудростями и канонами, оказался бессилен пред стихийной силой женственности, исходящей от Анастасии, этой искусительницы!

Сильвестру казалось, словно у него на глазах походя разрушено некое прекрасное и цельное творение его рук. Наверное, такое же бессилие и отчаяние испытывал Творец, когда лучшее из лучших его созданий – человек, Адам, – искусился происками бабьими и утратил свое бессмертие! Наверное, Господь чувствовал себя в ту минуту таким же дураком, как Сильвестр – сейчас. Ну, Еву хотя бы могло оправдать то, что ее, в свой черед, искусил диавол. Анастасия же сама, единолично, полностью виновна в том перевороте, который начинает происходить с царем. Ведь это она, она выдумала объявить царя при смерти!

Воистину, жены мужей обольщают, яко болванов. Слаб человек! От жены было начало всякому греху, и через то все люди гибнут.

У Сильвестра вновь перехватило дыхание. Ведь они были на самом краю гибели! Решив не допустить к трону Захарьиных, которые живо прибрали бы страну к своим загребущим рукам, все трое: он сам, Курбский и Адашев – уже готовились дать присягу князю Старицкому, который поклялся не ущемлять их власти и влияния. С тем и отправились в опочивальню цареву. Но все переломилось в последнее мгновение! Кабы не тайная весть, которую столь своевременно получил князь Курбский, где бы они были сейчас – эти трое, привыкшие называть себя избранными и полагать всемогущими?! Нет, наверное, не на плахе, потому что Иван с поразительным миролюбием простил всех и каждого, кто в тот день у его ложа противился царской воле. Никто не заключен в узилище, не затравлен медведями, не пытан зверски, не сложил голову на плахе. Страшное слово «измена» не прозвучало ни разу. Однако Иван наверняка отстранил бы их от дел, а это ничуть не хуже смерти. Пока же они в прежней власти.

Откуда вдруг выскочило это коварное словечко «пока»?..

Нет, нельзя, нельзя допустить, чтобы Иван скользким угрем вывернулся из рук советников своих. Нельзя допустить, чтобы в этом паломничестве в Кириллов-Белозерский монастырь, куда он так рвется, царь обдумал случившееся как следует, чтобы по-прежнему оставался под влиянием своей лукавой жены. Понятно, на каких струнах его души играет Анастасия! Царь-де рожден поступать так, как ему хочется, а не как другие присоветуют, ныне же он делает все именно по воле других. Вот в чем главная опасность путешествия – в близости Анастасии, а вовсе не в том, что какая-то доля казны перепадет в монастырскую собственность. Скупец Адашев, ярый поклонник «нестяжателей»,[16] просто-таки слышать об сем не может, это застит ему глаза, однако разумница-князь Андрей Михайлович зрит, как всегда, в корень и видит, в чем настоящая опасность.

– Как я понял, поездка в Троицкий монастырь его не вразумила? – спросил Курбский с этим своим шляхетским, гонористым выражением, которое прежде всегда скрытно бесило Сильвестра. Теперь-то привык. Ну что ж… у каждой пташки свои замашки, как любит говорить царь.

Адашев неохотно качнул головой. Это ему принадлежала мысль привлечь на помощь старика-затворника Максима Грека, могучую нравственную фигуру предыдущего царствования. Обличитель великого князя Василия Ивановича за его развод с Соломонией Сабуровой, проповедник, пригнутый к земле годами и невзгодами, он, казалось, еще не утратил силы властвовать над душами.

Казалось – вот именно, что казалось!

Максим не мог испытывать приязни к сыну своего гонителя и с охотой отозвался на просьбу Адашева: переломить настроение царя, отговорить его от долгой поездки в Кириллов монастырь. Предлог был выбран не только вполне приличный, но и великолепнейший. Взывая к великодушию государя, старец сказал Ивану, что обет его не согласен с разумом. После взятия Казани осталось много вдов и сирот, гораздо лучше заняться устройством их судеб, чем исполнять обещания, данные в горячке. Совершенно по Иоанну Златоусту: «Не только присвоять себе чужое, но и не уделять части своего бедным есть грабительство». Бог и его святые обращают внимание не на место молитвы, уверял Максим Грек, а на желание и добрую волю молящегося.

– Если послушаешься меня, будешь здрав с женою и сыном! – сказал старец на прощание.

Этих слов Алексей Федорович говорить не просил, это уж была чистая старческая отсебятина человека, привыкшего запанибрата обращаться со святыми небесными силами и насылать на ослушников моральные громы и нравственные молнии. В этом смысле Сильвестр был очень схож с Греком и многому у него научился.

Похоже, речи Максима произвели впечатление на Ивана! В Москву он воротился притихнув и сразу затворился с Анастасией. И Сильвестр, и Адашев знали о ее впечатлительности, знали, как трясется она за жизнь сына, и были почти уверены, что смутный страх, напущенный Максимом, не сможет не завладеть слабой женской душонкой.

Но, видимо, что-то свихнулось в мирозданье, коли эта женская душонка оказалась гораздо сильнее, чем они рассчитывали. На другой день было объявлено, что царь своих обетов не изменил и в паломничество отправляется буквально завтра же. Ночная кукушка опять всех перекуковала.

– У-ух, Евдоксия зловредная и пакостная! – обессиленно простонал Сильвестр.

Курбский вскинул брови. Нетрудно понять, о ком речь ведется. Евдоксия – императрица константинопольская, гонительница Иоанна Златоуста. Сравнивая с ней Анастасию, Сильвестр тем самым ставит себя на одну доску с великим проповедником.

Курбский был начитан, искушен в словотворчестве, а потому вполне оценил изысканную метафору. Однако все же Сильвестр от скромности не умрет! Вот только есть тут одна неувязочка… Когда вышеназванная Евдоксия с помощью собора, составленного из личных врагов Златоуста, отправила его в ссылку и заточение, то в Константинополе, чуть Иоанн покинул город, произошло страшное землетрясение. Евдоксия увидала в этом знамение – гнев небесный за гонения, которым подвергала праведника – и поспешила возвратить Иоанна Златоуста с большой торжественностью.

Едва ли Сильвестр способен вразумить Анастасию с помощью разбушевавшихся небесных стихий. И если для того, чтобы найти путь к душе царя, ему и присным его, среди коих первейший – Адашев, некогда пришлось поджечь Москву, теперь Сильвестр явно постарел, привык к спокойной жизни, к послушанию царя и на такие подвиги уже не способен. Он только и может, что сокрушаться, причитать, взывать к небесам и ворчать на Максима Грека, который утратил авторитет и влияние. Адашев тоже злится, а ведь зло – дурной советчик. Оба этих высокоумных мужа в упор не видят то, что мгновенно открылось перед остроглазым Курбским. Именно в словах Максима Грека заключается безошибочное средство низвергнуть Анастасию и вернуть себе влияние на царя. Средство жестокое, горькое, злое, может быть, ядовитое… однако даже этот недоумок Арнольф Линзей, этот вечно трясущийся немчин, подтвердит, что самое горькое лекарство – самое полезное и есть.

– Ну что ж… – протянул князь Курбский. – Как это сказал Максим? «Если послушаешься меня, будешь здрав с женою и сыном!» Так, что ли?

– Ну, так, – насторожился Адашев, услыхав в голосе своего друга насмешливый оттенок. Он уже знал, что о самом важном и серьезном Андрей Михайлович никогда не говорит важно и серьезно – всегда с усмешечкой, словно красуясь. – И еще добавил, что опасность будет грозить именно царевичу.

– Как говорится, любящий совет сохраняет жизнь, а не любящий его вконец гибнет, – пожал плечами князь.

– Ты… ты хочешь сказать… – Адашев впился глазами в его лицо.

Сильвестр перестал ворчать и вскинул голову.

– Именно так, – с той же усмешкой подтвердил Андрей Михайлович. – Именно это я и хочу сказать.

– Но каким же образом?.. – Сильвестр оживился, его черные глаза заблестели.

– А это, – загадочно сказал Курбский, – уж мое дело!

В дверь робко постучали. Адашев впустил одного из новгородских иконописцев, которым покровительствовал Сильвестр на родине, некоторых он даже перевез в Москву. Эти новгородцы да псковитяне были нынче самыми авторитетными и потребными фигурами при росписи церквей и палат, все еще отстраиваемых в Москве после пожара. Даже наброски и чертежи для икон, расшиваемых в царицыной светлице, делали Сильвестровы мастера! Правда, Анастасия в своей неприязни к советникам мужа шла столь далеко, что дерзко отвергала эти наброски, – предпочитала шить по старинным образцам, сохранившимся еще от Софьи Палеолог, лишь бы не иметь дела с Сильвестром. Это усугубляло взаимную неприязнь. Вот и сейчас живописец явился с жалобой: царица не только отринула его наметки, но и наотрез отказалась платить.

Сильвестру, слава Богу, хватило ума не упомянуть приснословную Евдоксию. Он смиренно утешил жалобщика и выпроводил его восвояси. Глаза его, впрочем, сияли отнюдь не смиренно. Слова Курбского поистине вернули его к жизни! Да и Адашев чувствовал себя теперь куда спокойнее. Его не очень волновало, как исполнит Андрей Михайлович свое обещание. Он все всегда исполнял! Забавно было только… забавно было нынче Алексею Федоровичу вспоминать того молодого князя, который бесился от ревности, ловя настороженным ухом малейший стон, доносившийся из сенника, где царь Иван первый раз восходил на ложе к царице Анастасии – к Насте Захарьиной, столь любимой Курбским.

Шесть лет минуло. Всего шесть лет – и куда что подевалось?! Поистине, чудны дела твои, Господи!

* * *

Первым на пути царского обетного паломничества лежал Никольский монастырь, что на реке Песноше. Здесь уже больше десяти лет проживал человек, по своему значению в жизни великого князя Василия Ивановича равный Максиму Греку. Вся разница состояла лишь в том, что Вассиан Топорков, бывший епископ Коломенский, был доверенным лицом великого князя и поддерживал каждый его шаг. Отец Ивана советовался с Вассианом даже перед самой смертью, и не было ничего удивительного в том, что в трудную минуту своей жизни молодой государь явился просить совета именно у него, даже если Вассиан был уже тяжко болен и не покидал постели.

Беседа с Максимом Греком и встревожила впечатлительную душу молодого царя, и в то же время ожесточила. Чем дальше, тем больше грызли его мысли о странной участи, которую навязала ему судьба. Конечно, Иван сам был виновен в том, что любимые друзья-советники приобрели в жизни страны и его жизни такое большое влияние. Однако порою обида – почти детская, почти до слез! – пересиливала привязанность и благодарность. «Да кто здесь царь, в конце концов?!» – готов был вскричать он иной раз, сталкиваясь лицом к лицу с решениями, принятыми от его имени и даже при его участии. Слов нет, все это были разумные решения – и принятие нового Судебника, чтобы судили не по боярской воле, а по закону, и Стоглавый Собор, определивший законы и обычаи новой Руси, – но порою у Ивана возникало отвратительное ощущение, что, окажись он во дни принятия этих решений за тридевять земель, сляг в огневице (он невольно усмехнулся в усы) или умри вовсе, – все свершилось бы и без его присутствия. Словно заглянув в грядущее, Иван Васильевич внезапно осознал, что исправить в прошлом уже ничего нельзя: отныне и вовеки его имя будет тесно сплетено с именами Алексея Адашева, священника Сильвестра и князя Андрея Курбского. Эти трое, бывшие не более чем советниками царскими, оплели могучий ствол государственного древа подобно вьющимся растениям-паразитам, присосались к царю, тянут из него жизненные соки, самовластно питаясь и величаясь. Добро бы уж тянули себе богатства и достояние! Конечно, они считались вполне состоятельными людьми, однако князь Курбский был достаточен и прежде, Адашев же и Сильвестр отличались подчеркнутым равнодушием к жизненным благам. Не для этого нужна была им почти неограниченная власть над державой. Они отягощали на службе государевой не мошну свою – непомерно раздувалось их честолюбие и тщеславие!

Жена, Анастасия, была убеждена, что не все так чисто в деле с присягой этой «святой троицы» царевичу; мягко, опасаясь раздражить государя, пеняла ему, что ни один из отступников и колеблющихся не понес примерного наказания. Но где ей было понять то, чего толком не понимал и сам Иван! Лежа на «смертном одре» и наблюдая, как один за другим отступаются самые, казалось бы, верные и преданные, он чувствовал не злобу, а бессилие и страх. Тайный, глубоко запрятанный в душу страх. Ну-ка озлись он на всех этих людей, что восшаталися, как пьяные, в трудную для царя минуту, ну-ка разгони их – с кем останется? Не выйдет ли так, как в старинной притче о человеке, который облачился в царские одеяния и провозгласил себя царем, а когда умные люди сорвали с него одежды, он оказался наг и глуп, ибо все его достоинство было лишь в нарядах и облачениях?

Эти мысли до такой степени измучили Ивана Васильевича, что он почти с тоской вспоминал прежнюю жизнь – до «болезни», и сам себе казался тогда доверчивым, счастливым ребенком. Теперь же он порою был несчастен. По старой привычке искать виноватых где угодно, только не в зеркале, он втихомолку затаил злобу даже на Анастасию.

А в самом деле! Она со своей бабьей подозрительностью наущала царя против верных бояр и советников, она повинна в том, что сейчас он чувствует себя как человек, которому даже присесть некуда: из всех седалищ торчат иглы да острия. Конечно, она хотела лучшего для «государя-Иванушки»… ему все лучшего хотят, что ж выходит неладно да неладно?!

Иван знал, что это у него в натуре: рано лишенный материнской любви, вообще любви, он во многом остался маленьким мальчиком, который боится прогневить взрослых и услышать от них грубый окрик; он, как дитя, жаждал беспрестанно похвал и одобрения. И сам себе не отдавал отчета в том, что, злясь на всех подряд непрошеных советчиков: Адашева, Сильвестра, жену, – он стремится к Вассиану Топоркову не за чем иным, как за очередным советом!

Ну что ж, старинный наставник великого князя Василия Ивановича не подвел. Встретив царя с поистине отеческой любовью, он долго всматривался в лицо Ивана, как бы сравнивая того царя, коего видел перед собой, с тем, который жил в его памяти. Схожие лепкой удлиненных, правильных лиц и большими глазами, они разнились бровьми (у Василия Ивановича брови были благостные, округлые, а у Ивана Васильевича – от переносицы вразлет), цветом глаз (отец был голубоглаз, сын сероглаз), но главное – выражением рта. Губы у великого князя были мягкие, добродушные, однако вот точно так же, как молодой царь, неприступно и жестко сжимала свой рот правительница Елена Васильевна Глинская, когда что-то было ей не по нраву!

Вассиан ласково смотрел на сына своего дорогого друга и, чудилось, читал в его душе, как в раскрытой книге. Многое он мог бы сказать этому красивому, статному – и неуверенному в себе человеку. Однако долгая жизнь научила его остерегаться отвечать, пока не спрошено. Поэтому он дождался, когда Иван спросил: «Как я должен царствовать, чтобы великих и сильных держать в послушании?» – и ответил так:

– Если хочешь быть самодержцем и единственным властителем в стране…

Он поглубже вздохнул, как бы набираясь сил для долгой речи. Голос старого монаха звучал чуть слышно, однако Ивану трудно было понять, в самом деле настолько слаб Вассиан или стережется от чужого уха. А ведь есть от чего стеречься! Вон Линзей просто-таки в узелок завязывался, до того хотел оказать свою лекарскую помощь мудрому старцу. Вассиан же не пожелал никакой иноземной подмоги своей дряхлости – и Иван строго остановил Линзея на пороге. С некоторых пор он не вполне доверял своему архиятеру. Анастасия подозревала, что именно лукавый иноземец выдал тайну государевой «болезни» Курбскому и прочим. Возможно, и так…

– Если хочешь быть самодержцем и единственным властителем в стране, – вновь заговорил Вассиан, – не держи при себе ни одного советника, который был бы умнее тебя. Потому что ты лучше всех. Ты! Если так будешь поступать, то будешь тверд на царстве и все будешь иметь в своих руках. Если же будешь иметь людей умнее тебя, то волей-неволей будешь послушен им.

Иван осторожно взял сухую старческую руку, слабо перебиравшую одеяло, и поднес у губам:

– Благодарю тебя. Сам отец, если бы он был жив, не сказал бы лучше и не дал бы мне такого разумного совета!

Вассиан удовлетворенно закрыл глаза. Еще мгновение Иван растроганно всматривался в источенные временем черты, а потом тихо вышел.

Все правильно, он так и думал. Пора перестать числить себя мальцом неразумным при старших умных братьях! Права, ах, права была Анастасия. Верно написал Сильвестр в своей, столь ненавидимой Анастасией, книжище по имени «Домострой»: «Если Бог дарует жену добрую, получше то камня драгоценного!»

Шаги гулко отдавались по тихим монастырским переходам, и Иван удивлялся: он не чуял ног, казалось, не идет, а летит! Напутствие Вассиана окрылило его, наполнило новыми силами. В состоянии этого полета он пребывал все время паломничества, и Анастасия не уставала благодарить Бога за то, что настояла на своем, не дала злосоветникам возобладать над душой ее ненаглядного супруга.

От Песношской обители царская семья рекой Яхромой спустилась в Дубну, Дубной – в Волгу, по Волге – до Шексны, посетив по пути Калязинский монастырь, Углич, Покровский женский монастырь. Шексной поднялись до Кириллова монастыря и долго молились на месте свершения государева обета. Дрожа над сыном, царица осталась в обители, поэтому Иван Васильевич один отправился в Ферапонтов монастырь, затем вернулся в Кирилловскую обитель за семьей. Дальше путь их должен был лежать по Шексне к Волге, оттуда в Романов и Ярославль, а там, уже сухим путем, в Москву.

Иван Васильевич и Анастасия вздохнули с облегчением, когда покинули стены Кириллово-Белозерской обители. Цель обета достигнута, а все целы и невредимы! Теперь можно отправляться домой. Теперь пророчество зловредного Максима Грека не страшно!

Анастасия не признавалась мужу, в каком страхе пребывала все это время. Мучили ее сны – такие странные и страшные, что не раз готова была она сдаться, пасть на колени перед царем и просить позволения вернуться в Москву с полпути. Главное дело, ничего из тех снов она не помнила: только давил на грудь неизбывный ужас. Лишь раз запомнилось отчетливо, что снилось: она идет с сыном купаться по золотому песчаному бережку. Никогда в жизни не приходилось ей видеть такой красоты, как в этом сне: широкое приволье сизой от ветра реки, по которой бегут белые барашки, широкое приволье береговой излучины, окаймленной вдали нежно зеленеющим березняком. И над всем этим – огромное, просторное небо, пронизанное, словно серебряной нитью, жаворонковой трелью. Снилось ей далее, что входит она с сыном в реку и осторожно плещет на него водичкой, но Митя тянется, тянется к игривой волне и вдруг – ах! – выскальзывает из рук Анастасии и падает. Но тотчас высовывается из воды, смотрит на перепуганную Анастасию, на порхающих в вышине птиц и смеется, и говорит, хотя наяву он еще говорить и не начинал:

– Не плачь, матушка. Здесь так хорошо! Я вместе с рыбками поплаваю, а потом полетаю с птичками. Не плачь!

Анастасия в ту ночь вскинулась вся в поту и полетела к колыбели, над которой клевала носом незаменимая Настя-Фатима. Девушка безотчетно заслонила колыбельку, словно защищая спящего ребенка, но, узнав царицу, смущенно засмеялась. И у Анастасии при виде ее приветливых синих глаз отлегло от сердца. В самом деле, может, этот сон вовсе не плох, а хорош?

После этого сны о Мите Анастасию больше не мучили. Зато виделся ей муж – отчего-то окровавленный весь, мрачный, одиноко стоящий на каком-то высоком, открытом всем ветрам юру. И не с кем было поговорить об этих страшных видениях, не у кого было совета спросить! Все, что она могла, это пристально смотреть по пути на все крутояры и не велеть мужу даже близко подходить к самомалейшему обрыву или откосу. Он смеялся, злился, ворчал, но слушался, потому что и сам был неспокоен. Но вот все наконец-то закончилось! Они возвращались домой.

… Судно царское шло по Шексне, приближаясь к Волге. По течению двигаться было легко, и расшива летела, как стрела. День выдался прозрачный и солнечный, как в раю. Звенели в вышине птицы. Митя играл на руках у Насти, тянулся к облачкам, повисшим в небе и причудливо менявшим под ветром свои очертания. Потом пенные гребешки привлекли его, и Фатима подошла ближе к борту расшивы.

– Ах, красота… какая красота! – вздохнул Иван Васильевич, умиленно оглядываясь и подталкивая жену, у которой от яркого солнечного света слипались глаза. – Ну ты посмотри, ну посмотри же!

Анастасия огляделась. И впрямь чудо как хорошо кругом. Широкое приволье сизой от ветра реки, по которой бегут белые барашки, широкое приволье береговой излучины, окаймленной вдали нежно зеленеющим березняком. И над всем этим – огромное, просторное небо, пронизанное, словно серебряной нитью, жаворонковой трелью!

Странно: Анастасия наверняка знала, что никогда не была здесь, а все же чудилось, будто все это она уже когда-то видела. Знакомо играют волны, и березки знакомо шелестят.

Ну конечно, видела! Она видела эту красоту во сне – в том самом сне, где Митя…

Словно бы чьи-то холодные пальцы стиснули сердце.

Она обернулась, ища испуганным взором сына. На миг от души отлегло. Да вот же он – играет, гулит на руках у Насти!

Анастасия с облегчением перевела дух.

Вдруг Настя покачнулась, поднесла ко лбу руку, словно у нее закружилась голова. Вскрикнула испуганно, наклонилась над бортом – и не успели стоящие невдалеке люди шагу шагнуть, как она перевалилась вниз и канула в воду вместе с царевичем, которого крепко прижимала к себе.

Оба сразу пошли ко дну и даже не всплыли ни разу.

ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ

Владимир Андреевич Старицкий стоял на коленях и, задыхаясь от слез, лобызал руку царя. Он был так ошеломлен, что путался в словах. Что-то надо было сказать, особенное и значительное, могущее позднее быть записано в летопись как первые его слова в роли признанного государя… ну, почти признанного, но сейчас это неважно, – а у него язык прилип к гортани. Штука в том, что они с матушкой не успели подготовиться к известию, речей сложить загодя не успели, вот он сейчас и бекает да мекает, словно неразумный князь Юрий Васильевич, который сидит в углу палаты и позевывает, не понимая значения события, которое свершается на его глазах.

Вот прозорливица матушка! Говорила же, что царь еще раскается в немилости, которую проявлял к своей тетке и двоюродному брату после той пакостной истории с присягой царевичу Дмитрию, – так оно и вышло. Раскаялся! А царевича и вовсе второй уже год на свете нет…

Княгиня Ефросинья, растерянная не меньше сына внезапно обрушенной на их головы царской щедростью, быстрее его пришла в себя и смогла связать слова.

– Бог да благословит тебя, царь и великий государь Иван Васильевич! – воскликнула она звучным, торжественным голосом, в котором, однако, звенело необходимое количество слез. – Бог да продлит твои дни! Мы с сыном твои верные слуги, всякая твоя воля для нас закон, однако не прими за непослушанье, коли признаемся мы, что, услыхав о сей великой чести, коей ты нас облек, мы льем горькие слезы и посыпаем главу пеплом!

Иван Васильевич круто вздернул левую бровь, что всегда служило у него признаком величайшего удивления и даже замешательства. Тетушка слова в простоте не скажет. Умение княгини Старицкой нанизывать словеса превосходило умение иных рукодельниц низать разноцветные бусины! Эк завернула, эк вывернула! Отказываются они с сыном от царевой милости, что ли? Не по чину честь?

Царь покосился на Алексея Федоровича Адашева, который, как всегда, стоял у его правой руки, и увидел, что тот прячет в аккуратных усах усмешку.

Похоже, Ефросинья Алексеевна уразумела, что заехала куда-то не туда, и решила поправить дело.

– Потому нас не радует сия честь, что возвышение наше будет связано с кончиной твоей, государь, – произнесла она с такой глубокой печалью, что Иван Васильевич ощутил себя уже не просто лежащим в гробу, но и довольно глубоко закопанным. – Живи и здравствуй на множество лет, а мы, твои верные слуги, будем всякой воле твоей повиноваться!

Она поползла на коленках приложиться к государевой ручке, однако Иван Васильевич сошел с трона и сам поднял тетушку, облобызавшись с нею троекратно. В этой дополнительной щедрости была не столько родственная любовь, сколько облегчение от того, что он наконец проник в смысл сих цветистых речевых фиоритур, и желание прекратить новое извержение словес.

– Аминь, – только и сказал он тетушке, однако князя Владимира подымать не стал и позволил ему прижаться губами к своим перстням, в знак полной покорности воле государевой.

Адашев значительно переглянулся с Сильвестром. Сегодня был день не только торжества Старицких, но и их тайного торжества. Государь, утешенный рождением нового сына, царевича Ивана, составил и новое духовное завещание, в котором оказал величайшее доверие своему двоюродному брату Владимиру Андреевичу, князю старицкому и верейскому, объявив его, на случай своей преждевременной смерти, не только опекуном нового царя, не только государственным правителем, но и наследником трона, если царевич Иван скончается в малолетстве. Решение щедрое, милостивое, разумное!

Князь Владимир Андреевич, в свой черед, клялся быть верным царю, совести и долгу, не допускать измены ни в мыслях, ни в сердце, не щадить и самой матери, княгини Ефросиньи, буде она замыслит какое-то зло против царицы Анастасии или ее сына; не знать ни мести, ни пристрастия в делах государственных, не вершить оных без ведома царицы, митрополита, ближних советников и не держать у себя в московском доме более ста воинов.

Единственной ложкой дегтя, которая омрачала безмерную радость Владимира Андреевича, была необходимость, в случае смерти царевича и пресекновения царского рода, повиноваться в принятии главных решений брату государя, князю Юрию Васильевичу. Вообще говоря, на эту приписку можно было совершенно не обращать внимания. Источенный хворями и недомоганиями, младший брат царя всяко не протянет долго, а учитывая его умственную слабость, вернее придурковатость, и полнейшую безобидность, можно было не опасаться ни посягновений на власть, ни вмешательства в дела государственные. Надо думать, царь выторговал ссылку на брата в завещании лишь для того, чтобы его воля не выглядела вовсе уж безропотным отречением от власти, и ближние советники его снисходительно поддержали это.

Да, лишь для поверхностного, непосвященного взгляда монаршая милость к Старицким вызвана была волею самого Ивана Васильевича. На самом деле она явилась результатом той кропотливой работы, что «избранные» царя вели с ним после смерти первого его сына, медленно, по обломкам, воссоздавая здание былого доверия и послушания государя своим мудрым советникам, которые желали, всей душой жаждали спасти царевича Дмитрия, и благочестивый Максим Грек его предупреждал, однако никто ничего не смог сделать с непреклонной волей царя: он упорствовал в своих заблуждениях и в результате сам навлек беду на себя и свою семью.

С разрушительными последствиями сатанинского силлогизма Вассиана Топоркова было покончено!

– Нет, государь, нет, – наперебой твердили Сильвестр, Адашев и Курбский. – Совет, данный тебе, внушен духом лжи, а не истины. Царь должен не только властвовать, но и творить народное благо, не забывая, что и он – Божья тварь, как все его подданные. Никто не может жить только своим умом: мудрость царя, как и мудрость всякого человека, имеет нужду в помощи других умов, и она будет тем превосходнее в глазах народа, чем мудрее советники, им избираемые. Монарх, опасаясь умных, попадет в руки хитрых, которые в угодность ему притворятся даже глупцами. Потворствуя порочным страстям его, поведут его к своей низкой цели. Царь должен опасаться не мудрых, а коварных советников!

Новая победа над духом царя была полная. Вместе с написанием духовной в пользу Старицкого он дал Адашеву чин окольничего. Сильвестр от всякого внешнего возвышения отказался: ему более чем довольно было восстановления былой власти над государем – ради этого он и жил. А князь Курбский был послан с полками на взбунтовавшуюся луговую черемису и башкир…

В этом, конечно, трудно усмотреть монаршую милость. Можно не сомневаться, что Анастасия, которую Сильвестр по-прежнему втихомолку честил Евдоксией да еще Иезавелью, вылила на голову князя Андрея Михайловича ушаты грязи: ведь именно Настя-Фатима, некогда подаренная Курбским, сделалась причиною гибели царевича! И хоть на пробудившийся разум царя подействовал довод Алексея Федоровича, дескать, бедная нянька и сама погибла, не сбежала ведь, учинив злодейство, а стала жертвой того же несчастного случая, вернее – Божьего промысла, все же Иван Васильевич не мог смотреть равнодушно на князя Андрея. Но, с другой стороны, Курбский был воин, а где место воина, как не на войне? Вместе с ним ушли князья Иван Шереметев и Семен Микулинский, ушел на Каму вместе с боярскими детьми и вятчанами Данила Адашев – тут не шло и речи ни о какой опале, только о делах государственных.

И все-таки Алексей Федорович жалел об отсутствии князя Курбского. Если «избранным» удалось вполне, по-старому подчинить своей воле Ивана Васильевича, то Анастасия вполне могла в тиши опочивальни плести свои женские сети. С помощью своих коварных братцев, разумеется! Алексей Федорович слышал, будто Захарьины всеми силами пытаются вернуть влияние при дворе, почти утраченное после смерти Дмитрия: опять зачастили к царице, выпрашивают через нее новых милостей даже для самой забытой и дальней родни. Лишь бы своих насажать здесь побольше! Снова вспомнили про Ваську Захарьина, которого от веку числили в шутах гороховых, ни к чему не пригодных, стыдились его. Поговаривают, Анастасия, которая его терпеть не могла, решилась-таки недавно – просила за него у царя, и тот пообещал придумать чего-нибудь и для Васьки. Этак, глядишь, опять повыползут из всех щелей неискоренимые, словно тараканы, Захарьины. А Васька еще и в ближние бояре вылезет! И во всем виновна Анастасия… Как же осилить ее?

Сильвестр был на царицу озлоблен, а злость – плохой советчик, Адашев это понимал, потому что и сам с первой встречи испытывал к Анастасии Романовне глухую неприязнь (взаимную, разумеется!), зачастую мешавшую ему принимать верные решения. Да и не был он знатоком женской души. А вот Курбский, красавец и щеголь, словоблуд и блудодей, таковым знатоком был. И особенно тонко чувствовал он именно душу Анастасии, как будто его любовь, обратившаяся со временем в ненависть, пролагала между ним и Анастасией некие странные духовные тропы, протягивала некие незримые нити, благодаря которым он точно знал, когда, в какую минуту и чем можно причинить ей боль.

Вот чего сильнее всего боялся Адашев – жалости царя к жене. Слишком уж сражена была она смертью первого сына, слишком больна после тяжелых родов, чтобы вызывать в муже ту неприязнь, которую тонко пробуждали в нем советники. Им тоже приходилось помнить о христианском милосердии к больной, поверженной женщине, хотя бы внешне выказывать его признаки. Князь Андрей, конечно, чего-нибудь измыслил бы, но его нет.

Впрочем… впрочем, был, оставался еще один человек, столь же хорошо знавший и понимавший Анастасию. Что удивительно, человек этот находился все время рядом с Алексеем Федоровичем, а раньше они почти не расставались. Теперь, по прошествии почти восьми лет, привязанность между ними значительно ослабела, и все же она существовала до сих пор! Трудно, невозможно было забыть тот зимний вечер, когда молодой царь Иван остановил свой выбор на Анастасии Захарьиной, а маленькая полька Магдалена самозабвенно отдалась черноглазому красавцу Алешке Адашеву. Пусть Алексей Федорович в последнее время был слишком на виду, чтобы позволить себе нечто иное, кроме снисходительной жалости к вдове своего управляющего, живущей у него на хлебах из милости, пусть они почти не виделись целыми месяцами, – сегодня ничто не должно помешать ему побеседовать с благочестивой вдовой Марией!

* * *

Княгиня Юлиания, в девичестве Палецкая, супруга князя Юрия Васильевича, сидела в уголке царицыной светлицы и, едва сдерживая смех, наблюдала за вышивальщицами, которые ползали на коленках по полу, выискивая по углам раскатившиеся жемчужины. Переполошенные девицы были похожи на молоденьких курочек, которые ищут по двору разметанный ветром корм. В образе сурового петуха выступала старшая боярыня Воротынская, надзиравшая за работами.

Княгине Юлиании выпадало в жизни очень мало счастливых минут, но здесь, в рабочей светлице Анастасии Романовны, она наслаждалась каждым мгновением. Даже воркотня старшей боярыни была ей приятна! В который раз мысленно благодарила она Бога и царя, который позволил им с мужем не скучать в угличском или калужском уединении, а жить в Кремле, отведя свои, особые палаты.

Однако Юлиании гораздо больше нравилось проводить время поближе к царице. Она и сама была искусна в вышивании жемчугом: умела низать и в снизку, и в ряску, и в рсяную, и в перье, в шахмат, в одну, две и три пряди, в одно зерно, зело[17] – да как угодно, в зависимости от нужного узора, – но до Анастасии, которая могла заткнуть за пояс всех своих светличных девиц, Юлиании было далеко! Было чему поучиться. Кроме того, здесь иногда выпадал случай поласкать маленького царевича.

Юлиания уже давно смирилась с тем, что своих детей у нее никогда не будет: супруг болен неисцелимо, не способен к своему мужскому делу и сам словно дитя малое. Молодая княгиня привыкла жить с мыслью, что это угодно Богу, что таков ее крест, но, когда брала на руки царевича Иванушку, думала против воли, что Господь призвал ее на слишком уж суровое служение, если не дал ей испытать счастья материнской любви. Слишком дорого приходится платить за непомерное родительское честолюбие и свое собственное беспрекословное послушание! Тотчас она начинала грешных мыслей стыдиться, убегала замаливать их, налагая сама на себя всяческие епитимьи, однако время шло, и Юлиания, не в силах с собой справиться, снова и снова приходила в покои Анастасии Романовны, скрытно выжидая минутку, когда ей позволено будет прикоснуться к маленькому царевичу, вдохнуть его особенный, молочный, теплый запах – или хотя бы издали полюбоваться на племянника.

Однако его сегодня что-то никак не выносили из детской, да и царица не показывалась, поэтому Юлиании ничего другого не оставалось, как проводить время в светлице.

Это была самая большая и светлая комната в части дворца, отведенной для государыни. Здесь трудились до полусотни белошвей – девушек и женщин, шивших белье, – и златошвей: мастериц по шелку и жемчугу, золоту и серебру. Юлиании случалось заглядывать – после ухода мастеров, конечно! – в иконописную палату, где расписывались новые образа, однако в ее глазах они меркли перед вышитыми иконами и покровами, которые с удивительным искусством работали под присмотром Анастасии Романовны.

Вот и сейчас в деле у златошвей был надгробный покров – для святого Никиты Переславского. Именно после моления у гроба этого святого, уверяла царица, она почувствовала себя непраздною и ощутила, что жизнь ее перестала истекать напрасно, словно песок в часах. Именно после молитв к этому святому родился царевич Иванушка, и единственно, чем могла Анастасия выразить свою признательность, это расшить для гроба Никиты Переславского покров. Она сама отдавала много времени этой работе, прекращая ее, только когда уж совсем не было сил или отвлекали другие неотложные царицыны дела.

Дверь в светлицу вдруг распахнулась и на пороге выросла высокая сухощавая фигура. Девки, еще не поднявшиеся с полу, так и остались, уткнув носы в затейливые ковры, устилавшие светлицу. Творили земной поклон – это ведь царь, сам царь! Старшая боярыня, женщина грузная и полная, свалилась на колени кулем и зашиблась так, что аж дыханье сперло. Только Юлиания, принадлежавшая к царской семье, была избавлена от необходимости биться лбом об пол при появлении государя, но и она склонилась так низко, как только могла. Стремительные шаги – Иван Васильевич не ходил, а летал, словно его всегда несло ветром, – прошумели мимо, но сию же минуту вернулись назад и замерли около княгини.

– Юлиания? Ты снова здесь? – В голосе царя зазвенела усмешка. – Да разогнись, а то переломишься!

Юлиания робко выпрямилась, но не осмелилась поднять на царя глаза – так и стояла потупившись.

– Братец мой жаловался давеча, что совсем ты его забросила, – продолжал Иван Васильевич, и по голосу было слышно, что он улыбается. – Чем свет, говорит, бежит женушка в царицыну светлицу и никакими силами ее оттуда не выманишь!

Юлиания с усилием растянула губы в ответной улыбке, хотя подумала, что шутка царю явно не удалась. Иногда у князя Юрия Васильевича внезапно пропадал дар речи; потом он опять обретал способность ворочать языком и произносить мало-мальски разборчивые слова, однако именно сейчас был нем и жаловаться царю никак не мог. Однако небось хотел бы. Единственно, когда князь Юрий Васильевич был счастлив, это когда мог сидеть рядом с женой и смотреть на нее, а она должна была либо петь ему, либо сказывать сказки, которых знала великое множество, либо читать Библию, походя утирая мягоньким платочком его вечно слезящиеся глаза. Юлиания жалела своего супруга великой жалостью и приучила себя думать, что он не только муж, но и сын ее, однако иной раз так вдруг подкатывало к сердцу, так муторно становилось на душе, росло в ней нечто незнаемое и тревожное, и она считала за лучшее на некоторое время удалиться, побыть с другими, нормальными, живыми людьми, полюбоваться на прекрасное вышиванье и благостные лики святых. Сейчас царь разрушил то очарование покоя, в которое ей удалось погрузиться, заставил ее устыдиться блажества, которое испытывала вдали от мужа, а уж когда он вдруг взял ее за руку и начал водить пальцем по зарукавью, затейливо шитому речным жемчугом и мелкими зелеными достоканами,[18] изредка касаясь белой мягкой ладони, Юлиании сделалось совсем не по себе.

Она с мольбой вскинула голову. Царь одет в голубой, шитый серебряными травами кафтан, на нем серебряная шапочка с жемчужной опояской, в ухе качается золотая серьга. Серые озорные глаза светятся близко-близко… Юлиания вырвала у него руку, испуганно прижала к груди.

Царь фыркнул.

– И ты меня дичишься? – буркнул обиженно. – А я думал, одна только моя уросит… – И нахмурился, сообразив, что сболтнул лишнего, когда вокруг столько настороженных ушей.

Стискивая губы так, что ощетинились усы, еще мгновение всматривался в глаза Юлиании, которые стремительно заплывали слезами, потом недовольно передернул плечами и двинулся дальше, в царицыны покои. Следом спешили два каких-то человека, одетые нелепо, в кафтаны навыворот, разноцветные порты и колпаки с двумя рогами, увешанными бубенцами. Шуты! После смерти царевича Иван Васильевич частенько заполнял досуг весельем, песнями, желая хоть немного развеять горе. На эти размалеванные рожи Юлиания и глядеть не стала – что ей до каких-то дураков? У нее дома небось и свой есть…

Она перекрестилась, стыдясь себя, и не стала ждать, пока боярыня Воротынская и прочие швеи подымутся, кряхтя, с колен – выметнулась прочь из светлицы, пробежала через переплетенье сеней, слетела с крыльца.

– Матушка-княгиня! Или пожар? – лепетала ближняя боярыня Сицкая, едва поспевая за торопливой пробежкой Юлиании. И вдруг наткнулась на спину княгини, так резко остановилась молодая женщина.

Из-за угла показались четверо крепких мужиков, которые волокли огромного медведя. Солнце играло на его лоснящейся бурой шерсти.

Юлиания прижала руки к сердцу. Она, как и многие, была наслышана о прежних развлечениях царя – медвежьих забавах. Однако знала также, что в последние годы – с тех самых пор, как Иван Васильевич женился, – зверей не выводили из крепкого сарая на самых кремлевских задворках, где их держали, не таскали к царскому крыльцу. Ловчие чуть не каждый год обновляли страшных насельников того сарая, царь очень любил ходить смотреть на них, рассказывали, у него были даже любимцы, которых он кормил с рук, и звери странным образом подчинялись и рыкнуть не смели, не то что цапнуть неосторожного. Но вот опять водили зверей по Кремлю… зачем? Для какой надобности?

Юлиания медленно, с опущенной головой, побрела к Малому дворцу, за слюдяными окошками которого метался в детском нетерпении ее богоданный супруг.

* * *

Анастасия Романовна полулежала в кресле и смотрела на большую печь, расписанную по зеленому полю разнообразными цветами и травами. Среди их сплетения скакали белые инороги[19] и летали райские птицы. На дворе уже завихрились студеные октябрьские вихри, мимо окон порою проносились сорванные с деревьев желтые листья, скоро и белые мухи полетят, а здесь, на теплой, всегда хорошо вытопленной печи, царило вечное лето, радовавшее глаз больной царицы.

Когда Арнольф Линзей являлся к царице по утрам и, низко склонясь, начинал занудливо и однообразно выведывать, что у матушки нездорово, Анастасия то отмалчивалась, то отделывалась односложными ответами, то, потеряв терпение, начинала кричать на Линзея и гнать его прочь. Она все чаще теперь выходила из себя, слезы и крик всегда были рядом. Бесила всякая мелочь, а пуще всего, что не может же она на вопрос запуганного архиятера: что, мол, болит? – ответить просто и правдиво: «Душа».

Рана, оставленная в сердце нелепой и страшной гибелью сына, никак не заживала. Самой-то себе Анастасия могла признаться, что Иванушка, хоть и обрадовал ее своим появлением на свет несказанно, все же не заполнил пустоты в душе, не изгнал из памяти и снов старшего сына. Царь-то был доволен рождением Иванушки, да еще такого здоровяка, няньки в один голос приговаривали: не царевич-де у них на попечении, а чистое золото! И ест хорошо, и спит спокойно, и приветлив, и улыбчив, и не надо его бесконечно тетешкать, пока руки не отвалятся, и петь над ним не требуется, пока горло не осипнет. И козье молоко, которым проклятущая басурманка Фатима поила покойного Митеньку, было прочно забыто в детской царевича: ему и от мамкина молока было хорошо…

Когда Анастасия, до неостановимых рыданий, до истерик и припадков, молилась на гробе святого Никиты Переславского, а потом в тревожном ожидании готовилась к новым родам, ей казалось, будто появление на свет этого ребенка (как и в прошлый раз, чуть ли не с первого дня знала, что снова будет сын!) разом поставит все на место в ее жизни, наладит отношения с мужем, замостит страшную трещину, которая пролегла меж ними с того страшного случая на Шексне. Сын унес с собой весь свет их прежней жизни, всю радость и всю любовь, которая их соединяла: ведь он был воплощением и осуществлением этой любви, – и то, что сейчас происходило между мужем и ею, Анастасии казалось тлением гнилушки по сравнению с костром. Жизнь, страсть, раньше приносившие нетерпеливое и радостное ожидание каждого дня, теперь сделались мелко просеянным песком – вроде того, что сыплется бесконечно и уныло в песочных часах.

Самое страшное, что муж, несомненно, считал Анастасию повинной в гибели сына. Если бы она не отговорила его послушаться советов Максима Грека и увещеваний Сильвестра с Адашевым, если бы они не поехали в Кириллов-Белозерский монастырь… Сначала он беспрестанно выговаривал, выкрикивал, выплакивал это вслух, потом слегка поуспокоился, однако в каждом его взгляде жили прежние невысказанные попреки, каждый день ощущала Анастасия, что она – жена опальная. Может быть, даже и разлюбленная. Ведь, бывало, они теперь по нескольку дней не видались, царь спал один и отдельно трапезничал, якобы за неимением времени рассиживать с женой…

Вдруг подпрыгнуло, ожило сердце – в сенях раздались знакомые твердые шаги. Боярышня, дремавшая у двери на лавке, подскочила с вытаращенными глазами:

– Царь, матушка! Государь! – и кувыркнулась в ноги вошедшему.

Анастасия привстала, цепляясь за подлокотник кресла, тревожно ловя выражение мужнего лица: в духе ли он? Давно, давно было меж ними заведено, чтоб царица в своих покоях мужу даже в пояс не кланялась, они обменивались нежными приветствиями или лобызались при встрече, однако Бог его знает теперь, супруга и государя, в каком он расположении…

– Ну, здравствуй, – беспечно сказал Иван Васильевич, подходя к жене и небрежно касаясь ее лба губами. – Здорова ли? Арнольф на тебя жаловался – ты-де строптива и молчалива, не сказываешь ему про хвори свои.

– Да сколько можно про одно и то же сказывать? – тихо сказала Анастасия, с трудом пробиваясь через перебои сердечные. – Если кому на роду написано от лихоманки сгинуть, никакие затеи лекарские не уберегут.

– А не скажи! – хохотнул царь, небрежным взмахом изгоняя из комнаты боярышню, словно надоедливую кошку. – Я вот третьеводни уберег и тебя, и себя, и сыночка нашего от тако-ой лихоманки! Видела бы ты, как Старицкий бородой пыль с моих сапог обметал, а княгиня Ефросинья своими слезами мне руки мыла!

Анастасия невольно покосилась на руки мужа: не остались ли язвины на коже? Небось слезы Ефросиньи Алексеевны пожесточе щелочи будут! Хотя прошло ведь уже три дня – небось зажили язвины, даже если и были. А муж только нынче сыскал время сообщить ей о таком событии…

– Теперь я их связал! Теперь, если со мной вдруг беда, они за тебя и сына Ивана горой стоять будут. За каждую вашу волосиночку дрожать. Приключись что с вами – на них на первых вина падет, они первые облихованы останутся.

Анастасия вспомнила, сколько раз русские государи были облихованы на своем неудержимом пути к трону и при попытках удержать власть, сколько судеб и жизней было раздавлено, – и только головой покачала. Нет, не удержит Старицких дурная слава! На самого царя они руку поднять не осмелятся, это правда. А вот останься Анастасия с сыном единственной преградой на пути княгини Ефросиньи и медоточивого Владимира Андреевича…

– Не верю я Старицким! – прижала она руки к сердцу. – Помнишь, как при твоей болезни они на трон лезли?

– Так ведь никакой болезни и не было, – отозвался Иван Васильевич беспечно. – За что ж людям вечно пенять?

– Однако моей родне ты за их слабость пенять не перестаешь, – не сдержала царица обиды. – Уж кто ближе Иванушке и мне, кроме братьев моих? Однако их ты властью не облек, в отдалении держишь, в опале неправедной.

– Что, Захарьиных на царство? – фыркнул Иван Васильевич. – Кто же это из них спит и видит себя на троне? «Правитель Данила Романович»? Или «правитель Никита Романович»? А то, может быть… – Он прищурился недобро: – Может быть, «правительница Анастасия Романовна»?

Озлившись от такой явной напраслины, Анастасия только и смогла, что дерзко бросить:

– Ну и что? Была ведь правительница Елена Васильевна – так почему не быть Анастасии Романовне?

– Э-э, не-ет! – протянул муж, медленно водя из стороны в сторону своим длинным, сухим пальцем, украшенным тяжелым перстнем-печаткою. – Не-ет, душа-радость! Навидался я баб на троне. Матушку свою у власти вовек не забуду с ее лисьими хитростями. Разве она о стране, о благе государственном думала? Ей власть была нужна, чтобы на свободе блуд блудить, местечко на троне рядом с собой очищать для своего…

Он осекся, отвернулся, стиснул кулаки.

Анастасия, обмерев, смотрела на его худую сгорбленную спину. Это первый раз на ее памяти муж так грубо отозвался о матери. Прежде говорил о ней, может быть, и без особой любви и даже почтения, но хоть видимость приличий соблюдал. Но ясно теперь: позорная тайна, тяготевшая над его происхождением, до сих пор жжет и терзает царя. Не унялась обида на мать, которая своим неразумным, неосторожным, безрассудным поведением не только осиротила сына в самом раннем детстве, но затемнила, запачкала даже воспоминания о ней – самое, может быть, святое и чистое, что хранится в душе каждого человеческого существа.

– Христос с тобой, государь-Иванушка, – пробормотала Анастасия ошеломленно. – Ты что же думаешь: если, не дай Бог… – она поспешно перекрестилась, – я сразу полюбовника в себе в ложницу покличу? Да ведь у меня никого нету в целом свете, кроме тебя, неужто ты не знаешь?

Это признание, еще недавно вызвавшее бы у обоих взрыв чувств или хотя бы ласковые объятия, почему-то подействовало на царя как удар плетью. Он так и передернулся, обернувшись к жене с выражением новой, незнакомой ярости на лице.

– Ну, свято место не бывает пусто, – буркнул, неприятно гримасничая в безуспешных попытках унять дрожь левого века: дергало его, стоило лишь взволноваться, с тех самых пор, как на глазах погиб сын. – Нету никого, говоришь? Как это – нету? А Васька, за которого ты меня слезно молила, выпрашивала местечко ему потеплее да подоходнее?

– Какой Васька? – растерянно спросила Анастасия, начисто позабывшая о своей недавней просьбе.

– Васька Захарьин, – с деланной улыбкой пояснил муж. – Тот самый сударик твой прежний, что некогда тебе грамотки писывал да под кустик сманивал.

– Что-о?!

– Что слышала. Ну да ладно. Я нынче добрый. Хватит, в самом деле, на женину родню серчать. Сменю гнев на милость! Дам Захарьиным при дворе новые места! Так что не печалься и не кручинься, радость, будем веселиться. Эй, дураки! – вдруг взвизгнул он. – А ну, сюда! А ну!..

Дверь распахнулась, и в опочивальню с глупым гомоном и воплями ввалились две нелепые фигуры.

Одного, согбенного от рождения и обладавшего непомерно большой головой, знали в Кремле все. Это был первый царский дурак Митроня Гвоздев – человек знатного рода, некогда бывший даже кравчим при дворе. На свою беду, он был уродлив, – но не отвратителен, а смешон, да еще умел скрашивать впечатление от своей внешности забавными, хотя и грубыми выходками. Его повадки очень нравились Ивану Васильевичу, и он отправил Гвоздева в Потешную палату, назначив шутом. На какое-то время царь совсем забыл любимого дурака, а теперь снова приблизил его к себе.

Митроня, кривляясь и гримасничая, мотая своей большой головой, так что покои наполнились лихим перезвоном бубенцов, приблизился к царице и отвесил наглый поклон на манер польского, с прискочкой и раскорякою. Анастасия брезгливо передернулась и с тоской поглядела на второго шута, который безуспешно пытался повторить ужимки Митрони, повинуясь сердитому царскому окрику: «Чего стал как вкопанный? Кланяйся!» – и тычку посохом.

Анастасия нахмурилась. Второй шут был не горбун и не калека, высокий, статный, молодой еще человек с правильными чертами нелепо размалеванного лица, которое вдруг показалось царице знакомым. Не веря своим глазам, она ахнула, прижала ладони к щекам…

– Как ты и просила, сыскал я твоему любимцу новую должность, – медоточивым, дрожащим от злого смеха голосом сказал Иван Васильевич. – Да какую! Самую что ни на есть очестную да хлебную! Будет при царе день и ночь, у порога царского спать, со стола государева есть… обглодыши мои догладывать. Завидная доля! Митроня не даст соврать – сладка жизнь при мне, да, Митроня? – Царь схватил шута за ухо, беспощадно вывернул.

– Сладка! – простонал Гвоздев, не в силах сдержать слез, выступивших на глазах.

– Добренький ли я, Митроня?

– Добренький, ох, добренький!

– Но порою и гневлив, так?

– Ой, так, государь, ой, так! Да ухи-то отпусти, царь-батюшка, не рви ухи-то! – взвыл Гвоздев в полный голос.

– Сейчас отпущу, – невозмутимо кивнул царь. – А взамен ты покажешь, каков грозен я бываю в гневе своем.

Гвоздев, отпущенный наконец на волю, ожесточенно тер разгоревшееся, вспухшее ухо и в некотором замешательстве переводил взгляд с царя на царицу.

– Прямо вот тут и показывать? – спросил, поправляя съехавший набок двурогий колпак.

– Прямо тут! – хлопнул царь себя по бокам. – Ну! Давай, давай! Какие громы я испускаю во гневе своем на недоумков-бояр?

Гвоздев зажмурился и натужился, потом вдруг, дернув за очкур, придерживающий его разноцветные порты, оголил зад и, нагнувшись, испустил непристойный трубный звук.

Анастасия прижала руки к лицу, испуганно глядя сквозь растопыренные пальцы на бесстыдного Митроню, на хохочущего царя, на страдальческое лицо Василия – и не верила своим глазам.

Что это, Господи? Что это?! Какая злая сила в одночасье подменила ей мужа на этого сатану?

– Ай, молодец, Митроня! – ласково сказал между тем Иван Васильевич, поощрительно похлопывая шута по голому заду. – Порадовал ты меня. На, держи!

Он бросил на пол золотую монетку, и Митроня, забыв даже срам прикрыть, кинулся ее подбирать.

– Видишь, Васька? – обратился царь к оцепеневшему Захарьину. – Служба при мне зело доходна. Слыхал я, именьишко твое в упадке, все отцово наследство ты прожил и промотал, – ну так при моей особе живо делишки поправишь. И не благодари меня, не надо – за тебя царица просила, ей и скажи спасибо. Ну! – рявкнул он, видя, что Васька молчит по-прежнему.

Тот вздрогнул, разомкнул кроваво-красные напомаженные губы:

– Спасибо, матушка-царица…

– Век не забуду твоей милости, – громким шепотом подсказывал царь.

– Век не забуду… – выдохнул Васька, уставив на Анастасию глаза, вместо которых у него были намалеваны два пятна: одно черное, а другое – желтое.

Она тихо, жалобно вскрикнула – и умолкла, словно задохнулась.

Да он что, государь, с ума сошел?! Неужто из ревности сотворил все это с Ваською? Но как он узнал о былом, если даже сама Анастасия и думать забыла про те старинные глупости?!

– Ну что, Захарьин? – хохотнул Иван Васильевич. – Покажи нашу царскую грозу – и сразу начнешь добро наживать, в мошну складывать, как Митроня. Знаешь, он каков богатей? Скоро все мое царство скупит, и меня в придачу. Ну, давай, гром, греми! Спускай портки, Захарьин, да тужься крепче!

Васька не шелохнулся, только лицо его под слоем разноцветных пятен побелело.

– Ну? – круто заломил бровь Иван Васильевич. – Будешь греметь?

– Нет, – выдавил Захарьин.

– Не-ет? Это почто же?

– Я, царь-батюшка, боярский сын, а не воняло подзаборное, – вдруг громко, отчетливо выговорил Василий. – Прикажи мне жизнь свою за тебя отдать, и я отдам, глазом не моргну, а на этакое непотребство ищи других! Без чести и совести!

– Жизнь отдашь? – медленно повторил Иван Васильевич. – Хорошая мысль. А ну-ка, пошли!

Не взглянув на жену, он выметнулся из царицыной палаты, волоча за собой Захарьина. Тот упирался, однако разошедшийся Митроня прыгал рядом, осыпал его тычками да щипками, не давая вырваться.

Анастасия метнулась было следом, однако ноги вдруг подкосились, и она упала на колени.

В двери заглянула перепуганная боярышня, крикнула остальных комнатных девушек и боярынь, схоронившихся подале от царя.

Царицу подняли, усадили в кресло, терли виски душистой водкой, звали Линзея. Архиятер примчался, велел расстегнуть на царице тугое ожерелье и непременно приотворить окошко. Боярыни не могли справиться с разбухшей после дождей деревянной рамою малого окошечка, кое выходило во внутренний дворик и было сделано нарочно для проветривания. На прочих-то окнах переплеты были свинцовые, литые, никогда не отворяемые! Кликали кого-нибудь из мужской прислуги, однако никто почему-то не отозвался.

Линзей, с тревогой вглядывавшийся в бледное, покрытое потом лицо Анастасии Романовны, пошел помогать женщинам. Ему удалось приподнять раму – и тут взгляд его упал на нечто, происходившее за окном. Лекарь так и замер, низко склонившись к окну и вцепившись в створку.

– Чего стал, чудо заморское? – проворчала старшая боярыня Анна Петровна Воротынская, подходя к лекарю и нетерпеливо дергая его за рукав.

В следующее мгновение она испустила сдавленный крик и повалилась на пол, обморочно закатив глаза.

Прочие женщины кинулись к окну – и тут же их словно ветром по углам разнесло. Кто кричал, кто визжал, кто сидел молчком, но все норовили как можно крепче зажать руками глаза. А из открытого окна неслись крики и рычание.

Анастасия, с трудом владея онемевшим телом, поднялась и сделала несколько шагов. Линзей попытался заслонить окно, однако Анастасия слабой рукой отстранила его и высунулась наружу. Приоткрыла рот, чтобы глотнуть свежего, прохладного воздуха – да так и подавилась им.

Внизу, прямо под ее окнами, была огороженная площадка, усыпанная золотистым, чистым песком. Анастасия хотела, чтобы сюда навезли земли и насажали цветов, однако царь почему-то противился. Площадку посыпали отборным песком и тщательно мели, однако сюда никто, кроме подметальщиков, не заходил. Постепенно Анастасия привыкла к ее пустоте и не обращала на нее никакого внимания. Однако сейчас площадка не пустовала. К ограде прилипли любопытные, а по песку метался человек – весь ободранный, в окровавленной одежде, – пытаясь увернуться от двух огромных бурых медведей, которые ходили за ним, неторопливо, но проворно цапая лапой жертву, стоило ей приблизиться к ограде, и забрасывая ее снова на середину площадки. Человек еле волочил ноги, одна рука его, видимо, перебитая, висела как плеть, одежда болталась клочьями, открывая раны на теле.

Откуда-то сбоку послышался свист, и один из медведей, словно подстегнутый, вдруг поднялся на задние лапы и передней, когтистой, с силой сгреб с головы жертвы всю кожу вместе с волосами. За мгновение до того, как волна крови залила лицо несчастного, Анастасия успела увидеть два пятна вокруг его обесцвеченных смертью глаз. Одно пятно было желтое, другое черное.

Она даже не вскрикнула – беззвучно упала замертво.

ДОКТОР ЕЛИСЕЙ

И снова, и снова переворачивает чья-то всевластная рука песочные часы судьбы, обрекая человека на горе и радость, на слезы и смех. Сыплются песчинки, дни и ночи, слагаясь в недели, месяцы, годы. И мы так привыкаем к этому, что постепенно забываем: однажды часы забудут перевернуть, и веселое шуршанье жизни сменится молчаливой смертной пустотой…

В ознаменование окончательной победы над Казанью царь Иван Васильевич повелел в 1555 году заложить на Рву, неподалеку от Фроловских ворот Кремля,[20] новый собор – Покровский, по имени Покрова Богоматери. Судя по рисункам, которые представили ему нанятые для сей постройки знаменитые зодчие Барма и Постник, собор обещал стать новым чудом света. Девять разноглавых храмов с разноцветными куполами будут объединены общим основанием и внутренними переходами, и царем велено было красоту эту устроить так, чтобы слепила глаза.

Едва лишь началось строительство, как у подножия храма повелись юродивые и прочая нищая братия. До Анастасии доходили слухи о каком-то Василии Блаженном, который был знаменит своими проделками. Едва ли не столетний старец, он жил без крова и одежды, подвергал себя великим лишениям, отягчал тело железными цепями и веригами. Уверяли, что не единожды видели люди: бегает он по Москве-реке, аки посуху! Славен был Василий и как врачеватель. Какой-то боярин подарил ему за исцеление дочери дорогую шубу. Мошенники, всегда во множестве обретавшиеся среди нищих, задумали обманом выманить ее и продать. Один вор прикинулся мертвым, а его сотоварищи, канюча, попросили у Василия на погребение. Не откажешь в такой просьбе, ведь это великий грех. Василий покрыл обманщика своей шубой, но изрек:

– Будешь ты мертв за лукавство свое, ибо писано в вещих книгах: лукавому несдобровать.

И что же? Когда Блаженный ушел и мошенники стали подымать своего сотоварища, он оказался мертвым!

Как-то раз Василий предрек пожар в Новгороде, уничтоживший чуть не полгорода. С тех пор сам царь почитал его яко провидца сердец и мыслей человеческих. Одно время он даже намеревался зазвать Блаженного во дворец – чтобы наложил свои исцеляющие руки на царицу. В самом деле, лечит же Василий других – почему бы не вылечить Анастасию Романовну, которая никак не могла оправиться от последних родов?!

От сего предложения бедняга Арнольф Линзей забился в истерике. Это непостижимо! Причуды вздорного русского царя нормальному человеку невозможно понять! Государь ни разу не дозволил ему осмотреть больную царицу: лекарю приходилось довольствоваться лишь опросами Анастасии Романовны, а осмотр проводили ее ближние боярыни – женщины, конечно, опытные, однако в медицине несведущие. На основании их уклончивых, приблизительных, стыдливых ответов придворный врачеватель составлял для себя картину болезни, похоже, очень далекую от действительности, судя по тому, что лечение его оставалось безрезультатным. Но какому-то грязному, вшивому косноязычному сморчку-юродивому государь готов позволить коснуться белого, чистого тела жены! Конечно, в юродивом царь не видит мужчины; к тому же, у этих русских все, что связано с телесным и духовным уродством, вызывает приступы какого-то извращенного, брезгливого милосердия. Однако Линзей, бледнея от собственной храбрости, прошептал, что он лучше добровольно выпьет яду, чем перенесет такое поношение лекарских принципов, первый из которых есть: чистота – залог здоровья!

Иван Васильевич начал хмуриться. Линзей мгновенно перепугался и уже готов был запихать свои дерзкие слова обратно в глотку, но тут, к несказанному изумлению и облегчению архиятера, его поддержала царица.

Анастасия всегда пользовалась случаем выказать лекарю неповиновение (была втихомолку убеждена: именно он некогда донес князю Курбскому, что болезнь царя мнимая, придуманная лишь для проверки верности боярской!), однако на сей раз вступилась за Линзея. Нестерпима была сама мысль, что до нее дотронется своими заскорузлыми от грязи ручищами этот жестокосердный старикашка, который из-за какой-то там шубы обрек на смерть несчастного вора. Василий Блаженный уподобился в ее глазах разбойнику с большой дороги, который режет несчастного путника за его богатую одежду.

Царь сперва и слушать не хотел царицу с Линзеем, однако вскоре невзлюбил Блаженного так же горячо, как они: прошел слух, будто кричал юродивый, что имя нового царя, который сядет на русский трон после Ивана Васильевича, будет Федор.

Как же так? Не царевич Иван, в честь рождения которого в великокняжеском селе Коломенском была воздвигнута церковь Вознесения и который не переставал радовать отца своей резвостью, здоровьем, весельем, а родившийся в мае 1557 года хилый, немощный Федор?! Пророчество показалось государю таким невероятным и неприятным, что он ничего и слышать больше не желал о Василии Блаженном. Слава те, Господи, думала Анастасия, хотя бы один повод для распрей между нею и мужем исчез!

Впрочем, жаловаться грех: чем дальше шло время, тем дальше в прошлое отходили их прежние нелады. Теперь она порою думала: а не померещился ли тот страшный день, когда на золотистом, обагренном кровью песке перед крыльцом валялся заломанный медведем Васька Захарьин? Не померещились ли собственное беспамятство и лютая ненависть, которую Анастасия испытывала тогда к мужу? Она совершенно утратила власть над собой и почти не помнила, что в сердцах выкрикивала, выплакивала ему.

Иван Васильевич тоже вышел из себя. Крикнув:

– Собака умней бабы, на хозяина не лает! – так ударил жену кулаком в лицо, что она отлетела к стене.

Разъяренный царь подскочил к Анастасии и уже занес посох, чтобы обрушить на голову. Боярынь ветром вынесло из палаты. Они были убеждены, что государь сейчас убьет строптивую жену, однако никто не хотел сделаться следующей жертвой, необдуманно вступившись за нее.

Но зуботычина отнюдь не отрезвила Анастасию, а страх не заставил замолчать. Чувствуя, как сочится кровь из рассеченной щеки, а в затылке нарастает звон и гул (она сильно стукнулась головой), выкрикнула:

– Плохой ученик ты, государь, своего учителя! Даром на тебя Сильвестр время тратил! Он в своем «Домострое» учит «бить жену ни палкой, ни кулаком, ни по уху, ни по видению, чтобы она не оглохла и не ослепла, а только, за великое и страшное ослушание, соймя рубаху, вежливенько, осторожно побить, да не пред людьми – наедине поучить!» А ты что творишь? Гляди, выпорет тебя твой наставник за дурное послушание!

Царь выслушал это с видом человека, который получил обухом по голове, и несколько мгновений оставался недвижим. Вдруг он отшвырнул занесенный посох и шагнул к Анастасии, протянув руки. Она решила, что тут-то и настал смертный час: рассвирепевший муж ее просто задушит! Однако вместо этого Иван Васильевич крепко обнял ее и прижал к себе так, что, сколько ни билась Анастасия, сколько ни вырывалась, не смогла его осилить и наконец притихла в его объятиях.

Долго они сидели на полу, слушая, как унимается грохот переполошенных сердец, не в силах сказать друг другу хоть слово. Оба смутно чувствовали, что им удалось замереть на краю страшной, бездонной пропасти. А еще Анастасия думала: уж, казалось бы, изучила она своего супруга всего досконально, ан нет – только теперь осознала, что чаще прочих людей слышит он смех за левым плечом… Известно ведь, что за спиной у каждого из нас незримо присутствуют два существа. Справа – его ангел-хранитель (именно поэтому ни в коем случае нельзя плевать через правое плечо, чтобы не осквернить ангела!), а слева – бес. Он-то и подзуживает нас на грех: когда бес тихо смеется, человек теряет голову и свершает такие поступки, которые раньше и в страшном сне не увидал бы. Вот как государь только что…

Анастасия и прежде не раз замечала, что они с мужем частенько думают об одном и том же. Виновато усмехаясь, Иван Васильевич вдруг сказал, осторожно поправляя съехавший на сторону убор жены:

– Во мне, видать, вечно князь Димитрий Донской с Мамаем поганым будет бороться. И неведомо, кто кого одолеет.

От удивления Анастасия даже успокоилась. Она вообще была необыкновенно отходчива и незлопамятна. Чуть высвободившись, подняла к мужу глаза:

– Это как же? Это почему?

Он болезненно передернулся при виде ее разбитого, вспухшего лица и сдавленно пояснил:

– По отцу-то мы свой род ведем от Александра Невского, князь Дмитрий – его потомок. А когда разбитый на Куликовом поле Мамай погиб в борьбе со своим соперником Тохтамышем, сыновья его бежали из Орды в Литву, крестились там и получили в удел город Глинск. Были Мамаевичи – стали князьями Глинскими. Матушка моя Елена Васильевна – их прапраправнучка. Вот и выходит, что я вечно буду сам с собой в разладе, как русские – с татарами!

Насчет русских с татарами он был, конечно, прав, однако с того дня отношения между царем и царицей снова пошли на лад.

Рождение Федора не только порадовало несказанно Анастасию Романовну (накануне видела она во сне незабвенного Митеньку, который ласково улыбался ей из-за белого облачка и утешал: «Не горюй по мне, матушка, скоро я к тебе вернусь!»), но и наполнило царя особенным ощущением уверенности. Как бы там ни было и что бы теперь ни случилось с одним сыном, у него останется второй. Все же мысль о том, что на русский престол может забраться с ногами князь Старицкий, немало точила Ивана Васильевича! С течением времени он все определеннее понимал, что сотворил по наущению советников немалую глупость, назначив первых врагов своими душеприказчиками и заступниками своей семьи, а потому втихомолку только и искал случая, чтобы показать Адашеву и Сильвестру, кто все же хозяин в Кремле и во всей Руси.

Случаем таким стала ливонская война.

* * *

Иван Васильевич дал поручение немцу Гансу Шлитте набрать в Европе опытных мастеров, врачей, техников для Москвы. Шлитте собрал 123 человека, но в Любеке он и его спутники были задержаны и посажены под стражу. Оказалось, что ливонцы настоятельно просили не пропускать в Москву иноземных мастеров. Они уверяли, что если просвещение проникнет в Москву, то великая опасность угрожает не одной Ливонии, а всему немецкому народу да и всей Европе! Швеция поддерживала Ливонию в недружелюбности и постоянно встревала в поземельные споры с Псковом и Новгородом.

У Ивана Васильевича давно чесались руки проучить Стекольну (так он в злости называл Стокгольм) и Ливонский орден, который не пропускал Русь к новым северным землям и к морю. Казалось, решение о походе на Ливонию принято, однако Сильвестр и Адашев с Курбским да Курлятевым-Оболенским легли костьми, чтобы переубедить царя.

– Ты, царь, чрезмерно возгордился легкими успехами под Казанью, коли дерзаешь идти воевать, не уничтожив в тылу своем опасного врага, – твердили они в один голос. – Гляди, как бы твоя алчность не навлекла на тебя большую беду. Прежде чем идти воевать Ливонию, надо покорить Крым и, довершив начатое под стенами Казани, до конца уничтожить татарское разбойничье гнездо!

Для Анастасии эти намерения были как нож острый. Она знала: в Ливонский поход царь отправит своих воевод (Курбского, Шуйского, Басманова, Данилу Адашева), а в далекий Крым сам поведет войско, как водил на Казань. Опять расставаться с ним? Опять ночей не спать в страхе за него – и, значит, за себя и детей? Князь-то Старицкий небось по обычаю своему занеможет, отсидится за мамушкиным подолом… Всю силу своей любви и влияния на мужа Анастасия употребила для того, чтобы втихомолку куковать по ночам: нельзя, неразумно тащиться в Дикую степь! Слишком сильный противник – крымчаки. Ничего эта война не даст Руси, кроме лишней траты сил и расхода человеческих жизней! Для Анастасии, конечно, имела значение только одна-разъединственная жизнь – ее мужа…

Порою царице становилось жаль государя. Он был мастером быстрых, порою мгновенных решений, но там, где требовалось долго взвешивать за и против, невольно уподоблялся остановившемуся маятнику, не знающему, в которую сторону качнуться, – вправо или влево. В палатах жены Иван Васильевич был уверен в своей правоте: надо идти на Ливонию! Но стоило поговорить с «избранными», как ореол покорителя злокозненного крымского хана начинал грезиться ему, да так явственно, что блеск его застил глаза.

Строго говоря, это была не столько борьба Ивана Васильевича с самим собой, сколько скрытная, темная, ожесточенная борьба царицы и «избранных» за душу государя.

В эти дни колебаний и метаний к Анастасии Романовне явилась неожиданная гостья.

* * *

Привела ее с собой княгиня Юлиания. Вокруг нее вечно вилось множество чернорясниц, и когда Анастасия увидела в своей светлице Юлианию рядом с высокой худощавой женщиной, одетой в черное, то решила, что ее невестка привела очередную монашенку. Известно ведь, сколь искусны в вышивании монастырские затворницы. Анастасия всегда радовалась случаю поговорить с ними и узнать что-то новое о глади или вышиванье высоким швом, сканью, звездками, в петлю, в кружки, в цепки, в вязь, в клопец – и прочих таких же премудростях. Однако вскоре она разглядела, что незнакомка облачена не в монашеское, а во вдовье одеяние – пусть и очень скромное, однако из самого лучшего и дорогого сукна, как у знатной боярыни, вдобавок расшитое гагатом и черным бисером, среди которого скромно проблескивали серебряные нити такой тончайшей вышивки, что летник казался слегка подернутым инеем.

Залюбовавшись редким мастерством, с которым была исполнена вышивка, Анастасия не сразу взглянула в лицо гостьи, а когда поглядела, то очень удивилась: черные глаза женщины почему-то заплыли слезами. А, так это челобитчица!

– Не кручинься, милая сударыня, – ласково сказала Анастасия. – Скажи мне твою беду, а уж я погляжу, нельзя ли помочь.

– Матушка-царица… – пробормотала женщина, а потом, всхлипнув, вдруг оглянулась, как бы проверяя, не подслушивает ли кто, и выдохнула едва слышно: – Стася! Ты меня не узнаешь?

– Магдалена? Маша?!

У Анастасии тоже высекло на миг слезы, но она тотчас сморгнула их досадливо и уставилась на бывшую подружку. Магдалена попыталась было пасть к ногам, однако царица удержала ее, и обе так и замерли, не сводя глаз друг с друга. Анастасии почудилось, будто они с Магдаленой, как придирчивые дьяки, наводят счет урону, который причинен хозяйству и имуществу неким стихийным бедствием. Вот крышу слегка потрепало, окошки повыбило да покосилась дверь. Ну и обмело замазку со стен, и пол просел… Плохи дела!

У Магдалены жгуче-черные очи окружены темнеющими, провалившимися подглазьями, что придает ей не то весьма печальный, не то осуждающий вид. Нос на похудевшем лице чудится слишком большим, щеки запали. Кожа приняла желтоватый оттенок. Но по-прежнему нарядны длинные ресницы, по-прежнему свежи губы… что такое? Анастасия не поверила своим глазам: губы-то у Магдалены напомажены! Пусть и самую чуточку, а тронуты алым! И сразу так остро, так пряно вспомнилась их последняя встреча, их спор над уборным ларцом Насти Захарьиной, что царица снова вздрогнула от непрошеных слез.

Словно прочитав ее мысли, бывшая подруга смущенно улыбнулась:

– О, время всех нас учит, всех…

И опять наступило неловкое, молчаливое взаимное созерцание. Теперь черные глаза Магдалены бегали по лицу Анастасии, и та невольно вздрагивала, будто эти взгляды были осязаемы и даже имели мохнатые щекочущие лапки, в точности как у бабочек.

Что видит Магдалена? Ну, морщинок вокруг глаз у царицы не меньше затаилось, и печальные складочки протянулись к губам, зато щеки не приросли к костям, а приятно полны и свежи, радуют взор. Анастасия порадовалась, что убрус на ней нынче из самого тонкого белого шелка и не скреплен под подбородком, а, сдерживаемый кокошником с жемчужной пронизью, развевается за плечами, оставляя открытыми тяжелые драгоценные серьги и главное – шею. Она чрезвычайно бела, нежна, без единой морщинки. У Магдалены под подбородком черный убрус заколот рубиновой булавкой, однако шея ее небось столь же морщиниста и желта, как лицо!

– Ах, как же прекрасна ты, государыня! – тихо, восхищенно проговорила вдруг Магдалена, вновь угадав, о чем думает царица. – Свежа, что цветок на заре. Словно только вчера…

Она глубоко вздохнула, не договорив, и перед глазами Анастасии пронеслись в единый миг одиннадцать лет, минувшие с их последней встречи. Свадьба, рождения и смерти детей, войны, тревога за мужа, отравляющая душу ненависть к его недругам, среди которых…

Она мгновенно подобралась. Магдалена – полюбовница Адашева, выданная им за управляющего только для сокрытия греха. Дети ее – наверняка дети Адашева, все они по-прежнему живут в его доме. Зачем старинная подружка вдруг заявилась по истечении стольких лет? Неужели по наущению Алексея Федоровича? Но что ему надобно? Ведь он настолько влиятелен, что может исполнить любую просьбу любого человека, даже не взывая к царской власти. Тем более – к власти царицы, которая по сравнению с его воздействием на дела государственные не столь уж велика! Или… или Адашев с Сильвестром и прочими «избранными» признали наконец силу влияния Анастасии на государя и заслали Магдалену просить мировую? Уговаривать, чтобы царица склонила мужа к походу на Крым?

Эта мысль враз обрадовала ее и огорчила. Приятно было бы, начни советники царя наконец-то с ней считаться. Но лучше бы Магдалена появилась просто так, оттого лишь, что все эти годы думала о ней, не забывала, огорчалась, что жизнь бесповоротно разлучила бывших задушевных подружек! Жаль, жаль… Ведь Анастасия ничем не сможет ей помочь. Она убеждена, что общество Адашева вредно и даже пагубно для духовного здоровья ее мужа-государя, и если враги протянули ей руку для заключения мира, она никогда не протянет в ответ свою, ибо не верит в их миролюбивые намерения.

Крым воевать! Ишь, чего выдумали!

Магдалена глубоко вздохнула, и Анастасия поняла: та со своей непостижимой проницательностью вновь проникла в ее мысли, осознала свое поражение, приняла его – и решила не подвергать себя вынужденному унижению. Вскинула голову (Анастасия только сейчас обратила внимание, что Магдалена, бывшая раньше росту маленького, ощутимо подросла за эти годы, почти сравнявшись с царицей, которая всегда была высока), улыбнулась с еле заметным оттенком горечи:

– Прости, матушка-государыня, что осмелилась докучать тебе. Однако здоровье мое настолько плохо, что не чаю встретить новую зиму, а совесть покою не дает.

– Ты больна? – растерялась Анастасия.

Ну конечно, она больна, вот от чего так пожелтела и иссохла!

– Почему же… – Хотела воскликнуть: «Почему же Алексей Федорович не пригласит для тебя лекаря Линзея? Государь не стал бы перечить». Но она постыдилась намекнуть на особые отношения между Магдаленой и Адашевым и оговорилась: – Не худо бы прислать к тебе царского врачевателя. Он человек искусный во всех хворях!

– Благодарю, – наклонила Магдалена голову. – Благодарю за милость, но… измерены часы мои и мучить себя излишне просто не желаю. Оставим это. Не затем я к тебе пришла, моя дорогая, любимая царица, чтобы о хворях-болячках говорить. Хочу вернуть кое-что. Ты меня небось в воровках числишь!

Анастасия нахмурилась, недоумевая, а Магдалена достала из складок своих одежд малую коробчонку, всю унизанную жемчугом и золотыми звездками. Анастасия и притихшая Юлиания ахнули в два голоса при виде такой красоты. На крышке выложен крошечными камушками лик святой Марии Магдалины – меленько, но до того искусно и четко, что дух захватывает!

Насладившись изумлением зрительниц, Магдалена осторожно открыла коробочку – и Анастасия ахнула вторично, увидав лежащие на бархате серьги.

«О… о, какие серьги! Двойчатки, да с бубенчиками! Новые?» – словно бы прозвенел в ее ушах возбужденный девичий голосок, и она тихо, растроганно засмеялась:

– Неужели те самые?

– Они, они, – смущенно кивнула Магдалена. – Помнишь тот вечер? Я их как раз примеряла, когда прибежал твой брат и сообщил, что пришли царские смотрельщики. От волнения забыла я серьги снять, а потом мы с тобой больше не виделись…

«Да, ты исчезла именно в тот вечер. Адашев тебя сманил!»

Анастасия осторожно вынула из ушей свои тяжелые трехъярусные серьги, на которых золотые бубенчики чередовались с изумрудными кругляшами и жемчужными низками, а вместо них вдела принесенные Магдаленой. Руки у нее дрожали от волнения, Анастасия даже слегка оцарапала мочку, но не ощутила боли под восхищенным взглядом Магдалены.

– О, Стася… – выдохнула та. – До чего же ты хороша! Ну совсем как прежде!

Умилившаяся Юлиания поднесла царице зеркало, и Анастасия поразилась своей цветущей красоте. Куда пропали хвори последних месяцев? Неужто серьги вернули былую молодость и здоровье? Или это заморское стекло льстит ей?

Задорно тряхнула головой и усмехнулась, благодарно глядя на Магдалену:

– Спасибо тебе.

Та улыбнулась, поклонилась в пояс:

– Дозволь мне теперь удалиться.

На миг Анастасия растерялась. Так жаль расставаться снова – надолго ли? Наверное, навсегда! Но тут же неприятное, лживое лицо Адашева встало перед ее глазами – и бесповоротно отделило от подруги и сочувствия к ней.

– Иди, коли так. Бог с тобою! Возьми вот это от меня – на память.

Анастасия чуть не силой всунула в руки Магдалены свои драгоценные серьги. Та попыталась спорить, но царица нахмурилась:

– Возьми, сказано! Ну, прощай. Будь здорова, а коли надумаешь позвать государева лекаря, только скажи!

Магдалена, подрагивая губами, вгляделась в лицо подруги, потом кивнула молча и резко повернулась к дверям. Подол ее одеяния взвился-взвихрился, и Анастасия увидела: башмаки Магдалены подняты на высокие, не менее чем в пядь, каблуки. Так вот почему она казалась такой высокой!

И тотчас вспомнилось, о чем еще они говорили с Магдаленой тем судьбоносным зимним вечером.

«– О… о, какие серьги! Двойчатки, да с бубенчиками! Новые?

– Тетенька подарила к Рождеству.

– Больно рано! До Рождества-то еще седмица!

– Она к старшему сыну отъехать задумала. Сын ее – пронский воевода.

– Курбский? Так он твоя родня?!

– Ну да, мы с ним троюродные. И его матушка, и моя – Тучковы урожденные. А ты его знаешь, что ли, Андрея Михайловича?

– Не знаю, но видела. Красавец писаный! Галантен, как настоящий шляхтич, знает обхождение с дамами, по-польски говорит. Даже и по-латыни изъясняется!»

Анастасия сердито тряхнула головой. Серьги, минуту назад вызывавшие столько приятных чувств, показались вдруг нестерпимо тяжелыми. Она совсем забыла: ведь это подарок матери Курбского – все равно, что его самого! Нахмурилась и уже подняла руку, чтобы снять серьги, которые вдруг стали немилосердно оттягивать уши, да застыдилась Юлиании. Так и проходила в них до вечера. А поутру вспомнила, какой красавицей гляделась в них, – и надела снова.

* * *

Споры о том, куда царю посылать войско, между тем продолжались.

В Малой избе твердо стояли за Крым. Иван Васильевич и верные Захарьины, а также Басманов, который в последнее время опять приблизился к царю, возражали, что нечего и думать Москве справиться с Крымом, вассалом Турции, бывшей в ту пору сильнейшим и грознейшим государством. Вдобавок ко всему, на всем протяжении от Руси до Крыма лежала Дикая степь и являла собой неодолимое препятствие на пути к завоеванию острова. Иван рвался на запад: Ливонский орден мешал торговле Руси с другими странами, а выйдя к Балтийскому морю, можно было общаться с заезжими купцами без тягостного посредствия ганзейских городов, на которые, в свою очередь, давила Ливония. И вообще, он был твердо убежден: «Что бы плохое ни случилось с нами, все из-за германцев!»

Когда в Москву пробрался английский посланник-купец Ченслер, прибывший в Северную Двину на корабле «Эдуард Благое Предзнаменование», а затем в Лондон отправился торговый агент царя Осип Непея, Иван Васильевич ощутил, что его мысль о связи с Западом начала постепенно осуществляться. Теперь было самое время показать Ливонскому ордену силу русскую! Но тут случилось нечто, бывшее для суеверной и впечатлительной души царя очень весомым доводом в пользу его противников.

Возле недостроенного собора на Рву Василий Блаженный начал выкликать о русской крови, которая смешается с молоком тучных ливонских коров и напитает землю от Балтийского моря до самой до Москвы. Царь мгновенно забыл, какой неприязни был исполнен к юродивому, и заколебался.

Может быть, и правы его советники? Может быть, и впрямь обратить свои взоры на Крым? И храбрый князь Дмитрий Вишневецкий приехал из Украйны, и Сечь Запорожская на крымского хана идти готова…

Анастасия пала духом.

Однако тут обстоятельства опять переменились. Кто-то увидал неподалеку от собора на Рву известного попа Сильвестра; кто-то разглядел ганзейских купцов, которые как раз посетили Москву и за каким-то чертом потащились поглазеть на иссохшего старикашку-юродивого, который – это же надо, а?! – кричал именно то, что этим купцам было живота дороже: никак-де нельзя трогать ливонские земли, надобно тащиться в Дикую степь, ее поливать русской кровью. Как будто ценность той крови различна! Ну а когда стало известно, что с теми же ганзейцами виделся князь Курбский, любитель всяческой иноземщины и частый гость Болвановки – Немецкой слободы в Москве, – Иван Васильевич взорвался, как тот пороховой заряд, коим некогда была подорвана Казань.

Это что же творится, а? Значит, и вещий юродивый служит не царю, а Малой избе? Опять норовят советнички прибрать царя к рукам, будто несмышленого ребенка! Опять давит его Сильвестр, подобно тому, как домовой давит сонного человека!

Анастасия, сказать правду, еле удержала мужа от крупного скандала с «избранными». При этом она сама себе дивилась. Ничего не хотела так сильно, как падения этих заносчивых выскочек, но в то же время страшилась разгула Иванова гнева. Однажды испытала на себе, как это бывает, когда выходит река его норова из берегов, – и с тех пор боялась направлять эту мощь даже против других. Даже против своих недругов! Снова мерещилась разверстая под ногами пропасть – этакая бездна преисподняя с горящими на дне адскими кострами. Рухнет туда однажды государь-Иванушка – и не выберется, сгорит в своем собственном кипучем пламени. То ли предвидя будущее, то ли безотчетно, смутно боясь чего-то (а этот смутный бабий страх просто так не приходит, он всегда предвещает большие беды), она усмирила и свое ретивое, и его неистовство. Порешили вместе: Курбский воевода лучший из лучших, от него польза в войске немалая. А Сильвестр… ну что же, время его проходит! У Алексея же Адашева тоже мыслей глубоких нет, у жизни на скаку обучается. Пусть пока трудится в Малой избе, от него там немалая польза, ну а начнет заноситься чрезмерно – его всегда можно отправить в Ливонию, на подмогу к брату его Даниле. Пускай-ка покажет свою ратную доблесть, а то застоялся, аки конь в стойле!

Итак, воевать с Ливонией было решено окончательно.

В конце зимы 1558 года огромное войско под началом замиренного казанца, преданного московскому царю Шиг-Алея, вторглось в Ливонию и страшно опустошило страну: в четырнадцать дней сожгло четыре тысячи дворов. Казанцы, черемисы и другие инородцы, бывшие теперь в русских полках, да и сам татарин Шиг-Алей, по всему видно, притомились в мирной жизни и немало-таки отводили душеньку!

После этого похода ливонцы решили купить мир и отправили в Москву послов с 30 тысячами марок. Деньги были настолько хороши, что из Ливонии спешно примчался Курбский и вместе с другими боярами начал склонять царя к миру. Иван же Васильевич тянул время, и одна Анастасия знала причину его нерешительности: царь желал не только выгоды, но и торжества своей страны! Какая бы там кровь, русская или татарская, ни бурлила в его жилах, немецкой расчетливости не было в нем ни капли: никак не мог он заставить себя мерить славу и доблесть на ливонские марки! Анастасия с ним соглашалась, понимая, что спорить в данном случае – себе дороже: Иван Васильевич все уже решил сам. Опять же – вмешался случай: жители Нарвы ни с того ни с сего нарушили перемирие и начали стрелять по Иван-городу. Военные действия возобновились: с 11 мая русские один за другим взяли Нарву, Этц, Нейшлосс, Нейгаус, ну а 18 мая пал Дерпт.

Царь не жалел наград доблестным воеводам, в Москве все ликовали в предвкушении богатой воинской добычи и грядущих торговых выгод, и только в Малой избе царило недовольство.

Как-то раз Сильвестр заявился к царю и, вытянув от злости губы в ниточку, процедил, что оборотистые немцы надруковали[21] и в Швеции, и в Неметчине, и в Польше особенные книжки, где подробно описывают, что именно творят варвары русские в блаженной стране Ливонии. Даже рисунки приложены, которые Московскому государству не в честь. На тех рисунках татары, одетые в шкуры, привязывают к деревьям молодых красавиц и расстреливают их из луков, соперничая друг перед другом в меткости, до тех пор, пока девицы не становятся похожи на безобразных ежей!

– Во поганцы! – возмущенно хлопнул себя по коленям Иван Васильевич. – Во вруны! Я ж говорил – от германцев все наши беды. Что ж поделаешь, Сильвеструшко, надобно терпеть. У Руси в мире нет друзей, одни враги. И такую вот напраслину придется нам вечно выносить. Мы с тобой помрем, и дети наши, и внуки, а проклятые иноземцы все будут лить грязь на Русь и друковать свои поганые книжонки. Да и хрен с ними! Мы ведь и сами с усами. Ты вон тоже Печатный двор завел на Москве – так и напечатай про них чего-нибудь столь же забористое. Что ж это твой Иван Федоров одни только буквари ладит? Надо ему и на пользу победе постараться! Государь-то свейский, Густав Ваза, в россуд скажем, а не в укор, ну какого он царского рода? Неведомо откуда в Стекольну пришел, палой животиною торговал для наживления деньжат… Небось обхохочется народишко, когда пропишем про него такое да пустим в книжку!

Сильвестр прошипел:

– Худо, государь, когда демоническая гордыня и заносчивость беспрестанно берут верх над здравым смыслом! – и удалился, провожаемый издевательским смешком царя.

* * *

Анастасия, узнав об этом разговоре, тихо улыбнулась и ласково погладила по голове государя-Иванушку, словно любимое и разумное дитя. Он перехватил ее руку и прижал к губам. Анастасия задрожала, когда жаркие губы коснулись ладони, усы щекотнули запястье. Заметила знакомое нетерпение во взгляде мужа и хотела остановить его, что-то сказать, но не успела.

Мгновенно были забыты все дела, все заботы и печали. И она тоже забыла обо всем, счастливая властью, которую получала в такие минуты над этим человеком. Но блаженное ощущение внезапно переросло в боль – да такую, что Анастасия впилась зубами в ладонь, глуша крик, рвущийся из груди. Муж ее, решив, что она вместе с ним ловит самоцветные брызги плотского наслаждения, прижался еще крепче, и тут она лишилась сознания.

Очнувшись, долго смотрела на трепетанье свечей, недоумевая, зачем их зажгли. Когда царь пришел к ней, на дворе стоял белый день… Неужели они столь долго любились?

Все тело затекло, но, когда Анастасия попыталась повернуться, боль рванула низ живота, да такая, что царица не сдержала крика.

В то же мгновение нависло над ней испуганное, бледное, словно бы съежившееся лицо Линзея, а рядом – столь же бледные лица Юлиании и Ивана Васильевича.

– Что со мной? – прошелестела Анастасия, чувствуя такую слабость, что еле могла двигать губами. И холодно было ей – так холодно, что сотрясала дрожь. В то же время она едва шевелила руками и ногами, даже дышать было трудно от тяжести наваленных на нее пуховых одеял.

Внизу живота лежал студеный ком. Из погреба, с ледника принесли, что ли? Но зачем?

– Государыня потеряла много крови, – тряся губами, словно и его бил озноб, вымолвил Линзей. – Ни в коем случае не следовало…

Он осекся.

– Чего? – круто заломил бровь Иван Васильевич. – Не следовало – чего?

Линзей дрожал и молчал, отчаянно заводя глаза, словно и сам был недалек от обморока, а не только лишь царица Анастасия Романовна. Юлиания краснела и отводила глаза.

– Н-ну? – с выражением, не предвещавшим ничего доброго, Иван Васильевич сгреб Линзея за черный балахон. – Молчишь? На дыбе заговоришь. На дыбу желаешь?!

Линзей пустил пену изо рта и, ошалев от страха, принялся несвязно бормотать, что Анастасия Романовна после родин тяжко хворает по женскому своему естеству. Наросла-де в царицыном теле некая зловредная опухоль, коя и понужает крови отходить постоянно. Для облегчения состояния государыни потребно… вернее, не потребно… то есть крайне нежелательно посещение ее ложа супругом. Ну а коли посещение такое все же состоялось, стало быть…

Тут скромница Юлиания не выдержала и бросилась вон из опочивальни. Таким образом весь царский гнев достался бедолаге Арнольфу.

– Что-о? – прошипел Иван. – И ты мне еще будешь указывать, когда с женкой, ребром моим, еться можно, а когда нельзя? Сначала Сильвеструшка со своими правилами и Божьими неугодствиями, а теперь еще и ты?! А почем тебе, курья душонка, погань иноземская, знать, что наросло у царицы внутри? Ты это самое нутро у нее щупал? А? Признавайся! Трогал государыню своей немецкой лапою? Говори, сволочь!

Линзей вконец перепугался и завопил заячьим голосом, что пределов скромности ни разу не преступил, а пользовался лишь опросами царицы и осмотрами, кои проводили ближние боярыни, в числе их – государева невестка.

– Что-о?! – опять выкрикнул царь. – Бабьи сплетни собирал, значит? Юлианию слушал? Да у той у Юлиании небось женское вместилище уже и травой заросло за полной ненадобностью, а она мне через тебя указывать будет, что делать с женой, чего не делать? А может, не токмо бабы перед тобой языками мели, но и ты перед ними?! Сказывай, кому тайны царевых хворей доверял? Не ты ли Курбскому с Адашевым да Сильвестром про антонов огонь сказывал? А? Помнишь про антонов огонь, сучье вымя?!

Это было последней каплей в чаше выдержки Линзея. Несчастный немец простерся ниц и принялся биться головой об пол, выкрикивая в совершенном безумии, что долг свой знает и никогда не нарушал священную клятву великого эллинского лекаря Гиппократа, призывающую хранить тайну больного от всех на свете. Но разве он виновен, что даже здесь, во дворце, стены с ушами? Доверительную беседу царя с царицею подслушала нянька покойного царевича, Фатима, нареченная в святом крещении Настей. А поскольку татарка сия была предана князю Курбскому от кончиков ногтей до кончиков волос, то и не замедлила поведать ему этот судьбоносный секрет. Линзей сам видел, как Фатима шептала что-то князю на ухо в укромном дворцовом закоулке, а Андрей Михайлович дерзкою рукой щупал ее молодые прелести, причем она выглядела чрезвычайно довольной. Оставив Фатиму, Курбский направился прямиком в Малую избу, откуда все трое, он, Адашев и Сильвестр, явились в опочивальню цареву – крест целовать и клясться в верности!..

Выкрикнув это, Линзей обессиленно умолк. Он был уверен, будто сделал все, что мог, для продления собственной жизни. На самом же деле он сделал все, что мог, для ее прекращения.

– Чего ж ты об сем раньше-то молчал? – яростно выкрикнул Иван Васильевич.

Потом, бросив взгляд на полуживую от страха и всех этих ужасных признаний Анастасию, сгреб злополучного лекаря за шкирку и без всяких усилий оторвал от земли его тщедушное тело. В три шага пересек просторный покой, выскочил в сени – и тут, на глазах у стражника, который уже давно и с величайшим недоумением вслушивался в шум, поднятый в царицыной опочивальне, держа Линзея левой рукой, а правой сжимая свой остроконечный посох, с силой приколол своего архиятера к стене, аккуратно затянутой зеленым свейским сукном.

Исполнено это было по всем правилам лекарского искусства: посох угодил бедолаге прямо в сердце.

* * *

Надо полагать, окажись в это время князь Андрей Михайлович в Москве, сыскалось бы ему местечко на колу! Однако он славно сражался в Ливонии, а царь не настолько обезумел от обиды, чтобы лишить свои полки чуть ли не наихрабрейшего воеводы. Притянул к допросу Адашева с Сильвестром – те высокомерно и уверенно отперлись от всех возводимых на них вин. Кончилось тем, что они же и поперли на царя: клятву-де они давали от всего сердца, только сейчас впервые услышали, что история с антоновым огнем была не более чем представлением, скоморошиной, и как же смел государь этак непотребно поступить со своими наипервейшими и наипреданнейшими советниками?!

Царь почувствовал себя виноватым и опять примирился с ними. Впрочем, он не имел особенно много времени – разбираться с чьим-то мнимым или действительным предательством. Анастасии на глазах становилось все хуже да хуже, и только тут Иван Васильевич понял, какого свалял дурака, не совладав с горячностью и нетерпеливым своим сердцем.

Каков бы подлец ни был архиятер Арнольф Линзей, ему кое-как удавалось держать в узде царицыну хворь, – а теперь как быть? Слух о том, что царь собственного лекаря нанизал на посох, быстро прошел по Москве. Русские люди, с их глубокой, исконной ненавистью к иноземцам, не могли нахвалиться царем. А Болвановка замерла, затаилась. Царь не сомневался, что хоть один-то лекарь там был, но поди сыщи его, когда все обитатели Болвановки делают круглые и честные глаза и клянутся своим лютеранским Богом, что слышать ни о каких лекарях ничего не слышали, видеть их в глаза не видели! Может быть, попроси их о помощи Курбский… но князь опять-таки был в Ливонии.

Тут до Москвы докатился слух о том, что на речке Малой Коряжемке (близ Вологды) живет преподобный Христофор. Его праведная жизнь привлекает туда учеников и богомольцев, построил-де он храм и принял начальство над братией. Но самое главное, что близ того монастыря бьет ключ с водой, которая исцеляет все болезни. Все!

Сильвестр взахлеб нахваливал Христофора Коряжемского и всячески советовал везти больную царицу на богомолье в его обитель. Иван Васильевич колебался. Еще неведомо, поможет ли вода царице, а что в такую дорогу везти истекающую кровью женщину – безумие, это он понимал без всяких советников и архиятеров. Поэтому царь послал гонцов за Христофором с наказом прибыть самому и привезти той целебной воды для облегчения царицыных страданий.

Анастасия так ослабела, что была согласна на все, лишь бы выздороветь. Горше всего для нее сейчас были, впрочем, не боли телесные и не слабость. Она опасалась, что вынужденное отдаление плотское может ослабить их с мужем духовную связь! Она прекрасно понимала, сколько много значит для такого страстного и пылкого человека, как государь, страсть и похоть. Именно оттого, что не хотела терять расположения мужа к себе, таила от него робкие советы Линзея и делала вид, что не понимает намеков ближних боярынь и прислужниц, под страхом смерти запрещая разговоры о своих хворях. Право слово, если бы все зависело только от нее, она готова была лучше умереть, только бы не утратить любви мужа, только бы прекратить эти братско-сестринские отношения, которые невольно установились между ними – и неведомо когда сменятся прежними. Немного утешало лишь одно: столь любимые ею Петр и Феврония, когда пожили довольно и почуяли приближение смерти, приняли иноческий чин, назвались Давидом и Ефросинией и с тех пор жили тоже как брат и сестра, хотя прежде объединяла их самая пламенная любовь.

Настала зима 1560 года. Христофор Коряжемский по санному пути явился в Москву, читал молитвы над Анастасией, отпаивал ее целебною водой, беспрестанно встречался с Сильвестром и смиренно увещевал царя, что всякая болезнь ни от чего другого насылается на человека, как от Божьего к нему нерасположения:

– Человек хочет так или инако, а как Бог скажет: стой! – так все человеческие затеи и прахом пойдут.

Ну, понятно! Замыслы преподобного Христофора были шиты белыми нитками: Бог-де наказывал строптивого царя за нежелание примириться со своими мудрыми советниками!

Повинуясь просьбе жены, Иван Васильевич проводил Коряжемского целителя с добром, однако держался отныне с Сильвестром еще холоднее. До него стали доходить слухи, священник-де намеревается сложить с себя обязанности и отбыть от двора в Кириллово-Белозерскую обитель, однако царь держался так, будто знать ни о чем не знает и ведать не ведает. В последнее время он приблизил к себе дьяка Висковатого, не забыв о той преданности, которую проявил Иван Михайлович во время принятия присяги царевичу. Не раз бывало, что государь вслух жаловался Висковатому на московских немцев, которые теперь затаили обиду на него и никак не называют лекаря. И вот как-то раз Висковатый появился у царя крайне оживленный и сообщил, что дошел до него слух: в Болвановке произошло чудо.

Оказывается, у одного из новых жителей иноземной слободы, переселившегося в Москву всего лишь с год после начала военных действий в Ливонии, внезапно заболела дочь Марта. Девка, своей редкостной красой сведшая с ума многих молоденьких немчиков и даже русских боярских и купеческих детей, на глазах начала хиреть, чахнуть, и в полгода от нее остались кожа да кости. Чем и как ее только не лечили – не помогало ничего, отец ее уж думал, что повенчает он дочь с могилой. Но стоило призвать к ней некоего Элизиуса Бомелиуса, как девка немедля встала на ноги!

Прервав дьяка на полуслове, Иван Васильевич велел немедля доставить во дворец сего немчина, и только потом согласился дослушать Висковатого, который, оказывается, уже успел собрать немало сведений об этом человеке.

В Москву Бомелиус явился из Ливонии, спасшись там от русских и татар лишь благодаря своему удивительному лекарскому искусству. В Ливонию он прибыл из Германии, а родом не то из той же Германии, не то из Голландии. Человек он непоседливый, а попросту говоря, бродяга, однако это не помешало ему получить в Англии степень доктора медицины.

Услышав это, Иван Васильевич насторожился. С некоторых пор Англия стала его любимой страной! Почти два года назад там пришла к власти молодая, двадцатипятилетняя красавица Елизавета, дочь Генриха VIII, который, по слухам, прикончил не то шесть, не то семь, не то восемь своих жен. Англия хотела торговать с Московией, а поэтому любой человек, имевший отношение к этой стране, мог рассчитывать на расположение московского царя.

В эту минуту в дверях появился боярин с круглыми от изумления глазами:

– Дох… дохтур Елисей Бомелий! – с запинкой провозгласил он, впервые назвав именно так человека, которому суждено будет…

Впрочем, об этом после.

Иван Васильевич взялся за подлокотники кресла и наклонился вперед. Он ждал… он и сам не знал, чего ждал, только не того, что увидел.

Вошел высокий человек с черными волосами, которые падали на плечи локонами и отливали не вороненой синевой, а веселой, искрящейся рыжиной. У него была острая, веселая бородка и туго закрученные усы, кончики которых вздымались выше ушей. Роскошный сборчатый воротник окружал его довольно молодое лицо, на котором сверкали дерзкие прищуренные глаза. Темно-зеленый камзол, сшитый на польский образец, короткие круглые панталоны, открывающие стройные, сильные ноги в туго натянутых чулках, башмаки с острыми носками… И шпага на роскошной, украшенной позолотой и лентами перевязи. Бомелию было не более тридцати лет, он смотрелся красавцем, отважным и галантным рыцарем, отъявленным щеголем и чем-то неуловимым напомнил царю князя Курбского. А уж когда Бомелий отвел в сторону шляпу и с припрыжкой раскорячился в иноземном вычурном поклоне, Иван Васильевич насмешливо прищурился.

– Кого это вы ко мне привели, братцы? – спросил негромко, но с такой издевкой в голосе, что Висковатый, видевший государя во всякую минуту и знавший, на что он способен в гневе, откровенно заробел. – Что за ферт?[22]! Усы-то, усы… небось медом напомажены, чтоб этакой загогулиной завились? А ну, закрыть окна! Того и гляди, пчелы со всей округи к нам слетятся, чтоб этими усищами полакомиться.

Бомелий, не дожидаясь позволения, вскинул голову, выпрямился и сверкнул своими озорными зелеными глазами, вмиг сделавшись похожим на большого черного кота.

– Осмелюсь возразить вашему царскому величеству, – сказал он по-русски, забавно, но вполне уверенно выговаривая слова. – Сейчас на дворе ест месяц эприл, и пчелы еще почивают в своих ульянах. Икскюз ми – в ульях! Что же касается мой гардероб, то мне не было доставлено времени на изменение его. Ваши стражники вывели меня из-за стола. Вашему царскому величеству должно быть известно, что каждый маэстро… мейстер… о, прошу простить – каждый мастер для своей работы облачается в нужный одежда. Кузнец надевает свой кожаный передник, епископ – стихарь, а солдат – латы и шлем. Если мне будет приказано… – Он изящно повел своей чрезвычайно белой, холеной рукой, на которой мрачно блеснул золотой перстень с печаткою, в сторону, и все увидели небольшой сундук, внесенный в приемную комнату вслед за Бомелием. – С дозволения вашего царского величества…

Иван Васильевич кивнул, и перед Бомелием тотчас распахнули дверь малого бокового покойца. Благодарно сверкнув своими ослепительными глазами, иноземец проследовал туда вслед за слугами, тащившими сундук.

Какое-то время в приемной царило молчание. И царь, и Висковатый были равно ошарашены и видом, и дерзостью незнакомца.

– Где же это он, блядослов, научился по-русски зело борзо тараторить?! – наконец разомкнул уста государь, однако в голосе его на сей раз не было ни тени издевки.

Висковатый понял, что иноземное обращение «ваше царское величество» пришлось Ивану Васильевичу чрезвычайно по сердцу. Его так изредка называли купцы и посланники, в том числе англичанин Ченслер, и благодаря этому добивались от царя чего хотели. Он был весьма падок не только на лесть, но и на утонченную вежливость. Бомелий же выглядел весьма обходительным и галантным господином. И он явно поразил воображение царя!

Висковатый не успел ничего ответить – дверь распахнулась, и на пороге предстал совершенно иной человек, чем тот, который был здесь минуту назад. Куда девались смехотворные кургузые панталоны, обуженный кафтанчик и чрезмерно большой воротник, из-за которого человеческая голова казалась капустным кочаном, лежащим на блюде?! Бомелий был облачен в черные одеяния, ниспадающие на пол тяжелыми складками, а по ним змеились, пересверкивали узоры созвездий, нанесенные на ткань с необычайным искусством. Висковатый против воли приковался взглядом к очеркам созвездий, пытаясь отыскать знакомые Кигачи, Утиное Гнездо и Становище,[23] однако, разумеется, ничего не нашел. На голове Бомелия был водружен остроконечный серебряный колпак, и даже усы казались менее дерзкими.

Да… Иван Васильевич склонен был развлекать себя разными кудесами, в его покоях вечно толклись всякие волхвы, чародеи, зелейники, обаянники, сновидцы, облакопрогонники и облакохранители, ведуны, гадальщики, бесноватые пророки, одетые на самый поразительный и диковинный лад, однако такого человека здесь еще не лицезрели!

– Ты кто же таков? – спросил царь. – Звездочтец?

– По-вашему – звездочтец и звездогадатель, а по-латыни – астроном и астролог, – величаво склонил голову Бомелий, и в руке его оказалась зрительная трубка. – Вот в сию трубу я наблюдаю звезды, слагаю гадательные таблицы и могу предсказать жизненный путь каждого человека.

– Каждого? – недоверчиво спросил Иван Васильевич.

– Безусловно, каждого, – последовал ответ.

– И мой?

Бомелий тонко улыбнулся:

– Если на то будет воля вашего царского величества…

– Хорошо, потом, – отмахнулся царь. – Сейчас у меня другая забота есть. Скажи мне… скажи, правду ли говорят, будто ты великий лекарь?

Бомелий повел бровью:

– Откуда же мне знать, что рассказывают люди?

– Они рассказывают, будто ты исцелил немецкую девку Марту от загадочной смертельной хвори.

Бомелий пренебрежительно пожал плечами:

– Эта хворь была загадочной лишь для невежественных, неученых людей. О, науки делают нас мудрыми! На самом же деле я вывел из чрева девушки поселившегося там зловредного червя, который высасывал все соки из ее тела. Taenia solium зовется он на латыни и попадает в нутро человека с мясом убоины, дурно проваренным.

– И как же ты его вывел? – недоверчиво спросил Иван Васильевич. – Играя на дудочке выманил, подобно тому, как индийские чудодеи выманивают ядовитых змей?

Бомелий так и ахнул:

– Вашему величеству известно об индийских змеечарователях, то есть факирах?!

– Большое дело! – хмыкнул царь. – Разве не наш тверской купец Афоня Никитин в Индийскую страну за три моря хаживал и оставил свои памятные записки об том путешествии? Ну да Бог с ним, с Никитиным. Поведай, как ты червя из девки Марты выманивал?

Иноземец прищурил один глаз:

– Да простит меня ваше царское величество, но где же вы видели волшебника, который раскрывал бы секреты своего волшебства?!

– Хитер! – одобрительно воскликнул царь, обернувшись к Висковатому. – Хитер, а, Иван Михайлович?

Тот кивнул, чувствуя, как отлегает от сердца. Он рисковал, многим рисковал… Но, похоже, Бомелий очень приглянулся царю.

– Ну, хорошо, – Иван Васильевич снова крепко стиснул подлокотники кресла. – А царицу вылечить можешь, если ты такой хитрый?

Бомелий задумчиво смотрел на царя. Похоже, он ничуть не удивился этому вопросу. Да и в самом деле – вся Болвановка небось беспрерывно сплетничала о судьбе несчастного Линзея и о напрасных надеждах русского царя найти другого лекаря для жены.

– Чтобы ответить, я должен взглянуть на государыню, – сказал осторожно, однако этих слов оказалось достаточно, чтобы лицо царя налилось кровью.

– Взглянуть? – воскликнул он с провизгом. – А это еще зачем? Был тут один такой… глядел, глядел… Ты же звездочтец! Вот и посмотри на звезды в свои гляделки, вот и прочти по ним, что там с царицею неладно и как ее лечить.

– Я готов составить гороскоп ее царского величества, – покладисто кивнул Бомелий. – И благодаря подсказке звезд я буду знать, сколь долгий срок жизни определен царице. Однако звезды слишком высоки и далеки от нас. Они рекут нам только самые значительные события: начало жизни и конец ее, судьбоносные беды и радости. Что же касается сугубо земных тайн, к которым относится наука врачевания…

– Будь по-твоему! – Иван Васильевич порывисто вскочил на ноги. – Пошли, доктор Елисей.

Как всегда, ветер взвихрялся по кремлевским переходам, когда по ним стремительно шел царь, но теперь вихрь этот имел серебристый шлейф – следом, шаг в шаг, не отставая, спешил Бомелий.

У двери дремала сенная девушка, которая при виде царя чуть не скатилась с лавки.

– Спит? – сумрачно спросил Иван Васильевич, и коленопреклоненная девка кивнула, звучно стукнувшись головой об пол.

Царь слегка посунул ее ногой, как толстую кошку, развалившуюся на пути, и приотворил дверь:

– Ну, гляди.

Бомелий, чуть нахмурясь, вглядывался поверх его руки, не дававшей двери открыться шире, пытаясь рассмотреть на широкой постели в глубине опочивальни бледное пятно царицына лица.

– Нагляделся? – ревниво обернулся к нему Иван Васильевич, и Бомелий задумчиво кивнул.

Опять серебристый вихрь пролетел по переходам и сеням, направляясь обратно, в приемную комнату. Опять царь сидел на своем малом троне, а Бомелий стоял перед ним, но на сей раз в покое никого больше не было, даже и верного Висковатого.

– Что скажешь?

– Слишком мало видел я, ваше царское величество, чтобы решить нечто определенное, – задумчиво проговорил Бомелий. – Однако все же увидел достаточно, чтобы сказать: мои силы и знания тут бессильны.

Иван Васильевич качнулся назад, как будто его ударили в лоб:

– Что-о? Но ведь ты лекарь?!

– Если бы речь шла об одной только болезни, я бы попробовал побольше узнать о ней. Однако… У вас, у русских, есть замечательное высказывание: «Словом убить можно». Боюсь, что царица ранена именно словом. Злым словом!

– Порчу навели, что ли? – недоверчиво пробормотал Иван Васильевич. – Очаровали? Обаяли?!

– Думаю, да, – кивнул Бомелий так резко, что его серебряный колпак покачнулся, и веселые блики заиграли на стенах палаты, в окошечко которой как раз упал солнечный луч.

– Ну так отчитай ее! – возбужденно воскликнул царь. – Отведи порчу! Разгони злые чары!

Бомелий молчал. Лицо его было необыкновенно бледно.

– Что же ты молчишь? – с ненавистью глядя на него, спросил царь. – Говори! Не то… Слышал небось про Линзея?

– Что бы я сейчас ни сказал, ваше царское величество, это может стать причиной моей смерти, – негромко промолвил лекарь. – Если солгу вам, что берусь исцелить царицу, то через несколько месяцев ложь эта выйдет наружу и вы решите покарать меня за нее. Если скажу вам правду, что царица неисцелима…

Иван Васильевич схватился за горло и некоторое время сидел так, устремив на Бомелия неподвижный взгляд. Серые глаза царя сейчас казались черными от боли.

– Что тогда? – наконец спросил он сдавленным голосом. – Убью тебя незамедлительно, верно?

– Нет, – с силой возразил Бомелий. – Нет! Звезды гласили, что суждено мне погибнуть от руки вашего царского величества, но это произойдет еще не сейчас. Впереди долгие годы, когда моя судьба будет неразрывно связана с вашей, великий государь.

Несколько мгновений Иван Васильевич недоверчиво смотрел на него, потом хмыкнул:

– То есть я тебя рано или поздно прикончу, так, что ли? И, зная это, за каким чертом ты все же приперся в Москву?

– От судьбы не уйти, – равнодушно ответил Бомелий. – Не стоит и пытаться!

– А если звезды врут? – вкрадчиво спросил Иван Васильевич. – Если я тебя сейчас ка-ак… посохом по лбу… Тогда что?

Бомелий не шелохнулся.

– Звезды никогда не лгут, – сказал он уверенно, и эта его уверенность заставила царя снова побледнеть:

– Значит, помрет жена?

Бомелий потупил глаза, в которых сквозило сочувствие слишком откровенное, чтобы не оскорбить властелина.

– Ладно, – прохрипел царь, тяжело опуская голову на руку. – Иди с Богом.

– Если я понадоблюсь вашему царскому величеству, – чуть слышно проговорил Бомелий, – вам стоит лишь послать за мной. Я обучен не только лекарскому искусству – знаю многие языки, в том числе и некоторые басурманские, могу послужить толмачом…

Иван Васильевич уже не слушал, все сильнее и сильнее вжимая лицо в прикрывавшую его ладонь.

«ВОЗДУХИ НЕ ДОШИТЫ…»

В июле 1560 года снова загорелась Москва. Вспыхнуло, как водится, на многонаселенном Арбате, и скоро тучи дыма с «галками» – пылающими головнями – понеслись к Кремлю.

Воспоминания о прошлом пожаре, едва не уничтожившем столицу Русского государства, были еще слишком свежи, и страх, охвативший людей, представлял им происходящее гораздо ужаснее, чем на самом деле. Из Кремля бежали кто куда, забыв о домашнем скарбе, чая спасти только жизни. Во дворце содеялся такой переполох, что царь с трудом смог сыскать десяток человек для того, чтобы отправить больную Анастасию Романовну, детей и брата с его княгиней подальше от пожара – в Коломенское. Гнали вскачь, потому что ветер беспрестанно менял свое направление, метался туда и сюда, чудилось, во все стороны одновременно. Не раз и не два выпадали такие мгновения, когда чаяли уйти от струй дыма и огня, а оказывались в самом пекле, и насилу удавалось вырваться!

Царицу вывезли из Москвы без памяти, думали уже, что неживую, однако в чистом, свежем воздухе великокняжеского села она все-таки пришла в себя и даже слабо улыбнулась, услышав звон колокола, приветствующего ее появление. Эту звонницу, как и саму церковь, построили в честь рождения царевича Ивана, который стал теперь крепким пятилетним ребенком и с удовольствием принимал почести от слуг и народа, сидя в седле перед отцом. Федор, пока слишком маленький и слабый, полулежал на повозке рядом с больной матерью, дичась назойливых взглядов и криков, и тихонько скулил, дергая за край белого царицына убруса, на котором еще остались следы московской гари.

Дворец в Коломенском был слажен довольно бестолково, потому что здание к зданию пристраивалось по мере надобности. Солидно, красиво смотрелись только передние хоромы государевы, над которыми возвышались три яруса теремов с открытыми гульбищами,[24] по всем сторонам. Кровли были украшены гребнями и прапорцами[25] а кровля столовой была устроена красивым четырехугольным кубом и украшена глобусом с изображением орла промеж льва и единорога. Крытые сени соединяли царские хоромы с трехкомнатными хоромами царицы, также с обширными теремами наверху. Стряпущая изба отстояла довольно далеко от жилых палат, и кушанье к столу всегда волей-неволей приносили остывшее. Впрочем, по причине жары есть горячее никому и не хотелось, а царица почти не ела вообще.

Она была очень слаба, но все-таки в ее истончившемся лице иногда появлялись живые краски, и тогда Иван Васильевич начинал сам себя хвалить – за то, что решился-таки проделать этот тяжелый и опасный путь, и бранить – за то, что не решился сделать этого раньше. Анастасии, казалось, становилось лучше в Коломенском с каждой минутой, и у государя впервые за много дней отлегло от сердца. Теперь ему казалось диким, что он так безоговорочно поверил этому приблудному иноземцу, этому нечестивому лекаришке, как его… Бомелиусу, кажись? – который заморочил ему голову складными речами и ослепил сверканием своих одежд. Чертов сын лекарь лишил царя надежды, а теперь надежда снова ожила в его сердце, и он почувствовал, что к жизни вернулась не царица, а он сам.

В этом состоянии пробуждения деятельности сидеть сиднем в Коломенском, пусть и наслаждаясь выздоровлением любимой жены, казалось царю невыносимо. Ему требовалось какое-то дело, пусть трудное, опасное… руки чесались! Эх, оказаться бы сейчас в Ливонии, где война и сеча, уж он бы не сплошал! И царь почти с облегчением воспринял весть о том, что пожары не унимаются, а начальствовать над их тушением некому. Почти все молодые, крепкие мужчины в войске, народ мечется, аки стадо без пастуха. Иван Васильевич вмиг ощутил себя счастливым и сорвался в Москву, едва мазнув губами на прощанье по белому лбу жены и препоручив ее заботам верной Юлиании, которая, уже зная, что только и может развлечь царицу, велела подать любимую, заново переписанную книгу (прежнюю зачитали до дыр!) с диковинно разрисованными заставками и буквицами, и нараспев принялась читать, а может, просто говорить наизусть:

– Блаженный же князь Петр, не желая преступить Божьих заповедей, по заветам Господа шествуя, придерживался их, словно богогласный Матфей в своем благовестии, и рек боярам, склонявшим его к разлуке с неугодной им Февронией:

«Если я расстанусь со своей венчанной женой и возьму себе другую, то стану прелюбодеем и отступником от слова, данного пред Богом!»

Как царице не надоедало это слушать, так и Юлиании не надоедало читать. Голос ее дрожал от умиления, слезы так и наплывали, и она не видела, какая тоска вдруг вспыхнула в усталых глазах Анастасии.

* * *

Наконец-то он смог отвести душу! Сейчас, стоя на горящей кровле и орудуя багром, Иван Васильевич словно бы вновь оказался в горящей Казани. Объятые огнем доски казались ему врагами: он хохотал, глядя, как эти враги падают, поверженные, наземь. Весь в клубах дыма и снопах искр, он настолько ощутимо наслаждался огнем, опасностью, близостью смерти, что самим своим бесшабашным видом изгонял страх из окружающих.

С возвращением царя в Москву переполох и бестолковщина как-то сами собой прекратились. Ветер утих, с неба начал сеяться меленький дождичек. Стало ясно, что дальше пожар не пойдет, если люди не сложат руки и не дадут ему прорваться. Но сейчас никто и не собирался складывать руки – напротив, все трудились, не покладая их! Все меньше становилось плакальщиц и плакальщиков, бестолково сидящих на куче спасенного скарба и оглашавших воздух воплями. Вереницы людей протянулись от Москвы-реки, передавали ведра из рук в руки, поливали стены и крыши домов, которым грозил огонь. За добро соседа боролись как за свое, потерявшие всё самоотверженно бросались в огонь, чтобы спасти чужой скарб. Молодые бабы и девки с кувшинами в руках сновали меж обгорелых развалин, разнося тем, кто продолжал бороться с огнем, вино, квас, студеное, из погребов, молоко и воду для питья.

Ивану опалило бороду с одного краю, но он только засмеялся, глуша ладонью летучий пламень. Казалось, сбросил с плеч лет десять. Тяготы последнего времени, тревога о судьбе войска, страны, жены, которые давили его к земле и добавили седины на виски, казались сейчас чем-то несущественным. «Если бы так было всегда!» – подумал он, глядя на игру огня хмельными глазами и прихлебывая ледяной квас из кружки, которую ему поднесла молодая, чумазая от гари баба, храбро пробравшаяся меж тлеющих бревен и задравшая подол до колен, чтоб не опалиться.

Он пил и невольно косился на эти белые, перепачканные пеплом ноги, сунутые в какие-то чуни, со спустившимися на них вязаными чулками. Баба перехватила его взгляд, усмехнулась и уронила подол сарафана.

– Чего уставился? – спросила, играя глазами.

Глаза у нее были желтые-желтые, прозрачные, словно камень, зовомый англичанами эмбер, эллинами – электрон, поляками – бурштын, турками – кехрибар. Ожерелье из такого камня, помнил Иван, было вывезено его бабкой Анной Глинской из Ливонии. Там сей камень называли янтарь.

– Так, смотрю, – улыбнулся он в ответ, удивляясь своему ощущению: чудилось, уже видел эту зрелую бабенку прежде. Но когда?

– Что, хороша? – повела она плечами.

– Хороша! – охотно согласился Иван Васильевич. – Только больно чумазая.

– Да ты что? Где? – спохватилась молодка. Провела ладонью по щеке и перемазалась еще больше. Странно – это ее ничуть не испортило. Иван Васильевич так и закатился.

– Да ты и сам хорош! – вдруг захохотала она в ответ. – Полбороды тебе огонь съел. Ну, молодец, ну, красавец… Твоя женка с тобой небось теперь целоваться не станет. Скажет: да пошел ты от меня, черт жареный, этак-то, безбородыми, одни ливонцы поганые ходят.

– А ты стала бы? – спросил он озорно.

– Чего? – не поняла бабенка. Хотя нет, она прекрасно все поняла… это Иван Васильевич увидел по глазам ее, зрачки которых вдруг возбужденно расширились. Она играла с ним, эта молоденькая, взопревшая самочка, играла, волнуясь от собственной смелости – и волнуя его.

– Стала бы со мной целоваться? – поддержал он игру, с изумлением ощущая, как вздыбилась вдруг вся его мужская суть. Уже чуть ли не полгода они с Анастасией жили, как брат с сестрой, но все в нем было подавлено жалостью к ней и страхом за нее, а сейчас словно бы свалились незримые путы верности, и перебродившее, неизлитое, застоявшееся семя ударило враз и в голову, и в сердце.

– Да ты небось староват для меня! – Она передернула плечами… ох, как заиграли под тонкой рубахою ее налитые груди! Подумалось: тронь ее сейчас пальцем – брызнет сок. При взгляде на нее в голову враз приходили мысли о спелом яблочке и игреливой кобылице.

– Не староват, не староват, – пробормотал он, чувствуя, как садится голос от душной похоти. – Небось так взнуздаю, что в голос взвоешь.

Бабенка облизнула губы, и при виде ее острого, влажного языка Иван Васильевич едва сам не взвыл от боли в жаждущих чреслах.

– Да где ж ты меня взнуздаешь? – Она повела глазами. – Народ кругом!

За поволокой дыма и впрямь мелькали люди, слышались их голоса.

Он оглянулся – и чуть не ахнул от радости, увидав ступеньки, ведущие в погреб. Дом горел и рухнул, обугленные бревна растащили, чтобы побыстрее погасли, и теперь среди дымящихся руин отчетливо виднелась эта ямина – довольно глубокая, по плечи будет человеку, а бабе – и вовсе с головой.

Иван Васильевич отшвырнул багор и одним прыжком оказался в яме. Высунулся:

– Давай сюда!

Ожгло страхом – а ну как она пустится наутек? Но бабенка, воровато оглянувшись, проворно поставила кувшин на землю – и обрушилась сверху в его протянутые руки.

Волна запахов – женских, тайных, дурманящих – окатила с головы до ног, и он окончательно лишился власти над собой. Впился губами в ее жадный, умело приоткрытый рот, легко подхватил под тугие ягодицы. Она с готовностью обвила его спину ногами – и даже вскрикнула, когда он врезался в нее со всем пылом. Прижал к стене, бился в нее, извергаясь и стеная от счастья этого долгожданного освобождения. Она комкала рубаху на его спине, молотила кулачками по плечам, тоненько выла в ухо – не то от боли, потому что он ее не щадил, не то от скороспелого удовольствия.

Наконец оба затихли. Обессиленный Иван Васильевич разжал руки – бабьи ноги скользнули по его спине, и она шмякнулась на землю, заводя глаза и тяжело дыша. Его тоже не держали ноги – опустился рядом. Здесь, на глубине, земля была прохладная. Блаженство!

Господи, прости, хорошо-то как! Грех, а до чего сладок! Вот бы уснуть сейчас на часок или хоть на минуточку…

– А ты меня не помнишь? – вкрадчивый шепот вторгся в уже наплывший сон, заставил вздрогнуть, встрепенуться и с недоумением оглядеться: кто тут еще зудит над ухом?

Иван Васильевич немало удивился, увидав рядом свою нечаянную полюбовницу. Почему-то был уверен, что она должна исчезнуть туда, откуда взялась. Нет, ну в самом деле, какая в ней теперь надобность? Однако же вот – сидит и стрекочет чего-то.

– Помнить? Тебя? Откуда бы мне тебя помнить?

– Да я ж Фимка, дьяка Шемурина дочка! Да ты что, забыл?! – Ее пухлая, нацелованная нижняя губка обиженно отвисла. – Ну вспомни же! Москва горела, когда Глинская-княгиня волхвовала. Ты приехал из Воробьева, а народ: выдайте нам-де княгиню с детьми! Юрий Васильевич Глинский надумал в Успенском соборе прятаться, а его в клочки растерзали. Мы с батюшкой тогда были на него и на княгиню Анну первые доказчики. С этих пор и зажили толком…

Она хихикнула, а Иван Васильевич нахмурился, почуяв в ее словах что-то неладное.

– Ты о чем?

– Ну так ведь с того пожара все дела наши поправились. Тятька дом отстроил у Никитских ворот – хороший дом! Мне приданое такое дал, что за меня все парни с нашего конца смертным боем друг с дружкой бились. Потом высватал один… – Она повесила было нос, но тут же повеселела: – Его вчера горящим бревном придавило. Повез, дурак, кубышку спасать, да так и сгорел вместе с кубышкой. И дом наш дотла сгорел. И тятькин дом тоже. – Фимка небрежно перекрестилась и вдруг зашлась хохотом: – Вот же чудно, а! С пожара богатство наше пошло – в пожар оно и ушло!

– Прах ты есть и во прах обратишься, – рассудил Иван Васильевич и вкрадчиво спросил: – Что-то я не пойму, с чего ж вы разбогатели тогда? Теперь припоминаю: отец твой кулаками себя в грудь бил, жена, мол, сгорела, сын, дом и все добро…

– Сгорели и маманя, и братишка, это правда! Царство небесное, – Фимка привычно обмахнулась крестом. – Но поп из Благовещенского собора дал нам на поправление хорошие деньги, дай ему Бог здоровья.

– Поп из Благовещенского собора? – не поверил ушам Иван Васильевич. – Какой еще поп? Сильвестр, что ли?

– Надо быть, он, – кивнула Фимка и вдруг, болезненно сморщившись, бесцеремонно задрала подол и почесала между ног: – Жеребец ты, батюшка, ну чисто жеребец: порвал-нито бабу!

И тоненько, испуганно запищала, когда Иван вскочил на ноги и бешено уставился на нее:

– Ну чего ты, чего, милочек? Не гневайся, коли что не так ляпнула…

Он смотрел сверху вниз и стискивал зубы до скрипа, пытаясь унять подкатившую к горлу тошноту. Отвращение к себе сделалось непереносимым. Да не лишил ли его Господь разума, что попустил сношаться в грязи и тлене с этой тварью, пособницей убийц его дяди, его родни?! И она совратила его своей плотью, она заставила его изменить жене! Как серпом по сердцу, ударило по глазам видение: бледное, почти неживое лицо Анастасии, утонувшее в подушках, ее пальцы, истончившиеся до того, что перстни скатываются.

Он чуть не завыл от раскаяния и горя.

Сгреб бабу за волосы горстью, потянул с земли, вынуждая встать. Глаза у нее были стеклянные от боли, в точности как бабкины бусины:

– Помило… милосерд… больно, пусти!

Видно было, что она сейчас завизжит нечеловеческим голосом. Иван Васильевич запечатал ей рот ладонью, другой перехватил горло, прижал к стене погреба и держал так, все крепче сдавливая руку, пока Фимка не перестала дергаться и царапать стену скрюченными пальцами, а в ладонь ему не вывалился ее язык. Отпустил – она ссунулась кулем под стенку, запрокинула голову. Желтые мутные глаза закатились под веки.

Брезгливо передернувшись, Иван Васильевич отер обслюнявленную руку о край Фимкиного сарафана и, схватившись за какое-то бревно, легко выбрался из погреба.

Оглянулся – вроде никто не смотрит в его сторону, люди заняты делом.

Делом! А он тут…

– Господи, прости меня. Прости, Господи!

Понесся, перепрыгивая через торчащие бревна, прочь от развалин, крича:

– Коня мне! Коня, живо!

Переполошенные слуги, стражники бежали со всех сторон – оказывается, царя успели потерять. Ничего не понимали, что вдруг с ним сталось, но не осмелились спрашивать – послушно подвели коня и только крестились вслед, когда государь наметом погнал из Москвы: да что за муха его укусила?!

* * *

– … Когда же пришло время князю Петру и княгине Февронии благочестиво преставиться, умолили они Бога, чтобы в один и тот же час призвал их к себе. И порешили, что будут похоронены оба в одной могиле. Повелели вырубить им в едином камне два гроба, чтобы одну только преграду иметь между собою…

Голос Юлиании звучал чуть слышно, словно дуновение свежего ветерка. Анастасия блаженно закрыла глаза. Муж встревоженно стиснул ее пальцы, и она ответила едва ощутимым успокаивающим пожатием.

О Боже, как она была сейчас счастлива и спокойна! Государь-Иванушка только что прискакал из Москвы и, даже не смыв с себя грязь и копоть, кинулся в опочивальню жены, припал к ней и покрыл ее лицо такими поцелуями, от которых все сердце, все существо ее встрепенулось и ожило. Горячечный шепот его был похож на бред, а слов, исполненных такой любви, Анастасия, пожалуй, не слышала от него и в самое их золотое, молодое время. Он говорил, что все эти годы она одна владела его душой и телом, ей и только ей среди ныне живущих он был и останется верен на веки вечные. Анастасия упивалась его клятвами, как упивается умирающий от жажды свежей, прохладной водой. А ведь как темно, как тяжко было на сердце совсем недавно, незадолго до его приезда! Могила, та самая, которая скоро примет ее, жадно разверзла зев свой, дышала смрадом, и тьмой, и почему-то гарью, словно погреб сгоревшего дома. А теперь чудилось, что миг тьмы на пути к свету будет краток, словно один-единственный вздох. Оттуда, из легких облак, взглянет она на милых сердцу – на детей, на любимого и верного мужа…

– Однажды преподобная и блаженная Феврония, нареченная во иночестве Ефросиния, для пречистого храма соборной церкви вышивала воздухи,[26] на которых сияют лики святых. Преподобный же и пречистый князь Петр, нареченный Давид, прислал к ней, глаголя: «О сестра Ефросиния! Дух мой уже отходит от тела, но жду тебя, ибо решили мы вместе покинуть мир сей». Она же отвечала: «Подожди, господин, пока дошью воздухи во святую церковь». Он вновь послал к ней, глаголя: «Уже сил моих больше нет ждать». Феврония же отвечала: «Подожди еще немного, господин мой: воздухи не дошиты». И в третий раз явились посланные от князя Петра: «Прощай, умираю, не дождусь тебя, княгиня моя!» Тогда Феврония отложила недошитые воздухи, где сияло уже лицо святого, а ризы его были еще не окончены, воткнула иглу в ткань и нить на нее навертела, чтоб не распустилось вышиванье. И пошла она к блаженному Петру, который ожидал ее, сдерживая свой последний вздох. И, помолившись, отдали они свои чистые и святые души в руки Божии…

Легкий шум заставил Юлианию прерваться и поднять глаза от книги. Государь Иван Васильевич опускался на колени возле постели жены. Анастасия, чудилось, спала… но это был последний сон.

* * *

Когда хоронили царицу, возле Девичьего Вознесенского монастыря яблоку негде было упасть. Не только двор, но и вся Москва провожала ее к месту последнего успокоения. Все плакали, и всех неутешнее нищие, называвшие Анастасию доброй матерью. Им раздавали милостыню на поминовение усопшей, но никто не брал, ибо горька была им отрада в этот день печали.

Государь шел за гробом и, казалось, сам был близок к смерти. Его не вели, а тащили под руки. Он стенал и рвался в ту же могилу; один только митрополит осмелился напомнить царю о христианском смирении. Порою он с надеждой начинал озираться, словно среди сонма этих печальных лиц надеялся найти кого-то, кто помог бы ему избыть горе. Не узнавая, смотрел на брата, на князя Старицкого, на какого-то зеленоглазого иноземца в черных одеждах, который пробился близко-близко к гробу царицы и с ужасом вглядывался в ее лицо, на которое смерть уже наложила свои тени…

Перед тем, как закрыли крышку гроба, Иван Васильевич вдруг бросился вперед с криком:

– Куда ты от меня? Как обойму тебя отныне?

Его унесли почти беспамятного, а государыню, под звуки рыданий и песнопений, опустили в могилу.

Первую царицу, Анастасию Романовну Захарьину.

ТОСКА

Что вижу я? Объяли меня волны смерти и потоки беззакония устрашили меня, цепи ада облекли меня и сети смерти опутали меня!

Тоскливый, исполненный слез голос надрывал слух.

– Тише, тише, батюшка! Лег, ну и лежи, и спи!

Это уже был другой голос. Чья-то бледная рожа нависла над Иваном Васильевичем. Он испуганно отшатнулся:

– Кто тут?!

– Да я, Федор. Поспи, родимый. Закрой глазки-то.

Иван Васильевич вслушался. Тот, мучительный, жалующийся голос утих. В больную голову с трудом пробилась мысль, что это был его голос, он сам пенял на свои страдания и одиночество кому-то неведомому, и вот гляньте – образовалась рядом душа живая: Федька, сын Алексея Даниловича Басманова, – с синими подглазьями, с выражением беспокойства на красивом изнуренном лице.

– Федька? Ты один тут?

– Оди-ин, – Басманов широко, словно молодое, усталое животное, зевнул. – Прочие вповалку спят.

Иван Васильевич с усилием приподнял тяжелую голову. В глазах все плыло, но он обнаружил себя в просторной опочивальне – своей собственной. У двери на полу скорчилась чья-то могучая фигура. Даже в полутьме ударило пламенем по глазам.

– Огонь, огонь! – Иван Васильевич испуганно заслонился ладонями. – Голова у человека горит!

Федор меленько, по-бабьи рассмеялся:

– Полноте, батюшка. Это Малюта Бельский, он отродясь рыжий, яко пламень. А поджары все погашены, пожары все потушены. Спи, спи. И я прикорну.

Он приподнялся с ложа, на краешке которого сидел, но Иван Васильевич испуганно схватил парня за руку:

– Не уходи. Страшно мне. Ляг тут, подле. Не уходи.

– Воля твоя.

Федька покорно вытянулся рядом. От него хорошо пахло молодым телом, еще чем-то пряным, тревожащим ноздри. Ладонь Федора легла на грудь царя, мягко поглаживала, пробралась под сбившуюся рубаху.

– Велишь раздеться? – коснулся уха Федькин шепоток.

– Озябнешь небось, – рассеянно ответил царь, недоумевая, что делает Федькина рука у него на груди. От медленных движений сделалось щекотно. Иван Васильевич вздрогнул.

– Ништо! – шепнул Федька, и уху стало влажно от его губ. – Вчера небось не замерз.

– Вчера?

Иван Васильевич напрягся. Невозможно осознать, что душная полутьма, сгустившаяся вокруг, могла быть разделена на такие привычные слова: вчера, сегодня, завтра. Постепенно он вспоминал, что было еще третьеводни и какие-то времена раньше. Отчетливо всплыла картина гроба, плывшего над рыдающей толпой. А потом – провал.

«Сокровище жизни моей, жизнь моя бесценная, солнце мое ясное закатилось… Силы мои ослабели, раны душевные и телесные неисчислимы, и нет у меня никого, кто исцелил, пожалел и утешил бы…»

Сколько же дней прошло после похорон Анастасии? И что он делал эти дни? Неужто все время пил?

– Давно я тут?

– Уже неделя будет.

– Неделя?! А где все? Люди где? Бояре?

– Да ты их поразогнал, неужто забыл? – тихонько усмехнулся Федор. – Как начали они нас с тобой срамить, ты и размел всех по закоулочкам. Разбрелись по домам. Один Висковатый сидит в приемной как пришитый, все нудит: дело, мол, до тебя неотложное.

– Дело? – При этом слове что-то шевельнулось в душе, ожило. Дело надо делать, дело есть дело! – Ну так покличь, если неотложное.

– Да плюнь ты на него, сокол! Я ведь тут…

Вкрадчивый Федькин шепоток так и вился над лицом, и в следующее мгновение царь ощутил на своих губах прикосновение молодых, бритых губ Басманова. Язык его вползал в рот, а руки…

Иван Васильевич привскочил на постели, столкнул Федьку с постели, как надоевшую кошку. Тот шлепнулся, обиженно взвыв. Царь ошалело вглядывался в полутьму, ничего еще толком не понимая.

– Неужто не угоден стал? – ныл юный Басманов, ворочаясь на полу и потирая зад. – То раком ночь за ночью ставил, Феденькой звал, а теперь – прочь, Федька? Эк ты переменчив, государь-Иванушка!

Эти слова, которые так часто говаривала Анастасия, вдруг ударили по сердцу такой болью, что царь застонал в голос.

Всполошенно подхватился спавший у порога рыжий человек, навис над ложем, пяля ясные, словно бы бессонные глаза:

– Государь! Чего тут? Измена?

– Прочь его, прочь… – бормотал Иван Васильевич, слабеющей рукой отстраняя ставший ненавистным Федькин запах. – И ты прочь… за дверь все! Не входить!

Рыжий безропотно отступил к дверям, волоча за собой возмущенного Федора. Тот всего-то и мог, что махать руками, как подбитая птица крыльями: силища в рыжем оказалась неимоверная. Кончилось тем, что он пинком вышвырнул Басманова из опочивальни и обернулся с порога:

– А, плюнь, государь! – Густой голос его гудел успокаивающе. – Оскоромился, опоганился – ну и хрен с ним! Всякое бывает, тем паче с горя, тем паче по пьянке. Федька – он ведь липнет, как банный лист, кого хошь в грех введет, куда до него блудне гулящей! С ним кто только не пакостился. Ишь, волю взял! Только вели – я у него, содомника поганого, все, что меж ног болтается, вырву да в окошко выкину. Ему это все равно без надобности!

– Не надо, брось. – Иван Васильевич съежился на постели, потянул на голову одеяло. – Гони его в три шеи! А ко мне никого, никого, пока не велю. Понял? Ну, пошел вон. Погоди! Как бишь тебя?

– Гришка Скуратов-Бельский. Только меня все Малютою кличут. Последыш я в семье…

Последыш Малюта был поперек себя шире: росту саженного и в плечах косая сажень.[27] Иван Васильевич слабо улыбнулся в подушку: этот богатырь уж точно никого к нему больше не пропустит! Ни осудителей бояр, ни поганого содомника Федьку, ни зануду Висковатого… чего он там высиживает в приемной? Чего ему надо? Какую еще боль хочет причинить?

Иван Васильевич ненавидел болезни и боль. Он не умел не только болеть, но и страдать, терпеть. При любой ране – телесной, духовной ли – ему требовалось немедленное исцеление. Какое угодно, только бы побыстрее. «Не горюй так, – уговаривал он себя, – больше этой беды уже не будет, больше этого горя на свете не бывает…»

Это было последней связной мыслью. Царь уткнулся в сон, как в подушку, и все сразу стало легким, зыбким: и смерть любимой жены, и докука Висковатого, и предстоящая встреча с возмущенными боярами – все подождет до утра!

* * *

Утро настало, и было оно мучительнее ночи. Бледный, умытый, переодетый в смиренное платье[28] – все темное, без проблеска золота, в таком же явились ко двору бояре, – царь сидел в своей любимой малой приемной и скользил взглядом по лицам.

Слава Богу, Федьки нет. Но отец его тут. Знает ли Алексей Данилович о пакостях своего сыночка? И кто еще знает о случившемся?

Иван Васильевич передернулся. Ох, как они глядят… Дмитрий Иваныч Курлятев-Оболенский, Репнин, Воротынский-старший жгут глазищами. Слава те, Сильвестра нету… а где он, кстати? Ах да, отъехал в Кириллов-Белозерский монастырь, это еще до Анастасьиной кончины. Хоть бы и на Соловки, только б его не видеть больше! Князь Курбский в Литве, ладно, а где третий из этой святой троицы мучителей?

– Адашев куда подевался? – буркнул неприветливо, глядя поверх голов.

– В Литве, – с особенным, противным поджатием губ ответствовал Курлятев-Оболенский. – Как война началась, так Данила Адашев тебе победу добывает в Литве, тесним полчищами вражьими…

– Сам знаю, где Данила Адашев, – зло перебил Иван Васильевич. – Про Алешку спрашиваю!

Шелест прошел по боярским рядам, словно кряжистые дубы вдруг оказались поколеблены бурею. Лет небось тринадцать, с самой ранней молодости, всесильного советника никто не кликал Алешкою, только по имени-отчеству, в том числе и сам царь. Но времена, известное дело, меняются… И как теперь называть Адашева? Алешкой – язык не поворачивается, Алексеем Федоровичем – как раз схлопочешь от царя посохом!

– В Литве и он, – наконец ответил Висковатый. – Во Феллине, куда ты его, государь, комендантом послал. Как раз вчера первое донесение было получено.

Иван Васильевич стиснул зубы. Интересно бы знать, вспомнит ли он когда-нибудь все досконально, что наворотил за эту поминальную неделю?

– Ладно, – буркнул неопределенно. – О делах теперь давайте.

Бояре помалкивали, переглядывались, чуть ли локтями друг дружку не подталкивали, выбирая, кто скажет, сразу видно, давно заготовленные слова.

Наконец встал Михаил Петрович Репнин.

– Государь, не вели казнить, вели слово молвить, – начал с привычного, кланяясь в пояс. – Горе тебя постигло – великое горе! И не только тебя, но и всех нас, всю землю русскую. Ты земле нашей – как отец, царица Анастасия Романовна – упокой, Господи, ее светлую душу! – была нам всем как мать. Ныне осиротели мы. А без матери и дитяти не взрастить, не то что царство охранить. Просим мы тебя, великий государь, дать отечеству нашему добрую мать, а себе взять жену.

Бояре загудели, закивали тафьями.[29] На лицах явное облегчение (слово сказано!) мешалось с тревожным ожиданием: как-то поведет себя царь? Вспылит? Взъярится? В тычки всех выгонит, как давеча – слух уже прошел по Кремлю! – выгнал своего минутного полюбовника, бесстыжего Федьку Басманова?

Никто не ожидал, что государь вдруг согнется и, опершись на локоть, опустит в ладонь лицо.

Он скрывал не ярость и злобу – он скрывал растерянность.

Конечно, его оргии с Феденькой (только теперь Иван Васильевич вспомнил все в подробностях, и брезгливость не переставала перетряхивать тело мелким ознобом) не могли не возмутить бояр. Однако что же это получается? Адашев изгнан в Литву, Сильвестр сбежал в монастырь, Курбский уже сколько времени в Москву носа не кажет, Анастасия ненаглядная умерла, а боярская дума по-прежнему видит в царе своем несмышленыша, которому непременно нужен мамкин подол и твердая рука для руководства в жизни? Этот Репнин зело польстил царю, назвав его отцом государства! Дитя он для них – ну, может, самую малость поразумнее братца Юрия Васильевича!

При воспоминании о брате всплыло перед внутренним взором скорбное, милое лицо Юлиании, так похожей на Анастасию; воровски проскочила мыслишка: «Вот на ком бы я женился!»

И, хоть Юлиания была для него недоступна, само воспоминание о ней странным образом облагородило поданную боярами мысль, которая мгновение назад казалась кощунственной и отвратительной.

А почему бы и нет? Его бросили все – бывшие друзья стали врагами, даже любимая жена предпочла небесное блаженство. Он остался один на один с властью, со своими страстями, требовавшими немедленного удовлетворения, с болью, которую не желал терпеть. Как раньше, давным-давно, всплыли в воображении теплые, жалостливые губы. Нужен кто-то – женщина! – жалеть, утешать, оберегать, принимать на себя все его горести и неприятности, чтобы так же, как он, ненавидела его врагов, любила его друзей… нет, друзей у него нету, значит, чтоб только его любила.

А что? Таскаться по блядям, как давеча на пожаре с этой, с Фимкой? Потом с Федькой? Тьфу, пакость, Господи, прости!

Он вскинул голову:

– Ладно! А на ком жениться?

Бояре, не ожидавшие столь быстрого и разумного ответа, остолбенели.

Курлятев-Оболенский, как признанный умелец подбирать царю невест (ведь именно он некогда привел смотрельщиков в дом своего старинного друга Захарьина!), выступил вперед:

– Дело обрядное, исстари ведется. Смотрины по всему государству…

– Нет. – Царь протестующе выставил вперед руку. – На сей раз – нет. Надобно и в самом деле о державе позаботиться. Теснят нас, говорите, ливонцы? И поляки рвутся откусить от сего пирога? Ну что ж, тогда зашлем сватов к Сигизмунду-Августу Ягеллону, королю польскому. Ежели породнимся, сразу наша Ливония будет.

Курлятев-Оболенский переглянулся с Воротынским. Царь что, забыл неудачу 43-го года с польским сватовством? И сейчас, когда Польша практически в состоянии войны с нами, можно не сомневаться, что снова последует отказ!

– Помнится, Федор Иванович Сукин уже езживал в те земли польские? – продолжал между тем государь. – Ну, так ему же сызнова туда и ехать: человек опытный. У короля, слышно, две сестры: Анна да Екатерина. Пускай про обеих все до малейшей подробности разведает, а главное, исхитрится поглядеть: каковы ростом, и сколь которая тельна, и какова обычаем, и которая из двух лучше. Если обе одинаково хороши, но старшей больше двадцати пяти лет, то свататься за младшую.

Бояре были так ошарашены, что никто даже не спорил. Порешили чуть не завтра отправить Сукина в Польшу. И разошлись.

Замешкался только Висковатый. Искательно поглядывал на царя, топтался бестолково. Иван Васильевич, уже несколько остывший, даже перепуганный своей решимостью поскорее найти замену дорогой усопшей жене и размышлявший, не взять ли свои слова обратно, поглядел на него с досадой:

– Чего жмешься? Говори!

– К тебе, государь, уже который день один человек пробивается, – осторожно начал Висковатый.

– Какой еще человек?

– Ты его знаешь. Был он у тебя… с полгода как или чуть поболее. – Висковатый значительно прищурился и умолк, выжидая.

Мало ли перебывало народу в царской приемной за названное время, однако Иван Васильевич как-то сразу понял, о ком идет речь. Вещим холодком прошло по спине, но он не подал виду, что догадался.

– Говори толком, чего ты мне загадки загадываешь? – прикрикнул якобы недовольно, а сам поежился неприметно.

– Бомелий. Помнишь, батюшка, Элизиуса Бомелиуса?

– А, звездочтец аглицкий… Ну, чего он хочет на сей раз? Надумал искусство свое лекарское доказать? Так ведь лечить более некого! Поздно уж! А толмача мне покуда не требуется.

– Позволь мне за ним послать, – настойчиво сказал Висковатый. – Позволь! Не прогадаешь!

В голосе всегда мягкого, спокойного, хоть и настойчивого до занудства дьяка звучали незнакомые, тревожные тона. Что-то подсказало: не станет Висковатый попусту хлопотать за Бомелия!

Иван Васильевич прислушался к себе. Несмотря на то, что Бомелий некогда отказал ему в помощи, зла на него царь почему-то не держал.

– А ты знаешь, зачем он долбится?

Висковатый смотрел нерешительно. Вдруг резко сказал:

– Нет. Он мне не сказывает.

Иван Васильевич недовольно дернул плечом:

– Ну, приведи.

Висковатый так и вылетел из палаты. Иван Васильевич задумчиво смотрел вслед дьяку. Не оставляло ощущение, что Висковатый только что солгал: он отлично знает, с чем иноземец рвется во дворец! Странно – именно эта откровенная ложь и укрепила решимость царя незамедлительно встретиться с Бомелием.

* * *

– Это что за ряженый?! – Такими словами Иван Васильевич приветствовал посетителя, не в силах скрыть своего разочарования. Он ожидал вновь увидать сверкающего звездочета или хотя бы таинственного чужестранца, а перед ним оказался совершенный дьяк по виду, в таком же темном, простом кафтане, как у скромника Висковатого, с небольшой бородкой, отдающей рыжей искоркой. – Обрусачился? Небось уже и веру нашу принял?

Это была откровенная издевка, но Бомелий не обиделся.

– Пока нет, – ответил серьезно, не прыгая в своем стрекозином поклоне, а степенно кланяясь в пояс. – Но коли на то будет твоя государева воля – непременно приму.

За минувшие полгода он еще бойчее выучился по-русски, из речи почти совсем исчез чуждый, забавный выговор. Но царь недовольно нахмурился: где столь полюбившееся ему титулование «величеством»? Где загадочность, которая одна только и привлекала его в этом человеке? Еще один смиренный подданный! Он пожалел, что допустил к себе Бомелия, и захотел немедля выгнать его.

– Ну, давай, сказывай, зачем ко мне рвался. И смотри, ежели чепуха какая-нибудь – не сносить тебе головы!

Бомелий лукаво повел глазами, и царь вспомнил его пророчество: дескать, падет он от руки государевой, но еще не скоро. Ивану Васильевичу стало смешно от этой наивной, детской веры в какое-то там звездосказание – и гнев его невольно улегся.

Лицо гостя снова стало серьезным, даже суровым.

– Сейчас, ваше величество, во Франции на троне король Карл, девятый из рода французских королей, носящих это имя, – начал он, понизив голос и на шаг подступив к царю.

Само по себе это не было ни для кого секретом, однако Иван Васильевич почему-то порадовался, что удалил из покоя всех, до последнего слуги. Иван Михайлович Висковатый тоже ушел – сам, без намека, словно опасался узнать лишнее.

– Его мать родом итальянка, по имени Екатерина Медичи. Она в родстве с династией Борджиа. Слышали вы, ваше царское величество, что-нибудь о знаменитом перстне папы Александра Борджиа?

Иван Васильевич досадливо передернул плечами. Он терпеть не мог признаваться в том, что не знает чего-нибудь.

– Перстень сей украшен львиной головой, – продолжал Бомелий негромко. – Папа Александр – настоящее имя его, к слову, Родриго – был всегда подчеркнуто приветлив с людьми, которые ему чем-то досадили и смерти которых он по каким-то причинам желал. Чтобы доказать свое расположение, он крепко жал этим людям руки, а потом извинялся, если слегка поцарапал их перстнем. Но что значила какая-то царапина по сравнению с искренней дружбой всемогущего Борджиа! Точно так же никто не пенял ему, когда ранил себе палец затейливым ключиком, которым, по его просьбе, отпирал некий затейливый замочек. По странному стечению обстоятельств те люди, которым Александр или его сын Цезарь выказывали таким образом свое доброжелательство, вскоре умирали. Часты бывали смерти и после изобильных обедов, даваемых отцом и сыном.

– Грибочков покушали? – пробормотал Иван Васильевич. – Ну что ж, бывает. Дело житейское!

Улыбка мелькнула по тонким губам Бомелия и скрылась в рыжеватых усах.

– Однако вернемся к Екатерине Медичи, – продолжил он. – Сия матрона, что означает – достопочтенная дама, многому научилась у своих земляков и родственников. К ней приближен некий флорентиец, называемый мэтром Козимо Руджиери, который считается одним из величайших знатоков всех ядов, которые только существуют на свете, и обладает непревзойденным умением их приготовлять. Во Франции случалось, что дама получала в подарок от королевы пару тончайших перчаток, кои составили бы предмет гордости самой привередливой щеголихи. Однако стоило их надеть хоть раз, как бедная дама чувствовала недомогание, слабость, да такую, что ложилась в постель и тихо умирала… к вящему удовольствию королевы, которая недавно позавидовала ее успеху у мужчин, или ожерелью, или прическе – да мало ли чему завидуют дамы! Рассказывают также, что некий господин, оставшийся равнодушным к нежным взорам, которые метала в его сторону королева (а надо сказать, что она и в ранней молодости оставалась дурнушкой, недаром покойный король Генрих всю жизнь предпочитал ей ослепительную Диану де Пуатье, вообще-то годившуюся ему по возрасту в матери), так вот, этот господин, не проявивший должного рыцарства, однажды облачился в одну из своих богатых, украшенных прекрасной вышивкой сорочек – и вскоре по его телу пошла странная сыпь, которая сменилась горячкой, а уж та рано или поздно свела его в могилу. Еще ходили слухи, будто прогневивший королеву граф – имя его я забыл, да оно и не имеет значения, – умер после одного только поцелуя напомаженных губок своей любовницы. Дама тоже отдала Богу душу, но успела сообщить, что эта помада была накануне подарена ей доброй королевой.

Бомелий умолк, и Иван Васильевич, слушавший его с жадным интересом, точно сказочника, недовольно свел брови:

– А дальше что?

Иноземец медлил. Иван Васильевич вгляделся в его лицо и с удивлением заметил промельк страха в зеленых глазах.

– Н-ну? – сурово понукнул царь. – Чего примолк? Договаривай, ежели начал!

– Одним из любимых средств устранить неугодных с дороги и одновременно показать свою монаршую милость, – заговорил Бомелий торопливо, словно, решившись, опасался эту решимость утратить, – было пожаловать даме роскошные серьги, вдевая которые она непременно оцарапалась бы.

– Как тем ключом папы Александра! – возбужденно подхватил Иван Васильевич, и Бомелий кивнул:

– Правда вашего величества. Однако со временем Екатерина стала печься о своей репутации и не желала даже намеков на такое сходство. Она вообще была большая лицедейка, подобно всем итальянцам, а потому любила делать хорошую мину при плохой игре и изображать свою непричастность к загадочным смертям. По ее наущению и при ее соучастии незаменимый и умелый мэтр Козимо Руджиери изобрел такие яды, которые оказывали свое действие далеко не сразу. Случалось, проходило довольно длительное время, иной раз до… до полугода, прежде чем человек сходил в могилу. Особенность этих последних ядов была в том, что они действовали не сами по себе, а усугубляли проявления той болезни, коей страдал назначенный к отравлению человек. Ведь каждый из нас чем-нибудь страдает, не правда ли, ваше величество? – воскликнул он как бы даже весело, однако в зеленых его глазах Иван Васильевич разглядел теперь не только страх, но и боль. – Кто-то мается зубами, а кто-то – грудной жабою. У кого-то пухнет живот, отнимаются ноги, ну а женских хворей… женских хворей вообще не счесть! Нам, врачам, известно, что почти каждая женщина, особенно – имеющая детей, чем-нибудь да больна. То есть этот надломленный хворями организм ничего не стоит подтолкнуть в гроб. И никто при этом не заподозрит королеву и ее верного аптекаря, мэтра Руджиери. Вот только…

Снова наступило молчание.

Иван Васильевич не торопил Бомелия. У него вдруг высохло во рту, но спросить вина или даже воды было страшно. А что, если они окажутся отравлены?!

Глубоко вздохнув, Бомелий облизнул свои тоже пересохшие губы и хрипло проговорил:

– Люди сведущие могли угадать, что женщина была отравлена именно этим хитрым ядом, лишь взглянув на ее труп. Как бы ни было набелено и приукрашено ее мертвое лицо, ничто не могло скрыть зеленоватые тени, которые наползали от шеи на щеки и залегали вокруг глаз!

Иван Васильевич, который слушал лекаря, подавшись к нему всем телом, вдруг ощутил такой холод во всем теле, что невольно клацнул зубами. Лицо Анастасии проплыло перед его мысленным взором. Он не мог оторваться от созерцания этого любимого, даже в смерти красивого лица и пришел смотреть, как обряжают мертвую ко гробу. Восковую желтизну закрыли белилами и румянами, впалые щеки – жемчужными поднизьями, но эти зеленоватые, пугающие тени снова и снова проступали на сомкнутых веках!

Он до боли стиснул подлокотники кресла. Можно было пропустить мимо ушей две многозначительные заминки в речи Бомелия, когда он говорил о действии яда через полгода и о женских хворях, но теперь не было ни обиняков, ни намеков…

И все же он еще не решался поверить, ему нужно было еще одно подтверждение, и он спросил – искательно, робко, отчаянно желая услышать, что ошибся, понял лекаря неверно:

– Елисей, ты хочешь сказать, что царица… ты имеешь в виду…

– Ваше величество, – с бесконечной печалью ответил Бомелий, – я уверяю вас, что царица Анастасия была отравлена!

Погребально зазвенело в ушах, и сквозь этот гул с трудом донеслись слова лекаря:

– Я сразу понял, что кончина царицы неизбежна, сразу ощутил присутствие чужой злобной воли, но в то время я еще слишком мало знал о таинственных ядах мэтра Рене, чтобы заподозрить отравление. Однако в день похорон я был у гроба и видел, своими глазами видел эти зловещие зеленые тени! Ваше величество, я виновен пред вами – но вина моя в невежестве и незнании моем. Единственное, что я могу теперь сделать, это помочь вам отыскать убийцу!

Белая, неживая личина, в которую обратилось минуту назад лицо царя, дрогнула. Разомкнулись свинцово-серые губы, но звук, исторгнутый ими, более напоминал последний хрип умирающего, нежели человеческий голос:

– Как?..

– Ваше величество, я должен осмотреть все украшения царицы и переговорить с ее боярынями, – твердо произнес Бомелий, и в помертвелых глазах царя снова зажглась искорка жизни.

Он попытался встать, но качнулся. Лекарь поддержал его; царь со страшной силой впился пальцами в его руку:

– Найди его. Найди его – и не будет мне человека ближе тебя. Понял, государев архиятер Бомелиус?

Бомелий покорно склонился в кривом – царь держал крепко! – поклоне.

– Если на то будет воля вашего величества.

– Да. – Государь поднялся, постоял, набираясь сил, и зашагал к двери, деревянно выбрасывая ноги, но ступая вполне твердо и решительно. – Висковатый! Мы идем на царицыну половину. А ты пошли кого-нибудь в покои моего брата, за княгиней Юлианией Дмитриевной. И пускай приведут старшую боярыню Анну Петровну Бельскую – если кто-то что-то знает, то лишь они.

Висковатый, карауливший в сенях под дверью, повиновался безмолвно, не задав ни единого вопроса, и Иван Васильевич понял, что его подозрения были верны: умнейший дьяк обо всем этом знал заранее.

* * *

Ночи ноябрьские были студены – сыры и промозглы, вдобавок ветрены. Да и днем ветры не щадили: выдували из всех закоулков каменного юрьевского замка даже намек на тепло. Дрова без счета улетали в каминную трубу, а русской печки – настоящей, осадистой, надолго сберегающей жар, – здесь было и днем с огнем не сыскать. Поэтому Алексей Федорович постоянно чувствовал себя простуженным, вечно зябнул – даже ночью, в постели, несмотря на то, что нагребал поверх одеяла горы мехов и спал, словно зверь лесной, забившийся для согрева в кучу осенних палых листьев. Да он и чувствовал себя лесным зверем – гонимым и обреченным… Брат Данила, который одно время делил с ним воеводство (а прямо сказать – ссылку!) в Дерпте, сиречь Юрьеве, сменившее феллинскую опалу, все еще уповал на Бога, то есть на лучшее, и, получив вызов из Москвы, умчался в столицу, лелея какие-то надежды на новый поворот судьбы Адашевых. Алексей Федорович простился с ним сдержанно, стараясь не остудить этой надежды, хотя умом прекрасно понимал ее нелепость.

Какой там поворот?! Колесница их судьбы безнадежно увязла в бедах, как некогда увязали в осенней грязи тяжелые «гуляй-городки», которые русское войско волокло с собой в Казань…

До чего молоды они были тогда, до чего глупы, если верили, будто крепко держат в руках этого непостижимого человека, который теперь стиснул в своих руках их всех! Сильвестр уже умер в своем Кирилло-Белозерском заточении. Князь Курбский, правда, писал недавно Адашеву, будто Сильвестр перед смертью оказался уже на Соловках, но какая, в сущности, разница, где отдать Богу душу? Тем более если на одре тебе только и остается, что считать ошибки и в тысячный раз осознавать простую истину: всякий, кто пробуждает в душе царя вражду к кому-то и надеется взойти на дрожжах этой вражды, словно тесто на опаре, сам рано или поздно окажется в числе врагов его и будет уничтожен им.

Сильвестр уже умер. Имения Адашевых месяц назад отписаны на царя, то есть некогда всесильный временщик имеет только то, что на нем, да какую-то воинскую добычу в сундуках. Из них троих, «избранных», не тронут пока один лишь Курбский. Его спасает то, что он почти не высовывает носа из Ливонии, спасает война, которая затягивается, принося уже более поражений, чем побед… Они предупреждали царя, что эта затея окажется опасной!

О Господи, да о чем они только не предупреждали царя, а он не внимал, не внимал! Беда в том, что и он предупреждал их неоднократно, а они, уверовав в свое избранничество, предпочитали не слышать отдаленных раскатов его гнева, все надеялись: пронесет, избудется. Теперь вряд ли… Не поможет ни прежняя дружба, ни многочисленные победы, которые принес ему Данила Адашев: прощаясь с братом, Алексей Федорович определенно чувствовал, что видит его в последний раз. А его семья? Сыновья? Магдалена?

Сердце сжалось такой болью, что он больше не мог лежать в угретой норе: вскочил с просторной кровати под пыльным немецким пологом, суматошно засновал по опочивальне, но замер, уловив странный стук в ставни. Прошлой и позапрошлой ночью ему не давал спать скрип ветвей раскидистой липы – приказывал спилить ветки, да его, опального, теперь мало кто слушался, не то что прежде!

Нет, это не скрип, а стук. Похоже, будто горсть камешков брошена в ставень, и еще раз, еще…

Опасливо оглянувшись на дверь, Алексей Федорович подкрался к окну, припал ухом. Ого! Снова брошены камешки, такое впечатление, что прямо в голову угодили. Осторожно, стараясь не скрипнуть, вытащил тяжелый шкворень, приотворил створку, и сразу слезы вышибло на глазах порывом ветра. Моргая, уставился в сырую тьму, – и ноги у него подкосились, когда разглядел почти против окна человека, шатко угнездившегося на том самом липовом суке.

Отпрянул испуганно – но сдержал крик, уловив слабый шепот:

– Это я, Шибанов! Отвори окошко пошире, сударь!

Дрожащими руками Алексей Федорович помог перебраться через подоконник насквозь промокшему ночному гостю, лицо которого было зачернено грязью – нарочно, чтоб не белело в темноте. Однако он сразу узнал характерный, ястребиный нос Васьки Шибанова – молочного брата Андрея Михайловича Курбского и наиболее близкого к нему человека.

– Что с князем? – спросил дрожащим голосом, цепляя Шибанова за грудки.

Тот осторожно высвободился и, встряхнувшись, как большой мокрый пес, обдал Адашева брызгами.

– А что с ним такое? – спросил, подходя к камину и поворачиваясь к огню то одним боком, то другим, так что от сырой одежды сразу пошел пар. – Я ничего не знаю, я из Москвы еду, но князь Дмитрий Иванович ничего мне особенного про Андрея Михайловича не говорил, только письмо для него передал. И для тебя письмо…

Он вынул помятый свиток откуда-то глубоко, даже не из-за пазухи, а как бы из подмышки.

Алексей Федорович смотрел на свиток словно завороженный, но боялся протянуть к нему руку. Боялся принять все те неприятности, которые, конечно же, таило в себе послание Курлятева-Оболенского.

Неприятности! Если бы только неприятности! Он нутром чуял, что этого слова здесь будет мало, мало, мало…

Шибанов все еще стоял с протянутой рукой, и Алексей Федорович решился: выхватил письмо, но тотчас же бросил его на стол, решив прочесть потом.

Васька угрюмо кивнул, словно поняв его настроение:

– Прости. Дела плохи.

– Совсем плохи? – не слыша своего голоса, спросил Адашев, и ночной гость понурил голову:

– Совсем. Дмитрий Иванович отписал в подробностях, так что прочтешь. А мне, прости, недосуг, пора дальше ехать, к моему князю. Опасаюсь, как бы меня не опередили царевы посланные…

– Вон как далеко дело зашло? – мертвым голосом спросил Алексей Федорович. – Значит, и к Курбскому уже его руки тянутся…

– А что ты хочешь? – пожал плечами Шибанов. – В Москве на всех углах судачат, Андрей-де Михайлович Курбский с пятнадцатью тысячами войска не мог четырех тысяч ливонцев одолеть и был разбит. А кто-нибудь был там, при той битве? Кто-нибудь видел, каково… – Его голос сорвался.

Алексей Федорович слабо улыбнулся. Васька был беззаветно предан Курбскому и на все смотрел его глазами. Но только зачем защищать князя перед Адашевым? Уж кому-кому, а Алексею Федоровичу давно известны самые тайные намерения Курбского. Эта проигранная битва – не что иное, как взятка. Да-да, хабар полякам и ливонцам за будущую безбедную жизнь в этой земле. Смазывает, уже смазывает пятки салом князь Андрей Михайлович, уже готовится покинуть Русь… Видимо, письмо Курлятева-Оболенского – последний сигнал Курбскому, после которого он незамедлительно отряхнет с ног своих прах отчизны. Ну что же, Адашев всегда считал его самым умным человеком в этой стране – не исключено, что Курбский единственный переживет опалу «избранных», а то и самого царя![30] А вот он сам…

Алексей Федорович мотнул головой, отгоняя смертную печаль. Да она ведь не муха докучная, разве ее отгонишь?

– Выпей хоть на дорогу, – уныло предложил, увидев, что Шибанов направился к окну, намереваясь уйти тем же путем, каким пришел. И правильно: вокруг одни государевы люди, надо беречься!

– Налей, – кивнул тот. – У меня баклага с собой есть, однако путь еще дальний, пригодится. Да не надо романеи, хлебного налей, зеленого, оно крепче греет.

Алексей Федорович наполнил ему чарку, потом другую, подал краюху хлеба и порядочный кус мяса, оставшийся от ужина. Хотел подогреть его на каминном огне, да Васька не велел, опасаясь, что запах жареного привлечет каких-нибудь соглядатаев: в самом деле, с чего бы опальному воеводе жарить мясо глубокой ночью?

Шибанов словно бы только теперь вспомнил, как проголодался, и жадно ел, отрывая огромные куски, молотя их крепкими, белыми зубами, словно жерновами.

Алексей Федорович, который, в довершение ко всем печалям и простудам, уже второй месяц маялся зубной болью, смотрел – и тихо завидовал несокрушимому здоровью своего ровесника. А больше всего завидовал тому, что Васька сейчас вылезет в окно и канет в этой стылой, непроглядной сырости, уйдет от неусыпного надзора царского – может быть, даже уйдет от судьбы… Хотя от нее, уверяют знающие люди, как раз и не уйдешь!

– Ну, что там царь? – спросил наконец, как о чем-то неважном, будто бы лишь для присловья. – Слышал, он в Польшу сватов засылал? Ответ получен, нет ли?

– Получен, – неразборчиво ответил Васька, громко жуя. – Умыли нашего милостивца, ой как умыли! Катерина-то Ягеллонка уже сговорена за Иоанна, герцога финляндского, брата шведского короля. Да и на кой хрен, скажи ты мне, сударь, Сигизмунду-Августу сестру отдавать за нашего Ивашку? С Катерининой рукой он запросто под себя подгребет всю Ливонию, как приданое королевны. Чай, польский король не больной, чтоб половину своей страны вот так, за здорово живешь, отдать Московии.

Алексей Федорович внутренне усмехнулся. «Московии», ишь ты! Сразу слышно, с чьего голоса поет Шибанов – воистину брат и второе «я» князя Курбского, в котором с каждым годом все крепче укореняется ненависть к царю, а значит, и ко всей Руси. Вот уже зовет ее Московией – на иноземный лад. Конечно, Курбский возьмет Ваську с собой, можно не сомневаться в этом! А что, если и самому отъехать в Польшу? Прямо вот сейчас выбраться в окошко и кануть в нети, оставив непрочитанным письмо Курлятева-Оболенского? Если не уйдешь от судьбы, то хоть от тяжелых вестей уйдешь!

Нет. Чудилось, на ноги его надеты тяжелые колодки. Нет… Это не для него! Хотя бы потому, что он, как и брат Данила, до последнего мгновения будет надеяться на тот самый счастливый поворот своей фортуны!

– Мне пора, – Василий с явным сожалением оглядел блюдо, на котором оставались только кости, обглоданные так, что и самому зубастому псу не поживиться. – Пора мне. Прощай, Алексей Федорович! Вряд ли еще свидимся, так что… А может, со мной? А, сударь? С нами, с князем? Еще не поздно!

– Поздно, – покачал головой Адашев, и Васька Шибанов только сейчас заметил, сколько седины в волосах, сколько морщин исчертило лицо этого человека, которому не исполнилось еще и тридцати двух лет. Он вспомнил точеное, красивое лицо Курбского – и вылез в окно, не оглянувшись больше на Адашева, думая только о том, что скоро, может быть даже завтра, будет рядом со своим князем.

Алексей Федорович вышвырнул Васькины обглодыши в темноту под окнами, потом затворил ставни и какое-то время еще постоял, прижимаясь лбом к сырому дереву. Он изо всех сил оттягивал миг, когда надо будет вернуться к столу и прочесть наконец письмо Курлятева-Оболенского. В конце концов ему стало стыдно себя, и он сорвал печать со свитка. Развернул его, поднеся как можно ближе к камину, и с усилием разглядывал корявые строчки, начертанные собственноручно Дмитрием Ивановичем, потому что вести, изложенные здесь, он не мог доверить никакому писцу.

Адашев прочел все это один раз, потом другой – словно надеялся, что не разобрал что-то, не так понял. Швырнул письмо в камин и долго смотрел, как его пожирает огонь.

Затем расстегнул черный суконный кафтан, нательную сорочку и снял с шеи маленький шелковый мешочек. На одном снурке он носил крест и ладанки, на другом – этот мешочек. Его дала Адашеву Магдалена – в тот самый день, когда вернулась от царицы, которой отнесла серьги. Первый раз в жизни он увидел тогда свою верную подругу такой опечаленной… нет, даже опустошенной. Ее черные глаза ввалились еще глубже, черты заострились, словно в одночасье Магдалена перенесла тяжелую болезнь; голос звучал чуть слышно.

– Думаешь, ничего не получится? – тревожно спросил Алексей Федорович.

– Получится, – прошелестела Магдалена. – Она умрет… не скоро, как я и обещала. Как бы от болезни. Но и мы умрем тоже.

– Все умрут! – передернул плечами Алексей Федорович, злясь на Магдалену, что напускает такого страху.

– Алексей, всё кончено, – сказала та безжизненным голосом. – Он узнает, он всё узнает!

– Как? – рявкнул Адашев. – Откуда?!

– Сие мне неведомо. Но ты еще вспомнишь эти слова. Вспомнишь!

На другое утро Магдалена перехватила Алексея Федоровича перед тем, как он уходил, и зазвала в свою опочивальню. Он оглядывался со странным выражением. Много лет уже минуло с тех пор, как пробирался сюда, таясь от жены, чтобы по крупицам собрать то счастье, которым когда-то одаривала его любострастница Магдалена! Теперь, родив Алексею Федоровичу пятерых сыновей, она утратила для него женскую привлекательность, но по-прежнему была ближе и дороже его сонной, ленивой, вечно чем-то недовольной жены. Именно тем утром она и дала ему шелковый, теперь уже потертый, а тогда блестящий новым шелком черный мешочек и сказала…

Адашев растянул завязки и вынул из мешочка точеный костяной сосудец, столь малый размерами, что в него мог поместиться всего один глоток жидкости. Да больше, сказала Магдалена, и не понадобится! Не раз за все прошедшие месяцы возникало ощущение сорвать с шеи этот зловещий дар и вышвырнуть куда-нибудь подальше, чтоб никогда не найти, – а сейчас он благословлял судьбу, что не сделал этого, и благословлял провидицу Магдалену… упокой, Господи, ее душу!

Курлятев-Оболенский писал, что ее больше нет в живых. Дело с отравлением царицы вышло-таки наружу, как Магдалена и предсказывала. Обнаружил сие новый архиятер царя, именем Елисей Бомелий. Воистину, могила не все покрыла – концы на тот свет вышли! Начато расследование, ищут соучастников. Но Магдалена, никого не назвав и ничего не сказав, умерла в застенке на другой же день после ареста. За ней, по сообщению Курлятева-Оболенского, приходил новый клеврет царский, Малюта Скуратов, человек редкостной свирепости и беспощадности. Ее назначено было пытать, и детей тоже, была уж приуготовлена дыба, но поутру палачи нашли всех шестерых мертвыми. Наверняка Магдалена припасла для себя самое верное и надежное из своих зловещих, тайных снадобий! Она уберегла себя и детей от мучений, взяв грех на душу. Впрочем, для ее души, столь же мало приверженной родимому католичеству, как и навязанному ей православию, чужды были какие-либо религиозные препоны, ибо верила она в Сатану больше, чем в Бога. Но и тот, черный, лукавый, не помог ей… или все-таки помог?

Мысли путались, озноб бил все сильнее. Алексей Федорович налил кубок романеи, от которой недавно отказался Васька, и выцедил туда из костяного сосудца все, до последней капельки.

Осторожно омочил губы. Вино было сладким-сладким, вкуса яда не чувствовалось совсем. Хотя кто знает, каков он на вкус, тот яд… какова на вкус смерть?

Ноги вдруг подкосились, однако это была только лишь минутная слабость. Магдалена предупредила, что за средство дала ему, щадя его неистовую гордыню и не искорененное опалой тщеславие. Никто не должен заподозрить, что «избранный» первосоветник Адашев малодушно умер от яда, собственной рукою прервав свою жизнь! Пройдет неделя, говорила Магдалена, не меньше, чем неделя… даже если за это время приедут царевы посланные – везти его в Москву, пытать, – он успеет ускользнуть. А для всего мира это будет выглядеть как смерть от огневицы, от горячки, от простуды, от сердечной хвори – какая разница, в конце концов?

А Данила, значит, поехал навстречу погибели… ну, этого надо было ожидать. Конец всем Адашевым, а также тем, кто многие годы грелся в лучах этого имени. Он вспомнил своих шурьев Сатиных, на сестре которых женился некогда. Им тоже конец. И его семье, его законным детям. Он любил детей от Магдалены больше, сильнее, но все же родная кровь…

Утирая медленные, тяжелые слезы, Алексей Федорович скрупулезно перебирал всех, по кому ударит опала. Ладно, хоть отец умер пять лет назад своей смертью: ему, вновь испеченному боярину и вельможному сановнику, было бы непереносимо падение с высоты, на которую он вознесся благодаря уму старшего сына и воинской доблести младшего.

Алексей Федорович вдруг вспомнил мнимое царево отречение от престола, мнимую болезнь. Они были близки к падению еще тогда, но Бог оберег. А теперь – нет. Все кончено, теперь все кончено… Анастасия убита, но это уже никого не спасло. Раньше надо было побеспокоиться, раньше! Ошибки, ошибки – перечислять все совершенные и непоправимые ошибки не хватит пальцев на обеих руках. А начало этим ошибкам было положено той декабрьской ночью, когда он отстал от Ивана, возвращавшегося после смотрин Анастасии, и вернулся к забору Захарьиных, чтобы взять в свое седло продрогшую, тоненькую, черноглазую полячку…

Жаль, жаль, жаль Магдалену, жаль их сыновей, но ничего: они скоро встретятся. В аду, надо полагать, куда отправляются все самоубийцы. А Иван останется жить! Курлятев-Оболенский еще написал, что царь не больно-то печалился о неуспехе своего польского сватовства и теперь намерен взять за себя какую-то черкесскую княжну. Якобы красоты она непредставимой – и столь же непредставимой дикости. Отец ее во всеуслышание говорит, что эту кобылицу объездить невозможно, скорее, она заломает царя, чем он ее.

Сейчас, склонив голову на спинку кресла и борясь с подступающей дремотой, Алексей Федорович от всей души пожелал этой дикарке удачи. Что бы ни свело в могилу Ивана, все будет ладно. А еще Адашев пожелал – и это было последним, о чем он попросил Бога! – чтобы тот человек, Бомелий, который обрек на смерть Магдалену и ее детей, сам умер на такой же дыбе, которая ждала ее, бедняжку.

БЕЛЫЙ КРЕЧЕТ

– Государь! Беда! Царица…

Боярыня Головина зажала себе рот рукой и застыла с вытаращенными от ужаса глазами. Все ее пухлощекое лицо тряслось, будто студень. Иван Васильевич сначала мимолетно усмехнулся: да, для наших русских ветхозаветных теремниц быть денно и нощно с этой дикой черкесской кошкой слишком тяжелое испытание! – и только потом ожгло страхом:

– Что с ней? Отравили?!

С некоторых пор это слово то и дело само соскальзывало с языка.

Бомелий, как всегда, таившийся в одном из углов опочивальни, тревожно вытянул шею: отравили?!

Боярыня Головина, не в силах справиться с трясущимся подбородком и заговорить, тяжело закачала жемчужной кикой: нет, мол. Однако ужаса в ее глазах не убавилось, и царь наконец вынул себя из кресла, навис над толстухой:

– Ну, что там еще?

Боярыня отлепила ото рта ладонь, подрожала еще немножко губами и выдохнула с усилием:

– Пове… повеси…

Далее она говорить не могла – сомлела под огненным взглядом царя, запрокинулась на спину. Подхватив полы парчовой ферязи,[31] Иван Васильевич перескочил через куль ее тела и огромными шагами понесся в царицыны покои. Бомелий ринулся следом, на бегу отстраняя слуг и ближних бояр, вознамерившихся сопроводить царя и поживиться новостями: знал, что государю тошно будет в минуту слабости ощутить затаенное боярское злорадство. А то, что минута слабости ему предстоит, умудренный жизнью Бомелий мог бы предсказать заранее.

Ворвались в опочивальню – и замерли на пороге, мгновенно вспотев: на царицыной половине всегда было нестерпимо жарко. Боярыни частенько падали в обмороки, не стерпев духоты, однако царица страстно любила жару и даже пеняла, что нет в ее покоях русской печи с лежанкою, где она могла бы угреться, будто кошка.

Иван Васильевич, помнится, поднял ее на смех: царица на лежанке – это, воля ваша, как-то совсем уж… надо ж венценосцам хоть чем-то от простолюдинов разниться! Так лежанку и не сладили.

Обойдя неловко согнувшегося под притолокой, да так и застывшего царя, лекарь стремительно приблизился к неподвижно лежащему женскому телу, которое показалось ему каким-то особенно, по-змеиному длинным в этом атласном, зеленом, переливчатом одеянии. Нагнулся, ловя кончиками пальцев биение крови в жилке за ухом и растягивая другой рукой удавку, охватившую длинную, тонкую шею. Удавка была свита из белых вышитых ширинок: тонкий шелк, годный для утирания нежных ланит, но слишком скользкий и мягкий, чтобы стать серьезным орудием самоубийства.

Бомелий торопливо согнал с лица неосторожную ухмылку. Даже не расспрашивая боярынь, он мог бы сказать, что здесь произошло. Едва только царица спрыгнула с лавочки (вон та валяется, опрокинутая), как завязанный на перекладине под потолком узел разошелся – и красавица грянулась оземь. Головенку, конечно, зашибла, и спина некоторое время поболит, однако она даже шею не ободрала петлей, не то чтобы навовсе удавиться.

Вопрос: в пылу ярости она схватила негодные к смертоубийству полотенца, не сознавая, что делает, или это просто-напросто штукарство,[32] предназначенное для воздействия на царя? И чего же красавица добивается от него на сей раз? Вернее, в чем государь смог отказать своей не знающей отказа, молодой и до сумасшествия сладострастной жене?

Бомелий вторично спрятал в усах улыбку и сделал серьезное и даже озабоченное лицо. Поднял голову:

– Царица жива, однако без чувств. Подайте мне уксусу.

Из-за спин столпившихся боярынь вывернулась горничная девка, протянула скляницу. Бомелий заметил взбухший кроваво-красный рубец, перечеркнувший ее худую руку. По-нят-но… черкесская кровь кипит, бунтует!

Смочил бледные виски, в который раз подивившись изощренной красоте этого точеного лица. Как у них, у магометан, зовутся прелестницы, против которых даже пророки не могут устоять? Пери? Да, пери, а еще – гурии. Нет уж, здесь лежит кто угодно, только не кроткая гурия. Скорее уж фурия.

Вот именно! Неистовая фурия!

Белые, напоминающие яблоневые лепестки веки царицы дрогнули. Приходит в себя? Или сочла, что уже можно прийти в себя? Кто их разберет, этих варварок!

Слегка раздулись ноздри точеного носа, приоткрылись побледневшие губы… и Бомелий от души пожелал, чтобы никто, кроме него, не услышал шепотка, слетевшего с этих прелестных уст, ибо царица на грани беспамятства призвала не богоданного супруга, даже не Аллаха своего запрещенного, не черта помянула, в конце концов, а… брата.

– Салтанкул… Салтан…

Дьявольщина! Неужто и впрямь она без чувств и не соображает, что несет? И так уже не раз и не два достигал ушей Бомелия прелукавейший шепоток о том, что любовь царицы к брату Салтанкулу, в святом крещении Михаилу, превосходит всякие разумные пределы. Что, если и до царя тоже дошли слухи нехорошие?!

Иван Васильевич подался вперед и тяжело склонился над женой. Веки ее распахнулись, взгляд черных, живых, огненных очей скрестился с угрюмым взглядом серых царевых глаз.

– Ладно, – проронил он чуть слышно. – Будет твой Салтанкул окольничим, черт с ним. Только, прошу тебя, не бери больше греха на душу, язычница! Плохо, видать, тебя нашей вере учили, если забыла, что за самоубийство в аду гореть будешь.

Бомелий сумел сдержать насмешливую дрожь бровей. Он сам являлся перекрестом, приняв православие, повинуясь царевой воле, лишь год назад, и понимал царицу, как никто другой. Душа не желает считаться с догматами новой веры, хоть ты тресни. Впрочем, в том, что у царицы вообще есть душа, Бомелий как врач и как человек порою сомневался. Одно только тело у нее – совершенное, прекрасное, обольстительное, бесстыдное, ненасытное тело…

«Надо бы мне жениться, – вдруг с тоской подумал архиятер совершенно по-русски. – Не дело так-то облизываться на чужое, тем паче – на государево!»

С трудом разогнав похотливые помыслы, Бомелий вернулся мыслями к царицыному поступку. Так вот, значит, из-за чего сыр-бор разгорелся! Государь отказался назначить Салтанкула-Михаила Темрюковича окольничим, то есть даровать ему боярство. Ну, еще бы! Хоть и кичатся Черкасские, ведут-де они свой род от кабардинского князя Инала, происходившего от султанов египетских, для русских бояр родство это – тьфу на палочке. Многие из них могут исчислить свое происхождение с времен поистине незапамятных, от самого Рюрика (и государь – в их числе), а сей Инал помер какую-то сотню лет назад, так что сам Темрюк Айдаров, отец царицы, всего лишь правнук его. Это ли древность? Это ли родовитость? И вот вам, пожалуйста – царица для брата боярства требует! Но сейчас видно – будет ему и боярство, и чин окольничего, и поместья, и жалованье подобающее… небось даже та самая пресловутая лежанка в покоях взбалмошной черкешенки будет слажена!

– Все вон, – негромко бросил царь, и боярыни с боярышнями испуганной стайкой выпорхнули из покоев, с явным наслаждением ловя прохладный воздух сеней.

Бомелий замешкался на пороге, следя, чтобы все ушли, никто не затаился в укромном уголке, и увидел, как царь одной рукой грубо задирает одежды жены, а другой подтягивает к себе одну из плетей, кои во множестве были разбросаны в ее покоях: витые из разноцветных ремешков, с самыми затейливыми рукоятками, некоторые – с вплетенными в них свинчатками, некоторые – более напоминающие навязни,[33] а не плети. Еще Бомелий успел углядеть, как царица с силой рванула на себе летник, сшитый наподобие черкесского бешмета и туго облегающий ее стан, и обнажила грудь, потом услышал ее сладострастный, горловой смешок – и поспешил захлопнуть дверь, как никогда остро ощущая необходимость жениться… желательно прямо сейчас, сию минуту!

Итак, все ссоры царя с супругой оканчивались одинаково. Тем же, с чего и началось их знакомство.

* * *

В тот сухой октябрьский день выехали на большую охоту. Царь любил охотиться под Коломенским, где зайцев водилось несчетно. Тамошняя псарня была необычайно многочисленна, но держали здесь не лютых кобелей-волкодавов, годных загрызть и медведя, не юрких лаек, а легконогих, пронзительно-стремительных курцев-борзых, пригодных к погоне за ошалелым от страха косым. Любимым занятием царя было сочетать собачью гонку с соколиной охотой, а потому двор ловчих птиц в Коломенском был также многочислен и ухожен.

Государь выехал в поле с большой и шумной свитой. Он был в золоченом терлике,[34] в котором его поджарая стать смотрелась особенно привлекательно. Как никогда, Иван Васильевич сам напоминал хищную птицу, да и чувствовал он себя по-соколиному легко и свободно. В последние дни нестерпимо щемило тоской сердце, а нынче как-то все отошло-отлетело: и незабываемая потеря Анастасии, и позорная неудача с польским сватовством, и мучительные Бомелиевы откровения. Все забылось – осталось лишь это просторное поле, уже по-осеннему прилёглое, с промельками желтизны в траве, посвист ветра в вышине, разноцветные релки вдали, веселый людской гомон, нетерпеливая собачья разноголосица – да неподвижные птицы на «клетках» за плечами ловчих сокольников.

«Клетки» являли собой деревянные рамы, сделанные из нескольких нашестей. На этих нашестях сидели, нахохлившись под клобучками, прикрывавшими головы, соколы. На ноги птиц были надеты особые опутенки с продетыми сквозь них тоненькими ремешками-должиками. Должики привязывались к нашести и не давали птице спорхнуть. Движение ловчих сокольников сопровождалось мелодичным перезвоном: ведь чтобы птица не могла утаиться в кустах с добычей, к ее хвосту привязывали бубенчики. Эти самые бубенчики и наполняли стылый осенний воздух тем чудным перезвоном, который так радовал сердце царя.

Кроме того, соколы сидели на рукавицах у некоторых ловчих и охотников. На одну из таких птиц и косился беспрестанно Иван Васильевич со смешанным чувством восхищения и досады. Именно эта досада, а вернее, зависть и была той ложкой дегтя, которая несколько портила ему наслаждение сегодняшним днем. Птицей был белый кречет…

Кречетов царь полагал наилучшими из ловчих птиц. По стремительности, легкости полета и меткости броска с ними могли сравниться только ястребы, однако ястребы, как известно, сами бросаются на добычу, ими травят с руки, вдогон дичи, а кречетов надобно напускать. Именно это высокое, вдохновенное мастерство сокольего напуска и любил Иван Васильевич до сердечного стеснения, поэтому и предпочитал ястребам кречетов. Их отлавливали для царской охоты на берегах Печоры, на скалах, подманивая птиц на голубиное сладкое мясо, а потом обучали охотиться. Зная любовь царя к кречетам, все прочие старались иметь у себя именно этих крупных, порою чуть ли не в аршин ростом, серых, пестрых, бурых или красноватых птиц. Реже всех попадались и дороже всех ценились белые кречеты.

Вот на такого и косился сейчас царь.

Белого кречета, облаченного в шитый разноцветными шелками, серебром и золотом клобучок, а также в украшенные жемчугом нагрудник и нахвостник, держал на рукавице сокольник недавно появившегося при дворе князя Темрюка Черкасского, сидевший на белом же скакуне и сам являвший собой зрелище не менее великолепное, чем редкостный кречет. Это был совсем еще мальчишка, юнец безусый, но до чего хорош, стервец! В нем не было мягкой, припухлой бабоватости всеобщего обольстителя Феденьки Басманова – черты юного лица, чудилось, проведены резцом по слоновой кости. Длинные, к вискам, скромно потупленные глаза, брови вразлет от переносицы – но как же тонки и шелковисты эти брови, как нарядны круто загнутые ресницы, как нежно розовеет румянец на скулах и по-девичьи туги вишневые губы…

«Ай, пакость!» – передернул плечами Иван Васильевич, пытаясь вызвать в себе отвращение, однако отвращение не слушалось и не приходило. Глаза так и липли к лицу чудного отрока. И не он один бросал смущенно-восхищенные взгляды на сокольника! Единственный сын Темрюка, Салтанкул, вообще ехал с этим юнцом стремя в стремя, более напоминая телохранителя при царственной особе, чем княжича – рядом с ловчим.

«Небось любовники! – подумал Иван Васильевич, заметив, как Салтанкул жмется к сокольнику коленкою, – и удивился ревности, украдкой цапнувшей за сердце. – Тьфу! Глумцы, кощунники!»

Он смерил высокомерным взором красивое, хищное лицо молодого Темрюковича – и с удивлением обнаружил некоторое сходство с нежным ликом мальчишки. «Может, ублюдок княжеский? Братец Салтанкула? Темрюк не отсылает мальчишку от себя, Салтанкул любит его по-родственному, а для именитых гостей выдают байстрюка за ловчего?»

Он повел вокруг прояснившимся взглядом. Время было начинать охоту, а не думать о всяких глупостях!

Гости выжидательно смотрели на царя. Чьего сокола напустят первым? Или всех сразу?

Иван Васильевич благосклонно улыбнулся Черкасскому:

– Ну что, Темрюк Айдарович, пускай своего красавца!

Обрадованный и донельзя польщенный таким предпочтением, князь поклонился царю, приложив руку к сердцу, но не ломая косматой шапки (и он, и вся его свита постоянно были, по их обычаю, с покрытыми головами), и что-то быстро приказал красавчику-сокольнику. Иван Васильевич разобрал в этой скороговорке только одно известное ему кабардинское слово «намыс», то есть «честь». Ну, понятно, Темрюк гордится оказанной ему честью… не подозревая, что заслужил ее не он, а этот мальчишка! Тот сверкнул ответной улыбкой, привычным движением распутал должик на ногах птицы и сдернул яркий клобучок.

На миг взоры всех охотников с равным, чистым восхищением впились в великолепного кречета, любуясь его сжатым с боков туловищем с очень развитой грудью, его крупной головой, откинутой назад, его сильно изогнутым крепким клювом, который кончался острым крюком, его кривыми, острыми когтями, которые сейчас сильно вцепились в перчатку из мягкой кожи, облегающую кулак сокольника.

– Айда! – Мальчишка, «ставя вверх», вскинул тонкую, но сильную руку так резко, что на какое-то мгновение всем почудилось, будто он вылетит из седла вслед за подброшенным кречетом, который стремительно взмыл, в одно мгновение превратившись в маленькое, почти неразличимое пятнышко. Великий, поистине великий «верх»![35]

Царь свистнул – и тотчас началось…

– Уй! У-уй! У-у-уййй! – разноголосо заблажили псари, пуская курцев.

Заливисто лая и размахивая пушистыми хвостами, борзые расстелились по полю, опоясали рощицу, гоня затаившихся зайцев. Трещали трещотки, били барабаны, гудели горны и свистели дудки. Шум стоял неимоверный!

И вот среди зелено-желтой травы мелькнула серая тень. Первый заяц! Все задрали головы – и увидели, как белый кречет камнем пал с небес, без промаха, с первой же «ставки» закогтив русака.

Ух, какой поднялся крик, вой! Теперь все уже наперегонки напускали своих соколов, потому что курцы выгоняли на поле все больше зайцев. Иной раз на охоте затравливали до трех сотен штук, и нынешний день обещал быть удачным. Хорошее начало полдела откачало!

Кречеты взлетали в небеса, и воздух звенел от громкого хлопанья множества крыл.

Иван Васильевич, заразившийся общим азартом, бросил случайный взгляд на пригожего сокольника – и ахнул. Видимо, конь его испугался рева трубы и понес, а мальчишка, как раз в эту минуту наклонившийся, чтобы отнять добычу у белого кречета и взять его на руку, выронил повод, а может, подпруга ослабела, но он едва не свалился с седла – и не успел выправиться. Так, висящего боком, и понес его обезумевший конь.

Не думая, что делает, Иван Васильевич с силой ударил пятками своего вороного и погнал следом.

Он безошибочно знал, что следом тотчас устремился Малюта Скуратов, которого с некоторых пор царь взял к себе в охранники и даже в спальники и который не сводил неусыпных глаз с господина, а также кто-то из стремянных. Через плечо обернулся, оскалился зло:

– Я сам! Я сам!

И более не оглядывался, зная, что Малюта повинуется безоговорочно, отстанет, сделается как бы невидим, однако, случись что, вырастет словно из-под земли в самую тяжелую минуту, так что о своей безопасности можно не беспокоиться.

Он и сам не мог понять, какая сила понесла его вслед за попавшим в беду Темрюковым сокольником. Желание мимолетного греха ушло, как пришло, потому что Федька Басманов, совратив единожды, не заронил в него пристрастия к мужеложству. Содомия продолжала оставаться чем-то непотребным, стыдным, мерзким. Тогда что? Может быть, предчувствие?..

Едва вывернувшись за релку, он увидал, что сокольник, обладавший, как и положено черкесу, невероятным мастерством наездника, сумел-таки забросить тело в седло и теперь пытается справиться с конем. Он вцепился в поводья двумя руками и натягивал их изо всех сил, заламывая голову скакуна набок, осаживая его на задние ноги и направляя к деревьям. Тут конь невольно сбавил скорость, и сокольник чуть не на скаку соскользнул на землю. Споткнулся, с трудом устояв на ногах, и с такой силой огрел коня кулаком по носу, что тот остолбенел, как бы лишившись на миг сознания. Воспользовавшись этим, сокольник проворно обмотал повод вокруг ближней березки, прикрутив морду коня почти вплотную к стволу, а потом выхватил из-за пояса длинную плеть и с размаху огрел скакуна по голове.

Мгновенно очнувшись, тот взбрыкнул было, но все, что он мог, это бить по воздуху задними ногами да коротко, мучительно ржать, потому что дерево не давало увернуться от ударов, и оно было слишком крепким для того, чтобы конь, даже обезумев от боли, мог его сломать.

Оторопев, Иван Васильевич какое-то время просто смотрел на это истязание. Шея, голова, бока коня уже были покрыты кровавыми полосами, один глаз затекал кровью, а маленький черкес прыгал вокруг, как бес, с непостижимой ловкостью уворачиваясь от бешено машущих копыт, и продолжал наносить удар за ударом, что-то бессвязно крича.

И конь страшно, мучительно, почти человеческим голосом кричал от боли…

Слышать это было невозможно, кровь ударила в голову! Слетев с коня, царь набежал на мальчишку сзади и, перехватив занесенную руку, так выкрутил ее, что сокольник выронил плеть. Иван Васильевич, выхватив из-за пояса хлыст, с силой вытянул дикаря поперек груди.

Бил он сбоку, поэтому удар получился вполсилы, однако этого хватило. Черные, безумные глаза сокольника вмиг словно бы обесцветились от боли. Мальчишка рухнул на колени, перегибаясь назад и закидывая голову, да так и замер в странной, изломанной позе, лишь руки, обтянутые тонкой перчаточной кожей, скребли землю.

Конь громко, измученно дышал, ёкая селезенкой. Иван Васильевич не глядя протянул руку назад, легонько похлопал его по крупу. Конь тоже был словно в беспамятстве, потому что не рванулся прочь от человека, а только содрогнулся, всхрапнул – и снова начал надрывно переводить дыхание.

Застучали рядом копыта. Царь обернулся – и едва успел отпрянуть, чтобы бешено несущийся всадник не стоптал его конем. Это был Салтанкул Черкасский.

«Убью Малюту! – почти с детской обидой подумал Иван Васильевич. – Как смел пропустить?!»

Салтанкул между тем прыгнул с седла и припал к обеспамятевшему сокольнику. Подхватил его под тонкий стан, попытался вздернуть на ноги, суматошно выкрикивая:

– Аллах! Кученей! Аллах!

«Кученей? Что такое? – изумился царь. – Имя? Но ведь это женское имя! Нет, быть того не может!»

Ноги сокольника подламывались, руки висли, голова запрокидывалась. И вдруг косматая шапка соскользнула, а из нее… Иван Васильевич даже отпрянул испуганно: почудилось, клубок черных змей из той шапки вывалился. Но нет – это поползли, змеясь, черные скользкие косы. Девичьи косы.

Девка? Эти черкесы выдавали за сокольника девку?!

Ярость на собственную глупость, на наглость этих дикарей, посмевших посмеяться над хозяином – да над кем, над самим государем, оказавшим такую честь, пригласившим на царскую охоту! – лишила Ивана Васильевича разума. Сцепив кулаки, он обрушил такой удар на затылок Салтанкула, что и потом, спустя многое время, дивился, как это не перешиб шею будущему шурину. Но крепка оказалась черкесская башка: Темрюкович только крякнул – и сунулся носом в землю, уронив девку.

Царь подскочил к ней и, все еще не веря, разорвал на груди бешмет и шелковую, под горло сорочку.

Ох ты, как ударило по глазам, какие белые голуби выпорхнули на волю, ранее туго сдавленные одеждой! Они были невелики, но редкостно упруги, и алые соски напоминали рябиновые ягодки, до времени вызревшие среди пышно цветущей кисти. Бросилась в глаза родинка под левой грудью, большая, выпуклая, похожая на третий сосок, и царь стиснул зубы в приступе желания.

Так вот почему Салтанкул беспрестанно льнул к этому «сокольнику». Он притащил на царскую охоту свою любовницу!

Глядя на это полунагое, бледное тело, думая о том, как оно сплетается с поджарым, смуглым телом Темрюковича, Иван Васильевич глухо застонал. Его всегда страшно возбуждали мысли о чужой страсти, картины, возникавшие в распаленном мозгу. Его воздержание было слишком долгим, слишком! Не отдавая себе отчета в том, что делает, он выхватил короткий охотничий нож и распорол одежду Салтанкуловой любовницы сверху донизу. Но ему мало было сейчас просто наброситься на это покорно распростертое тело и овладеть им. Еще надо было отплатить за ту нечистую, похотливую дрожь, которая мучила его там, на поле. Он нашарил в траве ту же плеть, которой эта тварь терзала коня, и от всей души опоясал тонким кровавым следом ее тело.

Девка выгнулась дугой, испустила хриплый крик и открыла глаза. Ни следа от тумана беспамятства! Этот взгляд ожег Ивана Васильевича, и какое-то мгновение он стоял недвижимо, не веря тому, что прочел в этих раскосых черных очах. Не страх, не ненависть. Отчаянный призыв и страсть!

Испугавшись чего-то, он снова ударил – на сей раз слабее, потому что руки не слушались. Девка взвилась, будто змея, ставшая на хвост, и так же, по-змеиному, обвилась вокруг царя всем телом. Он выронил плеть, стиснул ее – даже захрустели косточки стройного тела! Впился в губы. Холодные, тугие, они отвечали так, что у царя подкашивались ноги. Чудилось, в жизни не бушевало в груди такого темного, мрачного пламени, как сейчас, когда полуголое, избитое тело льнуло к нему!

– Еще, еще… – прохрипела она прямо в его целующий рот, и Иван Васильевич с трудом сообразил, что девка просит ударить ее снова.

Плеть валялась где-то в траве, поэтому он не ударил, а защемил пальцами кожу на груди и с оттягом, с вывертом потянул. Девка вновь переломилась в поясе, выставила красные соски, которые он щипал и кусал, оставляя влажные полукружья зубов, а она билась в его руках, хрипела от наслаждения, терзая пальцами его плечи… И вдруг затихла, зажмурилась, сглотнула, и ее лицо, только что искаженное страстью, приобрело довольное, сытое выражение.

Иван Васильевич от изумления ослабил хватку, и девка вывалилась из его рук. Села, принялась оправлять на себе одежду, не обращая на него внимания, словно он был не мужчиной, а какой-то прислужницей, которой можно не стыдиться. И вдруг он понял, что эта змея по имени Кученей уже получила от него то, чего жаждало ее тело. Эти побои, щипки и укусы заменяли ей мужскую ласку! А он, значит, остался с носом?!

Иван Васильевич рухнул на нее и попытался растолкать ноги коленями, однако Кученей сопротивлялась люто, стискивала зубы, вывертывалась с такой гибкостью, словно избитое тело ее и впрямь поросло вдруг скользкой змеиной кожею. Но где ей было противостоять разохотившемуся, распаленному мужчине! Навалился, прижал к земле, уже, считай, одолел, как вдруг она гибко вытянула руку – чудилось, та даже удлинилась на какое-то мгновение! – и вцепилась в его же собственный отброшенный кинжал. Прижала к своему горлу, лицо вмиг стало строгим, отрешенным:

– Пусти, не то зарежусь!

Голос звучал так по-девчоночьи отчаянно, русские слова выговаривались так смешно, что у Ивана Васильевича мгновенно остыло все в теле. То ли от нового изумления, то ли от злости, то ли от жалости… Но он ей почему-то поверил, поверил сразу. Зарежется, как Бог свят, зарежется!

Полежал еще, придавливая ее своим телом и пристально вглядываясь в глаза, потом поднялся на ноги. Она тотчас вскочила, ожгла огненным взором – и кинулась к Салтанкулу. Затрясла, затормошила. Иван Васильевич думал, она пытается привести княжича в сознание, однако ему, видно, суждено было в этот день изумляться снова и снова: Кученей просто вытряхнула бесчувственное тело из бешмета и торопливо напялила его, скрыв свои лохмотья.

Вскочила, натуго затягивая пояс. Ну что ж, бешмет Салтанкула был ей длинноват и прикрывал чуть не до колен. И хорошо, а то ведь порточки тоже в клочья, в клочья…

Иван Васильевич нахмурился, вспоминая нетронутую белизну ее целомудренно стиснутых ног, потом перевел взгляд с ее лица на лицо беспамятного Темрюковича и спросил, уже почти уверенный в ответе:

– Он тебе кто?

– Брат родной.

– Видать, крепко брат тебя любит?.. – спросил с подначкою, но в ее точеном лице ничего не дрогнуло:

– У нас все братья сестер любят крепко, глаз с них не сводят, не дают в обиду.

– А ты, значит, дочка князя Темрюка?

Она кивнула, глядя исподлобья.

– А знаешь, кто я?

Кученей ничего не ответила, только дрогнула губами так неприступно, словно не она минуту назад впивалась в мужское тело, исходя сладострастным стоном: «Еще, еще…» Да, сейчас перед Иваном Васильевичем была только бешено гордая черкешенка, которая не задумываясь выбрала бы смерть, а не бесчестие.

Он усмехнулся. А ведь с этой девчонкой не соскучишься! И какая красота, Боже, ну какая же чудная, неописуемая красота…

– Тебе с косами больше пристало, чем в шапке, – буркнул он, смущаясь вновь проснувшегося желания. Вот же ведьма, околдовала она его своими холодными, скользкими губами, что ли?!

Девушка потупилась. Так они стояли какое-то время друг против друга, не зная, что делать и что говорить. Потом Кученей подобрала с травы свою косматую шапку, встряхнула ее и нахлобучила, заботливо скрыв под ней косы. Подошла к коню брата и вскочила в седло, не заботясь более ни о своем привязанном, избитом белом скакуне, ни о Салтанкуле, который начинал слабо постанывать – верно, приходил в себя.

Иван Васильевич смотрел на нее, вдруг ощутив себя брошенным, одиноким ребенком. Страшно не хотелось, чтобы она вот так, просто повернулась – и уехала, и исчезла!

Девушка, словно нарочно, на него не глядела – подняв голову, напряженно всматривалась в небо. И вдруг с радостным горловым кличем:

– Кагаз! – вскинула руку.

«Кагаз» по-кабардински значит «вернись», это слово Иван Васильевич тоже знал: слышал, как сокольники черкесские подзывают своих ловчих птиц. Он уже устал нынче удивляться и только головой покачал, когда с неба пал белый кречет и осторожно опустился на протянутую руку Кученей.

Конечно, ведьма, что тут еще скажешь…

Она резко послала коня рысью. Царь, мстительно усмехнувшись закопошившемуся на земле Салтанкулу, пошел к своему коню. Из-за релки показался Малюта. Когда он подъехал поближе, Иван Васильевич увидел кровавый рубец по лицу и понял, каким же образом прорвался мимо Скуратова чертов Темрюкович. Ну, Малюта ему это рано или поздно припомнит!

Иван Васильевич погнал коня, а перед глазами все трепетали ее белые груди… трепетали, словно крылья белого кречета.

Поразительно выучена птица! Он знал, что сокольникам нужно приложить много сил, чтобы добиться такого повиновения. Первое дело, кречету нужно несколько суток не давать спать. Ему надевают на ноги путы и сажают на кольцо, повешенное на веревку. Чуть только птица начинает затягивать глаза веками и засыпать, сокольник потрясает кольцо – кречет просыпается, и так снова, снова, снова, раз за разом… Наконец сокол совершенно теряет соображение, забывает прежние повадки и как бы впадает в беспамятство. В таком состоянии он послушен необычайно, знает только волю хозяина. Однако спустя некоторое время птица сама собой опять дичает и ее надобно вновь приручать.

«Хлопотное занятие, конечно… хотя дело того стоит», – рассеянно думал Иван Васильевич, еще не зная, что все восемь лет, которые проживет он с Кученей Темрюковной, в святом крещении Марией, ему придется беспрестанно приручать ее, как того дикого кречета. Только не покачивая шутейно какое-то там кольцо, а избивая нещадно!

НОВАЯ ЖЕНА

Когда государь объявил о своем решении взять в жены дочь Темрюка Черкасского, княжну Кученей, иные бояре чуть не за кинжалища хватались – тут же, на царском дворе, горла себе от великого позора перерезать. «Вновь Орда на нас грядет!» – кричали самые отчаянные. Нрав Темрюка Айдаровича был известен, Салтанкул-Михаил тоже прославился своей лютостью и буйством, чудилось, не было на Москве человека, с которым он не сцепился бы бранно, ну а про то, что Кученей эта никакая не теремница, не затворница, тоже ходили всякие слухи… Однако царь словно бы ошалел: подать ему черкешенку, и все тут! Насилу уговорили выждать, пока минет год со дня смерти царицы Анастасии, чтобы за это время обучить Кученей потребным царице повадкам, а потом крестить по православному обряду.

Государь сперва поупирался, затем все же согласился, однако люди с глазами приметили: никакие доводы на него не действовали, пока не уплакала его княгиня Юлиания Дмитриевна. Поговорив с невесткою, Иван Васильевич, пусть нехотя, согласился отсрочить свадьбу на год.

Чудилось, кончину Анастасии горше всех оплакивала именно Юлиания – она не осушала глаз с того августовского дня. Никто ж ее не спрашивал, по чему горюет: по смерти своей единственной подруги – или по тому, что царь вскорости после утраты жены распорядился строить на отдалении от Кремля отдельные дворы для сыновей Ивана и Федора, а также для брата Юрия с его княгинею. Чудилось, он хочет удалить из Кремля всех, кто мог каким-то образом помешать… чему? Но вскоре вся Москва узнала о том перевороте, который произвела в сознании и душе царя смерть возлюбленной жены.

Адашева семья (он сам уберегся от лютой казни лишь тем, что очень своевременно скончался от какой-то незначительной простуды, а может, от сердечной надсады, в своем юрьевском заточении), брат его Данила Федорович с сыном Тархом и тестем своим Туровым, родственники жены Алексея – Сатины, близкий ему человек Шишкин с детьми и предполагаемая отравительница, тайная католичка и еретичка Магдалена с сыновьями, – это были только первые ласточки! С откровенной радостью встретив известие о смерти Сильвестра, а потом и Адашева, царь дал всем понять: больше он не потерпит никаких вмешательств в свою жизнь, никаких попыток исправления себя, давления на себя, и любые нравоучительные, а тем паче – осудительные речи будут обречены на провал. И они впрямь не только отскакивали от него, будто стрелы от брони, но и незамедлительно поражали самих стрелявших!

Взять хотя бы ту историю с Дмитрием Ивановичем Овчиною-Оболенским, который имел неосторожность сцепиться с Федькою Басмановым…

Весть о том, что царь вкусил с прекрасноликим, словно бы и не стареющим («мальчонке» уже осьмнадцать было, а все не брил ни усов, ни бороды – по причине их полного отсутствия!) Феденькою содомского греха, быстро сделалась всеобщим достоянием, однако бояре, люди битые, умные и осторожные, осудив случившееся, тотчас прикусили языки. Овчина же Оболенский, по какому-то пустяковому поводу сцепившись с обнаглевшим Басмановым, не сдержал сердца, да и ляпнул в Федькино девичьи румяное личико:

– Мои предки царям служили верой и правдою, умом да крепкою рукою, а ты служишь ему только задницей!

Прямо так и сказал! Испек, как говорится, лепешечку во всю щеку!

Федька завертелся, словно ужак на костре, да и исчез из Кремля. Видели потом при дворе Алексея Басманова, хмурого, как перед казнью, да и сам государь был мрачнее тучи. Чуть не на другой день Басманов заслал сватов к Василию Сицкому, просить его дочь Варвару, племянницу покойной царицы Анастасии, за Федьку.

Боярин Сицкий, быть может, и отказал бы, да уже прошла весть, что Овчина-Оболенский взят в застенок и пытан по подозрению в связи с Адашевым и соучастию в отравлении царицы. А застенки царские просторны, а заплечных дел мастера без работы истомились… Потужил боярин, да и отдал дочку царскому любовнику.

С другой стороны, что ж тут такого особенного? Исстари велось, что господа, натешившись с красавицами, отдавали их, чтобы грех прикрыть, своим слугам в жены. Вся-то разница, что отдали не красавицу, а красавца, и не в жены, а в мужья! Таким образом Федька Басманов стал семейным, достойным человеком, однако доказать свое достоинство Овчине-Оболенскому не успел: тот умер под пытками, так ни в чем и не признавшись, поскольку ни в какой связи с Адашевым не состоял и признаваться ему было просто не в чем.

Крепко призадумались бояре… Ведь несдержанный на язык Дмитрий Иванович был не какой-нибудь худородный выползень: он приходился племянником самому Ивану Овчине-Телепневу Оболенскому, любимцу царицы Елены Васильевны, не исключено, что был о-очень близкой родней государю, если вспомнить все старинные слухи. И где теперь та родня? Выходит, царь никого не пощадит, если вожжа под хвост попадет? Так не лучше ли оказаться от такого царя подальше?

Не один Курбский размышлял в то время об отъезде в Литву или Польшу. Но, в отличие от него, крепко державшего язык за зубами, остальные открыто делились друг с другом своими намерениями. Вести об этом не могли не дойти до царя, ибо вездесущий Малюта Скуратов потому и величался (пока еще в насмешку!) оком и ухом государевым, что имел чуть не в каждом доме своих соглядатаев и слухачей. И вот однажды бояре Василий Глинский, Иван Мстиславский, Иван Бельский, Александр Воротынский, Иван Шереметев-Большой, Иван Яковлев, Леонтий Салтыков и прочие были званы во дворец, где царь приказал дать ему крестоцеловальные записи в том, что они никуда не отъедут. Кто запись такую дал, кто еще менжевался… Но тут совершились некоторые события, уничтожившие все сомнения и заставившие бояр не только языки прикусить, но и укоротить слишком долгие и вольные мысли.

Известно – овдовев, мало кто чешет трепака на радостях. Вдовцы, особенно потерявшие любимых жен, часто завивают горе веревочкой. Но уж государь Иван Васильевич завил его не веревочкой даже, а самым толстым ужищем.[36] С некоторых пор не утихали в царских покоях пиры и гульбища, на которых людей почтенных и родовитых не звали. Они сперва маялись подобным бесчестием – ведь даже не получить с царева стола приношения считалось позором для родовитого человека, не то что не быть званым на пир государев! – однако потом только радовались, что минует их чаша сия.

Князь Михаил Петрович Репнин был зван на один из таких пиров со скоморохами и ряжеными. Царь поначалу молча пил, а правил за столом вконец разошедшийся шут его Митроня Гвоздев. Молотил языком, что цепом, слова никому не давал молвить. Уж на что Малюта Скуратов был крут, а и тот начал косоротиться.

На беду, попалась Гвоздеву на зубок царева невеста Кученей. Будущая-де государыня потому так ловко носит мужское платье, что еще с детства они с братом частенько менялись одеждою и дурачили мамок-нянек, да и вообще были столько дружны и неразлучны, что даже спали в одной постели… а может, и до сих пор спят! Надо было полностью ополоуметь, чтобы ляпнуть такое, но, видно, Господь твердо решил нынче погубить Митроню, вот и лишил его разума.

Иван Васильевич, казавшийся к этому времени уже в дымину пьяным, вдруг подхватился и вылил на голову Гвоздева миску огненно-горячих щей, только что поставленную на стол и исходившую густым паром.

С жутким криком Митроня повалился на пол. Кожа на его голове повисла клочьями, белые, сваренные глаза полезли на лоб… Пирующих размело по углам, самые слабые выворачивали наизнанку нутро.

Кликнули царского лекаря Бомелия. Даже у всегда невозмутимого, лукавого и насмешливого, аки бес, иноземца тошнотворный комок подкатил к горлу при виде облупленной головы Митрони Гвоздева!

– Бомелий, – пьяным голосом попросил царь. – Полечи моего верного шута, пусть снова играет.

– Боюсь, что теперь ни вы, ваше величество, ни сам Господь Бог не заставите этого несчастного играть вновь, – холодно ответил Бомелий, брезгливо отряхивая свои тонкие, длинные пальцы, которыми только что безуспешно пытался нащупать пульс у примолкшего Митрони.

– Ну вот, – огорчился царь, небрежно махнув рукой, чтобы унесли мертвого. – А как же мы будем веселиться без шута? Сам я не гожусь… Эй, кто из вас заменит Гвоздева?

Его расползающиеся в разные стороны глаза с усилием ощупывали перепуганные лица гостей.

– О, вот кто нас повеселит! – оживился вдруг Иван Васильевич. – А ну, Михаил Петрович, надевай личину да пляши!

И в именитого, почтенного боярина Репнина полетела размалеванная личина, которую частенько нашивал злополучный Митроня: с наклеенными, непомерно густыми бровями, с двуцветной, половину рыжей, половину зеленой мочальной бородой и носом, бывшим размером с добрую репу.

Михаил Петрович успел увернуться, и позорная харя пролетела мимо. Боярин вскочил и какое-то время стоял в полной растерянности. И вдруг слезы хлынули из его глаз.

– Что ж ты деешь, царь христианский?! – вскричал он плачущим голосом. – Недостойно тебя творить такое глумство и кощунство с верными твоими боярами. Боярством трон исстари был крепок!

– Что-о?! – бешено вскочил царь, и все с изумлением заметили, что ни в лице его, ни в голосе нет ни следа хмеля. – Опять старые речи, будто кем-то трон другим мой крепок, а я – дурак на том троне?! Заткнись, Репнин! Не то я тебе сам заткну глотку!

Потрясенный этим взрывом гнева боярин отпрянул – и свалился с лавки. Но никто даже не засмеялся.

– Вон! – рявкнул Иван Васильевич, и несчастный Репнин, не чуя ног от позора, опрометью бросился вон из покоев.

Не помнил, как добрался до дому и слег. Наутро друг его и приятель, Михаил Воротынский, казанский герой, отправился увещевать государя – и был прямиком из дворца выслан аж на Белоозеро со чады и домочадцы! Репнин же на другой день, по пути во храм Божий, был зарезан каким-то обезумевшим разбойником.

Где это видано, чтоб в Москве посреди бела дня добрых людей разбойники резали? Чай, не Рим какой-нибудь, не Париж, где, слышно, одни только разбойники и живут, молясь своему католическому Богу! Не удивительно, что убийство сие напрямую увязали с государевым гневом. И бояре прикусили языки, втихомолку кляня себя, что, во-первых, не чесанули в Ливонию тайком, как поступили умнейшие: Вишневецкий, Заболоцкий, Тетерин, Ноготков-Оболенский, а во-вторых, отсрочили царскую свадьбу. Бунтует в государевых чреслах семя, бьет в голову и мутит разум! Был бы женат на своей черкешенке, может, поутих бы…

Но напрасно бояре надеялись, что немилости монаршие уменьшатся со вступлением в новый брак. Сыграли свадьбу со всей пышностью, денно и нощно царь канителил молодую, горячую жену, а едва восставши с ложа, сыпал новыми и новыми указами, направленными против старинных родов. К примеру, ограничены были права князей на родовые вотчины: если который-то князь помирал, не оставив детей мужеского пола, вотчины его отходили к государю. Желаешь завещать брату или племяннику – спроси позволения государя, а даст ли он сие позволение? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сразу угадать: нипочем не даст! И не давал…

Более того: вотчины у многих бояр были переменены. Чуть не первым пострадал князь Владимир Андреевич. Отныне он уже не звался старицким и верейским: получил в надел Дмитров, потом, вместо Дмитрова, Боровск и Звенигород; прежний «двор» его был разобран в царскую службу и заменен новыми людьми, назначенными Малютой Скуратовым. Княгине Ефросинье приказано было немедля постричься в монахини, чтоб не мозолить более глаза государю, а сам Владимир Андреевич загремел воеводою в Нижний Новгород со всем прочим семейством, плача по утраченному положению и в то же время благодаря Бога, что не сложил голову или не попал тоже в монастырь. Вот когда аукнулось Старицким старинное честолюбие и жажда воссесть на престол!

Снова зачесали бояре в затылках. Все, кто в свое время не решался присягать царевичу Дмитрию, теперь затаились, выжидая гонений. Однако на некоторое время в Кремле наступило затишье: осенью 1563 года умер царев брат – князь Юрий Васильевич.

* * *

Михаила Темрюковича всегда пропускали в царицыны покои беспрепятственно. Царь, хоть и недолюбливал шурина, остерегался противоречить своенравной жене, которая, чуть что не по ней, хваталась за нож либо лезла в петлю, поэтому новоиспеченный боярин и окольничий Михаил Темрюкович Черкасский бывал у царицы и среди дня, и в полночь-заполночь, не уставая выражать ей свою благодарность.

Нынче дворец был почти пуст: все, кто мог, стояли на панихиде. Темрюкович еще из сеней услыхал гортанный хохот, доносившийся из светлицы, и усмехнулся: веселилась его сестра.

На стороже у дверей стояла пригожая боярышня с милым полудетским личиком: ей было не более четырнадцати лет. Увидав черную тень, внезапно и бесшумно возникшую рядом – Темрюкович не ходил, а летал, едва касаясь ногами пола, – девушка схватилась за горло, охнула испуганно, а узнав брата царицы, чудилось, перепугалась еще больше. Согнулась было в поясном поклоне, едва не коснувшись узорчатым кокошником пола, но тотчас спохватилась, зачем поставлена, метнулась к двери – предупредить о госте. Однако Темрюкович успел раньше: перехватил девушку за похолодевшую руку и так дернул к себе, что она оказалась против воли прижатой к его мускулистому, поджарому телу.

Он усмехнулся, касаясь губами маленького, с продетой в него жемчужной сережкою ушка:

– Грушенька, ай, здравствуй! Что ж ты так от меня шарахаешься? Я ведь тебе не чужой, почти жених…

Девушка громко сглотнула, потеряв дар речи от страха и от того странного чувства, которое порождали в ней влажные губы Темрюковича, щекочущее прикосновение его холеных усиков. Чудилось, змея ползла по шее, обессиливая страхом… С тех пор, как отец ее, боярин Федоров-Челяднин, отказался даже говорить о сватовстве царского шурина к дочери, ссылаясь на ее молодость и нездоровье, даже намеков на то слушать не захотел, разумнее было бы ей отсиживаться дома, в тереме, не искушая судьбу, однако отцово тщеславье вынуждало чуть не каждый день появляться во дворце, исполняя свои обязанности ближней царицыной боярышни, и всякая встреча с отвергнутым женихом превращалась в пытку. Ладно, если встреча сия происходила на людях, а если один на один, как сейчас? И ведь говорила же, сколько же раз говорила батюшке!..

– Ты не горюй, сладкая, отец твой мне не указ, скоро зашлю-таки сватов к тебе, – усмехнулся Темрюкович, бесстыдно шаря по тяжело вздымающейся груди девушки.

Горевать? По нему? Да он что, с ума сошел?!

Грушенька, приходя в себя, рванулась было, но железные пальцы Темрюковича впились ей в ребра.

– Отцу так и скажи: пусть снова меня ждет. Попрошу, чтобы сам государь сватом был. Поглядим тогда, как он посмеет отказать!

У Грушеньки подкосились ноги. Отец ненавидит выскочек Черкасских, но если сам царь придет просить… Так же ведь было и у Сицких, когда отдавали Варвару за Федьку Басманова. Разве откажешь государю, особенно теперь, когда над боярскими головами начинают собираться тучи?

Губы Темрюковича снова поползли по шее Грушеньки, и та выдавила с усилием:

– Лучше в петлю, ей-Богу! Мне лучше в петлю! Пусти, сударь! Отстань от меня! Я сама царю в ноги брошусь, умолять стану…

Темрюкович только усмехнулся:

– Ай, горячая! Люблю горячих девок. Не ерепенься, Грунька! Навлечешь на отца государев гнев, повесят его на воротах, как пса поганого, а тебя царь отдаст мне – только не в жены, а в подстилки. Хочешь ко мне в подстилки? Знаешь, что с тобой делать буду тогда? К жене на ложе восходят со всем уважением, а подстилку мнут да трут, а когда износится, слугам отдают – нате, пользуйтесь! Ох, мои нукеры – жеребцы горские! Узнаешь тогда…

Девушка едва не сомлела от пакостных, оскорбительных речей. И вообразить не могла, что она, дочь вельможного боярина, когда-нибудь услышит такое! И от кого? Не от обезумевшего похотливого холопа, а от князя, от родича царева! Но холоп знает, что ему за такие речи сразу язык вырвут, а царицын брат охмелел от вседозволенности…

Царица! Это слово будто прожгло Грушеньку. Встрепенулась, с силой вырвалась из наглых рук Темрюковича – и выговорила, стуча зубами от страха, почти не соображая, что говорит:

– А ну, прибери лапы, сударь. Не поняла я, что ты тут говорил – слаба умишком. Попроси-ка госпожу мою, царицу, вновь мне сие повторить, заступиться за тебя, своего любимого брата!

У нее вновь подкосились ноги – на сей раз от собственной дерзости. И тут же вздохнула с облегчением: угроза подействовала! Не одной Грушенькой было замечено, что Темрюкович тискает сенных и горничных девок и тянет наглые лапы к молоденьким боярышням, лишь будучи уверенным, что слух об этом не дойдет до сестры. При одном же упоминании о ней Черкасский становился тише воды ниже травы.

Вот и сейчас: полоснул Грушеньку ненавидящим взглядом и так толкнул ее, что девушка ударилась о стену и с трудом удержалась на ногах. А сам шибанул дверь и вошел в светлицу, откуда тотчас донесся разноголосый визг.

Грушенька тяжело перевела дух. Ох, светы… Нагорит придвернице от царицы за то, что не устерегла, не предупредила о госте! Марья Темрюковна и так косо глядит на Грушеньку с тех пор, как прослышала о намерении брата засылать к Федоровым сватов, за малейшую оплошность кричит на нее, а то и щиплет за руки. Вот и еще одна вина. А, ладно, одной больше, одной меньше… Пусть уж лучше царицына немилость, чем милость ее братца! Грушеньку передернуло так, что она снова покачнулась. Черкес, черномазый, жарко дышащий, со змеиным коварным взором… Тьфу, пакость! Господи, спаси и сохрани!

Если правду говорят, что души покойных могут иногда посещать места прежних обиталищ, то душа царицы Анастасии Романовны должна была с великой тоской взирать на свою любимую светлицу. Черкешенка Кученей не была приучена ни к какому женскому рукоделью, поскольку воспитывалась вместе с братом по-мужски. Ей нравились, конечно, красивые богатые ковры, но только восточные, с цветами и узорами, а покровы церковные и шитые жемчугом иконы наводили на нее лютую тоску. Боярыня Воротынская, старшая над светличными девушками и боярышнями, была ныне удалена с мужем в ссылку, на Белоозеро, прежние умелицы разогнаны, станы вышивальные и пяльцы вынесены вон за ненадобностью. По стенам развесили чучела птиц, и на самом почетном месте красовался белый кречет, умерший недавно от старости.

Лекарь Бомелий пользовался отныне особым расположением царицы, поскольку, ко всеобщему удивлению, оказался очень умелым чучельником. Кроме того, он был в России таким же чужаком, как и Кученей, и она всегда привечала лекаря в своих покоях, находя особое удовольствие в том, чтобы обучать его своему языку. Бомелий не солгал в свое время государю: он и впрямь легко усваивал чужеземные наречия, вдобавок находя родную речь царицы весьма незамысловатой, и вскоре весьма бодро залопотал по-черкесски. Кученей была напрочь лишена женской застенчивости и с охотой рассказывала архиятеру о своем самочувствии, радостно хохоча, когда он принимался шутливо горевать: мол, лечить ему у царицы совершенно нечего. Молодая черкешенка, несмотря на худобу, была и в самом деле здорова, как лошадь.

Едва Темрюкович оказался в светлице, его угрюмство, навеянное строптивостью Грушеньки, словно ветром унесло. Сестра, одетая, по ее любимой привычке, в мужской черкесский костюм, сжимавшая в руке хлыст, стояла подбочась посреди стайки молоденьких боярышень, облаченных в одни только сорочки. Несмотря на скудость своих одеяний и видимые признаки смущения: девицы визжали, прятались по углам и прикрывались руками, – испуга и стыда на их пригожих лицах и в помине не было. Девки смело встречали взгляд похотливо вспыхнувших глаз царицына брата. Грушенька Федорова была одна такая дикарка среди этих смелых, дерзких девушек, которых Марья Темрюковна долго подбирала для своего окружения, отсеивая затворниц и праведниц и не обращая ни малейшего внимания на родовитость. Для парадных выходов и приличных приемов у нее имелось сколько угодно почтенных боярынь и боярышень, однако самыми ближними были вот эти пятеро. Если и ходили смутные слухи о скоромных, не всегда пристойных забавах, которым предается молодая государыня в своих покоях, то доподлинно, толком никто ничего не знал: девки Марьи Темрюковны горой стояли друг за дружку, а прежде всего за царицу, храня тайны своих игрищ. Грушеньке давно уже было бы отказано от двора, когда б не особое, изощренное удовольствие, которое испытывала царица при виде ее смущения. Кроме того, Кученей отменно владела восточным искусством плести козни и своевременно застращала Грушеньку: если распустит язык, начнет болтать лишнего, ее ославят на всю Москву так, что ни один добрый человек не присватается. Впрочем, Грушенька чаще проводила время в сенях, оберегая покой государыни, почти и не принимая участия в ее забавах. Среди множества этих забав одной из любимых была игра в голубок и ворона, и Кученей с ума сходила от злости, когда ей мешали во время игры.

Заметив, как помрачнели глаза сестры, Михаил Темрюкович отошел в уголок и сел на лавку, всем своим видом показывая, что не желает никому испортить удовольствие.

Ворона изображала Марья Темрюковна. Одетая в черный шелковый кафтан и мужские шаровары, она металась по просторной палате, а девицы должны были от нее убегать. Темрюкович вглядывался в мельтешенье обильных белых телес, раздувая ноздри: сладко, дурманно пахло взопревшей девичьей плотью. Русские красавицы нравились ему, ой как нравились… Стало трудно сидеть; Темрюкович раскинул пошире ноги, чтобы не стеснять набрякшее естество. Однако стоило ему взглянуть на сестру, как возбуждение еще усилилось. Кафтанчик облегал ее, словно вторая кожа, а под ним, сразу видно было, царица не носила ничего, даже тончайшей сорочки: соски натянули тонкий шелк.

Черкасский облизнул губы.

Черная вороница Марья Темрюковна была проворна и ловка, и если не перехватала всех девок одну за другой в течение минуты, то лишь потому, что желала продлить удовольствие от игры. Каждую пойманную голубку она награждала поцелуем в губы взасос, и порою этот поцелуй затягивался, словно ни жертва, ни вороница не могли прервать удовольствие. При этом Кученей гладила голубку в таких укромных и постыдных местечках, так умело ласкала, что девка потом едва стояла на ногах. Пойманные голубки жались в уголке, пожирая царицу жадными, нетерпеливыми взорами, а она продолжала наслаждаться погоней. Но вот была поймана последняя пташка, и Мария Темрюковна замерла, досадливо косясь на брата.

Он усмехнулся, прекрасно понимая, что, как ни вольна Кученей в своих причудах, она не осмелится даже брату показать, чем именно предстоит голубкам купить свою свободу. Сколь ни распалены девки, они не станут оголяться при мужчине. А ведь завершение игры в том и состояло, что и царица, и девушки ложились, обнаженные, на ее постель и предавались таким разнузданным забавам, прознай про которые их родные с ума спятили бы от позора. Самое смешное, по мнению столь же распутного, как и сестра, Темрюковича состояло в том, что девки не утрачивали девства, и когда особенно любимая царицына наперсница выходила замуж, ее окровавленные простыни были с честью предъявлены посрамленным гостям, мигом приглушив все пакостные шепотки.

Итак, Михаил Темрюкович не тронулся с места, и Кученей принуждена была притушить недовольный пламень в очах. Махнула девушкам: подите, мол, прочь, – и те нехотя уплелись в соседнюю палату, бросая на царицына брата неприязненные взоры.

Ничего, в другой раз натешатся! А ему надо поговорить с сестрой наедине.

Услышав, что девичий гомон в светлице затих, Грушенька осторожно приоткрыла дверь – и тут же испуганно отпрянула, увидев, что царица застыла в объятиях своего брата. Их поцелуй отнюдь не походил на родственный, и девушка отчаянно пожалела, что увидела это, что подтвердились самые пакостные слухи о взаимоотношениях обоих Темрюковичей.

Ой нет, меньше знаешь – лучше спишь! Она попыталась закрыть дверь, но не смогла: что-то мешало. Опустила глаза – и едва не вскрикнула, увидав ногу, обутую в щегольской сапожок и поставленную на порожек. В то же время чья-то рука обхватила Грушенькину голову, зажимая ей рот, а в ее перепуганные глаза глянули насмешливо прищуренные мужские глаза. Неведомо откуда взявшийся человек покачал головой, как бы предупреждая Грушеньку, чтоб не издавала ни звука, а потом убрал ногу и осторожно прикрыл дверь – но не совсем, а оставив малую щелочку. Осторожно опустив сомлевшую со страха боярышню на лавку, он припал ухом к щели, в то же время настороженно озираясь, чтобы сразу заметить, если кто-то внезапно появится в сенях.

* * *

Мария Темрюковна в объятиях брата быстро забыла о своих огорчениях и изгнанных девушках и обвилась вокруг него, как змея вокруг коряги. Салтанкул был возбужден ничуть не меньше, но все же с усилием разомкнул ее руки:

– Нельзя, опомнись. Нельзя!

Он не позаботился понизить голос: ведь для русских черкесская речь была сущей тарабарской грамотой.

– Но здесь никого нет, – простонала царица, распахивая кафтанчик и изгибаясь, чтобы подставить соски его губам. – Все хоронят князя.

– Я был на панихиде, – кивнул Темрюкович, с сожалением отстраняя сестру, но все-таки не удержался – лапнул ее, пощекотал родинку под левой грудью, больше похожую на третий сосок. – Там собралось много женщин на царицыной половине. Почему ты не пошла?

– Пожалела Юлианию, – усмехнулась Кученей, которую эта грубая ласка несколько приободрила. – Она меня видеть не может – как и я ее. Нынче ей и так тяжко, пусть хотя бы я не буду мозолить ей глаза.

– Юлиания – красивая женщина, – с пакостным выражением сказал Темрюкович. – Все еще красивая! Недаром государь так горячо выражал ей свое сочувствие.

Лицо Кученей исказилось:

– Знаю! Я знаю! Не будь она женой его родного брата, он давно бы затащил ее в постель!

– Что ты говоришь? – лицемерно удивился Темрюкович, который не раз замечал, какие взгляды бросал государь на свою скромную, с вечно потупленными глазами невестку. – А я думал, он тебе верен…

Это тоже было чистейшим лицемерием. Темрюкович бывал на царевых пирах во вновь выстроенном дворце в Александровской слободе и прекрасно знал, чем они порою заканчиваются. Сюда затаскивали всякую согласную девку, за неимением таковых не брезгуя и несогласными. Слышал он также шепотки, что при первой жене, Анастасии, государь и впрямь мог считаться образцом супружеской верности, а «эта дикарка», видно, ему не по нраву, если, подвыпив, он готов взять всякую попавшуюся под руку бабенку.

Марья Темрюковна люто блеснула глазами:

– Он был верен в первую ночь, когда наслаждался моим девичеством. А потом… Он часто восходит на мое ложе, но с ним что-то сталось в последнее время. – Она опасливо оглянулась. – Я заметила… ему мало одной женщины. Бывает, я даже умоляю его оставить меня в покое. Я кричу от боли, а он снова и снова набрасывается на меня.

– Но ведь тебе нравится боль, – угрюмо пробормотал Темрюкович, которому было тяжело слушать откровения сестры – и не терзаться при этом ревностью.

Конечно, он знал, что жена должна покоряться мужу; к тому же, своими многочисленными благами Черкасские были обязаны именно умению Кученей ублажить своего венценосного супруга. Однако Темрюкович ничего не мог с собой поделать. Ведь прежде они были неразлучны с сестрой, став любовниками в ранней юности, лишь только начала кипеть кровь в еще полудетских жилах. Но потом, когда Темрюк Айдарович Черкасский задумал перебраться в Россию, он призвал к себе самую старую знахарку, о которой было известно, что она мастерски превращает потаскух в невинных девиц, и велел ей зашить ложесну Кученей, да так, чтобы никто и заподозрить не мог, что она давненько утратила девство. Князь Черкасский, который был старше дочери всего на пятнадцать лет (его женили совсем мальчишкой), и сам не мог спокойно смотреть на ее поразительно красивое лицо, у него тоже горела кровь при мысли о ее волнующем теле, но он понимал, что может найти утешение у других женщин, в то время как прекрасная Кученей принесет ему нечто большее, чем мимолетное наслаждение: богатство и высокое положение. После этого он от души выпорол сына и дочь: Салтанкула – чтоб не смел больше трогать сестру, Кученей – чтоб покрепче сжимала свои стройные ножки перед мужчинами. Обоих унесли чуть живыми. Знахарке же полоснули по горлу лезвием, дабы не сболтнула где чего не надо, и Темрюк Айдарович начал готовиться к переезду в Московию.

За хлопотами он не заметил, что дети его усвоили тяжелый урок очень своеобразно: Салтанкул наряжал сестру в мужской наряд и забавлялся с ней противоестественным способом, словно с каким-нибудь пригожим мальчишкой из горного аула, среди которых находилось немало желающих доставить удовольствие молодому князю. Кученей же страстно полюбила боль, и чем сильнее охаживал ее плетью брат, тем более был уверен в ее наслаждении.

– Он изменился, – продолжала Кученей. – Он очень похудел – ты заметил? Так меняются люди после какой-то тяжелой болезни. А он ничем не болел, только когда-то давно, еще до меня. Иногда чудится, будто его сглазили, а может, опоили каким-то зельем.

Темрюкович пожал плечами. Пожалуй, немало в Москве, в России, в Ливонии людей, которые не прочь были бы отравить московского царя. А уж тех, кто сопровождал каждый его шаг недобрыми помыслами, и того больше! Вполне может статься, что и сглазили. Ведь Кученей права: за последние два года царь подурнел собой. Некогда красивый, плотный мужчина, он усох телом и ликом, вдобавок бреет голову, как татарин, и в свои тридцать три года выглядит на десяток лет старше.

– Он стал таким злым… – Кученей зябко обхватила руками плечи. – Недавно нашел в светлице старую вышивку своей первой жены – как это я не выбросила ее, глупая! – ту, что Анастасия не закончила перед смертью. Туда была воткнута игла, он уколол палец – и набросился на меня с такой яростью, с такой злобой… Начал кричать, что я нарочно причинила ему боль. Подумаешь, боль! – Глаза ее мечтательно блеснули. – Всего-то и было, что маленький, совсем незаметный укол. И он все время боится, как бы его не отравили. Даже у меня ничего не ест – требует, чтобы на каждой трапезе присутствовал князь Вяземский. Тот пробует, только потом отведывает пищу царь.

– Я заметил, – кивнул Темрюкович. – На пирах теперь то же самое. Как бы он ни был пьян, всякое новое кушанье пробует сперва Вяземский. Царь верит ему да Малюте Скуратову, ну, еще Басмановым, а больше, кажется, никому.

– Больше всех он верит Бомелию, – усмехнулась Кученей.

Человек, затаившийся в сенях, при звуке этого имени нахмурился.

– С тех пор, как Бомелий выведал отравителей Анастасии, царь проникся к нему великим уважением. Смотрит ему в рот, ловит каждое слово. Когда не может уснуть, зовет Бомелия, и тот приносит ему какое-то питье, от которого государь почти сразу успокаивается.

– Вот об этом я и хотел поговорить с тобой, – встрепенулся Темрюкович. – Я тоже это заметил. Знаю, Бомелий частенько бывает здесь и веселит тебя своей болтовней. Этот человек может быть нам полезен.

– Чем? – распахнула его сестра свои прекрасные черные глаза.

– Именно тем безоглядным доверием, которое испытывает к нему твой супруг. Он ведь ничего не скрывает от лекаря, верно?

– Конечно. Делится с ним каждой малостью. Только вчера, будучи у меня, Бомелий рассказывал, как царь выражал ему свое возмущение. Воротынский-князь, сосланный в Белоозеро, прислал ему письмо, где жаловался на тягости своего заточения. О эти русские! – вдруг воскликнула Кученей презрительно. – Они даже не понимают, что такое ссылка! Ты думаешь, Воротынский пенял царю на пытки, унижения, которые ему приходится терпеть? Нет – поскольку его не бьют, не пытают, не унижают. Он жаловался на голод и холод? Нет – ведь он не голодает и не холодает. Хотя столом своим он все же недоволен. Об этом и было в письме. Не дослано-де ему двух осетров свежих, двух севрюг, полпуда ягод винных, полпуда изюму, трех ведер слив. Князь Михаил, страдалец опальный, бил челом, что ему не прислали государева жалованья: ведра романеи, ведра рейнского вина, 200 лимонов, пяти лососей свежих, двух гривенок[37] гвоздики, десяти гривенок перцу, пуда воску… Бомелий сказывал, что узнику идет еще и денежное жалованье! – Кученей захохотала, шаловливо обнимая брата. – О, я бы очень хотела оказаться в такой ссылке. Желательно не одна, а вместе с родичами… хотя бы с одним из них.

Темрюкович невольно отшатнулся. Он понимал, что сестра шутит, но не нравились ему такие шутки.

– Угомонись! – прикрикнул он, отбрасывая ее руку. – Сюда всякую минуту может кто-нибудь прийти, а нам еще есть о чем поговорить.

– О чем же? – Кученей пожала плечами и вдруг широко, по-кошачьи зевнула, показав розовый зев. – Ты хочешь, чтобы я приручила Бомелия, это понятно. Но как? Сделать его моим любовником? Он красив, велеречив и, наверное, знает какие-нибудь иноземные любовные хитрости. Думаю, он хочет меня, но вряд ли решится залезть ко мне в постель. Слишком боится царя.

– Он? Боится царя?! Но ведь это царь должен его бояться. Его жизнь в руках лекаря. Бомелий может дать ему какое угодно успокоительное, а если через несколько дней у государя на охоте вдруг закружится голова, он свалится с коня и сломает себе шею – кто заподозрит лекаря?

– Как это? – нахмурилась, не понимая, Кученей. – Как это можно подгадать?

– Человек должен уметь управлять случайностями, если не хочет пасть их жертвой, – усмехнулся Темрюкович. – Так говорят мудрые люди.

Человек, стоявший в сенях, с уважением кивнул. Он тоже слышал это восточное изречение и был всецело с ним согласен.

– И что потом? Ну, после того, как Бомелий управится со случайностями – вернее, с царем? – Кученей по-детски нетерпеливо дернула брата за рукав. – Ты хочешь… о Аллах! – Она всплеснула руками и восторженно уставилась на Темрюковича. – Ты хочешь, чтобы я была царицей?!

Она бросилась к Салтанкулу и, подпрыгнув, обхватила коленями его бедра.

– Я буду царицей! – горячечно бормотала она, вжимаясь грудью в грудь брата и впиваясь в рот губами. – Я буду московской царицей! А ты, мой любимый, милый, ты, душа моя и сердце, днем ты будешь сидеть на царском троне рядом со мной, а ночью спать на моем ложе. О нет, ты не будешь спать! Я не дам тебе уснуть ни на миг!

Салтанкул мысленно помянул шайтана и отца его иблиса[38] и сбросил сестру с груди, словно кошку.

С языка его рвались сотни бранных слов, но при виде ее разгоревшегося лица, при виде глаз, горевших любовью, он так и не решился их выговорить. О Аллах, сколько Салтанкул помнил себя, всегда светили ему эти черные глаза. Чего бы он только не сделал, только бы не отдавать ее этому русскому дьяволу, который сидит на троне! И что он только не сделает, чтобы его возлюбленная пери заняла то высокое место, которое подобает ей за ее красоту и силу духа!

– Кученей, ты – цветок моей души. Сердце мое разрывается от боли и ревности, но, чтобы сбылись наши мечты, тебе надо родить царю сына. Сына, звезда моя! И тогда, только тогда…

– Но у него уже есть сыновья, – она зло стиснула тонкие сильные пальцы. – Мой будет всего лишь третьим! Младшим! А какова судьба младшего сына, как не ждать, когда ему улыбнется случай?

– О-о, любимая… – тонко улыбнулся Темрюкович. – Вспомни, что я говорил недавно: надо уметь управлять случайностями. Вот для этого нам и понадобится Бомелий. Он ведь лечит не только государя, но и его сыновей. Они еще дети, а дети вянут как цветы и мрут как мухи.

Мария Темрюковна смотрела на брата, по-детски, изумленно приоткрыв рот.

Человек, крывшийся в сенях, медленно покачал головой и неслышно отступил от двери. Та закрылась. Он оглянулся на забившуюся в уголок перепуганную Грушеньку, приложил палец к губам и исчез в глубине сеней.

Боярышня истово закивала вслед: буду, буду молчать. Впрочем, она не расслышала почти ни единого слова из разговора царицы с братом, а если что и слышала, то не поняла. Мало ли чего они лопотали там по-своему? Единственное, о чем она могла бы проболтаться, это о том, что их разговор подслушивал царский лекарь Бомелий, но Грушенька была не так глупа и знала, что с этим человеком лучше не ссориться.

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Не напрасно ревниво щурилась Кученей при одном только упоминании княгини Юлиании: государь Иван Васильевич стоял перед невесткой на коленях и слезно молил ее не хоронить себя заживо в монастыре.

– Ты еще молода, – твердил он, глядя снизу вверх в ее потупленное, бледное, спокойное лицо, – твоя жизнь еще может измениться!

Юлиания мучительно сглотнула комок слез, ставший в горле. Останься у нее сын от князя Юрия Васильевича, хотя бы столь же увечный, как отец… о, положение ее было бы совсем иным, чем сейчас! Вдова при сыне – матерая вдова и уважаемая, полноправная женщина. Вдова без сына – сирота, она что дерево без корня, она равна с сиротами, убогими и калеками, а те все поступают под покровительство церкви, причисляются к людям богадельным. Ей некуда деваться, кроме как в монастырь.

Юлиания слушала бессвязные слова царя и размышляла, что место ей в монастыре еще и потому, что не счесть грехов ее – пусть только мысленных. Но ведь сказано же в Писании: кто прелюбодействует в мыслях своих, тот прелюбодействует и на деле. Не по силам пришелся Юлиании Палецкой тот короб, который она взвалила на плечи, как покорная дочь своего честолюбивого отца, выйдя за младшего царева брата. Жалость и нежное сочувствие к мужу, который дышал только ею одною, с годами сменились тайным, постоянно подавляемым отвращением. О нет, безропотный, горемычный Юрий Васильевич так ничего и не заподозрил до конца своей жизни, потому что Юлиания была слишком горда. Посторонний, недобрый соглядатай даже не подумал бы, что она тяготится своим жребием.

И только теперь она поняла, что гордость сия, вернее, гордыня сослужила ей плохую услугу. Такой преданной и самоотверженной жене, внешне нежно любящей своего супруга, одна дорога – под клобук. Попытайся она остаться во дворце на положении одинокой вдовицы, молва заклюет ее, ибо людям по нраву только чужие страдания и беды.

Немилосердна и завистлива к ней судьба, наслаждается ее горем и злорадно усмехается. Когда умерла Анастасия, был еще жив князь Юрий Васильевич, а теперь он отпустил, наконец, на волю свою страдалицу-жену – однако единственный мужчина, которого Юлиания тайно любила всю жизнь, уже не свободен.

Как ни крепилась она, как ни сдерживала слезы, они все же пролились. В ту же минуту царь вскочил на ноги и оказался рядом. Прижал к себе горестно сгорбившуюся фигурку, откинул ей голову и жадно поцеловал в неумелые, слабо приоткрывшиеся губы.

Сквозь пелену слез Юлиания изумленно смотрела на него. Говорили, Иван Васильевич дурен стал собой в последнее время, однако молодая княгиня не замечала ни морщин на его лице, ни набрякших подглазий, ни исхудалого тела. Даже его черных одежд – после смерти Анастасии Иван Васильевич так и не снимал скорбных одеяний – не видела. Перед Юлианией был тот же красавец и молодец, при одном взгляде на которого у нее всю жизнь заходилось сердце: в голубом, шитом серебряными травами кафтане, в серебряной шапочке с жемчужной опояской. В ухе качается золотая серьга, серые озорные глаза светятся близко-близко…

Она не видела его нынешним, как не верила ни единому лихому слову о нем. А слов таких в последнее время звучало множество, и долетали они даже до Юлиании, в ее скорбное, полудевичье-полувдовье затворничество при живом муже. Ничему не верила, ибо поверить было все равно, что утратить надежду на милосердие Божие. Вот и награждена она за любовь, вот и сбылись мечты: первый раз обнимают ее руки любимого, первый раз губы его касаются ее губ, а горячечный шепот сводит с ума:

– Я не отпущу тебя. Ты должна подождать, слышишь? Ты должна подождать! Бомелий говорил мне, что Кученей, то есть Марья, нездорова, долго не протянет. Скоро я буду свободен, и тогда… если я посватаюсь к вдове моего брата, никто не посмеет меня осудить. И даже если посмеют, мне наплевать на этот суд! Что мне люди, если у меня есть ты!

Он толкал Юлианию к лавке, а когда ноги ее подкосились, подхватил на руки и понес. Опустил, навис над ней, лихорадочно шаря руками по телу, не в силах справиться с застежками и добраться до вожделенной нагой плоти, потому что был слишком увлечен своими словами:

– Если б у тебя был сын, или будь ты хотя бы брюхата… Кто, какая бабка сможет определить, зачала ты нынче – или неделю тому назад, когда еще брат мой был жив? А вдруг перед смертью в нем проснулись силы, и он спал с тобою, как муж с женой? Ты останешься в своем дворце до разрешения от бремени. Моя жена не может родить, Бомелий сказал мне, что она бесплодна, а ты родишь мне еще сыновей. А потом, потом умрет Кученей, и мы…

Княгиня пыталась что-то сказать, но его губы не давали. А руки снова и снова искали дорогу к ее телу.

Юлианию затрясло от страха. Самым мучительным и невыносимым в ее жизни с мужем было даже не его безумие и вечные хвори. Самыми жуткими были минуты просветления. Тогда к нему вдруг приходили страстные желания, и он пытался добраться до плоти жены. И руки его точно так же бродили по ее дрожащему от отвращения телу, как бродят сейчас руки государя. Он хотел быть мужчиной, но по-детски отчаянно рыдал, когда оказывался немощен. Юлиании приходилось утешать и бессильного любовника, и ребенка одновременно. А муж, наплакавшись, забывал неудачу, начинал верить, что исполнил свой супружеский долг, и косноязычно бредил о тех детях, которые теперь народятся у них.

Это было страшнее всего. Это была пытка, крестная мука! И теперь та же боль терзала Юлианию, когда она слышала влюбленный бред государя.

Его слова всего лишь сказки! Сказки и бесплодные мечтания, подобные тем, что тешили его убогого братца. Опытные повитухи иглу в яйце видят, не то что определяют сроки беременности с точностью до одного дня. Да и не только в их прозорливости дело. Разве царь настолько забыл своего младшего брата и его немощи? А может быть, он вообще не знал, что, по строению своему, князь просто-напросто не способен был иметь сношения с женщиной? Грубо говоря, нечем ему было иметь это сношение, тем паче оплодотворить женское лоно, не пальцем же орудовать!

И вот вдруг княгиня окажется беременна… Да ее к позорному столбу поставят, ворота ее малого дворца измажут дегтем, как исстари метят ворота гулящих девок и баб. А когда родится сын, всякий сможет тыкать в него пальцем и кричать: «Ублюдок! Выродок! Блуднино отродье!» И никакая милость государева не поможет. Пусть новый митрополит, Афанасий, сменивший умершего Макария, смертельно боится перечить царю, но даже и он, при всей своей бессловесности, не потерпит такого бесстыдства во дворце. Ивана Васильевича просто-напросто предадут анафеме, от церкви отлучат, если он осмелится заговорить о браке с этой гулящей тварью, своей бывшей невесткою. А Юлианию сживут со свету…

«Ну и что?! – вдруг полыхнуло в голове. – Чем схоронить себя в келье, не лучше ли хоть раз в жизни глотнуть счастья полной грудью, а потом…»

Испытать любовь, зачать, вызреть вместе со своим дитятею, извергнуть его из чрева, выкормить и вынянчить, переполняясь счастьем материнства, словно переполненный спелостью плод, словно переполненная сладким вином чаша. И не все ли равно, что будет потом?

Тело налилось блаженной тяжестью. Чудилось, Юлиания умирает, но смерть была желанной. Ангельские крылья трепетали поблизости, изредка касаясь ее тела, пели небесные хоры. Нет, это легкие, теплые пальцы любимого друга ласкают ее, и слаще ангельских труб звучит его шепот – сказка о невозможной любви:

– Анастасия…

Она обмерла. Тело враз стало каменным, бесчувственным.

Так вот оно что!

Сдавленное рыдание сотрясло ей грудь.

Царь, сам испуганный этим именем, которое невзначай сорвалось с губ, привстал, вглядываясь в смятое горем женское лицо. С тоской ощутил, как уходит из плоти желание… словно вода в песок, невозвратно. Ушло и дарованное судьбою мгновение, когда можно было поймать за хвост самосветную птицу-удачу, свалять куделю небесным пряхам и спутать им нити. Ничего больше он не мог и ничего не хотел. Невыносимо стыдно было перед этой распластанной женщиной, которую поманил, как дитятю – сладким пряником, и обманул. Слеза, упавшая ему на руку, чудилось, прожгла до кости.

Он вскочил, оправляя на себе одежду, и вышел, втягивая голову в плечи, будто уличенный вор. Вслед неслись горькие всхлипывания. Он опустил глаза, чтобы никто не видел, как на них наползают слезы. Оплакивал Юлианию, безвозвратность ее пути в монастырь, неизбежность их вечной разлуки, и была особая, горькая, страдальческая сладость от того, что плачут они вместе.

Он не знал, что Юлиания оплакивает не только себя, но и его, государя. Рыдает от жалости к нему, вдруг прозрев любящим сердцем, что навечно обречен он искать в каждой женщине вторую Анастасию – но не отыщет ее никогда.

Спустя месяц Юлиания постриглась в Новодевичьем монастыре под именем инокини Александры.

* * *

Вскоре после ухода Юлиании царя постиг новый удар: стало известно, что из Литвы не вернется Курбский. Он открыто заявил о том, что порвал все связи с Московией и сделался подданным польского короля.

Этого давно надо было ожидать, и слухи о том, что князь Андрей Михайлович замыслил измену, носились в воздухе. Царь незамедлительно отправил на плаху его жену и сына. А что? Курбский ведь прекрасно знал, какая участь их ждет как родню изменника. Заботился бы о них – загодя вывез бы из Москвы. Сам-то ведь уже который год носа туда не казал, прекрасно понимая, что сразу угодит в застенок! В письмах честит государя зверем и убийцею, а сам, предатель, немало успел посодействовать тому, что наши дела в Ливонии снова пошли из рук вон плохо!

Боярство затаилось. Уже привыкли, что государь воспринимает их как некое единое существо. Когда говорил, точно вырыкивал: «Боя-ррре!..» – чудилось, поминает силу нечистую, имя которой – легион. Согрешил, выступил из воли царской кто-то один, а пороть будут всех. Со дня на день ждали новых гонений, очередного передела вотчин, а то и еще чего хуже.

Сначала стояло затишье, как перед бурей, и пот не переставал струиться по телам боярским. Безвестность и ожидание кары порою страшнее ее самой! Когда Дмитрия Ивановича Курлятева-Оболенского увезли со всем семейством в простых возках в монастырь, вздохнули почти с облегчением: ну, началось! Хотя, если рассудить, Курлятев-Оболенский тоже должен был головой думать. Ясно же, что первая молния ударит именно в него, самого ближнего среди бояр к приснопамятным Сильвестру и Адашеву, а также беглецу Курбскому. Мог бы подсуетиться, припасть к ногам царя, покаяться. Уже успели узнать: царь любит прощать, когда истово молят! Приблизил ведь к себе дьяка Висковатого, а тот прежде первым другом был Адашеву с Курбским. Но – покаялся и был прощен.

Иван Васильевич Шереметев-Большой тоже сплоховал. Не выдержал – чесанул к своему прежнему дружку Андрею Михайловичу в Литву. А давал же своеручную запись, мол, не примет на себя измену. И бояре за него ручались именитые. Разве удивительно, что клятвопреступника, схватив, повлекли в застенок, а дом разорили?

Вися вниз головой в оковах, Шереметев был пытан Малютой: куда кубышку-де припрятал? Место добру изменника – в царевой казне! Воевода молчал, бормотал что-то несусветное. Привели любимого брата Никиту, жгли огнем перед его глазами, душили чуть не до смерти – все равно молчал.

– Бывают люди, которым барахло милее родной крови, – вызверился Малюта.

Ивана Шереметева разложили на острой, горбом слаженной, пыточной скамье, привязали за руки и за ноги, до предела натянув все мышцы, и держали так, не давая шевельнуть ни рукой, ни ногой, почти сутки, не обращая внимания на его вой.

Тогда в застенок явился сам царь. Поглядел на бывшего воеводу и укоряюще покачал головой.

– Где добро твое? – спросил почти ласково.

– Оно руками нищих перенесено в небесную сокровищницу, ко Христу! – проблеял коснеющим языком Шереметев, и впрямь известный своими доброхотными даяниями.

Царь умилился и велел развязать его путы.

Малюта Скуратов вылупил глаза, но повиновался. Некоторое время назад было замечено, что всякое упоминание о богоугодных делах смягчает государя. Не зря же в Александровой слободе он, случалось, с утра до ночи стоял на молитве, столь истово отбивая земные поклоны, что на лбу шишка вскакивала.

Ивана Шереметева выпустили из заточения и вернули прежнюю должность. Правда, брат его Никита помер в темнице, однако ведь не бывает так, чтобы около огня ходить и совсем не опалиться!

Под Рождество 54-го года государь собрался в свою любимую Александрову слободу. Московское боярство потихонечку переводило дух: ну, хоть на святой праздник можно будет не опасаться за свои головы и отдохнуть от беспокойного, озлобленного царя, от коего теперь и не знаешь, чего ждать. Некоторых, правда, настораживало, с чего это царь собрался таким большим поездом. Он взял сыновей и царицу, прихватил иконы и кресты, украшенные золотом и дорогими каменьями, золотые и серебряные сосуды, все парадное платье, казну. Те бояре, дворяне и приказные люди, которые ехали с ним, также повезли, исполняя волю государеву, своих жен и детей. Служилые дворяне и дети боярские следовали со своими людьми, конницей и всем служебным порядком.

Едва царь покинул Москву, как ударила оттепель. Сделалось мокро и слякотно. Непогода и дурные дороги задержали царев поезд на две недели в Коломенском. Как реки вновь встали, государь поехал в село Тайнинское, оттуда – в Троицу, затем – в Александрову слободу.

И настала тишина. Ни известий от государя, когда намерен воротиться, ни приказов каких, ни вообще вести о том, жив ли он еще на свете. Прежнее облегчение постепенно сменялось растерянностью и обеспокоенностью.

* * *

А в слободе Иван Васильевич, словно начисто позабыв о своем царстве, жил тихой, смиренной жизнью. Ни свет ни заря шел с детьми звонить в колокол, молился с необыкновенным усердием, остатками трапезы щедро наделял нищих, которые во множестве собрались в слободу. В опочивальню уходил рано, и часто бывало, что слепые на ночь сказывали ему сказки, или призывал он к себе Вяземского, хорошо знавшего грамоте, и тот в сотый, а может, в двухсотый раз читал государю «Повесть о Петре и Февронии»:

– Однажды преподобная и блаженная Феврония для пречистого храма соборной церкви вышивала воздухи. Преподобный же и пречистый князь Петр прислал к ней, глаголя: «Дух мой уже отходит от тела, но жду тебя, ибо решили мы вместе покинуть мир сей». Она же отвечала: «Подожди, господин, пока дошью воздухи во святую церковь…»

Марья Темрюковна от этой тухлой жизни, от вынужденного затворничества и безделья, от скуки и отсутствия своих любимых «голубок» начала беситься, и бесилась она до того, что стала обмирать и выкликать. Иван Васильевич на жену откровенно махнул рукой, трапезничал отдельно от нее, только с детьми да Малютою, Вяземским и Басмановыми, а к Марье Темрюковне хаживал лишь по ночам, когда начинала одолевать переполненная семенем плоть. По пути заходил в задец – справить нужду. Собственно говоря, и с царицею на ее ложе он теперь не более чем справлял свою мужскую нужду!

Темрюковна чуть не каждый день призывала к себе лекаря Бомелия и донимала его вопросами, нет ли в ее худощавом, словно бы мальчишеском теле признаков беременности. Бомелий всякий раз с сожалением пожимал плечами и ответствовал, что ничего не находит. Но, если ее величеству угодно, он приготовит новое укрепляющее питье, после которого, возможно, у ее величества… Кученей, которая, совершенно как ее муж, пьянела от этого пышного титула и теряла всякое соображение, охотно соглашалась – и пила, пила, пила все новые и новые лекарские снадобья, удивляясь, почему они не помогают. Не меньшего удивления было достойно, что ей так и не удалось соблазнить Бомелия, чем Салтанкул, сиречь Михаил Темрюкович, был откровенно недоволен, обвиняя сестру в том, что она противится его воле. Впервые между братом и сестрой пробежала черная кошка…

Проведав царицу и простившись с ней, Бомелий тихо, бесшумно, порою оставаясь не замеченным даже часовыми, проскальзывал в государеву опочивальню, заранее зная, что увидит там: трепет свечного пламени вокруг ложа – и блестящие, бессонные глаза человека, лежащего в постели и дрожащего от страха.

Пока никто, кроме архиятера, не знал, что с некоторых пор главным чувством, жившим в душе царя, был страх. Днем он еще держался, отвлекаясь молитвами и мстительными размышлениями о том, как подчинить боярство своей власти, однако ночью…

Хуже всего было то, что Иван Васильевич и сам не знал, чего боится. Темноты и света, одиночества и многолюдствия, тишины и шума, молчания и разговоров, каких-то известий – и безвестности. Всего! От каждой малости окатывало тело то студеной водой, то кипятком, бросало в обильный пот.

При появлении архиятера царь сперва сжимался в комок, норовя спрятаться с его глаз, а потом садился в постели и начинал тревожно озираться, причем при каждом его движении металась по стенам большая, косматая и впрямь страшная тень его остробородой головы.

– Испортили, испортили меня, Бомелий! – бормотал царь, дико водя глазами по сторонам и комкая одеяло, словно умирающий, который обирает себя. – Страшно мне! Знаю, затаилось оно… моей смерти чает!

Бомелий подходил, глядел успокаивающе, согласно кивал – в такие минуты он остерегался противоречить царю. Лекарь отлично знал, кто такое это «оно», которого так сильно боялся Иван Васильевич. Все то же боярское чудовище, вроде сказочного Змея Горыныча, только голов у него не три, а великое множество. Как никогда раньше, воскресла в душе царя прежняя, детская ненависть к боярам, и его страхи были во многом страхами ребенка, который каждый день ложился в постель, не зная, доживет ли он до следующего утра.

Во многом… но не во всем. Была еще и другая причина.

Из складок своей одежды Бомелий доставал малую стекляницу и наливал оттуда в царев кубок несколько капель, разбавляя слабым сладким вином. Иван Васильевич пил, откидывался на подушки… пот на его лбу высыхал, дыхание выравнивалось, биение сердца утихало. Руки переставали терзать одеяло, а в глазах появлялось осмысленное и даже смущенное выражение. Бомелий придвигал к его ложу кресло, садился поудобнее, по опыту зная, что наступает время долгих бесед.

– Что ты даешь мне, Бомелий? – спросил однажды царь. – Что льешь в вино?

Лекарь помедлил, ибо открывший тайны свои подобен остриженному Самсону; потом все же решился, зная, что откровенностью успокоит царя и еще сильнее расположит к себе:

– Спорынью, ваше величество.

– Что-о?! – воззрился на него царь. – Но ведь спорынью беременные бабы пьют, чтобы скинуть плод!

– Истинно так, – словно бы в смущении, опустил голову Бомелий. – Но ведь вашему величеству это не грозит.

Иван Васильевич зашелся мелким смешком, блаженствуя, что страх, терзавший сердце, разжал наконец свою когтистую лапу. Душа наливалась прежней силой, уверенностью.

– А что, Бомелий, – лукаво прищурился на лекаря, – царицу ты тем же снадобьем пользуешь?

– Муж и жена – одна сатана, ваше величество, – не моргнув глазом, ответствовал лекарь и сдержанно улыбнулся, когда Иван Васильевич вновь захохотал.

В отличие от страхов государя, которые можно было усиливать, а можно и подавлять – смотря по желанию и необходимости, – его собственная опаска не так легко поддавалась укрощению. Звезды звездами, пророчества пророчествами, а что близ царя – близ смерти, это известно каждому русскому. Бомелий слишком долго жил в России, чтобы не вошла извечная народная осторожность ему в плоть и кровь. Он вспомнил, как царь при их первой встрече вспоминал индийских змеечарователей, описанных Афанасием Никитиным, и их обученных гадин. Бомелий, который каких только книг на своем веку не перечитал, знал, что немало факиров умирало, укушенных ядовитыми тварями, пока не обзаводилось чудесным камнем, который так и зовется – змеиным. Он вырастает у королевы змей под языком и обессиливает самый страшный яд. Вот таким змеечарователем перед корзинкой, полной черных гадюк, ощущал себя Бомелий во дворце, ну а змеиный камень ему заменяло полное доверие государя. Пока царь не заподозрит, что, кроме спорыньи, в состав успокаивающего напитка входят и другие снадобья, что напиток сей рассчитанно утихомиривает его на ночь, чтобы непомерно возбудить поутру, – до сей поры Бомелий может считать себя в безопасности. Но каждое лекарство имеет двойное действие, это известно всякому лекарю и даже знахарю, и, подчиняя московского царя воле иноземца, снадобье в то же время усиливало природную подозрительность Ивана Васильевича… Палка о двух концах – замечательно говорят русские!

– Ты уверен, что Марья не забрюхатеет? – прервал его мысли голос царя.

Бомелий важно кивнул. В этом он был совершенно уверен! Царь нипочем не желал иметь детей от Темрюковны. Сначала хотел – но потом забоялся соперничества сыновьям Анастасии. Бомелий, разумеется, не открыл царю тайных желаний царицы и ее брата. Ведь Кученей ничего дурного еще не сделала. И она была так хороша, так старалась вызвать у Бомелия страсть… Пожалуй, в конце концов Марья Темрюковна сочла его бессильным или же требенцем, сиречь кастратом, но уже просто не могла остановиться – и снова, снова пыталась его соблазнить.

Напрасно старалась, бедняжка. Снадобье из сырой тыквы, нижние половинки красных луковиц с молоком – да мало ли есть средств, приглушающих на время мужскую похоть! Правда, с каждым разом Бомелию приходилось принимать все больше этих зелий, и порою он с насмешкой думал, как бы и в самом деле не превратиться в добровольного евнуха. Но уже не мог лишить себя этого острого наслаждения: видеть царицу, которая ведет себя, как портовая шлюха. Или, если выразиться на более уместный здесь витиеватый восточный лад, – словно гурия, пытающаяся искусить праведника.

Итак, Бомелий молчал о тайных замыслах государыни. Но Иван Васильевич и сам был не дурак. Поняв, что на ложе Кученей он найдет только звериную страсть, но не отыщет нежности и понимания – то есть всего того, что щедро дарила ему Анастасия и чего он продолжал искать у других женщин, – царь изрядно охладел к жене и теперь не прочь был бы развязаться с ней. Но как? В монастырь за бесплодие, как некогда отец – Соломонию Сабурову? Можно бы, но больно хлопотно. Вот если бы…

Каждый из венценосных супругов тайком лелеял надежду на смерть другого. Дело, кстати сказать, на троне вполне обыкновенное, размышлял Бомелий. Стоит вспомнить хотя бы Генриха VIII Английского, который шестерых жен перетравил или головы им перерубил. При этом некоторые обвинялись в злоумышлении против государя и попытке его прикончить.

Едва Марья Темрюковна ощутит себя чреватою, как начнет искать способы убрать мужа и его сыновей. О, Бомелий не обольщался на свой счет: встретив прямое неповиновение, Кученей прихлопнет и его, как муху. Другое дело, что этого не может быть, потому что этого не может быть никогда: Кученей не суждено забеременеть.

Кто его удивлял, так это государь. Ну что ему мешает намекнуть лекарю на свое тайное желание избавиться от жены! Одно время заводил какие-то разговоры о ее больном сердце, но потом примолк. Лоно Кученей все еще манит его своими глубинами, и манит властно. Однако Бомелий не сомневался: рано или поздно он услышит чаемый намек, а то и прямой приказ от царя. И у него рука не дрогнет убрать с лица земли эту похотливую и опасную красотку. Тут он изобразил на лице внимание: царь снова заговорил.

– Почему с нами случается то, что случается, Бомелий? Почему каждый день мы совершаем именно то, что совершаем, а не что-нибудь другое? Ведь существует такое слово – если. Если бы мы сказали то, а не это, если бы повернули туда, а не сюда, если бы послушались того, а не другого, а то и не слушались бы вообще – наша жизнь сложилась бы иначе! Однако мы бредем своим путем, словно рабочая лошадь в наглазниках… Почему?! Только не говори мне, что на все воля Божья!

Бомелий мысленно покачал головой. Ну и ну… Он боялся этого человека, порою ненавидел его, порою презирал – но частенько, даже против воли, изумлялся его странным, непредсказуемым умом. А ведь это его дело – изумлять, пугать и настораживать. Ибо только на этом зиждется спасительное доверие к нему государя, а значит, и его, Элизиуса Бомелиуса, жизнь.

– Хорошо, – покладисто кивнул он. – Я отвечу иначе. На все воля звезд небесных, под светом которых рождается человек и которые наделяют его натуру теми или иными чертами. Скажем, вы, ваше величество, согласно законам зодиакальной астрологии и моей системы, основанной на халдейской нумерологии, находитесь под влиянием Урана, Солнца и Меркурия в зодиакальном знаке Девы, втором доме тригона Земли, которым правит отрицательный Меркурий.

– Девы? – перекосился Иван Васильевич. – Ты, Бомелий, ври, да не завирайся. Как это я – Дева?!

– Так сложились неумолимые звезды, – развел руками Бомелий. – Зато согласно другому гороскопу, основанному на исчислениях желтолицых обитателей древней восточной страны Чин, ваше величество – Тигр.

– Ну, это еще куда ни шло, – довольно кивнул Иван Васильевич. – Про этих зверюг я наслышан. Вроде бы у Афоньки Никитина читал, а может, еще где-то. Когтисты они, зубасты, кровожадны. Именно таким изображают меня бояре, правда?

– Вряд ли бояре ваши знают хоть что-нибудь об этих редкостных зверях, – увернулся хитрый Бомелий, и царь, оценив ответ, хмыкнул:

– Ладно. Так что там рассказывают желтолицые о людях-тиграх?

– Сравнение с Тигром лестно, – осторожно начал Бомелий, – однако вряд ли подходит для людей, рожденных совсем под другими звездами, чем жители страны Чин…

Правильно: если чего не знаешь – вали все на звезды! Они далеко, они стерпят. К тому же их неисчислимо много, а Элизиус Бомелиус – один. Не может же он вот так, честно и прямо, признать перед царем, что лишь краем уха слышал об астрологии восточных народов.

– Зодиакальная и халдейская астрологии вполне проникли в тайны влияния звездотечений на человеческие судьбы. Дева, или на латыни Virgo, – это не такой уж дурной знак, ваше величество. Это могучее созвездие северного полушария, куда заглянуло солнце в момент вашего появления на свет. Говорят, что под знаком Девы рождаются самые лучшие – и самые худшие образцы человеческой породы. Всякому своему начинанию они отдаются с глубокой страстью, но при этом не считают себя связанными законами и общечеловеческими канонами. Эти люди всегда ставят себя выше остальных, а потому никогда не следуют за толпой, они лучше погибнут в одиночестве, чем станут как все.

В глазах царя вспыхнул явный интерес. Ну, еще бы!

– А что ты там говорил про Уран? Про Меркурий? Это любовники Девы? – Иван Васильевич довольно хохотнул, а Бомелий подумал, что царь, пожалуй, недалек от истины, ибо и звезды, как люди, вступают меж собою пусть в недолгие, но бурные связи.

– Влияние Урана придаст вашим мыслям и поступкам такую оригинальность и независимость, что для большинства окружающих вы останетесь странным и непонятным человеком. Да и вам общение с обычными людьми никогда не принесет радости, вы будете раздражаться на каждый их шаг, просто потому, что они – другие. У вас никогда не будет близких друзей, и даже те, кому вы решите довериться, очень мало вам помогут. Ведь ваши взгляды настолько отличаются от общепринятых, что вам трудно прийти к согласию даже с вашей родней, даже с семьей.

Рот царя насмешливо скривился.

– Вот тут уж ты прав, Бомелий, – процедил он. – Ох, как прав…

– Вы обладаете исключительной силой воли и решительностью, но если время от времени не будете призывать на помощь здравый смысл, то создадите себе в жизни множество ненужных трудностей. Никогда не принимайте решений в пылу спора, ибо кипучая кровь дурманит вас и лишает трезвости. В жизни у вас будет больше недоброжелателей, чем у кого-то другого. Вам придется пройти немало испытаний, связанных с интригами и заговорами, направленными против вас. О вас будут рассказывать всякие вымышленные истории, вы будете снова и снова становиться объектом клеветы, наветов и сплетен, распространяемых из-за угла, вдобавок теми, кого вы считали своими друзьями. Всегда отыщутся люди, которые будут вносить путаницу в ваши намерения и мешать вам! Поэтому вам следует действовать в одиночестве, на свой страх и риск, полагаясь на собственную интуицию и способности. Только так вы сможете добиться успеха, но нужно закалить свою душу, чтобы зря не страдать от той немилосердной и суровой ругани, которая будет преследовать вас как при жизни, так и после нее.

– Да-а… – протянул царь. – То есть стенку лбом не прошибешь – так, что ли? Что бы я хорошего ни сделал, всегда отыщется тот, кто меня с назьмом смешать постарается?

– Отыщется, – кивнул Бомелий. – Это уж всенепременно! Однако если вы не станете поддаваться мнению окружающих, то обязательно добьетесь успеха.

– А долго ли я проживу? – с любопытством уставился на него царь. – Что звезды говорят про мои хворости? Стану ли я скрюченным старцем или помру еще молодым?

– Вы умрете в преклонные лета, ваше величество, – сказал Бомелий чистую правду.[39] – Что касается здоровья, то вы всегда останетесь загадкой для врачей. Вы будете подвержены непонятным, труднообъяснимым заболеваниям. И заболевать, и выздоравливать вы будете совершенно неожиданно, потому что ваше исцеление будет зависеть от состояния вашего духа гораздо больше, чем у других людей.

– Заба-авно… – протянул царь, уставившись на архиятера потемневшими глазами. – Поверить хочется – и тебе, и звездам. В преклонные лета преставлюсь, говоришь? Оно бы хорошо бы, но что, ежели кто-то мне до срока яду плеснет? Или с ножичком булатным подкрадется?

– Как же это возможно, ваше величество? – обиженно развел руками Бомелий. – Звезды не лгут! И вдобавок я же научил вас пить в сомнительных случаях только из серпентинового кубка. Никакой другой камень не обессиливает яды так действенно, как серпентин, иначе говоря, змеевик.

– А ежели кубок твой разобьется? – прищурился Иван Васильевич. – Да, кубок разобьется, а одна из тех звезд, которые определили мою судьбу, вдруг сойдет со своего места?

– Ну как это может быть, ваше величество?! – чуть ли не возопил Бомелий.

– Да запросто, – пожал плечами царь. – Ты что, никогда не видел, как падают звезды? По осени сыплются с небес, что горох. А ведь если по-твоему рассудить, каждая из них определяла чью-то судьбу. И выходит – что? Небесные узоры смешались, изменились, судьбы человеческие вкривь и вкось пошли? А также судьбы стран и народов?

Бомелий несколько опешил, однако пока он лихорадочно копался в возражениях, царь заговорил снова.

– Смешались и изменились… – повторил он задумчиво. – Вот об этом я давненько размышляю: что будет, если все в стране смешать, как… как смешивают воду с вином?

Иван Васильевич, приподнявшись на постели, взял с точеного столика большой, округлый кубок, искусно выточенный из зеленоватого, пронизанного темными жилками камня. Рисунок и впрямь напоминал змеиную кожу. Это и был камень серпентин. Налил в кубок вина из кувшина, а из другого, до половины наполненного водой, капнул несколько капель.

Омочил губы – и покачал головой:

– Все то же вино. Все то же!

Рука его задрожала, кубок накренился, и несколько капель сплеснулось через край. Мгновение царь тупо смотрел, как рубиново-красные пятна дрожат на алом атласе одеяла, а потом вдруг отшвырнул бокал с такой силой, что тот пролетел через всю палату, крутясь и выплескивая жидкость. Ударился о притолоку и раскололся на мелкие кусочки.

В то же мгновение дверь распахнулась, и в цареву опочивальню ворвался Малюта. Царь гневно махнул на него рукой – верный страж канул обратно, в тишину и темноту сеней, как призрак, уничтоженный вовремя произнесенным экзерсисом.[40] Все это произошло так стремительно, что Бомелий головы не успел повернуть, ошеломленно уставившись на мелькающие руки государя, ловя дикий блеск его глаз. Да что с ним? С чего это он так взъярился? Нет, не взъярился, а взбесился!

– Звезды, говоришь? Да какие там звезды? Всю мою жизнь одна только сила определяет мою судьбу, стоит на моем пути, как запруда поперек реки, терзает мое тело и душу, как болезнь. И это отнюдь не Божья воля, не произволение звездное. Бояр-ре! Они сгубили мать, они заедали мое детство, они обратили в свою веру ближних друзей моих, сделали их моими врагами. Нас было так мало – я, Адашев, Курбский да Сильвестр. Четыре капли на целую бочку крепкого, веками отстоявшегося боярского винища. Разве удивительно, что эта сила поглотила нас?

Иван Васильевич откинулся на подушку, вперив взор в потолок. Вновь его худые пальцы, с которых даже на ночь не снимался перстень с двуглавым орлом – новая государева печать, – впились в атласное, подбитое соболями одеяло. Заострился и без того острый, коршунячий профиль, и как никогда раньше Иван Васильевич сделался похож на умирающего, который беспамятно обирает себя.

Бомелий даже струхнул на миг, подумав, что, если московский царь сейчас, по расхожему русскому выражению, откинет вдруг копыта, его архиятеру солоно придется. Попасть в руки Малюте Скуратову – это последнее удовольствие, которое мог бы пожелать себе доктор медицины Элизиус Бомелиус! Звезды не должны так нагло соврать, но мало ли что бывает в жизни! Кубок-то драгоценный, серпентиновый и впрямь уже разбит…

Он кинулся к ложу государеву, однако отпрянул и тяжело брякнулся на пол, потому что Иван Васильевич внезапно перестал трястись, сел и вперил в своего до пота перепуганного лекаря хищный, но вполне осмысленный взор прищуренных глаз.

– А хрен вам в рот, бояре! – воскликнул он почти весело, и если правду говорят, что к райским высям иногда восходят наши земные словеса, то в это мгновение на своем розовом облаке смущенно рассмеялась блаженная Анастасия. – Хрен вам в рот! Ежели на бочку вашего тухлого винища да бочку нашей чистой, ключевой водицы взять – тогда как? А если две бочки? А три? А сотни три? Кто ваш тухлый винный привкус ощутит в этой новой смеси?

И он торжествующе захохотал.

Бомелий пытался подняться с пола, заботясь лишь о том, чтобы сохранить достоинство, и совершенно не подозревая, что вот в эту минуту, прямо на его глазах, из бокала вина и нескольких капель астрологических предсказаний, родилось существо, перед которым боярский Змей Горыныч должен был поджать хвост, словно безобидный, сонный ужик. Имя этому новому существу было – опричнина.

* * *

Спустя несколько дней, 3 января, по святкам, митрополиту Афанасию доставили в Москву царево письмо, прочтя которое он поседел на глазах. Государь писал, что бояре и приказные люди расхитили его казну после смерти отца его; что они самовольно разобрали себе и раздали близким своим поместья, вотчины и кормленное жалованье, а все-таки о государстве не радеют и от недругов крымского, литовского и немецкого не оберегают, напротив, удалясь от службы, чинят насилия крестьянству; духовенство, сложась с ними, прикрывает их вины, когда царь захочет их наказать. Терпеть изменных дел боярских государь долее не желает. Поэтому он оставляет свое царство и отъезжает поселиться там, где Бог наставит.

Вместе с этой грамотой царский гонец Поливанов привез и другую – к гостям, купцам и всему православному крестьянству. В этой грамоте государь писал, что на них гнева и опалы нет.

И содеялся в Москве великий всенародный плач и стенание великое… Царство без главы – вдовица горькая, сирота-безотцовщина! Порешили – и все, от первого боярина до последнего нищего были за то! – немедля отправить в Александрову слободу челобитчиков, чтобы государь гнев свой отвратил, милость показал и опалу свою отдал,[41] а государство бы свое не оставлял: владел бы им, как хочет. А изменников и лиходеев ведает Бог да он, великий государь. В их животе и казни его царская воля. Черные люди Москвы прибавляли, что они-де за изменников не стоят, а сами их потреблят.

Уже 5 января перепуганные челобитчики узрели царевы очи. Иван Васильевич сказал свое милостивое слово: он берет обратно государство, но только на следующих условиях.

На изменников и непослушных государю класть свою опалу, иных казнить без жалости, «животы и остатки их брать». Учинить в своем государстве опричнину[42] – особый двор. На свой и детей своих обиход взять 27 городов (Можайск, Вязьму, Козельск, Перемышль, Устюг и другие), 18 волостей, брать и иные волости, жаловать детей боярских и прочих лиц, которые будут в опричнине. Опричниками быть тысяче человек, поместья им дать в тех городах, которые взяты в опричнину, а прежних владельцев оттуда вывести. В Москве очистить для царя особое место под его двор и взять в опричнину несколько улиц московских и слобод подмосковных.

И так далее, и тому подобное… Неведомое еще существо постепенно обретало не только имя, но и вполне зримые очертания.

ЧЕРТОВА БАБА

Когда в начале февраля царская семья вернулась в Москву, Кученей радовалась так, будто с нее, с ее тела сняли волосяные вериги, которыми терзают себя некоторые сумасшедшие русские. Кремль, некогда казавшийся душной и не больно-то уютной тюрьмой, по сравнению с деревянным убожеством Александровой слободы был просто раем! А в раю, само собой, не без ангелов… Заскучавшие «голубки» восторженно встретили свою госпожу, и веселые игры возобновились. Однако, к своему великому изумлению, Кученей заметила, что забавы с красавицами ее почти не радуют. Словно бы что-то изменилось в ее теле, а вернее, в душе. Валяться на перинах с бабьем чудилось теперь пресным, словно несоленое мясо, а Кученей любила острые, жгучие приправы. Через несколько дней она заскучала в Москве так же, как скучала в слободе, и находила радость только в том, что изредка бивала своих сенных девок за малейшую оплошку. Очень хотелось отведать кровушки боярышень, но после того, как она однажды вытянула плетью Грушеньку Федорову, та без памяти убежала домой, забыв свой чин, и больше не появлялась в Кремле.

Кученей знала, что муж теперь только и ищет новых провинностей боярских, поэтому ничтоже сумняшеся нажаловалась ему и на строптивую девицу, и на ее отца, который не приволок дочку за косу в Кремль и не бросил к ногам царицы, а затаился вместе с ней в доме, покрывая паршивку. У Федорова, правда, хватило ума не жаловаться на бесчестие самому царю, но его и впрямь не было ни видно, ни слышно. Царь пообещал намять бока злокозненному боярину – но для начала подмял под себя жену, ибо дело происходило ночью в царицыной опочивальне.

Кученей лежала, со скукой глядя в сводчатый потолок. Бывали у супруга хорошие ночи, когда он старался не только семя сплеснуть, но и удовольствие жене доставить, но сия ночь к их числу явно не принадлежала. Заметив неудовольствие, Иван Васильевич взялся за плеть, но и верное, испытанное средство не помогло: Кученей только визжала как резаная да увертывалась от ударов.

Царь вконец разобиделся и ушел, плюнув на постель, а Кученей залилась злющими слезами. Убила бы кого-нибудь с наслаждением, да кого?! Разве что себя? Но себя было жалко…

Вот отцова мать Кученей – в ее честь Темрюк Айдарович и назвал любимую дочку, – после того, как овдовела, велела построить себе двор поодаль от своего аула. Когда женское одиночество становилось невыносимым, уезжала туда, и по ее приказу нукеры, преданные госпоже, как псы, приводили к ней на ночь красивых пастухов и охотников. Им завязывали глаза, и никто не знал, куда их ведут, с кем проведут они ночь. Если гость не мог доставить госпоже настоящее наслаждение – а по слухам, она была так неутомима и жадна до мужской ласки, что иные юнцы умирали в ее постели, – его убивали. Но за тем, кто уходил живым, строго следили, и стоило ему распустить язык, вскоре получал удар кинжала под ребро.

Вот если бы Кремль принадлежал ей, Кученей… Если бы все те молодцы, которых муж сейчас собирает вокруг себя, чтобы давить боярство, принадлежали ей! Среди них были такие красавцы, что у Кученей становилось мокро между ног при одном взгляде на них. Она вообразила, как ежевечерне заставляет их выстроиться на дворе и проходит вдоль ряда, вглядываясь в лица и выбирая себе любовника на ночь. Остальные, отвергнутые, смотрят с тоской, и тогда Кученей, чтобы никого не обидеть, зовет в свою опочивальню их всех… нет, она срывает с себя одежды и отдается им прямо во дворе, на жесткой, вытоптанной траве, на дорожках, усыпанных песком, и длится, длится бессонная ночь, когда молодые жеребцы чередуются возле ее тела, и длится, длится наслаждение…

Не будет этого никогда! Потому что такое возможно, если она овдовеет и получит в свою власть страну – вместе со всеми живущими тут мужчинами. Но для этого, говорит Салтанкул, ей нужно родить сына. А она не может, никак не может зачать! Вот и Салтанкул отдалился от нее, тоже занят этой опричниной, царь его жалует, а к сестре молодой князь заходит все реже и реже, о том же, чтобы заманить его на ложе, и вообще речи нет.

О Аллах, на что обрекла она себя, согласившись пойти за московского царя? Ее держат в клетке, в клетке! Здесь, в золоченой клетке Кремля, она и умрет, как умер, не вынеся неволи, любимый белый кречет…

Кученей вздрогнула, ощутив, как при мысли о смерти к ее лону прихлынула горячая кровь. Раскинулась, отбросила одеяло и долго гладила, ласкала свое точеное, поджарое тело, беспрестанно представляя смерть собственную и разных других людей, прежде всего – супруга, пока не получила наконец желанного удовольствия и не уснула, слегка успокоившись.

* * *

Утром, впрочем, царица вновь встала не с той ноги. Боярышня Федорова так и не появилась. Кученей, едва не лопаясь от злости, металась по палатам, раздавая направо и налево оплеухи, как вдруг сообщили, что идет князь Черкасский, – и она мигом ощутила себя счастливой.

Вошел Михаил Темрюкович. Кученей бросилась ему на шею и, не стесняясь своих женщин, припала к губам брата в самом пылком поцелуе. Но он с силой расцепил обнимавшие его руки и так стоял, сжимая тонкие запястья сестры. Лицо его было хмурым – таким хмурым, что царица встревожилась.

– Ты просила царя наказать Федорова? – сказал он сквозь зубы.

Кученей кивнула, с усилием высвобождая руки и начиная понимать, в чем дело. Ведь брат, кажется, заглядывался на эту пышнотелую русскую глупышку. Неужели?..

– Я заступился за Федорова… и его семью, – сказал он, значительно прищурившись. – Если тебя злит Грушенька, то оставь ее у отца. Сюда она больше не придет.

Кученей всматривалась в его лицо, все еще не веря.

– Так это правда? – спросила тихо. – Ты хочешь ее?

– Я хочу взять ее в жены, – спокойно сообщил Темрюкович. – И не желаю ссориться со своим будущим тестем. Поняла?

Кученей прижала руки к груди, внезапно ощутив там, на месте сердца, странную пустоту. В этой пустоте зарождалась тянущая боль. Боль была так сильна, что лишала сил, поэтому Кученей не набросилась на брата с кулаками, не схватилась за кинжал – хотя нет, ей же не давали носить оружие, кинжала не было! – или хотя бы за плеть, а только сказала презрительно – точно в лицо Салтанкулу плюнула:

– Ты не хочешь ссориться с Федоровым? Думаешь, он отдаст за тебя дочку добром? Глупец! Разве ты не знаешь русской боярской спеси? Да получив сегодня царево прощение, он завтра и головы не повернет в твою сторону! Тебе надо было дождаться, когда государь повлечет Федорова на расправу, а потом потребовать у него дочку в обмен на жизнь!

И зашлась тихим, издевательским, разрывающим душу смешком.

Темрюкович опешил. Аллах! Да он, не иначе, спятил! Сестра права, ох как права… единственно, чем можно добиться Грушеньки, которая с каждым днем становилась для него все желаннее, это хорошенько застращав ее неминуемой смертью отца. Ишак, какой же он ишак! Ведь царь твердо решил расправиться с участником старинного заговора против Глинских, конюшим Федоровым-Челядниным, а Темрюкович чуть ли не в ногах у него ползал, вымаливая прощение для отца Грушеньки. Наконец государь дал свое твердое слово, что не тронет Федорова.

И что? Теперь пойти к нему и снова унижаться, биться лбом об пол, вымаливая, чтобы он нарушил свое царское слово? Да вспыльчивый повелитель снесет голову своему шурину, и правильно сделает, ибо такой голове место не на плечах джигита, а в выгребной яме! И все из-за этой пригожей девки, Грушеньки, которую он вожделеет, словно околдованный шайтаном. О женщины, вы созданы на погибель роду человеческому! Если, на беду, одну из вас встретит праведнейший из праведных на мосту Аль-Серат,[43] то рухнет в глубины огненные, не дойдя до вожделенных райских врат!

Темрюкович растерянно смотрел на свои руки. Чудилось, Грушенька, которая была в них только что, растаяла, как снегурка по весне! Он так скрипнул зубами, что чуть не стер их в порошок. И девку потерял, и с сестрой поссорился. Она не скоро утихомирит ревность, не скоро простит его.

Шагнул к Кученей, которая неприступно вздернула голову, как вдруг в дверь ворвался его слуга Хаким, недавно окрещенный Савелием, и рухнул в ноги, закрывая глаза, чтобы не увидеть невзначай чего-то запретного в покоях царицы.

– Господин мой! Изволь выйти. Там к государю явился посланный… – Савелий едва не задохнулся от возбуждения и взвизгнул: – Посланный от князя Курбского!

Темрюкович вылетел вон – слуга не успел посторониться и был сшиблен на пол.

Черкасский бежал по переходам в царевы палаты, разрываемый изумлением и обеспокоенностью.

Посланный Курбского? Зачем? Беглый князь задумал возвращаться и извещает об этом государя? Прощения просит? Он что, обезумел, ведь его ждет казнь! При этом Темрюкович порадовался, что легендарный Курбский, известный своим умом и хитростью, допустил такую оплошку. Нет, его соперничества при государе опасаться нечего, царь люто ненавидит Курбского и все, что связано с его именем.

Темрюкович был так занят своими мыслями, что не сразу расслышал за спиной сбившееся дыхание слуги и его взволнованный голос:

– Господин мой! Царица…

Что там еще с этой вздорной бабой?!

Салтанкул в ярости обернулся – и едва не рухнул, увидев нагонявшую его сестру.

Аллах! А ведь женские покои уже остались позади, они уже вбежали в сени, переходившие прямиком в царские палаты. Как ни был возбужден Темрюкович, как ни спешил, он прекрасно понимал, что сделает с ним царь, когда узнает, что Салтанкул вытащил распатланную, кое-как одетую – не в чинном русском платье с фатой, а в обтягивающем черкесском бешмете! – простоволосую царицу на всеобщий погляд, на потеху ротозеям. При виде ее небось и про посланника от Курбского все позабудут, станут разглядывать шальвары Кученей, приманчиво выставляющие ее длинные ноги, начнут мысленно облизываться на царево добро…

Как бы не расстаться с головой царицыну братцу. Как бы и ей самой не залиться кровью. И кто осудит мужа, на месте прикончившего позорницу-жену?

– Вернись, немедленно вернись! – крикнул Салтанкул так злобно, как никогда не решался говорить с сестрой.

Что об стенку горох. Налетела на него грудью, бьется, словно птица о прутья клетки; глаза вытаращенные, безумные. Ошалела от любопытства? Чует кровь… да, его сестра всегда самозабвенно любила вкус и запах кровушки человеческой!

Нет, так просто ее не остановить. Темрюкович схватил царицу за плечо, отстранил от себя и, подавив короткий вздох сожаления, рубанул ее по горлу ребром ладони. Слегка, жалеючи… но для ее тонкой шейки хватило.

Глаза обесцветились, лицо вмиг побледнело и покрылось потом. Хватая широко раскрытым ртом воздух, завалилась назад, но Хаким успел подхватить. Ничего не понимая, уставился на господина.

– Неси ее в покои, – шепотом крикнул Салтанкул. – Скажи – сомлела-де, а пикнешь кому правду… простись с головой!

– Ни слова, господин, – бормотал Хаким, с усилием перехватывая худощавое, но отнюдь не легонькое, еще утяжеленное беспамятством царицыно тело. – Клянусь бородой пророка!

Салтанкул против воли ухмыльнулся. Уже который год, как и семья его, и приближенные, и слуги крещены, а в тяжелые минуты все еще приходят на язык прежние мусульманские клятвы, впитанные с материнским молоком. Ну что ж, эта божба куда крепче, чем упоминание святых апостолов или пророка Исы, возведенного православными в высокий чин сына Божия. Хаким будет молчать, можно не сомневаться.

И, мгновенно забыв о сестре, Темрюкович широкими шагами поспешил на парадное крыльцо, где уже было не протолкнуться от народу.

* * *

Иван Васильевич, ныне облачившийся с особенной пышностью, был не в легоньком терлике, какой он иногда любил носить дома и на охоте, а в синей с золотом парчовой ферязи да в серебряной шапке, опушенной соболем, так что его обритая голова была скрыта. Имея вид необыкновенно важный, опираясь на посох, он стоял под шатром крыльца, впереди всех. Вокруг теснились, стараясь оказаться поближе к царю, Малюта Скуратов, Алексей Басманов, Афанасий Вяземский, признанные любимцы; Никита Захарьин, брат покойной царицы Анастасии, появившийся недавно при дворе Васька Грязной, окольничий Головин, а также Василий Колычев, прозванный царем Умным за въедливый, быстрый и подозрительный ум, один из вдохновителей и руководителей опричнины, глава царева сыска; еще какие-то недавно взлетевшие до высот новые приспешники. Скромно сторонился остальных молчаливый Иван Михайлович Висковатый, ставший недавно главой Посольского приказа. Темрюковичу лишь с трудом удалось протолкаться вперед и занять место, приличное государеву шурину.

Внизу, под крыльцом, на белом просеянном песочке, который привозили для кремлевских дорожек аж с Воробьевых гор, стоял на коленях, склонив голову, худощавый незнакомец в дорожном платье служилого человека, но без оружия: чужих в Кремль с оружием не пускали. В простертых руках он держал запечатанное письмо.

– Встань, смерд, – приказал царь негромким голосом. – Кто ты есть таков?

Человек поднялся и сперва безотчетно отряхнул с колен белый песочек, а только потом взглянул на царя.

– Я есмь не смерд, а ближний человек князя-воеводы Андрея Михайловича Курбского. Имя мое Василий, сын Петров, от роду Шибанов.

– Да ты дерзец, как я погляжу, – не удивленно, не зло, а довольно равнодушно молвил царь. – И с чем же ты явился ко мне, смерд Василий Шибанов, ближний человек изменника и предателя князя Курбского?

Худое, с резкими чертами лицо Шибанова передернулось, глаза вспыхнули ненавистью, но голос звучал ровно:

– Господин мой, прославленный подвигами и честью воевода, письмо тебе шлет. Изволь принять.

– Письмо? – Царь вскинул брови, словно и не заметив, как Шибанов величает Курбского. – Ну давай, коли принес… нет, погоди! – Он резко выставил вперед посох. – А не отравлено ли письмо? Почем я знаю, чего ждать от Курбского! Возможно, он решил отравить меня, как некогда дружки его, злочестивый поп Сильвестр да проклятая собака Алешка Адашев, отравили жену мою, царицу Анастасию?

– Вольно тебе напраслину возводить на невинных, – ответил Шибанов, однако всеми было замечено, что при упоминании царицы Анастасии глаза его воровато вильнули. – Ты же видишь: держу я письмо сие голыми руками. Разве великодушный князь мой позволил бы мне смерть в руках держать?

– Да бро-ось, – лениво, словно от докучливо жужжавшей мошки, отмахнулся Иван Васильевич. – Что ли я Курбского не знаю?! Нашел великодушного! Великий вор и ворог государев, подлец из подлецов. Наслышан я, как бежал он из Дерпта: тайно, под покровом ночи, словно тать с места душегубства своего, бросив на произвол судьбы жену и малолетнего сына!

– Княгиня сама… – запальчиво начал было Шибанов, однако царь перебил его с той же ленцой:

– И об сем наслышан я. Курбский-де спросил у жены своей, чего она желает: видеть его мертвого пред собой или расстаться с ним живым навеки. А его великодушная супруга с твердостию ответствовала, что жизнь супруга ей драгоценнее счастья. Тут Курбский наш, благородный, заботливый муж и отец, простился с женой, благословил девятилетнего сына, заливаясь слезами, покинул дом, перелез через городскую стену, сел на коней, подготовленных верным слугой, – и, как заяц, дал тако-ого дёру!

Голос царя, постепенно возвышаемый, сделался громовым:

– Бла-го-сло-вил, видите ли. Заливаясь слезами, блядь этакая! Поскольку именно ты, Шибанов, был тем самым верным слугой, который помог ему бежать, скажи как на духу: долго ли те слезы катились по его поганому челу? Или они были столь же притворны, как былая дружба и верность его, как воинская доблесть и честь? А теперь порассуди, Шибанов. Если этот пес мог жену свою и чадо кинуть на расправу мне, зверю лютому, каким он меня теперь пред иноземцами выставляет, если он кровь от крови и плоть от плоти своей не пожалел, – так что для него жизнь такого ничтожества, как ты? Это я к тому, – вновь негромко и вполне миролюбиво добавил царь, – что послание сие все-таки вполне может быть насквозь пропитано ядом. Но ты не думай, я не боюсь ни тебя, ни твоего подлого господина. А посему – давай сюда письмо.

Он резко выбросил вперед руку.

Малюта Скуратов с озабоченным лицом сунулся было перекрыть путь Шибанову, однако царь нетерпеливо мотнул головой, и Скуратов не тронулся с места.

Шибанов осторожно преодолел два шага, отделявшие его от крыльца, поднялся на первую ступеньку, потом на вторую. Глаза его настороженно бегали, он чуял в показном спокойствии царя какой-то подвох, но никак не мог понять, чего ждать и опасаться.

Ему осталось либо протянуть руку с письмом снизу, с последней ступеньки, либо встать вровень с царем. Все замерли. Видно было, как раз или два дернулся от волнения острый кадык Шибанова, а потом посланный Курбского, мстительно поджав губы, все же поднялся на царево крыльцо, став против государя, и протянул ему запечатанный сверток.

В то же самое мгновение царь приподнял свой тяжелый посох и с силой вонзил завершавший его осн[44] в ногу Шибанова, пригвоздив его к полу.

Изо рта Васьки вырвался короткий вопль. Лицо его сделалось бледным, как у мертвеца, руки судорожно взлетели, однако тотчас упали. Он зажмурился, пытаясь овладеть собой, но остался стоять неподвижно, лишь изредка сотрясаясь крупной дрожью.

– Прими письмо, Иван Михайлович, – приказал царь, всей тяжестью опираясь на посох и глядя, как из пронзенного сапога Шибанова короткими толчками бьется кровь.

Висковатый выдвинулся вперед и вынул из безжизненно повисшей руки посланника послание. Его худые пальцы, унизанные, против общего обычая, всего лишь двумя или тремя перстнями, видимо дрожали.

– А теперь читай, – велел государь, отводя спокойный взор от Шибанова и глядя поверх его покорно склоненной головы.

Висковатый сорвал печать и лишь пробежал глазами по первым строчкам, как лицо его сделалось столь же бледным, как лицо раненого.

– Осмелюсь сказать, великий государь… – начал он умоляюще, но Иван Васильевич резко дернул головой, и в глазах его плеснулось бешенство:

– Читай! Кому говорят!

Висковатый покачнулся от его рыка и, подняв к глазам письмо, начал своим негромким, мягким, но звучным голосом:

– «Царю, некогда светлому, от Бога прославленному, – ныне же, по грехам нашим, омраченному адскою злобою в сердце, прокаженному в совести, тирану беспримерному между самыми неверными владыками земли. Внимай! В смятении горести сердечной скажу мало, но истину. Почто различными муками истерзал ты вождей сильных, знаменитых, данных тебе Вседержителем, и святую победоносную кровь их пролиял во храмах Божиих? Разве они не пылали усердием к царю и Отечеству? Вымышляя клевету, ты верных называешь изменниками, христиан чародеями, свет тьмой и сладкое горьким!.. Зато писарям своим царь наш очень верит и выбирает их не из дворянского рода, не из благородных, но больше из поповичей или из простонародья, а делает это из ненависти к своим вельможам, как будто, по словам пророка, „один хочет жить на земле“!»

– Довольно, – прервал Висковатого государь. – Довольно. Прочее понятно. Все то, чего ожидал я от Курбского: письмо ядом так и брызжет, пусть и токмо словесным. Но это лесфимия[45] и пустая ложь, которую надо в одно ухо впустить, в другое – выпустить. Каких вождей сильных и знаменитых истерзал я различными муками? Чью святую победоносную кровь пролиял во храмах Божиих? Намек на князя Репнина, что ли? Но чем виновен я, что был он убит по пути – по пути, заметьте! – к Божьему храму каким-то душегубцем? А из поповичей родом здесь кто? Откликнись!

Кругом молчали.

– Грязные, гнусные слухи распространяет обо мне твой хозяин! – обратился Иван Васильевич к Шибанову, который еле стоял, качаясь, как былина. – Не от него ли исходит клевета, будто я выколол глаза Барме и Постнику, двум боговдохновенным строителям моего любимого храма Покрова-на-Рву? Якобы возблагодарил я их за труд палачеством и мукою, дабы не могли они воздвигнуть второго такого же чуда на земле. Какая чушь! Какая подлая чушь! Признайся, Васька, и сия клевета – рукомесло твоего разлюбезного князя?

Бледные губы несчастного слуги слабо дрогнули, но ни звука не сорвалось с них.

– Его, его, не усомнюся! А как ты думаешь, Шибанов, – вкрадчиво спросил Иван Васильевич, – почему именно тебя послал ко мне Курбский? Тебя – вернейшего из верных, спасителя жизни его! – на верную погибель? Не знаешь? Ну так я тебе скажу. Ты был обречен с той минуты, как увидел страх на лице своего обожаемого князя. Вспомни, сколько раз он отступал пред ливонцами, сдавал им уже взятые с бою города! Да когда б не моя воля и непрестанные посылы в бой этих «храбрых воевод», они и палец об палец не ударили б! Ливония давно могла быть нашей, если бы воеводы мои были менее «храбры»! Ты ведь знаешь правду, Шибанов. Именно поэтому ты был обречен. И еще потому, что стал свидетелем и осуществителем подлых замыслов предательства Курбского и его клеветы на господина своего. Хуже! На Отчизну свою! Ведь клеветать на меня – значит, клеветать на Русь, ибо в глазах всего мира Московское государство – это я, царь Иван Васильевич. Позор человеку, который за тирана мстит Отечеству. Позор!

Курбский стыдился тебя, а значит, боялся. Он давно, давно замыслил избавиться от тебя, но подлая душонка подсказала ему, что дельце это лучше всего обтяпать иными руками, благо они уже обагрены кровью. Моими руками! И твой господин не ошибся, Шибанов, потому что я тебя, конечно, убью, хотя ты лучше князя своего, ибо остаешься верен ему, даже и обрекшему тебя на смерть.

Иван Васильевич улыбнулся, и губы его были столь же бледны, как у обескровленного Шибанова.

– И не только тебя… Нет ничего тайного, что не стало бы явным, и лишь только ты появился в Москве, об сем сделалось мне ведомо. Да неужто многоумный Курбский не подозревал, что я проведаю о твоем посещении Горбатого-Шуйского, Ховрина, Головина, Шевырева и прочих? Ты был у них с подметными письмами, каждый принял послания Стефана-Августа и Курбского, читал их и говорил с тобою о них. Все о многовластии, подобном польскому, мечтаете? А то многовластие не для нас! Русь в единый кулак сжать надо и держать крепко, не то распадется государство, яко кус, многократно изрезанный! – Он недобро прищурился. – Да ведь боярам на Отчизну плевать. Каждый на себя одеяло тянет, лишь о своем ломте грезит. У них было время донести государю своему о подлых, изменных замыслах и письмах Курбского – но никто не сделал этого. Ну что же… Их зароют в одну могилу с тобой, Шибанов, и все они могут поблагодарить за это твоего отважного и благородного господина, князя Андрея Михайловича… служителя сатаны!

Казалось, уже невозможно побледнеть сильнее, однако лицо Шибанова сделалось вовсе впрозелень при этих последних, исполненных едкой горечи словах царя. Он качнулся и устоял на ногах лишь потому, что Иван Васильевич еще сильнее налег на посох.

Позади Темрюковича возникло какое-то движение. Он обернулся и увидел, что толпа раздвигается, сторонясь неподвижно стоявшего окольничего Головина, так что вокруг него мгновенно образовалась пустота, словно вокруг зачумленного. Головин был лицом бел и мелко дрожал толстыми щеками, а к нему уже неспешно, словно зверь к обессиленной добыче, приближался Малюта Скуратов.

Иван Васильевич удовлетворенно кивнул, словно имел на затылке глаза и мог видеть происшедшее, не оглядываясь.

– Поднимите его на виски,[46] – равнодушно сказал он, выдергивая окровавленный осн из ноги Шибанова.

Василий тотчас начал заваливаться на подломившихся ногах. Два стражника подхватили его под руки, не дав упасть, и поволокли прочь, оставляя на белом песке красный след.

Вдогон гнали в тычки, словно последнего вора, окольничего Головина.

Царь проводил их взглядом и ушел с каменным лицом к себе в палаты.

Салтанкул, уж на что был крепок, внутренне поежился. Нет, не кровавая картина, только что увиденная, потрясла его! Предстояло идти просить прощения у сестры, и Темрюковича заранее потряхивало при мысли о том, что же потребует с него Кученей за прощение.

Конечно, он не знал да и не мог знать, что именно в это мгновение сделал первый шаг навстречу своей безвременной гибели.

* * *

… Вместе с князем Александром Борисовичем Горбатым-Шуйским вели на казнь семнадцатилетнего сына Петра. Следом влеклись его шурин Петр Ховрин, родом грек, окольничий Головин, князь Иван Сухой-Кашин и кравчий, князь Петр Иванович Горенский.

Поодаль шел князь Дмитрий Шевырев. Если прочих ждал топор палача, то для Шевырева был вытесан кол. В отличие от своих товарищей по несчастью, впервые заподозренных в измене, Шевырев дважды давал царю крестоцеловальную запись в верности и дважды нарушал свое слово. На князя Дмитрия, своего старинного друга, возлагал особые надежды Курбский, ему писал с особой доверительностью. Вот и смерть ему была приуготовлена особая.

Василия Шибанова в числе приговоренных не было: умер в застенке, ибо пытали его самолично Малюта Скуратов в переменку с Василием Умным, но если Умной был достаточно сдержанным, то из рук умельца Малюты редко кто выходил живым.

Несколько в стороне от Лобного места, с которого молодой Иван Васильевич некогда каялся перед народом и клялся быть ему царем добрым,[47] было устроено казнилище, коему впоследствии предстояло переместиться на Поганую лужу.[48] Царь стоял в одиночестве на возвышении, чтоб лучше было видно. Для его удобства рядом поставили легкое немецкое кресло, покрытое волчьими шкурами.

У подножия толпились самые верные, самые ближние слуги; здесь же был новый митрополит Филипп Колычев, сменивший слабосильного Афанасия. Его крупное, несколько одутловатое лицо было хмурым. Чувствовалось, что митрополиту не по нраву происходящее.

Поодаль, стесненная алебардщиками и копейщиками, клубилась толпа москвичей. Отчего-то предстоящие муки боярские вызвали у жителей столицы небывалое воодушевление. Люди давили друг друга, норовя протиснуться как можно ближе. Многие громогласно выражали недовольство, что на телах осужденных не видно ран и язвин: значит, их не пытали.

А зачем? Все семеро открыто признали себя презренными изменниками, состоявшими в связи с предателем Курбским и злоумышлявшими супротив государя, так что мучить их предсмертно не имело смысла.

Однако народ был недоволен. Женщины не отставали от мужчин и в выражении недовольства, и в любопытстве своем. Особым усердием отличалась какая-то сухощавая бабенка, судя по черному цвету одежд, вдовица – в низко надвинутой, словно бы слишком большой для ее головы шапке, прятавшая лицо в меховой ворот епанчи (день выдался не по-весеннему ветреным и студеным). Впрочем, несмотря на верткость и пронырливость, даже ей нипочем не удалось бы пробиться к вожделенному зрелищу, когда б не охранявшие ее с двух сторон два дюжих черкеса, которые, немилосердно распихав соседей, прочно закрепили за любопытной вдовой место сразу за оцеплением, напротив помоста, назначенного для казни.

Наконец царь вскинул руку – колыханье людского моря притихло.

– Приступайте с Богом, – буднично молвил Иван Васильевич и опустился в кресло.

Поп с причтом подошли к осужденным с последним целованием. Все были уже исповеданы и соборованы, однако не отказались прощально коснуться святого креста похолодевшими устами.

По знаку палача двое подручных схватили Александра Борисовича Горбатого-Шуйского и потащили к ступенькам помоста, однако сын его Петр вдруг ринулся вперед и преградил им дорогу.

– Батюшка! – выкликнул Петр звонким голосом, далеко разнесшимся над притихшей толпой. – Позволь мне первому!

Губы его задрожали, и всем стало ясно, как страшно юнцу не умереть даже, а остаться на свете одному, без поддержки и защиты.

Лицо князя исказилось мгновенной судорогой, но тотчас вновь стало спокойным.

– Смилуйся надо мной, сын, – сказал он негромко. – Да не зрю тебя мертвого!

Петр заморгал, пытаясь скрыть слезы, но все же кивнул покорно и отступил с дороги.

– Не печалься, – добродушно сказал один из стражников. – Тебе уж скоро, батюшка тебя дождется.

– Дождусь, – с любовью взглянул на сына Александр Борисович и твердо взошел на помост.

Перекрестился, глядя на небо, поклонился на все четыре стороны, встал на колени, опуская голову на колоду… палач глухо крякнул, вздымая топор.

По толпе пробежал ропот. Многие крестились, стоявшие ближе прочих загораживались руками, словно опасались, что на них упадут кровавые брызги. Однако вдовица в черной шапке даже не шелохнулась – самозабвенно смотрела на казнь.

Нетерпеливо топтавшийся внизу Петр взлетел по ступенькам, взял отсеченную голову отца, поцеловал в губы, улыбаясь взглянул в небо – и спокойно отдал себя в руки палача.

Молча, почти равнодушно, как бы не свою, приняли смерть и Ховрин, Головин, Сухой-Кашин и Горенский.

Шевырев видел смерть сотоварищей своих, крестился. Когда головы их отделялись от тела, лицо искажалось искренним горем, но страха на нем не было. Однако оставшись последним из приговоренных живым, он побледнел и с тревогой начал озираться, словно бы только сейчас осознав, что настал его час. Лоб покрылся каплями пота; князь начал громко читать канон Иисусу.

Палачи подошли к нему, принудили лечь ногами к колу и привязали к щиколоткам веревки, которые соединялись с упряжью двух лошадей. Кол своим толстым концом был уперт в широкое и толстое бревно, не дававшее ему сместиться.

Князь лежал зажмурясь, ерзая головой по земле и с силой натягивая на ноги длинную рубаху, в которую только и был одет.

– Чего прячешь, чай, не девка, – грубо сказал палач, задирая его рубаху, чтобы проверить, точно ли направлено острие кола. При этом он косил глазом на возвышение, опасаясь пропустить царева знака.

– Приступайте с Богом, – второй раз за этот страшный день сказал Иван Васильевич и облокотился на руку лбом, словно устал видеть нынче кровь.

– Трогай! – крикнул палач, и лошади пошли вперед, волоча тело Шевырева и насаживая его на кол.

Князь крикнул, сперва тонко, пронзительно, потом захрипел грубым, толстым, словно бы и не своим голосом.

Палач со злым лицом кинулся к своим подручным. Ему казалось, что они погнали коней слишком быстро, а по замыслу казнителя, колу следовало входить в тело жертвы медленно, неспешно разрывая нутро и причиняя самые сильные мучения.

Что он мог знать об этих мучениях!..

Кол установили, и казнимый с криком взмахнул руками, словно боялся сорваться с высоты. Все увидели, что по свежеструганному, белому дереву текут вниз потоки крови. Белая рубаха на подоле стала красной.

Голова князя бессильно свесилась на грудь, и палач беспокойно забегал внизу, вытягивая шею и с усилием вглядываясь в неживое от муки лицо. Он боялся, что несчастный уже испустил дух. Но вот искусанные губы Шевырева испустили стон, и палач с явным облегчением перевел дух. Жив, слава те Господи! Если повезет, проживет еще суток трое. Чем больше, тем лучше! Этот душегубец искренне желал сейчас своей жертве как можно более долгой жизни, ибо каждый час на колу длил страшную муку.

Царь все это время сидел, наполовину прикрыв лицо рукой. Как только кол подняли, встал и он, сняв шапку и осеняя себя крестом. Следуя его примеру, обнажили головы и немногие присутствующие здесь бояре. Они крестились истово, опричники же с неохотою, словно исполняя непонятную прихоть повелителя. Но никто и словом не обмолвился, лишь косились на бледное, с дрожащей нижней челюстью лицо государя.

Многие из людей, бывших на площади, становились на колени. Кое-где взвивался над толпой женский плач и причит, но тотчас затихал, словно плакальщице перехватывало горло.

Вдовица в большой шапке, внимательно следившая каждое мгновение страшной казни, столь старательно тянула шею, что та словно бы даже удлинилась от напряжения. Увидав кровь, потоками лившуюся по колу, она вдруг схватилась руками за горло и зашлась в коротких пронзительных воплях, причем ни слова в них нельзя было разобрать, потом стала рвать на себе одежду.

Охранники, поначалу малость опешившие от таких страстей, наконец опамятовались и, подхватив женщину под локотки, поволокли из толпы, причем дорога пред ними очищалась мгновенно, словно кислотой вытравленная, ибо народ русский испытывает к кликушам, сиречь, припадочным, бесноватым, брезгливое отвращение, а это, несомненно, была кликуша.

Женщина билась с такой силой, что дюжие молодцы едва удерживали ее. При одном таком рывке шапка свалилась с головы, и длинные черные косы посыпались на землю, словно клубок черных змей. Волосы были на диво молоды, ярки, хотя открывшееся лицо вдовицы оказалось сплошь испещрено глубокими морщинами. Один из охранников торопливо, кое-как нахлобучил ей шапку, и черкесы рысью понеслись прочь.

Иван Васильевич нахмурился, глядя вслед кликуше, потом пожал плечами и сошел с помоста, более уже не глядя ни на залитые кровью колоды, ни на кол, на котором сидел Шевырев.

Единственное, что сказал государь, уже входя во Фроловские ворота Кремля, это было:

– Пусть иноземцы вместе с Курбским верещат, пока не охрипнут, но за измену – смерть.

Голос его был уже тверд, лицо казалось спокойным.

Вслед за государем разошлись и остальные. Постепенно площадь очистилась и от народу. А злополучный князь жил еще до вечера, изредка приходя в себя и принимаясь с полуслова бормотать канон Иисусу.

* * *

Вечером того дня в царевых палатах, против обыкновения, было тихо. Впрочем, на завтра был назначен отъезд в Александрову слободу, и никто не сомневался: «поминальный» пир по изменникам пройдет там с надлежащей пышностью.

После раннего ужина в обществе одного только Афанасия Вяземского царь удалился к себе в опочивальню, лег и принялся ждать привычного посещения Бомелия. Лекарь нынче задерживался, но царь сначала не замечал затянувшегося ожидания: лежал, бессонно глядя на пламень свечи и думая какую-то думу. Изредка он хмурился и елозил по подушке затылком, словно качал головой. Его весь вечер не оставляла некая докучливая мысль, но была она до того несуразной, даже глупой, что Иван Васильевич упорно гнал ее прочь. Однако же она, зараза, все лезла да лезла…

– Да ну, чепуха, быть того не может! – вслух сказал наконец царь, вздрогнув от звука собственного голоса. Встревожился – и, опасливо косясь в темные, наполненные шевелящимися тенями углы, кликнул дремавшего за дверью Вяземского – нынче был его черед начальствовать над караульными.

– Поди-ка, Афоня, погляди, куда наш Бомелий запропастился, – сказал Иван Васильевич ласково. – Лезет в голову всякая дурь. Чую, не заснуть мне нынче без его питья ночного, пускай подаст незамедлительно.

– Щас я его за зебры приволоку к твоей милости, – буркнул высокий, полный, медлительный Вяземский, который испытывал, как прочие опричники, да и вообще все русские приближенные царя, понятную неприязнь к пронырливому иноземному лекаришке, пользовавшемуся при дворе огромным влиянием, и радовался даже намеку на то, что государь опалился на дохтура Елисея.

Иван Васильевич вновь принялся терпеливо ждать, отводя глаза от углов и зная, что скоро наступит желанное успокоение всем страхам, гнездившимся в тайниках души. Утишению этих страхов немало способствовала нынешняя казнь, ну а чудодейное питье Бомелия изгонит последние остатки их.

В сенях послышался возбужденный голос Вяземского, потом двери распахнулись, и появились двое: Бомелий и Афанасий, причем последний гнал доктора чуть ли не пинками и выражение лица имел при этом самое возмущенное.

– Прости, батюшка, задержались маненько, – сообщил Афанасий, увесистым тычком посылая доктора к постели царя. – Нипочем идти не хотел, сучий потрох. Уперся рогом: не пойду, и все тут!

Бомелий, удержавшись на ногах там, где любой другой, менее проворный человек распростерся бы на полу, стоял с неприступным, отчужденным выражением лица, не глядя ни на царя, ни на Вяземского, словно бы даже и не слыша оскорблений.

Дождавшись минуты тишины, промолвил холодно:

– Если я более не надобен вашему величеству, позвольте мне удалиться.

– Опять! – взвизгнул Вяземский. – Опять начал! Ты гляди, как осмелел, а?!

Он получил пронзительный, будто метательный ногайский нож, царев взгляд и заткнулся на полузвуке. Повинуясь сердитому взмаху руки, вышел, крайне обиженный, что царь не велел тут же, незамедлительно, перерезать горло поганому заносчивому немчину.

– Куда ты собрался удаляться, когда только что пришел? – недовольно спросил Иван Васильевич, сверля взглядом отчужденное лицо Бомелия.

– Я имел в виду, удалиться вообще от дворца, – пояснил тот прежним холодным голосом.

Царь так удивился, что даже не испытал гнева. Протянул:

– И впрямь осмеле-ел! А с какой же это радости – удалиться?

– Я так понял, что более не надобен вашему царскому величеству, – ответствовал Бомелий.

Иван Васильевич недоумевающе нахмурился:

– Ну, что такое? Будет передо мной выёгиваться, словно девка перед парнем, говори прямо!

Бомелий еще немного поиграл желваками, отчетливо видимыми на его худых, впалых щеках, но более жемчужиться[49] не стал, а просто сказал:

– Поскольку царица призывала к себе нынче какую-то женщину, известную травознайством и разведением бобов,[50] и та пребывала в ее палатах чуть ли не до самого вечера, а мне в посещении государыни Марьи Темрюковны было отказано, я и порешил, что ваши царские величества…

– Погоди! – перебил царь. – Что за женщина? Бабка, что ли?

– Бабка, – с брезгливым поджатием губ бросил Бомелий. – Знахарка, как называют таких женщин в России. Сущая ведьма, старуха, вся изморщиненная и поганая на лицо, приземистая и большеголовая, будто карлица, но одетая как боярыня: в отличной епанче и собольей шапке, шитой серебром. Однако я случайно заметил, как она сняла свой убор и почесала голову… оказывается, на голове сей старухи нет ни единого волоска!

– Как это? – растерялся царь.

– Очень просто, – пожал плечами Бомелий. – Знахарка была лысая, словно колено! Удивляюсь, как могла царица принять советы от столь омерзительного существа. Это просто непостижимо уму!

Иван Васильевич привскочил на постели. Расплывчатая, смутная мысль, терзавшая его последние несколько часов, внезапно приобрела четкие очертания – четкие до болезненности!

Не слушая более Бомелия, он слетел с ложа и, едва сунув ноги в татарские чувяки, накинув прямо на рубаху меховую безрукавку (ночью в кремлевских сенях и переходах особенно сквозило и задувало), схватил кованый свешник и ринулся к двери.

Вяземский, по обыкновению норовивший ни словечка не упустить из разговора государя с лекарем, а потому припавший к дверной щелке, получил резной тяжелой ручкой по уху и повалился на пол, зажимая кровоточащую голову. Царь подхватил свободной рукой полы рубахи, перешагнул через Вяземского своими длинными, голенастыми ногами, яростно отметя попытку какого-либо сопровождения:

– Я сам! Прочь пошли, псы! – и огромными шагами понесся по Кремлю.

Через несколько минут он уже был возле царицыной опочивальни. Замедлил шаги, приводя в порядок дыхание. Внезапно ворваться к жене все равно не удастся – в одном из боковых переходов царь приметил девку-караульщицу из числа Марьиных любимиц, которая со всех ног летела к госпоже: упредить о появлении грозного супруга. Так что теперь Кученей, конечно, лежит в постели, прилично вытянувшись и одернув смятую рубаху, одна. Не то чтобы царь опасался прямой супружеской измены – жить буйной черкешенке все же не надоело. Хоть она и распутница, каких мало, не посмеет привести к себе на дворцовое ложе мужика, а вот ее непотребные забавы с девками не обсуждает в Кремле только ленивый. Да и по Москве уже поползли слухи… Нет, Иван Васильевич не судил жену строго – не мог, поскольку и сам некогда оскоромился подобным образом, пусть и по пьяной лавочке. Он свято помнил Христовы слова: «Кто без греха, пусть бросит камень!» Сам он без греха не был, а потому камня, идя к царице, с собой не брал. Конечно, он совсем не желал застать ее за непристойным делом, а потому и переводил дыхание за дверью излишне долго, давая Кученей время соблюсти приличия. Чего не знаешь, не помешает, к тому же, у него была сегодня более весомая причина оттаскать супружницу за волосья… вот именно, за ее роскошные черные косы, более напоминающие клубок черных змей!

Толкнул дверь, вошел, но не то что слово сказать – даже глазом моргнуть не успел: вообще чудом удержался на ногах, потому что, завидев мужа, Марья слетела с постели, подобно стреле, и ринулась к нему. Обвилась, оплела, окольцевала всем телом, будто баснословная змея именем удав, описанная в «Хронографах»,[51] которая может обвиться вокруг несчастного путника и задавить его до смерти.

На какое-то мгновение Иван Васильевич просто-напросто опешил и остолбенел, а губы Кученей уже впились в его губы, язык тако-ое вытворял с его языком, ну а руки шныряли по телу, словно стаи птиц, щупая и тиская в самых непотребных местах. Давешнее желание крепко вздуть жену мгновенно сменилось совсем другим желанием. Стиснул в объятиях гибкое тело, но оно выскользнуло из его рук, и Кученей оказалась стоявшей пред мужем на коленях.

«Прощенья просит, что ли? – мелькнула недоуменная мысль. – Нашла время!»

Но она, не молвив ни слова, только издавая нетерпеливые горловые звуки, теребила, задирала его рубаху.

Снизу блеснули ее безумно блестящие глаза, влажные зубки. Слегка ужалила опаска: как бы не впилась этими зубками, как бы не откусила, потом ведь не пришьешь родимого, чай, не пуговица! – но тут же и отступила перед мощным накатом возбуждения. Иван Васильевич расставил пошире ноги, оперся о плечи жены. Ох уж это восточное распутство… сладостно оно, сколь сладостно!

Близость наслаждения уже отуманила ему голову, когда Кученей вскочила на ноги и дразняще уставилась в глаза. Потянулся к ней дрожа – увернулась. Но это уж она зря, потому что нельзя же довести мужика Бог знает до чего – и ручонки отряхнуть! В два счета сгреб ее, одолел и так отделал прямо на полу, что бабенка визжала от восторга тонким повизгом.

Не больно-то досуг было вслушиваться, что она там верещит, тут дай Бог самому успеть свое ухватить, но когда биение крови чуть затихло в ушах, до них против воли донеслись протяжные стоны Кученей. И холодок прошел по взопревшей спине Ивана Васильевича…

– Кровь… – сипела она. – Кровью меня обагри, дай его отрубленную голову, я буду целовать мертвые губы. Ну еще, давай еще! Крови! Больше крови! Убей! Убей кого-нибудь еще!

Не в силах слышать это, стиснул рукой ее горло, но на губах Кученей все так же пузырилась пена страшных слов. Понял: задави он ее сейчас, царица испытает не страх смерти, а еще более сильное наслаждение.

Тварь… черномазая горская тварь! Вот уж верно сказано: спереди любил бы, а сзади убил бы.

– Да неужто чрез естество человеческое ты родилась? – пробормотал, вглядываясь в красивое, жестокое, безумное лицо.

Ну что ж, говорят же: и змея красива, только зла. Не зря то и дело невольно сравниваешь Кученей со змеей!

И какое поистине змеиное хитроумие: переодеться в одежду какой-то знахарки, спрятать бабку в своих покоях, а самой, под ее видом, выйти из дворца, чтобы насладиться зрелищем казни. Жестокость тоже змеиная…

Он не сомневался более: Кученей была на площади. По сути, она сама в этом призналась. Бомелий знает, разумеется. Очень тонкий был намек, но прозрачный, как ключевая водица. А кто еще догадался? Может, и никто: царица предусмотрительно рожу размалевала – не узнать! Бомелий смолчит, это кремень. Остальные, если кто что заподозрил, тоже не осмелятся болтать.

Конечно, в одиночку царица не содеяла бы такого, наверняка не устоял пред сестрой Салтанкул. Он же дал ей сопровождающих черкесов. Глупец, да ведь этим себя и выдал! У кого еще в Москве есть черкесы, как не у Темрюковича?

По-хорошему, шурину тоже надо бы кол выстрогать за такие-то проделки. С другой стороны, Кученей ведь всю кровь высосет, если что не по ее будет, а Салтанкул всегда был перед ней слаб. Как и сам царь, впрочем. Пришел избивать, а вместо этого что начал делать? Стоит ли судить Темрюковича, когда все зло, вся гнилость в его распутной сестрице-кровопийце?

Иван Васильевич отпрянул от тела, ставшего вдруг омерзительным, хотел подняться, однако подкосила внезапная мысль: говорят же, жена да муж – змея да уж! А если и его кто-нибудь сочтет извращенным распутником, который возбуждается от вида крови, проливая ее лишь для своего удовольствия?

Сел, поджимая под себя застывшие ноги, растерянно водя глазами по темным углам, в которых опять начали копиться некие укоряющие тени. Вроде бы иные были безголовые, а головы свои отсеченные держали в руках…

Содрогнулся в приступе страха, но тут же овладел собой. С боярством нельзя иначе! Люди – они ведь добрым словам не внемлют, они только в Божьем храме смиренны, да и то до порога, как девка в тереме. Дай людям волю, такого натворят… всю страну по закоулочкам разнесут! С самого рождения человек подчиняется только одному сдерживающему началу – страху. Не зря же попы то и дело говорят о страхе Божием, но его Суд когда-а еще грянет. А царь – вот он, тут. Вместо отца народу своему и вместо Бога, ибо волен стращать, карать и миловать, подобно Всевышнему.

Миловать? Иван Васильевич хрипло хмыкнул. Да за что же миловать их, предателей, изменников? Держава для них – ничто, существует лишь свой удел. Да неужто никто из них не видит дальше своего носа? И неужто обречен зрячий всю жизнь оставаться одиноким и осуждаемым?

Лежавшая неподвижно Кученей шевельнулась. Под приоткрытыми веками вновь влажно блеснула похоть, но царя так и повело в приступе брезгливости. Такое ощущение, будто на месте казнилища сношаешься!

Вспомнились свои старинные, так и не утоленные мечты о женской жалости, которая и есть любовь. Да… Кученей тебя пожалеет, жди!

Вдруг Иван Васильевич понял – как прозрел: больше к жене прикоснуться не сможет. А, невелика беда: что баб, что девок охочих на свете – не счесть. Тем паче для царя. А царица… да пес ли с ней?

Встал и вышел, не оглядываясь, чувствуя себя грязным, опоганенным.

Не удивился и не возмутился, узрев под дверью Афанасия Вяземского. Опять подслушивал, конечно, только что он мог услышать? В мысли государя еще, слава Богу, никто не научился проницать чутким ухом!

– Афоня, скажи там, чтоб мыльню мне истопили, – нетвердым голосом сказал Иван Васильевич. – Помыться охота.

– Не тревожься, батюшка, – ласково ответил Вяземский. – Мыльня готова. Изволишь попариться или просто обкупнуться?

– Там поглядим, – Иван Васильевич оперся на плечо верного друга. – Ох, Афоня… Из ребра нашего сотворил Бог жену, и чрез нее же погибаем мы!

– Полно увыкать, батюшка, – журчал успокаивающе Вяземский, и царь подивился, как в этой луженой глотке, которая способна проглотить ведра хлебного вина и издавать наикрепчайшие матюги, от коих и у мужиков глаза к переносице сползались, бабы же вовсе с ног падали, – как, стало быть, в этой суровой глотке может зародиться столь нежное журчание, а в этой большой, лобастой голове – такое дружественное понимание. – Не зря сказано мудрыми: злой муж всегда лучше доброй женщины, а злая женщина злее всевозможных зол, лютее льва, ехиднее ехидны и всякой гадины! Небось злой бабы и сила нечистая боится.

– Ладно-ка, – уныло отмахнулся государь, но Вяземский продолжил:

– Было, было! Негде, некогда жил мужик с женой, а звалась она Лютра. И мало что кривая уродилась – такова была зловредна, такова поперечлива, что раз мужик не выдержал и утопил свою бабу. Только пришел домой, стук в дверь. Отворил – а на пороге кикимора болотная. Вцепилась в него:

– Житья в реке не стало от твоей кривой Лютры, теперь я у тебя поселюся.

И так пристала, что нипочем от нее не отчитаешься.

– Так и быть, – согласился наконец мужик. – Только сперва поможешь мне разбогатеть, а то видишь – гол я, как сокол.

И вот содеялась у одних богатых хозяев беда: завелась в доме кикимора. А ведь с такой гостейкой, известное дело, бед не оберешься! Посуду переколотит, кур передавит, куделю хозяйкину спутает, да еще и спать никому не даст: будет всю ночь выть нечеловеческим голосом и стучать коклюшками. И тут приходит к горемыкам наш мужик и говорит:

– Я вашу кикимору выведу.

Оговорил себе непомерное вознаграждение, пошептал чего-то – и впрямь: исчезла оттуда кикимора. Но через малое время завелась в другом доме! Опять кличут нашего мужика, сулят ему плату огромаднейшую, он появляется, кикимора – вон… Так и повелось. Скоро мужик стал на селе первым богачом. Тут кикимора ему и говорит:

– Надоело мне по чужим домам шляться, буду теперь у тебя жить. Ступай домой и жди меня.

Повесил мужик голову, сидит и плачет. Ну и надоумил его Господь…

Только кикимора в дверь, он к ней – и шепчет:

– Беда, беда! Кривая Лютра из воды вышла и домой вернулась!

Услышала это кикимора – и бегом от него! Кинулась в речку – аж брызги полетели во все стороны. Так мужик избавился от злой жены и разбогател.

Царь, от души хохотавший над байкою, замедлил шаг:

– Избавился от злой жены…

Слова эти невольно сорвались с губ. Иван Васильевич покосился на Вяземского, но опытный царедворец сделал вид, что ничего не слышал.

ИНОЗЕМНЫЙ ГОСТЬ

Бомелий неторопливо брел по Никитской улице. Вслед ему доносился двойной гром и бой – это на Фроловской, Никольской, Ризоположенной и Водяной башнях отмеряли время боевые часы.[52]

Улица Никитская, звавшаяся раньше Царицына, с переулками Кисловской слободы, была когда-то населена именно царицыным чином: служителями и служительницами, постельницами, швеями, детьми боярскими. Теперь левая сторона ее, если смотреть от Кремля, отошла от земщины и принадлежала опричнине. Эти границы, пролегшие там и сям прямо по телу города, разделившие жизнь на старую и новую, немало забавляли Бомелия. Да, решимости его подопечному-повелителю не занимать стать. Враз опалился на половину своего государства – и отделил опальных от призреваемых, хотя даже Ной в своем ковчеге не отделял чистых от нечистых!

Побродив еще немного по улицам, Бомелий свернул на восток, за Яузу, к Болвановке – Немецкой слободе. На него поглядывали косо: в Москве редко увидишь состоятельного человека, идущего пешком. Бояре считали хождение ниже своего достоинства, даже к соседнему дому подъезжали верхом, ну а новое опричное сословие вообще не слезало, чудилось, с коней, не расставалось с ними даже на ночь, как со своими знаками, привязанными к седлу: собачьей головой и метлой. Подобно псам, опричники должны были грызть врагов государства, а метлой выметать измену из страны.

Бомелий отправился пешком нарочно. Во-первых, из соображений пользы: засиделся он в государевых палатах, по Кремлю-то особенно не находишься, а чтобы не было презренного почечуя, как русские знахари называют геморрой, надобно почаще разгонять кровь в нижней половине тела. Во-вторых – из чистой вредности. Василий Умной-Колычев, не доверяющий, кажется, даже самому себе, непременно пустил за ним «хвоста». Так пусть же смотрок[53] Умного набегается власть за долгоногим лекарем! Бомелий давно уже привык, что за каждым его шагом следят, поэтому не дергался, не озирался глупо на всех углах: шел да и шел себе. А в самом деле – скрывать ему нечего. Испросил у государя позволения побывать нынче, первого мая, в Болвановке, где, по обычаю, ставят Майское дерево, – туда и направил стопы свои, наслаждаясь проблесками тепла (апрель нынче выдался холодным, только в самом исходе своем смилостивился, перестал дуть ветрами и сыпать снегами) и зевая по сторонам, как самый праздный обыватель.

Вот и Болвановка. Завидев высокий бревенчатый заплот, возведенный вокруг Немецкой слободы, Бомелий, неведомо почему, испытал некое теплое чувство. Словно завидел стены родного дома! Да, человека непременно тянет в свою стаю, он не может вечно ходить по острию ножа и при этом делать вид, что премного всем доволен, ваше величество! Надо иногда и снять с себя незримые путы сдержанности, содрать присохшую личину вечной многотерпеливой загадочности, хоть на час стать самим собой… если только удастся вспомнить, кто он на самом деле, если удастся сорвать все, все, все свои личины.

Бомелий вошел в ворота – и улыбка против воли взошла на его сведенное напряженной гримасой лицо. На плотно убитой площадке напротив кирхи уже стояла высокая прямая ель с обрубленными боковыми ветками. К дереву крест-накрест были прибиты тележные колеса и деревянные бруски, так что оно напоминало подбоченившегося человека. Кое-где развевались цветастые лоскутки, привязанные к колесам и сучьям. Вид у ели был странный и несколько диковатый, словно бы само дерево удивлялось, что оно здесь делает в таком виде.

Бомелий вздохнул, и улыбка сползла с его губ. Да-а… По законам празднества, Майское дерево следовало изукрасить сверху донизу. Не зря в Англии о разодетых девушках говорят: «Нарядна, как Майское дерево!» На нем во множестве болтаются яркие ленты, ствола не видно из-за цветов, кругом блестит позолоченная яичная скорлупа. Везде, перед каждым домом, в майский день стоят выкопанные из земли зеленые кусты, в изобилии убранные желтыми, непременно желтыми цветами, так что чужеземец может вообразить, будто кругом дома торговцев пивом!

Но все, что увидел Бомелий, это несколько зеленых ветвей, которые, наверное, выпустили свои листики, поставленные в воду, в домашние кувшины. На деревьях из-за необычайно холодной весны листочки еще не проклюнулись; даже невзрачные, хотя и очень нежные, пахучие белые цветочки, которые здесь зовутся подснежники, еще не выглянули на свет Божий в пригретых солнцем распадках. Что касаемо цветных лоскутков… после бегства из Ливонии обитатели слободы еще не успели нажить такого богатства, при котором не жаль рвать платье на тряпки и украшать ими какое-то дерево, пусть даже оно является символом удачи и грядущей роскоши.

Кроме того, пастор Веттерман не больно-то приветствует старинные языческие обряды. Конечно, он примет участие в праздничной пирушке и будет хлестать пиво, не отставая от своих прихожан, но лишь потому, что любит хмельной напиток пуще своей бессмертной души, а вовсе не из уважения к старинному празднику. Вдобавок он был не в духе, потому что вскоре предстояло отправляться проведать свою паству в Углич, Кострому и Нижний Новгород, где, по цареву приказу, поселились другие вывезенные из Ливонии немцы, а покидать насиженное местечко Веттерман терпеть не мог: настоящего пива где-то в Нижнем днем с огнем не сыщешь!

– Элизиус! – раздался громовой рев, и Бомелий, обернувшись, увидал Таубе, немецкого наемника, в числе нескольких других служившего теперь в опричнине. Таубе стоял на пороге пивной, а за его широченной спиной маячили веселые, раскрасневшиеся и порядком уже осоловелые Эберфельд, Кальб и Крузе – такие же наемники. Одежды их являла собой немыслимую смесь русского и рыцарского платья, однако из-под панцирей выглядывали все те же опричные метлы, при виде которых Бомелия явственно перекосило.

– Иди к нам, лекарь Элизиус! Будем пить за Майское дерево, за родную Швабию!

Бомелий с усилием растянул губы в подобии улыбки. За Швабию! Он бы выпил за родной Везель и родную Вестфалию, но не с этими исчадиями ада, которые льют кровь как воду, пользуясь попустительством русского царя и превосходя в жестокости даже Малюту Скуратова.

– Герр Таубе… герр Крузе, герр Кальб, герр Эберфельд, – чопорно кивнул он.

Таубе и прочие были уже слишком пьяны, но до Эберфельда, самого сообразительного и хитрого, кое-что дошло. Он принял на лицо приличное выражение почтения и отвесил поклон:

– Герр Бомелиус, окажите нам честь, – хотя бы одну кружечку настоящего пива в компании ваших земляков и единоверцев.

Бомелий едва удержался – не смерил Эберфельда подозрительным взглядом. Земляки – ладно, все иноземцы в России земляки, но вот насчет единоверцев?.. Наслышан Бомелий, что сей велеречивый немчин недавно, в доверительном разговоре, на которые всегда был щедр Иван Васильевич с чужестранцами, склонял царя к принятию аугсбургского исповедания,[54] однако «дохтур Елисей» как бы православный нынче?

Вот именно, как бы. А вдруг Эберфельд что-то прознал о прошлом, когда Элизиус Бомелиус входил в число вернейших последователей Игнатия Лойолы?[55] Нет, надо быть поосторожнее с этим болтуном.

Сели за стол, сдвинули кружки, провозгласили тост, сдули пену, глотнули. Бомелий отвык от пива и с трудом сдерживал гримасу отвращения. Горькая пакость! Квасок, смородинная наливочка или хотя бы романея куда приятнее. Не говоря уж о зеленом, иначе хлебном, вине, чистейшем, как слеза… Он поставил недопитую кружку и осторожно смахнул пену с усов.

Кругом веселились обитатели Болвановки. Бомелий с неодобрением косился на женщин, которые пировали вместе с мужчинами. Конечно, здесь только замужние дамы, однако не подобает почтенным особам… Он спохватился, усмехнулся, покачал головой. В этом кабаке он все равно что в Германии, а примеряет на местных обитателей русские обычаи. Да, Русь и впрямь вжилась в плоть его и кровь куда сильнее, чем хотелось бы, а главное, чем он мог себе позволить… Впрочем, все в пивной, мужчины и женщины, были одеты по-русски, а не на немецкий лад. Иноземцы, кроме воинских наемников, должны были носить местное платье, если не хотели подвергнуть себя посмеянию и презрению.

Внезапно он перехватил взгляд Эберфельда. Наверное, шваб давно уже смотрел на него, потому что сразу повел глазами в сторону, указывая на дверь.

Бомелий удивленно вскинул брови, но Эберфельд уже поднялся.

– Мне пора отлить, майне геррен! – провозгласил он громогласно. – Кто еще желает опорожнить свой мочевой пузырь?

– Да мы только что их опорожнили, – коснеющим языком пробормотал Таубе. – Не можем же мы все время стоять за углом со спущенными штанами! В конце концов, сейчас холодно!

– А что, ты боишься отморозить своего маленького дружка? – взвизгнул тщедушный Крузе, который, по слухам, имел столь могучий мужской орган, что о нем прямо-таки легенды слагались. – Да, тебе надо беречь свой недозрелый стручок!

Таубе был слишком пьян, чтобы обидеться, даже когда кругом захохотали. Разговор вмиг сделался общим – присоединились и сидевшие за соседними столами. Женщины поджимали губы и отворачивались, однако прислушивались с видимым любопытством и украдкой прыскали в кулак.

– Воля ваша, – упрямо сказал Эберфельд, – но я все же пойду. Вы со мной, герр Бомелиус?

Тот молча кивнул, поднялся.

Они вышли из общей залы, однако свернули не на улицу, а в боковую комнатку, где их встретил хозяин пивной – Иоганн.

– Как вы долго, майне геррен, – сказал он с укором, взволнованно тряся толстыми, багровыми щеками – непременной принадлежностью каждого любителя пива. – Наш гость уже, наверное, заждался.

Бомелий огляделся, но в каморке не было никого, кроме какого-то крепко спящего молодого, усатого человека в длинном черном плаще. Неужели это тот, ради встречи с которым Бомелий пришел в Болвановку?

– Господин ждет вас в надежном месте, – понял его недоумение Иоганн. – Это всего лишь ливонец, сопровождавший его от границы. Вы, герр доктор, наденете плащ и шляпу проводника, и брат Адальберт, – он кивнул на Эберфельда, – сопроводит вас к господину. А потом вернется к своим друзьям, сказав, что вы отправились посмотреть мою больную жену.

– Фрау Марта больна? – удивился Бомелий, но Иоганн хитро прищурился:

– Хорошая жена – это подарок от Бога. Она вполне здорова, но лежит в постели. Потом она долго будет рассказывать о вашем посещении и ваших советах.

Бомелий слегка улыбнулся. Женой Иоганна была та самая ослепительная красавица Марта, которую он некогда вылечил «от червя», прославившись на всю Болвановку – и на всю Москву. Он сам мечтал жениться на Марте, однако был слишком занят устройством своих опасных дел при дворе. А тем временем отец Марты отдал ее надежному, обстоятельному Иоганну. Прошло несколько лет, и от прежней красавицы не осталось ничего: они теперь с Иоганном – воистину два сапога пара, вернее, две пивные бочки, и давно уже при звуке ее имени не тянет сладко сердце.

Да Господь с ней, с Мартой. Куда любопытнее, что его Вергилием будет Эберфельд. Неужто эти намеки на единоверие были близки к истине?.. О-очень интересно. Выходит, что среди опричников-наемников есть некто, бесстыдно следящий за Бомелием и собирающий о нем сведения для своих зарубежных хозяев? Эберфельд бойко лопочет по-русски, пьет не пьянея, чем стяжал себе великую славу, а за кровожадность свою пользуется расположением самого Малюты Скуратова. Наверняка опричники почем зря откровенничают с ним, и Эберфельд даже быстрее узнает некоторые русские политические новости, чем государев архиятер. Возможно, как источник сведений о царском дворе, Эберфельд куда более ценен для человека, прибывшего нынче в Москву, чем Бомелий.

Лекарь встревоженно нахмурился. Как бы этот наемник не подсидел его в одночасье… Впрочем, тут же тень озабоченности сошла с чела врача. Как любят говорить русские, далеко кулику до Петрова дня. Никакому Эберфельду или Таубе не подобраться так близко к телу и душе государя, как это удалось сделать Бомелию. Никто не имеет на царя такого влияния, как его лекарь! Поэтому опасаться за свою карьеру совершенно нечего.

Он вздрогнул от звука приотворившейся двери. Вошла худенькая рыжая девочка лет шести-семи, сунула палец в рот и уставилась на архиятера огромными, слишком светлыми глазами. От этого взгляда его почему-то озноб пробрал, хотя ничего страшного в девчонке, конечно, не было: сиротка, приемыш Иоганна и Марты, только и всего.

– Анхен, брысь! – окрысился трактирщик, сделав страшное лицо, но девочка не испугалась: еще раз смерив Бомелия с ног до головы взглядом, подошла к нему, взяла за руку, принялась перебирать пальцы…

Бомелий брезгливо стряхнул ее маленькую чумазую ручонку с обгрызенными ногтями. Девочка, впрочем, не обиделась: видимо, привыкла, что ее гоняют все кому не лень. После нового окрика трактирщика она неторопливо вышла.

Бомелий тотчас забыл о ней. Следовало поспешить. Он скинул епанчу, богатую шапку и нахлобучил треух спящего, запахнулся в его плащ, а потом вышел из дому вслед за Эберфельдом, пряча лицо и старательно заплетаясь ногами, как следовало бы делать пьяному.

Не встретив на своем пути ни единой души, они вернулись к кирхе, но обогнули ее и вошли в неприметную заднюю дверку. Здесь было, чудилось, еще студенее, чем на дворе; отчего-то воняло мышами, плесенью и запустением. Чего ж другого ждать, когда пастырь не вылезает из пивной?! Бомелий разочарованно повел ноздрями, привыкшими к сладкому, тягучему и волнующему духу русских храмов: аромату кипарисного ладана и хороших восковых свечей.

Эберфельд сделал знак остановиться в низком темном коридорчике и громко кашлянул. Где-то неподалеку скрипнула дверка, а потом в полумрак упал узкий, косой лучик света.

– Туда идите, – шепнул Эберфельд. – Я постерегу. Если что…

Он поперхнулся, перехватив жгучий взгляд Бомелия. Никаких «если» не должно было быть, потому что если архиятера застигнут в лютеранской церкви в беседе с каким-то незнакомцем, даже не станут тратить время и дознаваться, о чем шла речь: сам факт вероотступничества будет налицо, Малюта и иже с ним с превеликим восторгом насадят дорогого друга Елисея на самый острый и тщательно оструганный кол, тут и заступничество государево не поможет… впрочем, он и не станет заступаться за ренегата. Здорово аукнется также всей Болвановке. Митрополит Филипп давно уже косит злым глазом на немецкие кабаки, в которых пьянствуют опричники. Не пощадят и наемников. Эберфельд должен это понимать, так что от него опять же не стоит ждать подвоха или прямого предательства. Словом, никаких если!

Бомелий, пригнувшись, вошел в каморку, слабо освещенную огарочком, и разочарованно вздохнул: человек, ожидавший его, сидел спиной к свету, и лица его нельзя было бы разглядеть, вдобавок оно глубоко упрятано в капюшон. Как и при прошлых встречах, в точности! И не понять даже, какого он роста и стати. Плечики узковаты – соплей перешибешь, как принято выражаться здесь, однако мощь его вовсе не в саженном развороте, а в этом вот перстне, который темно и тускло блеснул на худом, длинном пальце с аристократически ухоженным ногтем.

Бомелий склонился в самом низком поклоне, взял обеими руками прохладную сухую ладонь и приложился к перстню губами. Он и сам издавна носил такую же золотую печатку, только рисунок на ней был чуточку другой: не змея, как у гостя, а лебедь на щите, что для непосвященных, конечно же, затейливый узор, не более. Печатка теряется среди прочих, ибо у русских принято унизывать пальцы до самых ногтей. Вот и славно, что теряется… и вообще, лучше не носить ее ежедневно, надевать, только отправляясь на такие вот тайные встречи. Как говорят русские, береженого Бог бережет. Гости тоже не козыряют перстнями-знаками направо и налево: носят, повернув к ладони, показывая лишь избранным и посвященным.

– Сын мой…

– Отец мой…

– Обойдемся без церемоний и предисловий, – гость положил руку на его плечо, принуждая сесть на куцый табуретишко. Привыкнув к просторным русским лавкам, Бомелий с некоторым трудом умостился на нем, мысленно сравнив себя с нахохлившимся московским воробьем. – Донесения ваши я получал исправно, с точными сведениями военного характера благодаря брату Адальберту я также не испытываю затруднений. Поэтому поездка моя имеет цель чисто инспекционную и… эмоциональную, если так можно выразиться.

Бомелий насторожился. Ему уже дважды приходилось общаться с заезжим гостем, и беседы выматывали доктора необычайно – именно потому, что носитель золотого перстня не спрашивал ни о чем конкретно, к цифрам и фактам не больно-то прислушивался, вылавливая из ответов некую эмоциональную суть как происходящего, так и оценки его… словно бы проверял, отвечает ли настроение Бомелия предписанному настроению агента Ордена, или безусловная преданность его несколько поколебалась, размылась в чужой среде.

Ни о каких колебаниях речи идти не могло, однако Бомелий невольно подобрался, ибо гость имел взгляд столь пронизывающий, что ему мог бы позавидовать даже и царь московский, который гордился своим умением глядеть человеку в душу.

– Каково ваше мнение, сын мой, что именно все же подвигло Иоанна на создание оп-риш-нин-ны? – спросил гость легким голосом. – Только, во имя Господа, избавьте меня от расхожих истин о централизации и укреплении государства и искоренении боярской измены. Всего этого я уже вполне наслушался от брата Адальберта, который, кажется, научился у русских словоблудию. От вас же мне потребно нечто иное, нечто иное…

Бомелий едва подавил желание воскликнуть, что брат Адальберт совершенно прав. Но от него ведь иного ждут… Еще бы знать, чего именно!

– По моему мнению, все дело здесь в чувстве противоречия, – начал он неуверенно. – После падения Сильвестра и Адашева, перекормивших Иоанна своими наставлениями, ему было просто-напросто тошно от всяких поучений. Он сознательно стремился уничтожить, выкорчевать следы всяческого влияния прежних своих визирей, если применить турецкое словечко, – ну а потом уже не мог остановиться.

– Но, если употребить еще одно расхожее турецкое словечко, опричники Иоанна – те же турецкие янычары. В этом проявляется азиатская натура московского царя. Однако и в Азии, и в Европе аристократия всегда была оплотом трона, солью державы. Наш же герой словно бы задался целью непременно разбавить драгоценное вино водой, почерпнутой из грязной лужи.

Бомелий изумился схожести этого сравнения с царевым, употребленным на заре становления опричнины. Только государь называл боярское вино тухлым, а разбавившую его воду – чистейшей ключевой.

– Я бы сказал, духовные силы Иоанна были ослаблены, – произнес Бомелий, чувствуя себя отчего-то чрезвычайно глупо. Наверное, оттого, что впервые в жизни выступал в роли папаши, выгораживающего перед строгим учителем нашкодившего отпрыска. – И не было у него никого, кто их восстановил бы любовью и пониманием. Надо, однако, помнить, что Иоанн – не простой человек, который нашел бы после смерти супруги утешение в другой постели – вот и все решение вопроса. Он прежде всего государь, а уже потом – человеческое существо. Главная черта его – жажда безграничной власти. Только в утолении ее он мог найти исцеление своим духовным ранам. И при этом он бредит своей державою, ее мощью и силой. Ему нужна не просто власть – власть над сильной страной! Царствовать на задворках Европы – это его никак не устраивает. Что же касается грязной лужи… Понятно, что он предпочитает людей, которых сам выводит из ничтожества, ибо они благодарны ему, как здесь любят говорить, по гроб жизни и преданы поистине по-собачьи.

– Это их называет наш дорогой брат Андреас в своих пламенных посланиях царю «твои возлюбленные маниаки»? – усмехнулся гость. – Они-де сделали прокаженной совесть его души… Брат Андреас обожает такие бессмысленно-витиеватые выражения. Это, клянусь Господом, неискоренимо у московитов – даже у верных сыновей Ордена. Право же, нет другого народа, который питал бы такое пристрастие к выдумке и изворотливости речи!

Бомелий приложил все усилия, чтобы сохранить на лице равнодушное выражение. Брат Андреас… с ума сойти! Предатель Курбский – верный сын Ордена? Мало того, что тайный прихвостень католический, еще и тайный иезуит?! Вот за эти сведения, получи их царь Иван, он бы своего лекаря осыпал золотом от пят и до ушей. Правда, потом, опамятовавшись, саморучно подвесил бы его ребром на крюк и охаживал бы подожженным веничком, чтобы выпытать, откуда архиятер эти сверхценные сведения получил…

– Так как насчет силы их влияния? – Голос таинственного гостя заставил его отвлечься от ненужных мыслей. – Вы допускаете, брат Элизиус, что все эти маниаки, а проще говоря, косолапые мужики и впрямь прибрали Иоанна к своим немытым рукам и, образно выражаясь, задурили ему голову?

– Я бы посоветовал им не обольщаться, – бледно усмехнулся Бомелий. – Иоанн бывает излишне прост с подданными, излишне доверчив с ними, а в присутствии по-настоящему сильных людей он даже теряет иногда уверенность в себе – это его коренная черта. Но… все это ненадолго. Иоанн принадлежит к числу тех, кто видит глазами даже более того, что есть на самом деле.

– Вы намекаете на его врожденную маниакальную подозрительность? – Гость заинтересованно подался вперед. – Надо полагать, она усугубляется не без нашего… я хочу сказать, не без вашего личного участия, и отчасти вам московский царь обязан тем, что некоторые говорят о его коварном сердце крокодила? В Европе формируется устойчивое мнение, что капризность и заносчивость Иоанна беспрестанно берут верх над здравым смыслом. Это хорошо, это очень хорошо, брат Элизиус!

– Я делаю все, что могу, – тихо ответил Бомелий, с усилием подавляя гримасу отвращения, потому что во рту его вдруг появился омерзительный горький привкус. Собственное признание в том, что он, по приказу Ордена, день за днем и год за годом, медленно, но верно отравлял московского царя, разрушая его баснословно-могучий организм, оказалось на вкус тошнотворнее тухлых яиц.

– Только вы должны знать, отец мой… вы должны знать, что каждый, кто науськивает государя на своих врагов, используя его в своих целях, рано или поздно сам сделается для него врагом и поплатится за это. Так что пусть вас не удивляет, если в следующий ваш визит я не смогу явиться засвидетельствовать вам свое почтение, а преданный брат Адальберт сообщит, что архиятер Бомелиус умер на колу, на виселице или сложил голову под топором палача.

– Ого! – изумленно воскликнул его собеседник. – Дурные предчувствия? Гоните их прочь, сын мой, не позволяйте им разлагать вашу душу, не давайте им волю.

– Хорошо, не буду, – покладисто кивнул Бомелий. Он отлично знал, сколь скептически его высокоученый – и абсолютно неверующий! – собеседник относится к болтовне звездочетов, а потому не стал отягощать его слух рассуждениями о том, что, согласно собственноручно составленному гороскопу, срок его жизни настанет уже в 1575 году, так что мрачные предчувствия имели под собой самые веские основания. Возможно, конечно, ошибка в предсказании, два года туда-сюда… хорошо бы туда! Жизнь тяжела, но она еще не настолько утомила Элизиуса Бомелиуса, чтобы расстаться с ней без сожалений.

– Я имел в виду, – взяв себя в руки, продолжил он, – что не удивлюсь, если уже в скорое время с плеч самых ближайших друзей государя полетят их надменные головы. Достаточно будет самой малой оплошности, чтобы все эти басмановы, вяземские, скуратовы, даже черкасские покинули нас навеки. Царь же объявит об очередной измене и наберет себе новых фаворитов, чтобы подпирали его трон.

– А насколько твердо стоит этот трон, каково ваше мнение? – поинтересовался гость. – Не возмутится ли в конце концов народ, да и сами опричники, этой непрестанной прополкой царского окружения?

– Я думаю, в христианском мире нет государя, которого его подданные, дворянского и простого сословия, боялись бы больше и вместе с тем больше любили бы, – откровенно сказал Бомелий. Он уловил что-то вроде недовольного фырканья, но все же не мог удержаться и добавил: – В Кремле необычайно популярна история о турецком Махмет-султане, который, обнаружив злоупотребление среди своих вельмож, велел их живыми ободрать и сказал так: «Если обрастут телом опять, вина им отдастся[56]». Кожи их этот Махмет-султан велел прибить в судебнях и написать на тех кожах: «Без таковой грозы в царстве не можно порядок ввести. Как конь под царем без узды, так царство без грозы!» Недаром с легкой руки Иоанна его все чаще называют теперь Грозным, подобно тому, как называли его деда, Иоанна III.

– Махмет-султан… Царь Иоанн Грозный… – с отвращением пробормотал собеседник Бомелия. – Азиаты! Варвары! Сущие дикари! Цивилизованных людей, посещавших двор Иоанна, поражает царящий там дух высокомерия и тщеславия. Московиты горды и надменны. Они превозносят все свое и этим хвастовством и тщеславством думают придать достоинство своему царю. А ведь его жестокость потрясает нормальных людей.

Бомелий на самом кончике языка удержал вопрос: почему нормальных людей не потрясают костры испанской инквизиции, которая, к примеру, 12 марта 1559 года сожгла в Вальядолиде зараз сорок протестантов? Шведский король Эрик вместе с собственным Малютой Скуратовым – Персоном – не столь давно казнил в Стокгольме зараз 94 епископа и аристократа. Наместник герцога Альбы Нуаркарм уничтожил в Гарлеме двадцать тысяч человек! Кардинал Ипполит д'Эсте приказал выколоть глаза родному и любимому брату Джулио. Облаченный в белые шелка влюбленный король Генрих VIII вел к алтарю Джейн Сеймур на другой день после того, как приказал обезглавить Анну Болейн… Ничего, «нормальные люди» как-то пережили это! А стоит чему-то подобному появиться в России…

Бомелий сказал – как мог мягко и убедительно:

– Милосердие несовместимо с властью. Человек, сидящий на троне, словно бы отрывается вместе с ним от земли. Боль и страдания людей перестают для него существовать. Все это – ничто по сравнению с его волей. А что касается жестокости… быть может, Иоанн так жесток лишь потому, что его соотечественники не научены другому языку? После татарского завоевания они сохранили устойчивую привычку к самым сильнодействующим средствам, более слабыми и деликатными их просто не проймешь!

– Адвокат дьявола, – пробормотал гость, усмехнувшись, но его усмешка была не больно-то весела. – Слышите, брат Элизиус? Вы – адвокат дьявола![57] – И вдруг сорвался почти на крик: – Все эти средства Иоанна для русского народа – что мертвому припарка! Никогда и ничто не пойдет на пользу Руси, ибо люди слишком спесивы и завистливы, каждый из них думает лишь о том, чтобы сосед не оказался богаче его. Иоанн прав: невозможно воздействовать на русского цивилизованными убеждениями – лишь страхом и побоями. Но тот, кто растопчет все законы и благодаря этому добьется величия своей страны, прослывет злодеем и тираном. Вот в чем наша цель, брат Элизиус. Вот в чем наша великая и высокая цель, поставленная перед нами Господом нашим Иисусом Христом и всей Европой! С одной стороны, мы должны непрестанно пробуждать в Иоанне свойственную ему от природы жестокость и подозрительность, сводя на нет все наилучшие изменения на Руси. С другой – мы должны искажать перед всем цивилизованным миром облик московского царя, обесценивая его достижения и преувеличивая промахи. О, поверьте, брат Элизиус! Я обладаю даром предвидения. Я предсказываю: настанет день, когда русские сами, своими руками смешают имя своего великого царя с грязью, забыв, что они – кровь от крови и плоть от плоти его, а на каждого, кто попытается облачить его в белые одежды праведника или хотя бы очистить его имя от грязи, станут смотреть, как на зачумленного. Нас с вами в те времена уже давно не будет на этом свете, брат Элизиус, сама память о нас, вполне возможно, сотрется, однако души наши будут блаженствовать в такие минуты, ибо мы с вами рождены на свет не для чего иного, как уничтожения этого вселенского неодолимого зла – Русской земли. И когда она окончательно погибнет…

– Русь никогда не погибнет, – с невыразимой тоской промолвил Бомелий. – Никогда!

Молчание показалось ему вечностью.

– Бог с вами, сын мой, – сказал наконец его собеседник с поистине отеческой ласковостью. – Вы совсем устали, вы утратили силы… Но ни в коем случае нельзя, чтобы вы утратили веру. Вы должны верить: все, что мы делаем, мы делаем для вящей славы Божией! Ad majorem Dei gloriam![58]

– Ad majorem Dei gloriam! – подхватил Бомелий, с трудом шевеля пересохшими губами. И снова тошнотворный, неискоренимый вкус наполнил его рот. Это было похоже на отравление – вот именно, на тяжелое, смертельное отравление. Ибо от предательства нет противоядия, а звезды никогда не лгут.

КАК ДАНИЛА РАЗБОЙНИКОВ СВАТАЛСЯ

Кученей стояла у стены, тесно прижавшись к ней лицом, и сосредоточенно смотрела в малый глазок, позволявший видеть все, что происходило в соседней горнице. В обычное время глазок этот был прикрыт сборками зеленой камки, укрывавшей стены, и мало кто знал, где скрыто потайное отверстие. С противоположной стороны вообще ничего нельзя было разглядеть на щедро размалеванной узорчатыми травами стене, так что царица вволю могла разглядывать высокого молодца в праздничной одежде. Пшеничные кудри его вились кольцами, по-девичьи яркие губы были окружены молодыми усами. Синий кафтан, полы которого были обвиты серебряной канителью, туго облегал широкие плечи и сходился на тонком поясе, охваченным шелковым кушаком.

Кученей медленно улыбнулась: ей очень понравилось то, что она видела. Век бы стояла да глядела на этого красавца! И стоило немалых усилий скрыть улыбку и отойти от глазка с недовольным и хмурым выражением лица.

Поджав губы и не удостоив взглядом молоденькую девушку, которая, тиская в руках вышитый платочек, с трепетом взирала на царицу, она подошла к окну и опустилась в свое любимое кресло с удобными подлокотниками. Подперлась ладонью и придала своему лицу выражение самой глубокой задумчивости. А перед глазами так и сияли ясные голубые глаза молодца, рдели его вишневые губы, манил к себе стройный стан… Кученей стало жарко, и она зло оттянула от горла тугое ожерелье.

На ней было тяжелое парадное царицыно одеяние и убор – по счастью, еще не самое торжественное платье, а чуть попроще, для так называемых малых выходов, – но все равно: Темрюковне чудилось, будто шея ее сдавлена рогатками, руки-ноги в оковах, а тело увешано многочисленными веригами, какие, по слухам, носит в последнее время государь вперемежку с баснословными драгоценными крестами. Рассказывали, что в своей Александровой слободе он порою вообще не снимает монашеского платья, а опричников величает братией. Вяземский у него келарь, а рыжий, словно бы вечно окровавленный Малюта – пономарь…

Да, все это долетало до Кученей лишь в виде слухов и сплетен. Сама она давненько не видела супруга. Попыталась вспомнить их последнюю встречу, но так и не смогла. Он почти не выбирался из слободы, выстроил там настоящий городок, вполне приспособленный для жизни: оттуда и управлял государством, и даже бывая наездами в Москве, не встречался с женой, не говоря уж о том, чтобы навещать ее опочивальню.

Да она не больно-то горевала, хотя как бы считалась сурово наказанной. Ох, крепко тогда досталось им с братом! Салтанкул не раз говорил, что сам не верит, как остался жив после разгула государева гнева. Уж думал, будет убит за потачку царице… но ничего, обошлось, Темрюкович сохранил и милости, и почести – прежде всего за то, что был жесток и беспощаден, а царю нравились люди, жестокие и беспощадные к боярству.

Кученей боялась, что брат от пережитого страха закается бывать у нее. Но нет: гроза, пролетевшая над головой, однако не опалившая, даже приободрила Темрюковича. Азиат до мозга костей, он мог уважать и почитать лишь жестокость. Малейшее проявление милосердия и снисходительности, пусть даже к нему самому, порождало в его душе отнюдь не благодарность, а нечто вроде снисходительного презрения. По мнению Салтанкула, царь должен был удавить Кученей ее же косами, а брата-пособника прибить посохом или пронзить ему сердце, как пронзил тем же посохом ногу Ваське Шибанову. Салтанкул уверовал в собственную безнаказанность, уверовал, что своим царь спустит все, – и отныне, потворствуя опасным прихотям сестры, испытывал особенное наслаждение. Он как бы обрел власть над человеком, который держал в своих руках жизни и смерти других! Прежде Салтанкулу ничего подобного ощущать не приходилось.

А что до Кученей… Ей шел двадцать пятый год, и она с ужасом обнаружила, что жизнь кончается: стала старухой, так и не узнав счастья. Сначала, после ее выходки во время боярской казни, было особенно тяжело. С царицы не спускали глаз, стерегли каждое ее движение. Она затаилась, ждала. Знала: русские ленивы и доверчивы, их легко обмануть показным смирением. Главное – суметь вызвать жалость к себе, и от тебя очень скоро отстанут все придирчивые придиры. Так и получилось. Теперь караулы от ее дверей давно были убраны, царь своим небрежением к жене отбил охоту стеречь ее даже у самых ретивых. Но если супруг думал, что черкешенка из рода князя Инала будет покорно смиряться с судьбой, он ошибался!..

В последнее время самым любимым развлечением царицы стало смотреть женихов. От веку дворцовые девушки должны были приводить присватавшихся к ним на царицыно погляденье. В назначенный день и час будущий жених являлся в укромный покойчик и там высиживал на лавке или метался из угла в угол, зная, что в это время его придирчиво озирает из соседней горенки сквозь потайное отверстие в стенке сама государыня. Явиться собственнолично она могла только перед очень знатным человеком либо близким к царю, ну а женихов всяких там сенных, да горничных девок, да постельниц с вышивальницами смотрела потаенно.

Больше всего Марья Темрюковна радовалась, когда девушки-сироты просили ее саму найти им женихов. С полным на то правом она могла тогда отправиться в Грановитую палату, куда в обычное время вход был заказан, и глазеть в окошечко на холостых красавцев, собранных нарочно для смотрин у крыльца. Как правило, они заранее знали, какой именно невесте ищут жениха, и либо выставлялись как могли, если кус был лакомый, либо нарочно скромничали, держали глаза потупленными да стояли столбами в надежде, что не поглянутся ни царице, ни невесте. Впрочем, иные молодые глупцы не могли отказать себе в удовольствии похвалиться нарядом и повадкою просто так, не для дела, а лишь бы обратить на себя благосклонный взор этой таинственной особы – царицы, о красоте которой ходили легенды, но зреть которую дано было не каждому.

Но с просьбами выбрать жениха к Марье Темрюковне обращались очень редко, лишь когда невеста была совсем бедна и надеялась получить приданое от государыни. Ведь чаще всего бывало, что женихов она приискивала из числа самых невзрачных уродов, на которых девушка сама и не глянет никогда. А тут, хочешь не хочешь, – придется идти под венец. Не спорить же с царицею! Поговаривали, что самое малое две девицы лишили себя жизни после навязанного им выбора, предпочли пламя адское жизни с малоумными да гугнявыми, которые пользовались особенным расположением Марьи Темрюковны.

Да и смотрины уже выбранных женихов порою превращались в настоящую пытку. Никогда нельзя было заранее угадать, даст государыня согласие на брак или нет. Царица, которая девок своих бивала нещадно, драла, как сидоровых коз, порою вдруг преисполнялась такой заботы о них, что самый писаный красавец казался недостойным взять в жены ее служанку. И чем пригляднее был жених, тем вернее следовало ожидать царицына отказа…

Именно поэтому Дуня Чайкина, омовальщица[59] из царицына чина, не находила себе места. Нынче ей велено было привести на смотрины Данилу, сына дворцового истопника Ивана Разбойникова. Данила посватался к ней неделю назад и сразу получил горячее согласие. Он выдался и статью, и повадкою, вдобавок отличался на редкость пригожим ликом. Дуня даже поверить не могла, что ее, бедную бесприданницу, где-то высмотрел и полюбил этот красавец. К тому же, отец его, человек работящий и прилежный, пользовался расположением самого государя, ибо никто так, как Иван Разбойников, не умел протопить цареву опочивальню, чтоб и в меру жарко было, и не душно, и ровное тепло держалось всю ночь.

Дуня ловила взглядом каждую тень, пробегавшую по лицу государыни, и ноги ее обморочно подкашивались, ибо это красивое лицо, и всегда-то недоброе, нынче было мрачнее тучи. Хотела уже спросить, какова будет воля матушки-царицы, однако язык прилип к гортани. А на сердце стало так тяжело…

И не зря, ибо в следующий миг Марья Темрюковна метнула на нее неприязненный взгляд и сказала своим гортанным голосом:

– Что-то не по нраву мне твой жених пришелся. Ишь, смотрит козырем![60] И с чего спесивиться? Был бы уж из хорошей семьи, а то ведь рвань худородная. Отец его истопник, а сам кто? Шел бы хоть в опричники, а то так и будет весь век дрова таскать!

Дуню словно ледяной водой обдало.

– Для меня его родовитости довольно, – пробормотала онемевшими губами. – Я ведь и сама не столбовая дворянка.

– И что же? – строптиво задрала бровь Марья Темрюковна. – Чай, у царицы в службе, не какая-нибудь побродяжка.

– Но ведь батюшка Данилы у самого государя в милости! – хмелея от собственной дерзости, выпалила Дуня. – Ежели б он у государя спросился, тот небось не перечил бы!

Ох… она уже готова была к оплеухе, а то и к хорошей таске за волосы, однако царица только вновь шевельнула своими тонкими, необыкновенно черными, хоть и не насурьмленными бровями и сказала вполне спокойно:

– Государь не перечился бы? Ну вот и ладно, пускай Разбойников у государя при случае спросит. Коли он велит отдать тебя за Данилу, я спорить не стану.

Дуня по обычаю кинулась в ножки государыне, но с ума не шло, что здесь кроется какой-то подвох. Норовистая Марья Темрюковна нынче уж больно покладиста, уж больно уступчива! Наверняка надеется, что разговору с государем скоро не быть: ведь Иван Васильевич нынче в Москву годом-родом наведывается. Может пройти и месяц, и два, и три, пока он не приедет, а там когда еще Разбойникову представится случай за сына слово замолвить!

Так-то оно так, но…

Дуня выпрямилась, стараясь, чтобы губы ее не дрогнули в предательской усмешке. Разбойниковы испокон веков состояли при Истопничей палате, эта служба у них передавалась от отца к сыну, и меньшой брат Ивана Петровича, Самойла, состоял в Александровой слободе в том же чине, в каком его брат числился в Кремле. И он тоже был в милости у царя. Нынче же вечером отыщет Дуня способ свидеться с милым другом Данилушкой и передать ему слова ехидной царицы. Можно не сомневаться, что в ночь, по крайности – завтра поутру Данила помчится к своему дяде с просьбой найти способ и замолвить словечко царю Ивану Васильевичу. Ну а там уж будет, как велит Бог да великий государь. Несмотря на все страшные слухи, которые гуляли по Москве о страшных деяниях в Александровой слободе (подвалы-де там приспособлены под пыточные, с бояр кожу с живых дерут, а имения их забирают в казну) и в селе Тайнинском, где Малюта Скуратов якобы затаптывал завязанных в мешки врагов и изменников конями в болото, – несмотря на все эти страсти, Дуня не сомневалась, что у царя милосердия куда больше, чем у ломливой и зловредной царицы.

И, едва дождавшись, когда госпожа отпустила ее, девушка отправилась искать встречи с Данилой.

* * *

Эх, кабы все так и вышло, как мечталось Дуне…

Узнав про решение Марьи Темрюковны, Данила покрепче стиснул зубы, чтобы не оскорбить ушей невесты, а заодно и царского величия подобающим к случаю словцом, а потом поспешил к отцу, чтобы тот написал грамотку дяде Самойле. Иван Разбойников тоже немало подивился ответу государыни, но только плечами пожал: мы, мол, люди маленькие, наше дело исполнять, чего прикажут. Грамотка была написана, Данила сунул ее за пазуху и отправился седлать коня, намереваясь, несмотря на позднее уже время, прямо сейчас отправиться в Александрову слободу. Однако он не успел отъехать от своего дома на Трубном взгорье и двух шагов, как повстречал старинного дружка Савку Гаврилова, служившего теперь в опричнине. Они не виделись полгода, и за это время в судьбе Савки произошли немалые изменения. Он состоял под началом князя Михаила Темрюковича, царицына брата, и лишь несколько дней назад князь подарил ему отличного коня с богатой сбруей. Этот конь все еще стоял на подворье Темрюковича, потому что у родителей Гаврилова, людей прежде недостаточных, однако благодаря сыну в последнее время немало поразбогатевших, новый дом пока что строился.

– Какой конь, какой!.. – захлебывался Савка. – Ты в жизни такого не видывал! Не то что наши бурочки-косматочки-мохноноженьки: весь словно стрела каленая, ноги долгие, тонкие, шею лебедем гнет, морда узкая, как бы щучья.

Данила рассеянно похлопал по шее своего коньяка, и впрямь звавшегося Бурком и бывшего именно таким косматочкой-мохноноженькой, о которых с презрением отзывался Савка. Все кони русские, рожденные от диких степняков, были выносливы, крепки на ногу, неприхотливы, но статью и красотой не отличались. Да и ладно, небось у крымчаков скакуны еще уродливее и приземистее, а вон какие переходы выдерживают, обходясь почти без воды и питаясь лишь малым количеством травы! Чай, конь не девка, с лица воды не пить, красы с него особой не требуется. Иногда, через Ливонию, попадали, конечно, в Москву кони иноземных пород, в которых изредка встречалась даже кровь благородных арабских скакунов, но где им было гнать без отдыха по исконному русскому бездорожью! Ломали свои точеные ноги в колдобинах, простужались насмерть в сугробах, хирели от непривычного корма… Разве что перед девушками на таком коне покрасоваться, а больше какой с него прок?

Так подумал Данила Разбойников, но другу, конечно, ничего не сказал: не в его привычках было попусту людей расстраивать, тем более что Савка так своего Орёлика нахваливал, что жаль было лишать его радости, а себя выставлять завистником. Но товарищ мало что нахваливал – уговаривал: пойдем-де к моему хозяину на двор, покажу тебе своего коня. И пристал как банный лист, и нипочем от него, будто от черта в ночь под Рождество,[61] было не отчураться.

Наконец Данила не выдержал: плюнул и согласился глядеть коня, рассудив, что в Александрову слободу он успеет уехать и спустя полчаса. Савка обрадовался, взял Бурка за повод и самолично повел его ко двору своего князя, а Данила шел рядом.

Поскольку приятели давно не виделись, сразу начали рассказывать друг другу, кто чем жил все это время. Савка нахваливал опричную службу и всячески заманивал Данилу в их ряды, ну а тот отнекивался: жениться-де надумал, надо сперва одно дело сладить, а уж потом о другом думать.

– Жениться?! – хохотнул Савка. – Не, лучше в петлю. Оладий небось и матушка нажарит, пока можно и холостому погулять. На мой век блядей хватит. Что проку с жены? Только и знает, что лежать под мужиком и дрожать, в пору ли слюбились, нет ли, да как бы не зачреватеть. А вот мне такие девки разлюбезные попадались, такие умелицы, что аж пар из ушей валит, когда она с тобой разные штуки выделывает. И спереди, и сзади, и по-всякому. После этих лапушек на наших телок и глядеть неохота, не то что юбки им задирать.

– На наших телок, ишь ты! А те девки иноземные были, что ли? – хмыкнул Данила, делая строгое лицо, но против воли ощущая некоторое волнение в крови, как и следует быть при таком жарком разговоре. – И где ж ты таких девок щупал? Неужто в Болвановке теперь не только кабаки пооткрывали, но и блудилища?

– При чем тут Болвановка? Я немецких девок отродясь терпеть не могу, все они дылды сухоребрые, – пренебрежительно сказал Савка. – Места знать надо! Только тебе зачем? Ты у нас жениться собрался. Будешь свою рябую курочку всю жизнь теребить, так и не узнаешь, что такое настоящая сласть!

Данила поджал губы. Он полюбил Дуню с одного взгляда, до этих пор сторонился девиц, а к ней сразу так и прикипел, теперь весь белый свет словно бы сошелся в ней одной. Эта полнота чувств, внезапно открывшаяся и обогатившая его, делала Данилу счастливым, однако сейчас, после Савкиных слов, он почувствовал, что на его солнце будто бы набежало малое темное облачко. Стиснул зубы: «Ну и что? Ну и пусть! Моя Дуня небось всех на свете краше!» И тут же вспомнил, что Дуня пока не его, а будет ли его, это еще бабушка надвое сказала.

– Тебе бы я мог, конечно, удружить и сказать, где с такой кралюшкой поиграть можно, – снисходительно заявил Савка. – Но ведь ты спешишь, на ночь задержаться не можешь.

На душе Данилы стало совсем смутно. Он спешит… А куда? Почему они с отцом решили, что все выйдет, как им хочется? Еще неведомо, когда дяде Самойле приспеет случай подобраться к царю с просьбою. А вдруг Иван Васильевич будет не в духе? Вдруг поддержит жену и откажет Разбойниковым? Еще и разгневается, что досаждают ему с такими пустяками! Как бы с головой не проститься из одной только охоты жениться. Не лучше ли выждать время, а потом Дуне еще разок пасть в ножки государыне, слезно взмолиться? Небось тятенька, как порассудит, так и согласится, что не след спешить в Александрову слободу. Вот сейчас Данила вернется домой и скажет ему… Нет, не сейчас. Надо же еще Савкина коня поглядеть!

– Никуда я нынче уже не поеду, – буркнул, отводя глаза. – Того и гляди смеркнется, чего по темноте ноги ломать?

– И впрямь! – смешно взмахнул руками Савка. – Ведь и коня моего смотреть уже поздно. Не дело это – такого красавца при лучине разглядывать, на нем солнышко играть должно, на его крутых боках. Знаешь что, Данила? Давай я тебя лучше к одной пригожей девке сведу. О-ох… – Савка зажмурился и покрутил головой. – Она тебя в узел завяжет, вот те крест святой.

– А это где? Идти далеко? – спросил Данила как бы равнодушно, а на самом деле с трудом удерживая нетерпение и сам себе дивясь.

Кровь в нем так и кипела! Ну, конечно, закипишь тут, если уже спал и видел Дунюшку в своих объятиях, на широкой постели, считал дни и часы, а теперь счастье отодвинулось в дали дальние. Или он не мужик? Когда по пьянке с дружками хвалились, кого чем Господь наделил, вышло, что Данила оснащен получше иных прочих. У кого уд в палец с вершком, у кого – в вершок с ноготком, а у него – в пядень с кувырком![62] И такой жеребец без надобности в стойле застаивается, в то время как нутро горит и ноет похотливо. До милой Дунечки когда еще доберешься, а тут… прямо хоть нынче откроется сласть неведомая!

Савка опасливо оглянулся:

– Тебе скажу, только тише! Больше никому. Даешь слово?

Данила торопливо перекрестился.

– Князь мой Михайла Темрюкович вывез из своих басурманских краев девку-красавицу. Сам ее употреблял вволю, а теперь, видать, осточертела она ему, послал за новыми, молоденькими, а эту дает побаловаться своим опричникам, когда отличить кого хочет. Мне давал, Митьке Якушеву, еще двум-трем. Не, он ее не больно разбазаривает, бережет. Зело борзая девка-то, небось при добром обращении еще послужит. Поэтому только для своих, для самых удалых.

– Ну, ты, значит, удалой, а мне-то он ее с какой радости в постель даст? – вновь приуныл Данила.

Эх, не везет ему нынче! Дуню, считай, потерял, а теперь еще и блудяшка иноземная уплывает из рук. А хоть уже разгорелась – моченьки нет. Вот же искуситель Савка, почище дьявола!

– Дурила! – снисходительно глянул приятель. – Я небось ее для себя спрошу. Вишь, как мой князь меня любит. Так и сказал: «Тебе, Савка, по первому слову девку представлю, как ты есть человек верный и надежный». А девка сия, чтоб ты знал, только в темноте принимает в постелю. Ну а ночью-то все кошки серы, она и не спознает, кто с ней. Только ежели покличет тебя Савкою, ты уж отзовись. Да смотри не оплошай!

– Ничего, как-нибудь не оплошаю! – хрипло сказал Данила, сглатывая слюну: в горле от нетерпения пересохло. – Небось не ты один герой.

Он сам себя не узнавал. Явилась было мысль о Дуне – отогнал, словно докучливую муху. Околдовал его Савка, что ли? Если бы пили, можно было бы сказать – опоил. Но ведь не пили! Или бесы блудодейства крутились где-то рядом?.. Эх, эх, правду говорил один разумный поп: не бес человека крушит, а он сам грешит да свои грехи на бесовы плечи перелагает.

А, ладно, однова живем! Не согрешишь – не покаешься.

Между тем Савка замедлил торопливые шаги и, обернувшись к дружку, пристально вгляделся в его лицо, уже чуть видное в стремительно накатывающих сумерках.

– Только… только вот что напоследок скажу тебе, Данила. Потом вякнешь кому хоть слово, где был да что делал, – башку потеряешь. Не больно-то князю моему охота, чтоб слух пошел, он-де в своем доме блудилище содержит. Черкесы – они знаешь, какие шалые? Зароют – и концов не найдешь.

Данила поджал губы. Поздновато взялся Савка предупреждать. Раньше надо было, а теперь – чего уж? Довел до того, что Данила калитку вышибить не руками-ногами готов, а… вот именно, этим самым! Пяденем с кувырком.

– Ты сам поменьше болтай, – сказал нетерпеливо. – Веди уж. Поглядим, что там у вас за краля. А то, может, выйдет на словах – что на гуслях, а на деле – что на балалайке. Может, до нее и дотронуться противно будет!

– А вот за это, – негромко сказал Савка, – ты не бойся. Тебя потом от нее и за уши не оттянешь.

* * *

… При первых лучах занимающегося рассвета Данила Разбойников стоял неподалеку от своего дома на Трубном взгорье и слабой рукой шарил по калитке, пытаясь найти задвижку снаружи, когда она была изнутри, со стороны двора. В голове все плыло, плыло и в глазах. Рядом недовольно, обиженно ржал Бурко – голодный, непоенный, проведший ночь привязанным к какому-то забору, нерасседланным, временами принужденный отбиваться копытами от злобных бродячих псов, во множестве шатавшихся по ночным московским закоулкам.

– Сейчас, сейчас, – пробормотал Данила вспухшими, непослушными губами и ощутил во рту слабый привкус крови.

Нижняя губа была прокушена… Данила вспомнил, как вскрикнул, когда она пустила в ход свои мелкие, острые зубки, но эта боль была столь плотно спаяна с наслаждением, что различить их он не смог бы даже сейчас, тем паче тогда, когда все горело в нем и пылало, и сама постель, чудилось, была раскалена, и лоно, куда он раз за разом окунал свое естество, тоже пылало неутихающим огнем. А вокруг клубилась темнота, лишь в углу слабенько мерцал огонечек лампадки – нет, не лампадки, потому что иконы возле нее не было, а какого-то светильничка, нимало не рассеивающего тьму, а словно бы еще сильнее сгущающего ее.

И она была порождением этой тьмы… она, с ее тонкими, но необычайно сильными руками, по-змеиному гибким телом, долгими ногами, которые так крепко стискивали бока Данилы, словно был он неутомимым жеребцом, который нес и нес свою наездницу в чистом поле под черным пологом ночи… нес и нес, загнанно хрипя от нечеловеческого, почти звериного восторга, пока не рухнул, бездыханный. Он был сейчас как выпитая чарка, как срезанный стебель, как насухо выжатая умелой портомойницей тряпка. А она… она гортанно усмехнулась, слизывая с его груди соленый любовный пот:

– Эх, Данила… заездила я тебя! А чудилось, ты сутки скакать готов. – И тут же ласково стиснула своими бесстыдными пальчиками то вялое существо, которое только и осталось от прежнего Данилова достоинства, чудилось, стертое до дыр и покрытое зазубринами, как затупившийся в сече меч: – О нет, ты хороший жеребчик, Данила, хороший. Ты мой теперь, Данила, верно?

– Твой… – проронил он, с изумлением ощущая, что ее колдовские пальцы вновь возвращают жизнь в его изнуренную, казалось, уже безжизненную плоть. – Только твой!

Он говорил правду. Этой ночью все прошлое было выпито-высосано из него неистовыми, страшными поцелуями, щедро изверглось-излилось в семени, выплеснулось-расточилось в бессмысленных, незнакомых словах, которых прежде он, чудилось, и не знал, а нынче они сами текли с языка, эти признания и клятвы, и хоть чуял Данила, что они сродни черной клятве, даваемой запродавшими душу дьяволу, он произносил их по доброй воле и без принуждения, чувствуя, что запроси она с него кровавую расписку, он согласится и на это, лишь бы снова и снова вторгаться в ее неутомимое, сладостное лоно, сжимать в объятиях точеное упругое тело, ощущать на своей груди прохладную тяжесть длинных скользких кос.

О нет, Савка не соврал, не наплел лишнего. Напротив – сказал слишком мало!

После этого признания Данилы она усмехнулась своим хрипловатым, торжествующим смешком и гибко соскочила с постели. Послышалось легкое шлепанье босых ног по полу, а потом тень заслонила бессонный огонечек в углу. Данила всматривался расширенными глазами, но только раз блеснул светящийся очерк покатого плеча, да крутой изгиб бедра, при виде которого у него зашлось сердце, да пробежал промельк по вороново-черной длинной косе. Она что-то делала рядом со светильником, смешно присвистывая сквозь зубы, как от боли, дула на пальцы – обжечься боялась, что ли? – и перехватывала то одной, то другой рукой какой-то предмет.

Данила жадно стерег глазами движения тени, опасаясь, что она канет во тьму бесследно, но нет: круто развернувшись и на миг подставив скудному огоньку темный сосок небольшой, но упоительно-упругой груди, она снова прошлепала босыми ногами – теперь уже возвращаясь. Данила вздохнул с облегчением. Она вскочила обеими коленями на постель, нагнулась, щекотнув его живот напрягшимися сосками, выдохнула жарко:

– Ну а коли ты мой… носи отныне мое клеймо! Все мои жеребцы – клейменые!

И в следующее мгновение что-то жгуче впилось в его левое плечо, прямо над грудью.

Данила выгнулся дугой, взвыл, широко размахнулся, но она кубарем скатилась с постели, захохотала – и растворилась во тьме.

Когда погасли искры, сыпавшиеся из глаз от боли, Данила понял, что остался один, более того – она уже не вернется. Мгновенно обессилев от этой догадки, ощутив себя брошенным за ненужностью, изношенным сапогом, сполз с постели, кое-как нашарил раскиданную одежду и долго, медленно натягивал ее на себя, стараясь не бередить ожог на плече и с каждым движением все больше теряя силы. В тот миг, когда приотворилась дверь и заглянул всклокоченный, словно спал где-то в сене, Савка, у Данилы оставалось только одно желание: лечь где попало и тоже уснуть. Но приятель, жутко, с подвывом, зевая, вытолкал его из низенькой дверцы на какие-то огороды, косо спускающиеся в полный седого тумана овраг, провел по борозде, не давая упасть на давно не полотые морковные гряды, подвел коня и запихал на седло, потому что Данила то и дело срывался со стремени. Савка шлепнул дрожащего Бурка по крупу, шепотом пригрозил:

– Помни слово! Молчи – и жив будешь! – и канул в тумане.

Изнуренный Данила прилег на шею коня, обнял покрепче, чтобы не упасть… Он не помнил, как Бурко выбирался из оврага на тропку, как петлял по московским улицам, отыскивая дорогу домой. Данила то ли спал, то ли пребывал в некоем подобии беспамятства… нет, память в нем жила, остро жалила, как боль в плече, стоило его невзначай коснуться.

Калитка, которую он столь долго и безуспешно пытался приотворить, вдруг подалась. Данила отпрянул – на него глядел отец. В исподнем – видно, сейчас с постели, – всклокоченный, с вытаращенными глазами.

– Мать честная, – простонал Иван Разбойников, воздевая руку для крестного знамения. – Ты где был, басурман? Ты ж в Александрову слободу вечор подался. С коня упал, что ли?

В голосе звякнуло ехидство, и Данила еще ниже склонил шею, уповая на то, что за эту ночь ничего в мире не переменилось и повинную голову по-прежнему меч не сечет.

– Подрался маленько, – пролепетал, едва шевеля распухшими губами. – Прости, тятенька. Бес попутал…

– Не бес, гляжу, то был, а бесица, – прищурился отец, и Данила покрепче стиснул на шее разошедшиеся концы рубашечного ворота, меж которых явственно сквозил сине-багровый кровоподтек. Было – она, сидя верхом, вдруг нагнулась и впилась в его горло, словно хотела перегрызть и напиться свежей кровушки. А Данила только выл от удовольствия и подбрасывал ее на своих бедрах в бешеной скачке…

– Тьфу, – не сердито, скорее, озорно сказал отец, отводя молодо вспыхнувшие глаза. Чего греха таить, тятенька и по сю пору терпел иногда от матушки скалкою по затылку, поскольку не растерял с годами прежнюю страсть задирать подол первой же согласной на то молодке. – Тьфу, охальник, потаскун! Глаза б мои на тебя не глядели. Ладно, иди, отоспись, да не попадись в таком непотребном виде матери – поедом заест! Оставь коня, я сам расседлаю.

Бросив признательный взгляд отцу, Данила на подгибающихся ногах обошел дом и вошел в холодные сени. Заложил засовы с обеих дверей – уличных и ведущих в избу,[63] потащил с себя армяк, надетый в дорогу, да так зацепил ожог, что скрипнул зубами. Надо бы поглядеть, чем она там его пометила.

Спустил с плеча пропотевшую рубаху, скосился. Да ну, больше разговоров. Вспухшее, покрасневшее полукружье – под вид перстня. Перстнем и клеймила – чем же еще? Диво, как сама себе пальчики не спалила, то-то постанывала… Данила ласково улыбнулся, не чувствуя ни обиды, ни боли – только сладость воспоминаний. Продолжал разглядывать ожог. Посредине раскаленно выдавился какой-то знак, напоминающий букву «живете».[64] Данила силился его разглядеть, пока не закружилась голова. Потом плюнул на это дело и рухнул на ворох пыльных мешков из-под зерна.

Блаженство, Господи… Смежил веки – и в следующее мгновение уже спал как убитый. Крепко спал, почти без сновидений, только изредка, когда бередил, неловко повернувшись, плечо, вспыхивала в темных провалах сна огненно-горячая буква «живете», отчего-то похожая на двухголовую птицу, и гонялась за Данилою, норовя снова и снова ужалить, да не в плечо, а в самое сердце.

* * *

Едва-едва оклемался под вечер… Уж неведомо, что там наказал отец матери, но она только два раза окликнула шепотком под дверью:

– Данилушка! Живой ли? Я тебе кислого молочка принесла… – а больше не приставала. Конечно, жизнь научила ее терпеть мужнины загулы, ну а сыну, понятно, какая еще судьба, как не по отцовой дорожке пойти!

Когда Данила, вылив на голову пару-тройку ведер ледяной воды и переодевшись, снова почувствовал себя человеком и наворачивал третью миску простокваши с хлебом, пришел Мишка, сосед, дружок детских лет и тоже истопников сын, и значительно мигнул Даниле: выйди, мол.

– Сейчас в Кремле был, – сказал шепотком уже на дворе. – Твоего отца видал. Пересказать велел: твоя лапушка тебя ищет. Ждать будет, как к вечерне отзвонят, на прежнем месте.

Данила тоскливо завел глаза. Дуняшка начнет спрашивать, ездил ли он в Александрову слободу, а что ей сказать? Разве что тятенькиными словами отговориться: с коня-де упал? Прислушался к себе: раньше при упоминании Дуни разливалось в душе мягкое, ровное тепло. Теперь же – ничего, пусто и холодно. Недавнее желание жениться на ней казалось детской блажью. «Вот на той я бы женился, – подумал с восторгом, перемешанным почему-то с ужасом. – На той…»

И тотчас запутался в мыслях о том, каково бы это было – жениться на черкешенке, черноокой, чернокосой, с тонким станом. Ночи… все ночи были бы их! Ну а днем? Он попытался представить себе ее в повойнике, в сарафане, перехваченном под грудью, а то и в посконной рубахе рано поутру, босоногую, сидящую под коровою и дергающую за тугие сосцы, согнутую над грядкою, с натугой ворочающую ухватом горшки в печи… Нет, не представлялось. Может быть, оттого, что не видал ее лица? «А вдруг она уродина какая, оттого и любит кромешную тьму? Дуня-то хоть пригожая. Да и не отдаст Темрюкович, пусть она уже и без надобности ему. Еще калым запросит непомерный. Нет, не отдаст… а жениться всяко пора. Ладно, схожу к Дуне, коли зовет. Скажу, не ездил никуда, оттого что конь обезножел, а когда поеду, неведомо!»

Ему пришлось ждать довольно долго на задворках Истопничей палаты, где, по счастью, было довольно безлюдно, а Дуня все не шла. Наконец-то прибежала, и у Данилы против воли дрогнуло сердце при виде ее зареванного личика.

Набежала, уткнулась в плечо, затряслась, и рубашка вмиг промокла от ее слез. Он резко отстранился – плечо было то самое, клейменое, притихший ожог от соленой слезинки снова запылал огнем.

– Знаю, не ездил ты в слободу, – едва выговорила сквозь слезы Дуня. – Тятенька твой сказывал: обезножел конь.

Данила только и мог, что головой покачать. Ох, и тятенька у него – золотой подарок!

– Оно и хорошо, потому что царица нынче смилостивилась. Сказала, чтобы ты снова на смотрины пришел, наверное, даст-таки согласие.

Вот те на… Данила даже покачнулся.

– Ты что ж, не рад? – подозрительно поглядела на него Дуня распухшими глазами.

Что ответить?!

– А ты сама-то рада? – выкрутился Данила. – Гляди, лица на тебе от слез нет. Или от счастья обревелась?

– Обревешься тут, – всхлипнула Дуня. – Она нынче словно с цепи сорвалась. С утра плеточкой сенных девушек охаживает нещадно, даже когда в мыльню пошла, плетку с собой взяла. Огрела меня раз и другой, а потом говорит: так и быть, веди своего жениха на новые смотрины, только знай, что ни ты, ни он никуда от меня теперь не денетесь, и чтоб ты это помнила, поставлю тебе клеймо! Сняла с пальца перстень печатный, велела девке ближней – есть у нее такая Лушка, псица псицей, по царицыну приказу кому хошь горло переест! – на огне его раскалить, да как начала меня тем перстнем жалить! И в плечи, и в груди, и в руки. Я криком зашлась, а она хохочет! И к лицу лезла, на щеку печать поставить, да я уплакала не уродовать. Насилу живая ушла, а ты говоришь – с чего-де обревелась…

– Покажи, – прохрипел Данила.

Дуня поспешно засучила пышный рукавчик. Пониже локтя, с внутренней стороны, где под нежной кожею шли тонкие голубые жилки, краснело пятно ожога. Кожа блестела от подсолнечного масла, которым Дуня пыталась унять боль, но все равно – отчетливо были видны очертания буквы «живете», похожей на двухголовую птицу, и полукруглая кайма – края перстня.

Данила не то сглотнул громко, не то простонал – Дуня не поняла. Она утерла слезы, поглядела на жениха – да так и ахнула: он стоял белым-белый, глядел остановившимися глазами.

– Да ты чего, Данилушка?! – перепугалась Дуня. – Ты из-за меня, да? Ой, миленький, все это пустое, мне и не больно ни чуточки.

– Буква эта… что она значит? – с трудом вымолвил Данила.

– Какая буква? – удивилась Дуня. – Да это вовсе не буква, а орел. Перстень у царицы с орлом двуглавым, под вид государевой печатки, только поменьше.[65]

Данила закрыл глаза. Сейчас казалось, будто он понял всю правду еще вчера, когда она беспрестанно называла его по имени, между тем как Савка сказывал, она, мол, знать ничего не будет. То-то и есть, что знала, все она распрекрасно знала!

А вот он, дурак, ничего не знал и не понимал. Зато теперь – понял…

Данила постоял еще, словно собираясь с силами, потом осторожно обнял Дуню и привлек к себе. Она опять тихо заплакала – на сей раз и впрямь от радости. Ну, горят ожоги, так ведь это пройдет, верно? Надо будет вдругорядь маслицем смазать, вот все и заживет. А царица теперь, может быть, позволит им с Данилушкой жениться. Разве ради свадьбы не стоит потерпеть?

Ее слезы жгли клейменое плечо Данилы, но этой боли он уже не чувствовал. Ничто была она по сравнению с той мукой, которая грызла его сердце.

Жених с невестой стояли, молча припав друг к другу, и казалось, ближе их нет никого на свете. Но Данила думал, что если бы Дуня проведала, что у него сейчас на сердце, небось бежала бы от него, как от чумы ходячей. И было ему страшно – так страшно, как никогда в жизни… С усилием спросил:

– Когда на смотрины идти?

– Послезавтра велено, перед обедней.

– Ладно. Приду.

Он простился с невестой, но пошел от нее не домой, а отправился искать отца.

ЦАРСКИЙ ТРОН ДЛЯ БОЯРИНА ФЕДОРОВА

Бывший конюший, боярин Иван Петрович Федоров-Челяднин ехал в Александрову слободу на поклон к государю. Собирался он в этот путь, как на смерть. Жена и дочка слезы вдогон лили, будто и впрямь видят его в последний раз. Озлившись, Иван Петрович облаял было их матерно, потом пожалел и даже приложился губами к дочкиному лбу. На жену только рукой махнул: и без того за четверть века совместной жизни опостылела, а как станет реветь белугою, так и вовсе тошнехонько. Квашня старая, безмозглая! Словно не понимает, каково ему. Хотя с чего бы у нее мозгов прибавилось, коли от роду их не было? Ни разума, ни души, ни любви к мужу. Даже детей толком нарожать не смогла: только одну дочку. А как хотелось сыновей… Грушенька и умница, и красавица, а все же дочь. Чужое сокровище!

Федоров нахмурился. Сам женатый по воле родительской (о другой мечтал, да пришлось повиноваться выбору умирающего отца, связанного старинным сговором с другом), Иван Петрович когда-то дал себе слово, что ни в чем не будет неволить единственную радость своей жизни – дочку, отдаст только за того, к кому она потянется сердцем. Но не было в последние годы ни единого дня, когда бы он втайне не жалел об этом решении, о том, что поддался жалости к дочери. Скрепил бы один раз себя, наступил бы себе на сердце – и не трясся бы каждую минуту за свою жизнь, не тащился бы сейчас в Александрову слободу за милостью, как побитая собака. Совсем другая была бы судьба у Федорова-Челяднина. Совсем другая!

Из своего богатого возка он косил по сторонам, не зная, смеяться или плакать. Не страна теперь у них, а чересполосица! Не поймешь, где земщина, где опричнина. Расцвело государево любимое детище махровым цветом. Земли, занятые ею, захватили большую часть государства, а число опричников увеличилось с одной тысячи человек, которую раньше заявлял царь, аж до шести. Поместья отбирались у прежних владельцев и раздавались новым вотчинникам. Мало кому это нравилось – ведь земли были дедовы, наследственные! Однако всякий, не попадавший в опричнину или осуждавший ее, подвергался каре или ссылке. Загоняли, где Макар телят не пас, в татарские степи, под Казань, а там все приходилось начинать сызнова: и пахать, и строиться. Не нравится? Пожалуйте тогда на расправу в подвалы Александровой слободы или прямиком на плаху!

И Федорову, и прочим боярам желания царя были, вообще говоря, понятны. Он хотел собрать всю власть в России в одной руке – в своей. Раньше было как? Вотчинники в большинстве своем не несли никакой государственной службы, служили кто князю Владимиру Андреевичу, кто – потомкам прежних удельных князей: Мстиславским, Голицыным, Микулинским, Курлятевым и прочим. Опричнина, лишившая бояр прежних земель, заставила всех мелких землевладельцев присягнуть одному хозяину – государю. Отроду у вотчинников имелись немалые военные силы, порою бывшие для царя опаснее внешних врагов. Теперь все это войско государево. Налоги отныне шли не в чей попало карман, а в казну. Себе царь подчинил через опричнину города, лежавшие на важных торговых путях.

Если смотреть, как лучше для страны, то для страны все это было, конечно, неплохо… Но кто из бояр и когда смотрел на пользу страны?! Тут своего бы не упустить! Потому и кричали криком против царя, искали поддержки в Литве и Польше – потому и расставались с головами на плахе.

Вот и митрополит Филипп Колычев попытался выставить себя цареборцем. Якобы волосы у него на голове стоят дыбом от жестокостей государевых и множества пролитой крови. Кровь лилась, конечно, это да, так ведь где ее не льют, в каком царстве-государстве? А собак вечно на одну Русь вешают… Человеколюбец и миротворец Колычев, однако, ощутил себя таковым лишь после того, как опричнина прошла и по церковным землям, оттяпав у монастырей изрядные ломти. Раньше-то, на своем Соловецком острове, где был монастырским настоятелем, жил Филипп, как кум королю. И каналы там у них между многочисленными озерами, и мельницы на них, и железный промысел заведен, а уж солеварням и вовсе несть числа. До десяти тысяч пудов соли в год продавали – и все это беспошлинно! Ну а как царь смекнул, сколько денежек уплывает мимо казны, как только обложил солеварни соловецкие данью, сразу стал, вишь ты, для Филиппа зверем и негодяем. Хотя не только в денежках дело. Колычев-то еще давно, при великом князе Василии Ивановиче, ходил в первых защитниках князя Андрея Старицкого, даже и теперь с Владимиром Андреевичем опальным связь держал. Небось станет ему дурно от всего, что царь деет, небось будет палки в колеса ему вставлять. Ну а прикрываться речами о милосердии и жалости к людям – это ведь на роду Божьим слугам написано. Они и слов-то не знают других… беда только, что слова их частенько расходятся с делами.

Федоров хищно усмехнулся. Конечно, когда нож тебе к горлу приставят, поневоле станешь о милосердии кричать. Но еще вопрос, как бы сам ты повел себя, окажись этот нож в твоей руке и зри ты на каждом шагу противление и измену боярскую. Был бы ты сам милосерд? По мысли государя, кто осуждал безобразия опричников, тот хотел уничтожить опричнину, вырвать из рук царя верное орудие борьбы с крамолой; кто печаловался за его врагов, тот «покрывал» их, был за них, – следовательно, против него. Но ведь каждый так думал бы на его месте! Бояре-то сейчас за что царя ненавидят? За то, что урезал прежние вольности! Нет чтобы приноровиться к государю и, гордыню смирив, попытаться поймать новую удачу, – вместо этого строптивятся.

Но умные люди были и среди бояр, не только пузом думали, но и головами, умели четко расчислять выгоды и невыгоды. Пошли в опричнину князья Федор Одоевский и Никита Трубецкой – вот и остались сидеть на прежних землях. Иван Михайлович Висковатый и Никита Фуников-Курцев сохранили прежние уделы и должности, по-прежнему оставаясь один – главой Посольского приказа, а другой – казначеем. Фуникову даже забыто старинное отступничество от присяги царевичу Дмитрию! Князь Михаил Иванович Воротынский, правда, утратил свой родовой Одоев, в память о своих прежних прегрешениях и связях с Курбским, зато получил Стародуб-Ряполовский: пусть на сто верст западнее, однако земли там были жирные, живые, не то что истощенный серозем Одоева. Так на так оно и выходило.

Боярин Федоров некогда был главой боярской думы не только по чину – оттого, что думать умел. Он смотрел вокруг, прикидывал, примерял выгоды и невыгоды новой жизни. Нет, нельзя против рожна прати! Именно поэтому он так страстно жалел, что уступил в свое время дочке и не отдал ее за Михаила Темрюковича. Породнился бы с царевым шурином и горя бы не знал, жил бы как у Христа за пазушкой. Не ехал бы сейчас в Слободу, словно за подаянием, был бы уж как-нибудь поважнее Ивашки Мстиславского, который сейчас в главах земских ходит. Уплакала отца Грушенька… Но кто знал тогда, что так все обернется? Михаил-то Темрюкович нынче у царя в первых любимцах, на Федорова и не глядит, а между тем все еще не женат, хотя немало среди бояр найдется таких, которые аж ножонками от нетерпения сучат, до того жаждут отдать за него дочек. Не берет, однако, разборчивый басурман! А ну как в ответ на нижайшую просьбу Федорова – не гнать его с насиженных земель, не ущемлять, не ссылать в Казань, а, напротив, принять в опричнину, – вдруг царь поставит условие: отдать Груньку за Темрюковича?

Федоров нахмурился. Эх, кабы только этим отделаться, так в ножки милостивцу поклонился бы!

Он был уже в Слободе. Некогда обычная, заброшенная деревушка, теперь, с легкой руки государя, она сделалась обиталищем новой знати. Не дома здесь стояли – дворцы, до того изукрашенные резьбой, что даже у привычных ко всему русских искусство резчиков вызывало восхищение, а уж у иноземцев глаза на лоб лезли. А каково ново, чисто все кругом! Небось и в самой Москве нету столь тщательно замощенных улиц, в которых не подгнило еще ни бревнышка. Царские хоромы, на чужестранный лад, окружены были рвом с перекинутым через него подъемным мостом. Посредине двора, окруженного земляным валом, возвышалась пятиглавая церковь с вызолоченными куполами, а хоромы царские были не только украшены самой что ни на есть наизатейливейшей резьбой, но и размалеваны разными красками. На задах раскинулся недавно разбитый сад, производивший впечатление посаженного давным-давно: деревья сюда привозили уже на возрасте, не саженцы-малютки.

Впрочем, и резьба, и разноцветные, яркие стены, и застекленные – в то время это было большим дивом! – окна дворца ненадолго задержали взгляды Федорова. Он так и шнырял глазами, отыскивая тюрьмы да пыточные. По слухам, в подвалах дворца им стало тесно, начали на земле строить застенки. Не увидав ничего подобного близ дворца, Иван Петрович несколько приободрился. Он, впрочем, не сомневался в глубине души, что страсти, ходившие вокруг Александровой слободы, по исконной русской привычке преувеличены, самое малое, в двадцатеро. «У страха глаза велики», – уговаривал он себя, а все же озноб против воли пробегал по коже.

И не зря, как выяснилось.

После долгого, мучительного ожидания в сенях (не в приемной палате даже, а в сенях заставили ждать, точно вовсе уж бедного родом!), где на него бросали пренебрежительные взгляды эти новые выскочки, Федорова ввели во дворец. Но государь принял его опять же не в назначенных для сего покоях, а в подвале… в подвале, где на виске трепыхался человек с ободранной спиной, которую невозмутимый Малюта Скуратов, одетый почему-то в черную рясу, легонько, почти ласково трогал сухим веничком, все листики на котором тлели огнем. От этих прикосновений пытаемый выл отрывочным, сорванным воем и рвался так, что, чудилось, слышно было, как трещат его мышцы и кости вырываются из суставов.

Федорова замутило от запаха паленого мяса, он шатнулся. Опричник, приведший его в подвал, подхватил под локоток железными пальцами, нагло заглянул в лицо:

– Не по нраву, болярин? А почто?

– Давай его сюда, – послышался угрюмый голос, и Федоров при этих словах едва не оскандалился постыдно, но тотчас выяснилось, что «сюда» означало приглашение вовсе не на виску или на скамью с растяжками, а всего лишь на широкую, ковром крытую лавку, на которой уже сидел не кто-нибудь, а сам царь Иван Васильевич.

Федоров, хоть и не собирался доходить до последнего унижения, забыл свои тщеславные намерения и рухнул-таки в ноги государю, ткнулся лбом в прохладный пол.

– Да ладно, Иван Петрович, лоб не занози. Сядь лучше со мной, – почти дружелюбно похлопал ладонью по лавке государь, и Федоров, скрепившись, вполз на нее и попытался принять достойный вид, хотя дрожь не переставала его колотить.

Не то чтобы он так устрашился кровушки и стонов – в те времена страдания человеческие были вполне обыкновенным делом, для их зрения не обязательно было спускаться в застенки – достаточно было прийти на паперть любого храма, где калеки и хворые наперебой выставляли свои язвы, струпья и гнойные раны. Суть в том, что Федоров немедленно примерил на себя все эти ужасти, оттого и сомлел духовно.

Впрочем, сам царь, признаться честно, тоже выглядел неважнецки. Глаза у него покраснели, щеки ввалились. То ли хворал, то ли был чем-то озабочен до последней степени – до той самой, когда не пьется, не естся и не спится из-за какой-то одной горькой думы. Он, подобно Малюте, был облачен в монашескую рясу, из-под который виднелся шелковый, шитый золотом и серебром кафтан; на бритой большелобой голове – скуфейка.[66]

– Знаешь, это кто? – спросил Иван Васильевич, острым подбородком указывая на бьющегося страдальца.

Федоров истово замотал головой, даже не всматриваясь толком в одурелое от боли, покрытое кровавым потом лицо с закаченными глазами. Впрочем, сейчас он и отца родного не узнал бы, и от дочери отрекся б, не мешкая!

– Эй, Савка! – крикнул царь. – А сего боярина Федорова-Челяднина ты там видал?

Названный боярин обомлел. Было такое ощущение, что с лица кожа сходит клочьями. Словно в него плеснули сперва кипятком, а потом ледяной водой.

Пытаемый приотворил мутные, налитые кровью глаза, но никак не мог свести их к Федорову: взгляд бестолково плыл. Ощутив наконец на себе их кровавое прикосновение, Федоров вновь едва не оскандалился от ужаса. А ну как это отдаленное подобие человека ляпнет сейчас: да, мол? А сам даже и не видит толком ничего и никого. И Федоров даже представить не может, о чем речь, где он якобы был.

Опять измена? Опять письма польские? Опять Курбский чудесит?!

– Не был! Не был я нигде! – вскричал диким голосом, вскакивая и крестясь дрожащей рукою. – Не знаю ничего! Батюшка, государь, помилосердствуй!

Его заячий вопль пробудил, чудилось, в страдальце подобие сознания: с губ сорвалось невнятное:

– Не-е… – и лопнуло кровавым пузырем. А потом изо рта его вдруг хлынула кровь, человек страшно содрогнулся, хотя Скуратов стоял, не трогая его, – и обвис на веревках так тяжело, что с одного взгляда можно было определить: это висит труп.

Малюта Скуратов отбросил свой горючий веничек и деловито обмахнулся короткопалой красной лапищей, творя крест.

– Савка-то Гаврилов никак побывшился?[67] – спросил несколько недоверчиво, словно и не имел к сему событию самого прямого касательства. – Царство небесное, а?

– Царство небесное, – согласился государь.

Малюта гаркнул что-то неразборчивое своей луженой глоткою. Пришли двое каких-то молчаливых, с сонными, обвыкшимися ко всему лицами, сняли покойника с виски, уволокли невесть куда, а пол посыпали песочком. Малюта подошел к стоящей в углу огромной бочке, откуда шибало квасом, и, зачерпывая ковшом, долго, шумно пил, отдуваясь, как в бане. И то сказать – было от чего взопреть, работенка не из легких!

– Ну, теперь кого? – спросил, приободрясь. – Данилу или кого другого из Разбойниковых?

– Да ты что, сдурел? – сдвинул брови государь. – Их-то за что? Люди государю своему добра желали, могли бы сидеть сиднем да молчать, втихомолку хихикая, а они доложились, письмо вон подкинули…

– То-то и есть, что подкинули, – кивнул рыжей головищей Скуратов. – Письмо-то подметное было! Небось так и думали, что все обойдется, что невдогад тебе будет, батюшка Иван Васильевич, кто прописал.

– Невдогад! – хмыкнул царь. – А чего тут невдогадного, коли никто, кроме Самойлы-истопника, того письма мне подкинуть не мог? Пришел Самойла – письма не было, ушел – я гляжу, оно валяется. Конечно, с ним ты крутенько обошелся, Малюта! – В голосе Ивана Васильевича звучал укор.

– Крутенько! – фыркнул тот, нимало не смутившись попреком. – Разве я по своему хотению? Все неволею! Самойла же молчал, словно язык проглотил, лишь бы своих не выдать. Ну, вот и пришлось.

– Словно язык проглотил… – задумчиво повторил государь. – Да, с безъязыкими неспособно беседы беседовать, тут ты прав.

Боярин Федоров сидел недвижно, обливаясь потом под тяжелыми парчовыми одеждами да под своими соболями. Выехал к государю на поклон в самом парадном, как водится, «золотом» платье, а весу в нем чуть ли не пуд. Исподнее небось уже хоть выжми.

Конечно, в подвале жарко, но пот его пробивал не от тяжести одежды, не от духоты, а от ужаса. Самое страшное, что он ничего, ни словечка не понимал из разговора царя со своим любимым пыточником. Какие Разбойниковы? Что они сделали? Какое касательство к сему имеет он, Иван Петрович Федоров-Челяднин?

Голова была набита страхом, словно подушка – курячьим пухом. Изредка промелькивала мысль: «Зачем я сюда приперся? Сидел бы дома! Права была баба, первый раз в жизни права!» И сызнова наваливался душный страх.

– Ты, Малюта, теперь иди. Нам потолковать надобно с гостем. Ты чего приехал-то, Иван Петрович? – буднично спросил государь, поворачивая к боярину заострившийся нос, и опять Федоров краешком сознания подумал, что грызет царя какая-то неведомая мука.

«А может, хворь? Может, помрет, окаянный?!»

Но сейчас ближе к смерти из них двоих был все-таки именно Федоров, и потому он вновь кувыркнулся в государевы ножки и, сбиваясь, затянул загодя приготовленные, но теперь совершенно рассыпавшиеся речи о том, что бояре – соль державы, славный дед Ивана Васильевича их честью дорожил, знал, кого карать, кого миловать, и ежели у некоторых измена в крови, то вот его, Федорова-Челяднина, опаловать совершенно не за что, а, напротив, его надобно взять в опричнину и осыпать милостями, как верного союзника.

Царь сидел задумчивый, изредка кивая невпопад, и поэтому Федорову было никак не понять, слушает его государь или думает какую-то свою тягостную думу.

– Милостями? – вдруг перебил его Иван Васильевич. – Ну а тебя-то за что – милостями? Не за то ли, что ты против дядьев моих, Глинских, злоумышлял и тетку мою, покойницу, ведьмой честил? Забыл? Ну так я помню. Я все помню, знаешь ли! Твоя родня Аграфена Челяднина была мамкой моей и княгине-матери первая опора, а ты с Курбским, тварью непотребною, обсуждал, каков я есть плохой государь. Было?

– Не было! – яростно отперся Федоров. – Клевета! Враги оговорили!

– Случается, конечно, – почти миролюбиво кивнул Иван Васильевич. – Случается, что оговаривают…

И он опять надолго замолк, сосредоточенно глядя в пол. Да и Федоров молчал, как воды в рот набрав, нутром чуя, что сейчас решается его судьба.

– Ну, хорошо, – сказал наконец государь, – будь по-твоему. Приму тебя к себе на службу, а там уж поглядим, карать тебя или миловать. Коемуждо воздастся по делам его! Но только сперва дам я тебе испытание. Согласен?

Федоров едва не спросил, какое испытание, потом сообразил: торговаться тут вряд ли уместно, и истово закивал – согласен, мол, что за вопрос?

– Испытание совсем даже простое и, можно сказать, приятное, – заговорил царь, и голос его при это зазвенел, будто от боли. – Ты, Иван Петрович, баб любишь ли?

Федоров растерянно хлопнул глазами. Что ответить? Какой ответ хочется услышать этому странному и ужасному, аки чудо морское, человеку, которого Бог, неизвестно за какие грехи боярские, поставил над ними царем?!

– Ну да, правильно, кто же их не любит? – невесело усмехнулся царь, и Федоров на всякий случай растянул губы в ответной улыбке. – У тебя с мужским ремеслом как – не все еще отсохло?

– Вроде не отсохло, с чего бы ему отсыхать? Во всяком случае, нынче ночью при мне было, – осмелился скоромно пошутить боярин, вспоминая, как под полночь, когда жена уже сладко сопела, он пошел на край сада, под вишни, где давно и нетерпеливо топталась сдобненькая дочка ключницы Агашка, и там…

У него аж живот зачесался от воспоминаний, и Федоров спрятал в усы довольную улыбку.

– Вижу, вижу, тот еще котяра, тот еще ходок! – хмыкнул Иван Васильевич, глаз у которого был необычайно приметливый. – Значит, и с моим испытанием справишься. Но только тут есть одно условие, друг мой милый Иван Петрович. Коли прознает кто-то еще о нашем с тобой разговоре, я тебе не токмо что язык собственноручно выдеру и в глотку запихаю, но и причиндалы твои настрогаю ломтиками и собакам скормлю. – Приподнимаясь с лавки, царь медленно, угрожающе нависал над Федоровым. – А потом сядешь ты у меня на длинный уд задницею, аки иные мужики при содомском грехе делают. Только уд сей будет колом, и уж палачи мои постараются, чтоб ты на нем не менее трех суток грешил с покаянием. А с семьей твоей, с дочкою… Ну да ладно, – оборвал он вдруг себя и снова опустился на лавку. – Вижу, ты все понял.

– По… понял я… понял! – прохрипел чуть живой Федоров.

– Вот и ладненько. А теперь – о деле. Дошло до меня, что князь Михаил Темрюкович держит у себя дома какую-то девку.

– Да небось и не одну, – по извечной боярской привычке перебивать царя, не сдержался Федоров. – Как обойтись без женской прислуги?

– Ты дурня-то из себя не строй да не больно вольничай! – остро покосился на него Иван Васильевич. – Та девка не прислуга, а блудня, кою он своим ближним опричникам изредка попользовать дает. – При этом царь мотнул головой в сторону той двери, куда недавно уволокли запытанного, и Федоров, ум которого обострился от опасности, смекнул, что Савка Гаврилов и был одним из таких опричников. – Может быть, ты и сам об этом что-нибудь слышал.

– Шел такой слух, – после некоторой заминки признался Федоров. – Что-то лопотали мои служилые, да я мимо ушей пропустил.

– А зря, – буркнул царь. – Впрочем, ладно. Исправишь это. Пойдешь ты к Михаилу Темрюковичу и скажешь ему, что хочешь ту девку иметь.

– Да куда мне ее? – испугался Федоров. – Домой, что ли? Моя баба меня со свету сживет!

– Сказал же – не ломай шута, – бешено покосился Иван Васильевич. – Коли не по нраву мое испытание – катись отсюда в Москву и сиди там, трясись студнем, жди, дойдет до тебя опричник с топориком либо нет. Дойдет, не сомневайся! А я-то мыслил тебя на замену Мстиславскому, слабоват он стал и староват…

Федоров громко, жадно сглотнул, словно всю земщину проглотил вместе с комом слюны:

– Прости, великий государь! На все согласен!

– А коли так, – угрюмо помавая бровями, молвил Иван Васильевич, – молчи да слушай. Пойдешь к Темрюковичу и плети ему семь верст до небес, обещай горы золотые, только уговори, чтоб он тебя к той непотребной девке хотя бы на одну ноченьку сводил. Наври чего-нибудь, дескать, с бабы твоей никакой сласти уже нету, а ты мужик в соку… мы ведь с тобой ровесники, кажись? Значит, тебе и сороковника еще нету, ну, какие наши годы! Опять же сказано: седина в голову – бес в ребро. Вот и вали все на этого неодолимого беса похоти, который искушает тебя денно и нощно. Словом, умри, но уговори Темрюковича отвести тебя к ней. Что уж ты там с ней станешь делать – сам смотри, хошь, мни ее почем зря, а хошь, рядом бревном лежи. Но только непременно пощупай ты у нее под левой грудью, есть ли там родинка затаенная, под вид как бы третий сосочек. Понял?

Федоров тупо кивнул. Ничего он не понимал, ничегошеньки! Однако чадные факелы в углах слишком ярко освещали пол, на котором Савкина кровь уже насквозь пропитала беленький, чистенький песочек, которым ее присыпали, сделав его темно-красным. И Федоров опять кивнул:

– Все сделаю… все, что велишь, батюшка. Только не взыщи, коли служба моя тебе не покажется.

– Это еще почему? – Царь заломил бровь под самую скуфейку. – Ты уж так служи, чтобы показалась, не то…

– Да уж наслышан, – повесил голову Федоров, от сознания полной безнадежности всего сущего даже похрабревший малость. – Помню, чего ты со мной сделать грозил. Может, лучше сразу?.. Потому что нечем мне, ну разу нечем прельстить Михайлу Темрюковича! Кто я ему? Друг наилепший, за коего ему и жизни не жаль? Совсем наоборот. Богатством его не соблазнишь, ибо чего не хватает цареву шурину? Властью? Да у него и так вся власть в руках, почитай, второй человек в стране после тебя! Жизнью пред ним заложиться, в кабалу пойти? – Он уныло хмыкнул и повесил голову.

Молчание показалось ему тяжелым, словно зависший в воздухе топор палача.

– Не пойму я тебя, Иван Петрович, – послышался негромкий голос царя. – Вроде бы ты умный, а поглядишь – дурак. Думаешь, ты первый сюда приехал – о чести боярской мне болтать да милостей просить? Думаешь, первый на место главы земщины целишься? Да вам, боярам, скулящим у моего порога, сметы нет! Но только у тебя есть средство, чтобы заставить Темрюковича дать тебе ту девку. Только у тебя, у одного-разъединого!

Федоров вскинул голову, вытаращил глаза. Царь смотрел прямо – нестерпимым, жгучим взором. Федоров скривился, зажмурился, словно ему под веки плеснули кислотой. Да, его догадка и впрямь была остра и едка.

Прав царь, прав… есть у него такое средство. Есть приманка для Темрюковича! И зовется та приманка – Грушенька.

* * *

Этот мальчишка появлялся в Кремле не первое лето, к нему уже привыкли. Его босые ноги вечно были в цыпках, нечесаные патлы прикрывали лицо, а от одежонки, где прореха соперничала с прорехою, сильно шибало тиной и гнилью, словно мальчишка был не живой человек, а утопленник, восставший со дна болотины. За его спиной всегда висела ивовая плетенка, откуда тоже несло болотом и влагою, а иногда даже капала вода и разносилось всполошенное кваканье.

Этот низкорослый, словно бы пригнутый к земле, косоглазый мальчишка, знала стража, нарочно ловил по окрестным болотам жаб и носил их к цареву лекарю Бомелию. Поскольку уходил он несколько менее угрюмым, чем являлся, а порою на его чумазой рожице мелькало даже подобие улыбки, можно было понять, что промысел его довольно выгоден. Поначалу ушлые ребятки из числа боярских сынов, выбившихся в опричники, пару раз подступали к нему с нехорошими намерениями потрясти прорехи – авось выкатится какая-никакая нужная в хозяйстве денежка! – однако парнишка начинал так орать и визжать, путая русские слова с черемисскими, то и дело поминая дохтура Елисея, что самые смелые ребятки шарахались и уходили подобру-поздорову. Дохтура Елисея боялись, и с его прислужником связываться постепенно перестали.

Никто лекаря за руку не ловил, конечно, однако последнее время пополз по Москве слушок, будто сей поганый иноземец окончательно схлестнулся с чертом, вовсе запродал ему свою черную душу и подрядился изготовлять такие зелья для упрямых, недоброжелательных к царю бояр, от коих они помирали не вот тебе прямо на глазах, словно обухом ударенные, или не когда Бог приберет, а точно по Бомелиеву расчету. Скажем, захочет злокозненный Елисей, чтобы Шуйский или какой-нибудь Тютев откинули копыта поутру в воскресенье, – так тому и быть. И, что самое страшное, никто не знал, кому и когда подсыплет Бомелий своего ядовитого порошка или подольет смертоносного зелья. Не станешь же на царском пиру сидеть, стиснув зубы и губы сжав. Непременно хоть глоточек хлебнешь, ну а потом узнаешь, что в том глоточке была твоя смерть.

Раньше, в добрые старые времена, бояре тягались из-за приношений с царского стола. Не получить такого приношения считалось великим бесчестием! А теперь, опалившись на боярство, государь посылал подарки от себя только обреченным. Как принесут в твой дом хитроглазые опричники поросенка с кашей или гуся с яблоками, как скажут: вот вам с царского, мол, стола! – так сразу и зови Турунтай-Пронский или Казарин-Дубровский попа, исповедуйся в грехах и ложись под образа, закатив глаза, да не один, а вместе со всем семейством. И духовную писать, и богачество оставлять некому, кроме государя-надёжи, который и сам все к рукам приберет, обойдется и безо всякой духовной.

А яды свои дохтур Елисей как раз и варит из жаб, которых носит к нему косоглазый мальчишка-черемис. Сперва сушит их на веревках, ну как бабы грибы на зиму сушат, а потом – в котел! И морит он тех жаб бессчетно, чтобы травить честное боярство без ошибки и без жалости.

Все эти слухи не могли не долетать до ушей Бомелия, и он немало им смеялся. Если слушать этих болтунов, бояре на Москве уж вовсе перестали помирать своей смертью, всех дохтур Елисей перетравил, словно делать ему больше нечего. Так он и будет расходовать свое самое верное, самое лучшее и безболезненное зелье на всех подряд. Небось никаких жаб не хватит!

Нет, что касается жабьего яду, это была чистая правда. Только ни сушить, ни варить их для сего дела не приходилось.

Журавль или аист, который бродит по болоту или заилившейся речушке в поисках жаб, высоко подбрасывает их в воздух и ловит, разинув клюв, так, чтобы они прямиком попадали ему в горло, а оттуда в желудок. Боже упаси стиснуть жабью голову клювом! Упадет птица мертвая, словно подавилась. На самом же деле она не подавилась, а отравилась смертельным жабьим ядом.

Человек не птица, жабу ему в горло не запихнешь. В Англии Бомелий с наслаждением отведывал устриц, а во Франции, ходят слухи, люди и впрямь лягушек жрут, но русского человека этой погани в рот взять не заставишь. Да и ни к чему оно. Смерть, полагал Бомелий, должна быть сладкой на вкус и приятной на вид. Одно дело казнь публичная, и совсем другое – казнь тайная.

Многочисленные жертвы великой отравительницы Екатерины Медичи и ее не менее великих родственников Борджиа являли собой для внимательного врачебного ока типичную картину отравления мышьяком, ибо умирали в судорогах и рвоте, имея отвратительный вид. И даже неверный супруг, которому разъяренная жена плеснет щей, сваренных с добавлением жестокой цикуты, весь позеленеет перед смертью, и в глазах у него будет зелено, так что всякий поймет: отравили мужика! А немногочисленные (воистину так!) жертвы Бомелия никогда не догадались бы о том, что умирают насильственной смертью, если бы не дурная слава, которая шла по пятам за дохтуром Елисеем, как первым пособником царя Ивана Васильевича. Слава эта была столь громка, что он с грустной улыбкой вспоминал те времена, когда считал за честь уходить от смотроков-заугольников Умного-Колычева. Теперь доктор шагу не делал по Москве без охраны, зная, сколь многие руки чешутся ткнуть ему ножичек под ребро или опустить кистень на его голову. У охраны, надо полагать, тоже чесались… Однако боялись гнева царя, который за своего архиятера не побрезговал бы самолично шкуру спустить с виноватого, а также с его родни и семейства – и со всех живьем. А потому Бомелий мог чувствовать себя в относительной безопасности. И, уж конечно, не он сам отвозил царский принос обреченным. Среди этого приноса непременно была фляга с фряжским вином – чудесным, ароматным и сладким. В эту флягу и выдавливал дохтур Елисей отраву, взяв жабу за голову своими сильными пальцами и по каплям выжимая из ее заушин ядовитую белесо-зеленоватую жидкость. Конечно, не всякая жаба для сего годилась, а только одного особенного вида. Одной жабы обычно было мало – ну что же, запас квакающих отравительниц, устроенных на жительство в коробах, обмазанных глиной и устланных сырой травой, был у доктора весьма солидным (на зиму они переселялись в особые чаны с тинистой водою, где и засыпали, как положено у них, и находились под неусыпным наблюдением доктора или его доверенной прислуги). Потом вино взбалтывалось, запечатывалось, отправлялось по назначению – и оставалось только ждать, когда пронесется по Москве весть о внезапной и тяжкой болезни того или иного боярина.

Если человек был крепок здоровьем, он мог промучиться день или даже дольше. Болезненный отдавал Богу душу спустя час, а то и раньше.

Увы, молва преувеличивала умение Бомелия. Не мог он, не мог с точностью до дня и часа вычислить время гибели той или иной жертвы. Лишь приблизительно, и то если удавалось узнать, страдал ли когда-нибудь обреченный сердечными болями. Потому что жабий яд поражал прежде всего сердце. Не зря в русском языке одна из самых тяжелых сердечных хворей, когда неодолимая тяжесть налегает на грудь и острая боль рвет всю левую сторону тела, так и зовется – грудная жаба! Только мало кто догадывается об истоках этого названия…

Все неудобство жабьего яду состояло в том, что он не мог долго храниться. Поэтому, отправляясь с царем в Александрову слободу, архиятер всегда имел при себе запас жаб в переносном коробке, однако лишь зимой: летом в округе было довольно прудов и болот. К тому же в Александровой слободе надобности в яде не случалось. Там людей обыкновенно подводили к смерти другими способами.

В один из дней на исходе августа 1569 года – все лето государь провел в Вологде по делам опричнины и заехал в слободу вместе со всей своей свитой лишь на неделю, – Бомелий вдруг узнал, что из Москвы прибыла царица. Не видевший ее несколько месяцев архиятер счел необходимым поинтересоваться здоровьем ее величества, и был поражен. Ей было уже за двадцати пять – для восточной женщины начало увядания, однако никогда раньше Марья Темрюковна не выглядела так хорошо! Всегда бывшая редкостной красавицей, ныне она расцвела необычайно, и Бомелий невольно подумал, что не столь уж не правы витиеватые восточные стихотворцы (несколько лет назад, ради знакомства с медицинскими трактами, он выучился по-арабски), когда сравнивают женскую красоту с ослепительным солнечным светом. Красота – это не только внешние черты, но и внутренняя гармония. Судя по виду Марьи Темрюковны, она находилась в полном и совершенном ладу с собой и с окружающим миром – до такой степени, что даже внезапная поездка в нелюбимую Александрову слободу не вывела ее из благодушного состояния.

Бомелий удивился. Что произошло со взбалмошной, вечно всем недовольной царицей? Такое благостное выражение можно увидеть на лице женщины, которая долго мечтала стать матерью и наконец готова сделаться ею. Однако Марье Темрюковне это не грозило ни в коем случае – благодаря тайным попечениям все того же дохтура Елисея. В чем же тогда дело? У Бомелия, конечно, оставались соглядатаи в Кремле, которые за иноземные денежки исправно доносили ему обо всем происходящем, однако ничего интересного касательно царицы в их вестях не было. Впрочем, Бомелий знал, что его соглядатаям далеко до тех, которыми начальствовал Умной-Колычев. Бомелий платил больше, да, но он был чужак, по сути враг, и работали на него спустя рукава, лишь ради этих иноземных денег, не то что на Василия Умного – ради укрепления трона и блага державы.

Злясь на своих недобросовестных пособников, Бомелий, впрочем, иногда втихомолку хихикал: денежки, которые он платил, были вовсе не иноземными, доставленными, к примеру, из Польши или Неметчины. Их исправно приносили иноземцам сами же государевы люди, опричники, поскольку для них на Балчуге Генрихом Штаденом был открыт винный кабак, где можно сидеть хоть ночь напролет, опрокидывая чарку за чаркой. Митрополит Филипп, до того как быть низложену за многие открывшиеся злоупотребления в бытность его пастырем Соловецким (молва, разумеется, трезвонила, что государь разгневался на Филиппа за ненависть того к опричнине и заступу за боярство, за старые обычаи, и чуть ли не при жизни готова была увенчать его нимбом святого) и сослану в Тверской Отроч монастырь, немало настаивал на закрытии кабака – и этого, и устроенного в самой Болвановке. Их запрещали, потом снова открывали, опять запрещали. Как-то раз был даже учинен в Болвановке кабацкий разгром.

Бомелию приходилось читать отчеты Таубе, Крузе, а также их приятеля пастора Одерборна об этом разгроме. По их письмам выходило, что всех иноземных мужчин русские опричники убили на месте, женщин сперва изнасиловали, а потом тоже поубивали, детей швыряли в горящие дома. От Болвановки-де не осталось камня на камне – вернее сказать, бревна на бревне, поскольку каменных зданий в Москве было раз, два и обчелся. Жуть, словом… В тех якобы сгоревших домах Бомелию не раз приходилось потом бывать, он видел Таубе и Крузе, которые пили с убиенными соплеменниками и любезничали с их изнасилованными (и впоследствии также убиенными!) женами.

А этот Одерборн! Как раз в это время царь Иоанн отнял у протестантов их привилегии, вот пастор и брызгал ядовитой слюной на государя.

Право слово, Бомелия иногда зло брало против этих беспечных русских. Живут одним днем, вперед никто не смотрит! Ведь настанет время, когда о них о всех, о России и ее царе мир станет судить лишь по запискам люто ненавидящих эту страну немчиков, которым платят деньги именно за бесстыжую клевету. Хоть бы кто из русских взялся за перо во имя будущего! Нет, даже царь Иоанн, которому предстоит больше всех быть заплевану и облиту грязью, не находит нужным сделать это. Лишь изредка отписывается, вернее, коротко огрызается в ответ на пространные и тоже клеветнические послания Курбского, которые продолжают поступать из Польши. И Бомелий с горькой усмешкой думал: ведь князь Курбский, предатель, беглец, изменник, станет когда-нибудь для грядущего историка самым правдивым и точным источником сведений о зверствах и злодействах лютого душегуба Иоанна Грозного. А вранья там, у Курбского-то… лаптем не расхлебать! Опять вспомнил старые басни о якобы недостойном и трусливом поведении царя при взятии Казани. А сам-де он был там первый герой! Врет не только о прошлом, но и о нынешнем. Пишет о людях убиенных, а они потом вдруг обнаруживаются живыми, как Иван Васильевич Шереметев, например. Опричники-де губят людей во множестве, до тысячи трупов с улиц подбирают. Если принять это за правду, выйдет, что за месяц были убиты все московские жители, подбирать уже некому. Ну сколько там народишку в Москве живет? Двадцать тысяч? И на том спасибо. Курбскому ли этого не знать! Но опять же врет, путает… До смешного доходит. Описывая казнь князя Александра Горбатого-Шуйского, им же самим искушенного на измену, называет его почему-то Андреем Суздальским. Да и много такого было в его писаниях, от чего у современника рот до ушей в усмешке растягивался. Но почему-то никто не взялся опровергнуть его и запечатлеть события в их правдивости и точности. Летописцы-де на то есть… знаем мы этих смиренных монахов, скрипящих перышками в тиши своих келий! Тот царь, который добр к монастырям и церквам, который жертвует на них без счета, – тот в истории прославлен будет. А если кто начал не только на Бога надеяться, но и сам не плошать, – того тихий монашек, ничтоже сумняшеся, так пропишет, что, прознав сие, со стыда сгоришь… да уж на том свете, когда поздно что-то исправлять.

Смешно было Бомелию укорять царя в беззаботности о будущем, когда тот был всецело поглощен настоящим с его многочисленными трудностями – как сущими, так и выдуманными. Ведь эта боязнь измены боярской, настоящей и вымышленной, эти страхи ночные и дневные были в огромной степени делом рук самого Бомелия. Быть может, не окажись Иван Васильевич ежедневно отравляем своим доверенным архиятером, все в его жизни, да и в самой Руси сложилось бы иначе…

Впрочем, Бомелий слишком долго общался с царем, чтобы не перенять у него одну из основных его черт характера: Иван Васильевич не любил долго думать о печальном, старался гнать от себя воспоминания о совершенных ошибках. Поэтому и Бомелий отмахнулся от тягостных размышлений, затолкал подальше угрызения совести, от которых никак не мог избавиться окончательно, словно от любимой мозоли, и снова начал прикидывать, в чем же причина перемен, приключившихся с Марьей Темрюковной.

Как ни плохо служили ему соглядатаи и наушники, они все же донесли весть о том, что в царицыны покои чуть не каждый день хаживала та самая старуха-знахарка, которая однажды уже стала причиной размолвки между государем и его супругою – в день знаменитой казни на Красной площади. Об истинном смысле этой «размолвки» знал только дохтур Елисей, остальные же думали, что царю просто не по нраву доверчивость царицы к старым бабкам-ворожейкам. Но когда государь отбыл из Москвы, надолго покинув жену, Марья Темрюковна вновь начала зазывать к себе знахарку. Приходила та дважды в день: рано поутру, порою еще до завтрака, и поздно вечером, когда царица уже ложилась почивать. Оставалась наедине с государыней недолго; уходила поспешно, особенно вечером. И после ее посещений в покоях царицы было тихо-тихо: никаких шумных игрищ с девками-голубками, и песен по ночам не пели, и плясок не плясали. Наверное, ворожейка навевала Марье Темрюковне спокойный и крепкий сон…

Прослышав про это, Бомелий задумался. Возможно, старуха обнадеживает доверчивую Кученей насчет возможного материнства? Дурачит ей голову, выманивает денежки и подарки? И царица снова возмечтала о троне, на котором вскоре окажется одна – или в обнимку с любимым братцем?

Бомелий отлично помнил историю Марии Кровавой, сводной сестры и предшественницы королевы Елизаветы на английском троне. Желание родить наследника превратилось у нее в навязчивую идею, до такой степени поглотившую все ее чувства, что у королевы иногда и впрямь прекращались женские очищения, начинал пухнуть живот… пусть даже супруг ее, герцог Филипп, месяцами не посещал ее ложа! Что, если старуха-знахарка уже внушила царице, будто она беременна и близки исполнения ее мечтаний? Вполне можно поверить во что угодно, особенно если твердить себе это утром и вечером!

Утром и вечером… Старуха приходит утром и вечером, но уходит почти тотчас…

Бомелий нахмурился. Слишком смелая мелькнула у него догадка. Нет, хоть царица и осталась по сути своей все той же полудикой горской княжной, какой была прежде, она вряд ли вновь решится на такую неосторожность. Хотя ей же закон не писан! И всем известно: когда кота нет дома, мыши гуляют по столу.

Она что, влюблена?! Но в кого, Господи помилуй? Двор ее состоит почти исключительно из женщин, разве что несколько мальчиков не старше десяти лет прислуживают за столом. Изредка мелькают дьяки, подьячие, государевы посланные, стражи, но общение с ними так кратко, что и двумя словами некогда обменяться. Правда, Бомелий заметил один или два лукавых взгляда, брошенных царицею на боярина Федорова-Челяднина, который, по приказу государя, сопровождал Марью Темрюковну и прибыл вместе с ней в Александрову слободу, но не могла же в дороге завязаться меж ними любовная интрига! Федоров-Челяднин, конечно, видный, можно сказать, красивый, моложавый мужчина, но он же не самоубийца, чтобы осмелиться…

Нет, глупости. Причина блаженства Кученей в чем-то другом. Но вот в чем?!

Может быть, радуется, что увидит брата? Михаил Темрюкович прибыл сюда двумя-тремя днями раньше сестры, тоже довольнехонький. Ходят слухи, будто он намерен жениться. Следовало бы ожидать, что известие об этом приведет Кученей в ярость, а она цветет, как мак. Или еще ничего не знает о грядущей свадьбе? Впрочем, черт ли разберет этих азиатов!

Бомелий еще раз выразил царице восхищение ее необыкновенной красотой, сообщил, что состояние здоровья прекрасное, и покинул женские покои. Пришло время идти к государю: тот настаивал, чтобы архиятер непременно посетил его после того, как побывает у царицы. Государь также потребовал, чтобы Бомелий присутствовал нынче за ужином, и хотя тот не любил пьяных русских сборищ, вынужден был согласиться.

* * *

– А что, Иван Петрович, – приветливо спросил государь, – хотел бы ты быть царем?

Федоров-Челяднин осторожно положил на блюдо утиную ножку, с которой обгладывал нежное, хорошо вываренное мясо, утер рот и пальцы вышитой шелковой ширинкою и только тогда привстал для ответа. Как ни тянул он время, ничто путное на ум не пришло. А все пирующие, как назло, притихли, уставились на него выжидательно. Больно вопрос дурацкий, не знаешь, что и сказать! «Нет» – на смех подымут, потому что не бывает таких дурней, которые отказались бы от царской власти, «да» – опять же обсмеют: куда ты, мол, со свиным-то рылом! А еще хуже, воспримут это «да» как покушение на царский трон. Скажут: стакнулся ты с князем Владимиром Андреевичем, о котором опять поползли по Москве разные дурные слухи. Дескать, никак он не может успокоиться и на своем нижегородском воеводстве замышляет отравление государя.

Словом, Федоров не знал, что ответить. Поэтому он еще раз поелозил ширинкою по бороде, якобы смахивая последние крошки, и уклончиво молвил:

– А на что мне, батюшка, такими мыслями головку засорять, коли ты у нас есть? Ты на престоле сидишь – ты и царь!

Помещавшийся слева от Федорова князь Афанасий Вяземский хмыкнул: ловко вывернулся боярин! Сидевший справа Басманов-старший лукаво прищурился и снова принялся за еду. А государь разочарованно воскликнул:

– Что ж по-твоему: царь только тот, кто сидит на престоле? Не-ет, это было бы слишком просто! Ну вот поди сюда, Иван Петрович, сядь на мое место. Посиди, а потом расскажешь нам, почувствовал ли ты себя царем.

«Что это с ним? – недовольно подумал Федоров. – Эк его разбирает! Вроде бы и не пьян, а пристал как банный лист!»

Царь и в самом деле был трезвехонек: Федоров не раз видел, как он легким движением останавливает Федьку Басманова, нынче прислуживавшего ему за столом и частенько наклонявшегося, чтобы наполнить цареву чару. Но чара так и оставалась пустой. Другим пить, впрочем, не мешали, и у Ивана Петровича уже немало пошумливало в голове, а ноги плохо слушались. Настолько плохо, что он даже запнулся перед малым троном, который был нарочно слажен в Александровой слободе под полное подобие большого, стоящего в Кремле, в Грановитой палате, и в отсутствие царя строго-настрого охранялся его рындами,[68] чтобы никто не посмел посягнуть на сие высокочинное седалище. Тот, настоящий, московский царский трон был, правда, вырезан из драгоценной, на вес золота, слоновой кости, ну а этот, малый, – из какого-то редкостного белого дерева, но все равно: сходство было полное. Словом, запнулся Федоров-Челяднин, едва не растянулся, однако, подхваченный под локоток проворным Федькою Басмановым, все же на ногах устоял, только высокую тафью сронил.

– А не беда! – весело вскричал царь, сам подымая тафью и ударяя ею об коленку, чтобы сбить пыль. – Федька! Облачение государево!

Федоров и ахнуть не успел, как набежали прислужники, и в одно мгновение на него были навьючены кожух золотой парчовый, бармы.[69] тяжелые, да еще и шуба соболья, крытая аксамитом[70] Мгновенно взопрев (август выдался против обыкновения жарким, вдобавок в трапезной надышали), Федоров не устоял и от малейшего толчка в грудь плюхнулся на трон. Царь, вкрадчиво улыбаясь, стоял рядом.

– Теперь скуфеечку мою надень – и совсем как я будешь, – сказал он, снимая с головы и нахлобучивая на Федорова свою скуфью, не черную, какую носил обычно, а нарядную, плетенную из серебряных ниток и унизанную жемчугом. У государя она плотно охватывала макушку, а небольшая голова Федорова провалилась в скуфью до самых бровей.

Сидящие за столом захохотали, однако царь сурово цыкнул, и в трапезной воцарилась тишина.

Из-под нелепо сползавшей на глаза скуфьи Федоров оглядывался – и видел множество блестящих глаз, устремленных на него. Поерзал на троне, пытаясь устроиться поудобнее, но сидеть было твердо и как-то слишком высоко. Вдобавок ноги не доставали до полу. В одну руку ему сунули любимый царев посох, в другую – чарку с вином.

– Это тебе вместо державы и скипетра, – пояснил Иван Васильевич. – Я ведь их с собой не вожу, в Кремле оставляю, как и женку мою, которую ты, боярин… – Он запнулся, но тут же продолжил: – Которую ты, боярин, нынче сюда, в слободу, ко мне доставил.

Федоров напряженно ловил государев взгляд. Почему-то казалось, что Иван Васильевич намеревался сказать нечто совсем иное, но что?

В эту минуту царь обернулся к гостям, которые прислушивались к каждому его слову, и сердито махнул рукой:

– Ешьте! Пейте! Чего буркалы на нового государя выпялили? Успеете, наглядитесь еще! И ты, Федька, иди к столу, сиди там, пока не кликну.

Все преувеличенно старательно принялись есть. На место Федорова, между своим отцом и Вяземским, присел молодой Басманов: рассеянно крошил хлеб, а сам не сводил глаз с государя, словно боялся упустить миг, когда тому захочется испить вина. С другой стороны стола, заметил Федоров, на них так же пристально смотрел проклятущий и опаснейший человек – Малюта Скуратов.

Федоров отворотил лицо. Дело, впрочем, было не в Скуратове – с ним рядом помещался Михаил Темрюкович, а с некоторых пор…

– И какова хороша показалась тебе государыня? – внезапно спросил Иван Васильевич.

Федоров вздрогнул. Вопрос был из одного ряда с предыдущим: хотелось бы ему поцарствовать или нет. Ну уж небось за ради смеху не потащит его государь в опочивальню свою, не уложит рядом с супругою, как на свой трон посадил!

Испугавшись собственных мыслей и бесовской проницательности стоящего рядом человека – а ну как прочтет в его голове эту охальщину?! – Федоров опять суетливо заерзал:

– То царский кус, не наш. Я на государыню и взора не поднял, ехал в своем возке позади, для охраны.

Это была чистая правда. Федоров присоединился к царицыну поезду лишь за московской заставою. Марья Темрюковна сидела в парадной повозке, окруженная своими постельницами, прикрыв лицо фатою. Они с Федоровым лишь беглым словом перемолвились. Голос ее, правда, звучал дивно приветливо, ну так и что?

Иван Васильевич облокотился на перильца трона, усмехнулся:

– Тут ко мне шурин из Москвы наезжал, в ножки кланялся, благодарил, что я тебя уломал в жены ему дочку отдать. Сказывал, свадьба совсем скоро.

Федоров закусил губу, метнул на Темрюковича острый взгляд. Да, скоро… Приданое Грушенькино давно было готово, да боярину показалось, что бывший Салтанкул взял бы его дочь и бесприданницею. Видно, крепко зацепила она черкеса за сердце, потому что, лишь посулив ему в жены Грушеньку, удалось Федорову выполнить странный царев наказ и проникнуть к загадочной блудной девке.

Ночь, проведенную с таинственной черкешенкой, он вспоминал часто – если уж совсем честно, ни на миг не забывал. Такое и в самом грешном сне не привидится, что с ним вытворяла соромница, и ушел от нее боярин почти с ужасом, ибо понял, что прежде не знал он женщин, хоть и прожил в законном супружестве четверть века, да и вообще брал баб, где и когда вздумается. Нет, не знал! Оказывается, это не покорные подстилки, как мыслил он ранее, а истинно бесово орудие искусительное. Сказывали пленные татары, что в восточных странах иные люди приохочиваются к особенному дурманному зелью, которое навевает им разные блаженные картины. Вроде бы зелье вдыхают в себя дымом, и доходит до того, что человек без дыма жизни себе не мыслит. Не из-за вкуса его или запаха, а потому, что благодаря этому дыму он чувствует себя совсем иным: молодым, счастливым и всесильным. Ночь с той девкой стала чем-то вроде пресловутого дыма. Первое время Федоров вообще ходил как чумной; небось, будь помоложе, пошел бы в слуги верные к князю Черкасскому, чтобы хоть изредка, как награду, получать от него власть над этим телом.

Потом поуспокоился, пригасил жар в крови и начал размышлять: а зачем нужно было государю сводничать? Федоров ждал благодарности за то, что, по его повелению, валялся с той блудней, шарил под ее титьками, нащупывая третий сосочек. Ну, нащупал, доложил об том царю – и что с того? Тишина… Небось и это задание, и обещание дать ему власть над земщиной, сместив Мстиславского, – такая же насмешка над ним, как шутовское сидение на троне в наползающей на глаза царевой скуфейке. Ну почему же он был так глуп и труслив, почему сразу не разгадал, что над ним всего лишь насмехались? Небось Иван Васильевич вместе со своим шурином измыслили эту каверзу, чтобы вырвать у Федорова согласие на свадьбу Темрюковича и Грушеньки.

Нет, вырвать – это не то слово. Он просто-таки Христом-Богом умолял поганого черкесца взять за себя дочь, в ногах у него, можно сказать, валялся! И ради чего? Чтобы опоганить плоть свою с распутной бабою… да еще и грезить потом о ней, лежа рядом с богоданною женою! Почему же он не разгадал издевки сразу? Почему надо было дойти до последней степени унижения?

Дурак, право слово – дурак. Мнил Мстиславского ниже себя, а тот, старый лис, никогда в жизни никому не позволил бы так над собой надсмеяться. Ну хорошо… ну хорошо же!

Федоров подавил кривую ухмылку. Никто из тех, кто регочет сейчас над ним, не знает, какую фигу он держит в кармане. Никому не известно о письмах, полученных Федоровым-Челядниным из Польши, от Сигизмунда-Августа: о письмах, зовущих к измене жестокосердному государю, который не чтит своих верных шляхтичей, меняя их на какую-то песью кровь, на лайдаков,[71] от коих нет и не будет проку. Уж неведомо, что там сулил велеречивый ляшский круль[72] другим боярам (не одному же Федорову он писал, конечно!), однако бывшего главу боярской думы он недвусмысленно пообещал сделать своим наместником в Московии.

Наместником короля! То есть властителем московским! Как бы царем!

Федоров, прочитав сие, почувствовал себя как медведь, справа от которого сот медовый, а слева – медовый сот. Что выбрать? Чьи посулы? Короля или царя? Сделаться наместником или главою земщины? Рассудив, что лучше синица в руке, чем журавль в небе, он медлил с ответом в Польшу: ждал царской милости. А теперь все жданки съел, даже объелся ими! Нынче же даст ответ с верным человеком… нет, завтра: нынче не поспеть небось в Москву воротиться.

– Ты небось думаешь, что царь у тебя неблагодарный, да? – послышался рядом вкрадчивый голос, и Федоров вздрогнул так, что чуть не выронил чарку и посох. – Ты мне, дескать, верную услугу оказал, а я молчком молчу? Нет, Иван Петрович, я добро помню. Вишь, на трон тебя посадил. Ты небось и не мнил о такой чести, а? Или мнил? Только ты ожидал сего от Сигизмунда, короля польского? Ну какой же разумный человек возьмется поверить ляхам? На языке у них, конечно, мед, зато под языком – лед! Наместником тебя сделает, держи карман шире! Между нами: то же самое он князю Владимиру Андреевичу обещал. И, уверен, обманул бы и тебя, и его. Только я могу человека на трон посадить! Только я! И не тебя одного – но и царицу твою.

– Ка… – тихо, сдавленно каркнул Федоров, хотевший спросить: «Какую царицу?!» – и голос его пресекся, когда он увидел входившую в трапезную Марью Темрюковну.

Вся в белом, мерцая многочисленными жемчугами, она была так ослепительно хороша, что у мужчин, редко видевших государыню, захватило дух. Держась необычайно прямо, нисколько не дичась восторженных взглядов, направленных на нее со всех сторон, она подошла к трону – и несколько оторопела, увидав на царевом месте, в царевом облачении не своего мужа, а другого человека.

– Что стала, Марьюшка? – насмешливо спросил Иван Васильевич. – Не признала нового государя? Ну что же ты, на дворе ведь не ночь, когда все кошки серы… Это боярин Федоров-Челяднин – помнишь его? Нынче моей волею он царь всея Руси. Кланяйся государю в ножки, благодари его за милость.

– Какую еще милость? – высокомерно спросила Марья Темрюковна своим гортанным голосом.

– Ну как же! – воскликнул Иван Васильевич веселым голосом. – Как же ты забыла, любушка моя? Ведь он, великий царь, тебя, рабу свою, удостоил великой милости: сюда из Москвы привез, а кроме того… – И, подойдя к жене, он что-то быстро шепнул ей на ухо.

Кученей изумленно воззрилась на мужа, и смугло-румяное лицо ее, только что цветшее и сияющее, вмиг сделалось мертвенно-бледным. Она покачнулась, схватилась за сердце…

– Эй, Михайла! – гаркнул царь, успевший поддержать жену. – Прими-ка сестру, неси ее в покои. И ты, Елисей, пойди с ними, дай ей питья того целебного, что приготовил давеча. Да вино возьми послаще.

Появился Бомелий; скользнул непроницаемым взором по лицу государя, но не обмолвился и словом. Поклонился покорно и проследовал за Михаилом Темрюковичем, который легко, как перышко, нес обеспамятевшую сестру.

Федоров все это время сидел ни жив ни мертв. Он едва ли слышал хоть слово, едва ли замечал происходящее. Перед глазами мельтешили огненные колеса, в голове билось молотом: «Знает! Он все знает про польские письма! Пропала моя голова!»

Царь махнул рукой. Федька Басманов подскочил к нему с чаркою, и Иван Васильевич жадно глотнул вина.

– Экая незадача, – сказал он, покачав головою. – Хотел рядом с тобою на трон свою царицу посадить, а она, вишь ты, сомлела. Но ты не горюй, великий государь! Найдем для тебя другую. Ничего, что будет она малость постарее да покривее. Зато такая не вовлечет почтенного человека в блудный грех.

Царь хлопнул в ладоши; по этому знаку распахнулись двери, и в них стремительно, словно ее изо всех сил толкнули в спину, влетела женщина в богатом боярском наряде, в жемчугом низанной кике и золоченой душегрее, отороченной соболем. Пирующие засмеялись над ее неловкостью; только Малюта Скуратов смотрел недовольно, угрюмо. На трясущиеся, щедро нарумяненные щеки гостьи поползли слезы. Впрочем, лицо ее тотчас озарилось радостью.

– Батюшка мой, Иван Петрович! – вскрикнула она, всплеснув руками, но испуганно замерла, только сейчас разглядев, где и в каком виде восседает Федоров.

Боярин оторопело уставился на свою жену.

Откуда она взялась? Уезжая в слободу, оставил семью в Москве. Неужто и Грушеньку привезли? Что все это значит?

– Поди, поди сюда, царица всея Руси! – приветливо замахал рукою государь, и какой-то молодой опричник снова подтолкнул боярыню в спину. – Поди сюда, присядь. А ты, Иван Петрович, посунься малость, дай жене местечко. Зовут-то как? Зовут тебя как, боярыня?

– Марья… – пролепетала она трясущимися, бледными губами.

– Ишь ты! – изумился государь. – И та Марья, и эта. Как бы не перепутать, а, Иван Петрович?

Тот таращился непонимающе.

– Погляжу, ты, Иван Петрович, вообще путаник, – тем же веселым, приветливым голосом продолжал государь. – Свою жену с моей перепутал, земщину с наместничеством, Польшу с Московией, верность с изменою… Все мало тебе, да, царской милости? А ведь я щедр, Иван Петрович. Вот что тебе скажу: за дочку свою не тревожься. Выйдет она замуж и станет жить в холе и воле. Ее, так и быть, я не трону, знай мою щедрость. А ты, изменник и предатель, уж не взыщи. Малюта!

Скуратов с радостным, прояснившимся лицом оказался рядом с троном и, выхватив из ослабелой руки Федорова царев посох, вроде бы несильно ткнул его набалдашником в левый висок. Федоров тут же завел глаза, закинул голову, начал сучить ногами, но почти сразу притих и вытянулся. Иван Васильевич небрежно скинул его с трона, хотел сесть, да мешала стоявшая на пути боярыня Федорова. От всего увиденного она словно окаменела и смотрела вокруг неподвижными, пустыми глазами.

Нахмурясь и стиснув челюсти, царь махнул рукой. Малюта ударил еще раз…

– Унесите их, – сердито сказал Иван Васильевич. – Федорова псам бросьте, изменник и могилы не заслуживает. Бабу отпеть и похоронить по-людски, так уж и быть. Да, а платье мое… платье выкиньте. Я его больше не надену, негоже мне с чужого плеча обноски нашивать. Пусть и царские, – добавил он с кривой усмешкой, более напоминающей судорогу. – Да найдите мне там что-нибудь другое парадное. Свадьбу Михаила Темрюковича надобно поскорее сыграть. Басманов, Федька! Немедля гони в Москву, чтоб завтра же была здесь боярышня Федорова. Завтра же и окрутим их, а то как бы не помешало что.

* * *

Иван Васильевич как в воду глядел: свадьба едва не сорвалась, потому что царица после того пира занемогла и лежала без памяти. Темрюкович попытался было отсрочить венчание, но государь глянул на него такими бешеными глазами, так гаркнул:

– Р-раздумал? Хорошо! Сейчас девку обратно в Москву, в монастырь Новодевий постричь! – что князь Черкасский пал в ноги царю и благодарил за милость. Под венец понесся рысью.

Грушеньку вели под руки, чуть живую. Она смирилась с решением отца, но с тех пор была как во сне и сейчас словно бы не замечала, что родителей нет рядом. Ее по приказу царя пожалели – не сказали, что их вообще больше нет на свете. Иван Васильевич был на сей свадьбе посаженым отцом невесты и ласково называл ее царевною и белой лебедью.

Никто не знал, что в сей же час играли еще одну свадьбу – правда, в Москве. Сын дворцового истопника Данила Разбойников брал за себя царицыну омовальщицу Дуняшу. Не просто так брал – с богатым приданым, которое было пожаловано самим царем! Правда, жених и отец его стояли в церкви бледны, невеселы и молчаливы. Веселиться было трудно: несколько дней назад умер брат Ивана Разбойникова Самойла – тот самый, что доставил государю знаменитое подметное письмо. Умер, побывав в застенке Александровой слободы… Иван с Данилою ушли оттуда живыми и даже не битыми, однако навечно неразговорчивыми: у обоих были до основания урезаны языки.

Михаил Темрюкович стоял под венцом мрачнее тучи. Сердце его разрывалось: Грушенька, по которой он иссох за эти годы, была рядом, но там, в дворцовых покоях, пластом лежала любимая сестра. Бледная-бледная, с черными подглазьями, сизыми губами и заострившимся носом – вмиг утратившая свою победительную, живую красоту. Сердце ее – он сам слушал, приложив, как Бомелий, ухо к груди, – то пускалось вскачь, словно взбесившийся конь по горной тропе, то шептало что-то невнятное… прощальное! Кученей умирала.

Почему?! Салтанкул ничего не понимал. Что сказал ей царь? Да что бы ни сказал – разве можно умереть из-за одного слова?!

Он почти не слышал священника. В то мгновение, когда перед ним приподняли фату невесты и открыли ее бледные губы, Темрюкович наклонился поцеловать ее – и вдруг выпрямился, вздрогнул, прислушался растерянно.

Почудилось, или в самом деле где-то неподалеку заклекотал ловчий сокол, ловчий кречет? Но крик его вмиг растаял, словно он взял «высокий верх» с первого же броска. И Салтанкул понял, что его сестра умерла.

Кученей, царица Марья Темрюковна…

УГАР

«Отравили! Отравили царицу!»

В Москве только об этом и говорили. Царь, пусть и не был так безмерно, ошалело печален, как после смерти первой жены, держался с боярами вызывающе-грозно, стращал их, что скоро прогнивается и вообще всю страну заберет в опричнину:

– Изменники! Все на Польшу коситесь? О другом государе мечтаете? Знаю, ведаю, что Марья Темрюковна невзначай выпила яд, для меня приготовленный, а не то и я сам, и дети мои лежали бы бездыханны вам на радость, бояр-ре!

Поскольку никто толком не знал, что же приключилось с царицею, слух пошел такой: Федоров-Челяднин поддался на ляшские посулы, предался врагу и на пиру подлил яду в царев кубок. Но лекарь Бомелий государя спас, а вот Марья Темрюковна, по ее слабому женскому естеству, скончалась прежде, чем ей была оказана помощь.

Во всяком случае, именно такую историю поведала Алексею Даниловичу Басманову игуменья Горицкого монастыря, куда он прибыл вместе с сыном по государевой воле. Слухи быстролетны: едва сороковины отвели со дня смерти царицы, а эвона куда они уже залетели, да еще какими перьями обросли! Басманов, хоть и сам был на том приснопамятном пиру, хоть видел случившееся своими глазами, все же не перечил и слухов не опровергал. Чуть ли не впервые за многие годы, с тех пор, как стал одним из самых ближних к царю людей, Алексей Данилович не знал истинной подоплеки свершившегося.

По другим слухам, которые ходили среди своих, доверенных лиц, получалось, что чертова баба Кученей стакнулась с Федоровым, спозналась с ним блудным делом, замыслила мужа извести, а самой воссесть на трон с полюбовником, ну а государь сие проведал и покарал изменников.

Чушь, если порассудить. Более не было у Кученей случая спознаться с Федоровым, кроме как по пути из Москвы. Не было! И тут же созрел заговор? Чушь, тоже не более чем разноперые слухи, ничем особо не подтвержденные, кроме самой расправы. Да еще тем, что Михаил Темрюкович, ранее бывший царю не просто шурином, но и доверенным человеком, одним из руководителей опричнины, теперь впал в явную немилость и был немедля отослан на южные рубежи страны – обороняться от наглеющих крымчаков. И это сразу после свадьбы! И в Москве осталась молодая жена! Другое дело, что жена была небось только рада расстаться с супругом поскорее…

Семейные дела Темрюковича, впрочем, мало интересовали Басманова. Куда важнее было полное непонимание происходящего, которое он ощущал, оставаясь в Москве. И потому отправился на Белоозеро чуть ли не с облегчением, потому что задание ему было дано совершенно определенное, не допускающее инотолкований, простое такое задание: взять из монастыря инокиню Феофилакту, в миру княгиню Ефросинью Старицкую, и повезти ее в Москву. Для дознания по делу об измене.

Басманову надлежало также сказать слова сердечного привета от государя инокине Александре, в миру княгине Юлиании Дмитриевне, которая, постригшись в Новодевичьем монастыре, вдруг пожелала удалиться подальше от Москвы, в Горицкую обитель. Помнится, ее желание огорчило и разгневало государя, однако он никогда не мог ни в чем отказать невестке, даже если это ему самому и причиняло боль.

Басманов лукаво прищурился. В особенных чувствах царя к Юлиании он никогда не сомневался. И этот сердечный, именно сердечный привет, который надобно было ей передать именно теперь, после смерти Темрюковны… Как бы не вышло так, что третью царицу станут звать Юлианией!

А что такого? Если государю чего захочется, его никакая сила не остановит. Разрешить монашеский обет может только митрополит, но сейчас на престоле не Филипп, неуступчивый и дерзкий, а вполне ручной Кирилл. Конечно, Юлиания старовата, ей уже за тридцать, но царь, похоже, смотрит на бывшую невестку молодыми глазами (все равно как для Басманова его сын всегда дитя малое, неразумное), а наследники престола не нужны, есть и Иван, и Федор. Второй, правда, слабоват умишком, зато Иван Иванович вполне удался, и хоть бешен нравом – весь в отца, но скоро жениться пора придет, авось поутихнет, когда семя перестанет в голову шибать. Вон, Федьку-то женитьба хоть на время, но исправила же!

Басманов покосился на сына, сидевшего рядом за столом и с видимым отвращением хлебавшего тощие монастырские щи. В эту поездку он взял с собой сына нарочно – особой надобности в помощнике не было. Но беда, что Феденька слишком уж явно взялся за старое, и сплетни о нем, поползшие вокруг, могли дойти до ушей царя, который громогласно осуждал содомию.

Даже наедине с собой Алексей Данилович старался не вспоминать о том, что Иван-то Васильевич сам единожды с Федькою оскоромился. Вроде бы уже заткнули рты и укоротили языки всем, кто трепал ими излишне резко, уверяя, Басмановы-де возвысились чрез Федькину задницу. Эх, эх… сколь живуча злая слава в отличие от доброй! Ведь Алексей Данилович был пожалован чином окольничего еще при осаде Казани, в 52-м году, – за удивительную храбрость. Через три года ему представился случай еще раз показать свою отвагу, когда с семью тысячами солдат полтора суток удерживал натиск шестидесятитысячного войска, во главе которого был сам крымский хан Девлет-Гирей. А взятие Нарвы и осада Полоцка? Это ж было за два года до того, как Федька, распутник… чтоб его черти на том свете драли! Замазал, замазал чистую отцову славу, такого сына по-хорошему задавить бы, чтоб не пакостил, однако Алексей Данилович знал, что у него даже высечь сыночка рука не поднимется, потому что любил он своего единственного отпрыска истово и самозабвенно, готов был спустить и простить все его прегрешения, покрыть всякую оплошность. Помнится, давным-давно, Федька тогда еще только родился, став причиною смерти своей матери, столь горячо любой Басмановым, что он предпочел вдоветь всю жизнь, но так и не женился вторично, – так вот, тогда нагадала Алексею Даниловичу одна деревенская знатка,[73] что сын станет не только его пожизненным позором, но и сведет его в могилу, как свел матушку. Басманов старуху тут же и приколол чинжалищем,[74] а пророчество предпочел забыть покрепче. Странно, чего это оно вдруг вспомнилось?

Хотя чего тут странного? Перед отъездом они крепко повздорили с сыном – столь крепко, что оба за оружие начали вгорячах хвататься и поливать друг дружку самой отборной бранью. Грешки Федькины были обнаружены его тестем, боярином Сицким; жена, которую он так и не выбрал время наградить дитятею, собралась принимать постриг, чтобы спастись от позора… словом, была страшная буза и громкий крик. Вот Басманов и предпочел держать сына на глазах. Во все время пути глаз с него не спускал, пресекая всякие попытки того позабавиться с пригоженькими отроками. Во время стоянок отыскивал для него самых ладных девок, ибо сговорчивые да горячие по прибрежным деревням всегда сыщутся, но Федька еще пуще злился и даже не смотрел на них… А эт-то что еще такое?!

Басманов вдруг перехватил вполне мужской, горячий взгляд, который метнул сын на молоденькую монашенку, служившую им за столом. А хороша Христова невеста, даже жалко: такое обилие плоти – и достанется бесплотному жениху. Может, именно эта девка станет нужным лекарством для Федьки?

Тут же Басманов вспомнил, где находится, и огорченно цыкнул зубом. Вот же незадача, а? В кои-то веки сын ощутил себя настоящим мужиком, а девка-то пострижена! Нет, даже и помыслить нельзя добыть ее для Федора. Тут никакие богатые государевы дары, присланные в монастырь, не помогут. Жаль, что сейчас уже ночь на дворе, корабельщики устали и повалились на струге спать, – жаль, нельзя прямо сейчас отправиться в обратный путь вместе с опальною княгиней Ефросиньей, подальше от ненужного искушения.

Ах да, еще ведь и привет сказать инокине Александре, сиречь, Юлиании Дмитриевне. Чуть не забыл.

Алексей Данилович отложил ложку, вытер усы и чинно благодарил за хлеб-соль. Потом попросил позвать инокиню Александру. Мать-игуменья сперва хотела до утра дело отложить, однако все же смилостивилась.

Вскоре в трапезную вошла тонкая монашенка, склонила голову, стала у порога. Басманов отвесил поклон, начал передавать слова государя, а сам с изумлением всматривался в лицо княгини.

Поразительно! Или это неверный свечной пламень играет такие игры, или Юлиания и впрямь не постарела, а помолодела за минувшие восемь лет? Сейчас она даже лучше и краше, чем была в свои двадцать шесть, когда после смерти мужа принимала постриг в Новодевичьей обители. Тогда склоняла голову под клобук увядшая, исплаканная, в полном смысле этого слова поставившая на себе крест, стареющая женщина. Сейчас, хоть и исхудала безмерно, обрела словно бы вторую молодость: ясные синие очи, кожа белая, гладкая – ни морщинки, рот напоминает цветок. Известно, у баб есть множество секретов, как приукрасить себя, надолго охранить молодость, но не в монастырской же келье гулявные[75] и ромашковые настойки готовить, смешивать драгоценные масла для притираний лица и тела! Бывает, что молодой любовник передает пожилой бабе свои силы вместе с семенем, преображая ее, это тоже дело известное, однако Юлиания не из тех, кто за монастырскими стенами станет блуд блудить. Не из тех!

Значит, что? Чудо с ней свершилось? Ну, чудо так чудо.

Невдомек было Алексею Даниловичу, что есть существа рода человеческого, а особенно – женского полу, которым мир с собою и духовное возвышение сообщают особую телесную красоту, над коей как бы и не властны годы. Юлиания была именно из таких. К тому же слух о смерти царицы успел уже долететь до нее, и кто знает, какие надежды вдруг воскресли в ее сердце, исполненном все той же наивной, девчоночьей, восторженной любви, которую она всегда испытывала к государю?

Безумные, греховные надежды…

Разговор с инокиней Александрой был недолгим. Вскоре она повернулась, чтобы уйти, и Басманов едва удержался, чтобы не утереть с облегчением пот со лба: Федька ел княгиню таким откровенно жадным взором, словно прямо тут, в трапезной, намеревался сотворить с ней блудный грех. Вот уж правда: и смех, и грех! Эк его разобрало, дурачка. Или только запретный плод влечет Федора, только невозможное и стыдное пробуждает в нем похоть? Беда, беда с этими детьми…

Он отогнал неприятные мысли и постарался сосредоточиться. Встреча с княгиней Ефросиньей обещала быть трудной.

Хорошо бы знать, известно ли ей об участи Владимира Андреевича…

Но это он поймет сразу.

– Федор, ты поди пока, – сказал он сыну. – Время спать, завтра чем свет отправимся в путь.

Против ожидания, Федька не стал перечить – поклонился отцу, поцеловал его руку, как велось сызмальства (бывало, Басмановы бранились матерно, чуть ли морды друг дружке не квасили, а все равно – уходя, Федька прикладывался к отцовой руке губами), и вышел.

Алексей Данилович поднялся, прогулялся по трапезной, разминая ноги. Скрипнула дверь – он обернулся. Сначала показалось, створку колыхнуло сквозняком, настолько мало она приоткрылась. Человеку и не проскользнуть в узкую щелку, разве только призраку.

Нет, вот замерла у порога тень – правда что тень или призрак, какая-то бесплотная фигура! Маленькое сморщенное личико почти закрыто черным платом, губы вытянуты в тонкую ниточку. Да нет, это не княгиня Ефросинья, это какая-то незнакомая монашенка, растерянно подумал Басманов. Но вот набрякшие веки приподнялись, из-под них проблеснул черный огнь – и Алексей Данилович, прижав руку к сердцу, уронил ее до полу, переломился в поясном поклоне:

– Здравствуй на множество лет, княгиня моя…

И хотел, но не смог сказать иначе!

Краем памяти оглянулся на далекое прошлое. Давно, очень давно, когда будущего государя еще можно было смело и открыто называть ублюдком, в котором нет ни капли великокняжеской крови, когда всем в стране заправляли Шуйские, Басманов был их человеком. Вместе с Андреем Михайловичем Шуйским он часто виделся с вдовою князя Старицкого, неистовой княгиней Ефросиньей. Она была молода, красива и бесстыдно пользовалась своей красотой, чтобы привлекать к себе мужские сердца. Был среди этих мужчин и Алешка Басманов, тогда еще холостой, шалый распутник. Возмечтал лишнего, возомнил о себе, что и говорить… Однако единственным идолом сердца Ефросиньи был сын, тогда еще дитя, для которого она хотела не больше и не меньше, как великокняжеский престол. Само собой, что, по слабости характера Владимира Андреевича, истинной правительницей была бы его мать.

Басманов, однако, подозревал, что подлинная причина властолюбия Ефросиньи Алексеевны – лютая зависть к Елене Глинской, которая вот царствовала же вместо сына, так почему бы не поцарствовать и Старицкой? Всю жизнь, всю жизнь точила ее эта чисто женская, мужскому сердцу непонятная и даже смешная зависть.

Смешная, ничего себе! Она была стержнем жизни Ефросиньи Алексеевны, она заставляла ее держаться и сейчас, спустя годы и десятилетия, она заставляла эту увядшую, состарившуюся женщину, в которую превратилась 53-летняя инокиня Феофилакта, по-прежнему мечтать о троне для сына, а значит, для себя, заставляла видеть себя прежней – дерзкой, неистовой, неотразимой княгиней, жгучие черные глаза которой разбили не одно мужское сердце, не одного воздыхателя привели на плаху, где он умирал почти счастливым, хмелея от любви и клянясь в вечной верности Ефросинье Старицкой.

Басманов вскоре расстался с Шуйскими, стал привержен новому государю, князь Владимир открыто честил его предателем и разбойником, да и мать его утратила над Алексеем Даниловичем былую власть, но сейчас вдруг всколыхнулось что-то такое в сердце… неведомое, прощальное…

Нет!

С тайной усмешкой Басманов отогнал призраков былого, и инокиня Феофилакта поспешила отвести глаза, ощутив, как мгновенно переменилось настроение гостя – в худшую для нее сторону переменилось.

– С чем явился? – спросила неприязненно, не озаботясь ответным пожеланием здравия, и Алексей Данилович мгновенно понял, что слухи, как ни быстролетны они, на сей раз не успели его опередить. Ну что ж, тем лучше.

– С волей государевой, – произнес он так же неприветливо. – Тебя, мать Феофилакта, он незамедлительно к себе требует. Отправимся завтра поутру в Москву. Там же встретишься с сыном, князем Владимиром Андреевичем, и со всем семейством его.

Басманов, конечно, ждал, что инокиня Феофилакта возрадуется, может быть, всплакнет в предвкушении близкого счастья, однако он успел подзабыть железный нрав княгини Ефросиньи.

– С сы-ыном? – протянула она своим прежним, властным и нравным голосом. – С семе-ейством его? Что, опять измену Старицких сыскали?

Басманов едва не плюнул. Вот же ведьма, а?

– Сыскали! – фыркнул он как бы оскорбленно. – Не сыскали, а открыли! И не просто измену, а нечто похуже. Покушение на государя!

– Да брось-ка ты, Алексей Данилович, – пренебрежительно молвила инокиня Феофилакта. – Расскажи кому другому. У нас болтают, Федоров-Челяднин покушался злоумышленно, царицу отравил и уже наказан за сие. Но Владимира-то Андреевича вы каким боком приплели к сему делу? Федоров эва где был – в Москве, а сын мой в своей Нижегородчине глухой.

– То-то и оно, что в Нижегородчине, – значительно кивнул Басманов. – Как раз оттуда рыбка прямиком к царскому столу идет. Стерлядь.

– Ну и что? – нетерпеливо спросила Феофилакта. – Уж не хочешь ли ты сказать, что Владимир мой Андреевич испоганил несколько бочек стерлядки, чтоб отравить одного царя? Ну, он не полный же дурень. Чай, знает, сколь отведывателей у царева добра. Пока одна или две рыбины к нему на стол попадут, остальное повара сожрут да мало ли еще кто? А если попадется парочка снулых, то кто руку на отсечение даст, что именно они в царево блюдо лягут?

Алексей Данилович знал: многие говорят, будто стерлядь, уснувшая в сетях, а не попавшая живой под нож повара, становится ядовитой. У нее, мол, чернеют жабры и пропитываются страшным ядом, от которого нет спасения. Однако это чушь, конечно. На базарах Нижегородчины продают, само собой, уже снулую рыбку, и пока никто еще с нее не потравился, а с жабрами черными стерлядку никто никогда не возьмет, да и кому это надо – жабры жрать? Зачем, когда свежатины полно? Все в этом деле Старицкого было несколько иначе.

Серпень Дубов, зовомый Серафим,[76] ездивший в Нижний за рыбою для поминального Марьи Темрюковны стола, показал, что имел встречу с воеводою Владимиром Андреевичем и тот воевода дал ему яд и пятьдесят рублей денег, чтобы отравить царя рыбою. А он-де, воевода, когда руками ляхов взойдет на престол московский, всех верных к нему людей, и Дубова в их числе, будет жаловать деньгами и верстать чинами да поместьями. Серпень и яд, и деньги взял, в ножки воеводе поклонился, а по приезде в Москву немедля ринулся к Умному-Колычеву, коему и донес о случившемся и доказательства князева злобного умысла передал. По стародавнему обычаю, доносчику – первый кнут. Серпня вздернули на виску и крепенько всыпали, чтобы выяснить, возвел на доброго человека напраслину либо нет, но повар твердо стоял на своем и был отпущен, давши страшную клятву хранить тайну и молчать. Итак, подозрения о польских посулах получили новое, неожиданное подтверждение. Сразу вспомнились события 1563 года, когда служивший у Владимира Андреевича дьяк Савлук Иванов прислал в Александрову слободу бумагу, в которой писал, что княгиня Ефросинья и ее сын многие неправды к царю чинят и для того держат его, Савлука, в оковах в тюрьме. Царь тогда велел прислать Савлука к себе, провели следствие, после коего подстрекательницу Ефросинью постригли, а сына ее сослали в Нижний Новгород. Но, выходит, опальные родичи царя не угомонились…

Государь с каменным лицом заявил, что теперь ему понятно все с отравлением царицы. Федоров со Старицким действовали сообща, и если кости Федорова уже собаками растащены, то теперь настал час Владимира Андреевича. Так что ко времени этого разговора Басманова с инокиней Феофилактой бывший князь Старицкий был уже несколько дней как мертв, а мать все еще ничего не знала об участи сына.

* * *

События разворачивались так быстро, так страшно, что Владимир Андреевич не смог бы себя защитить, даже если бы и пытался. В одночасье воеводе нижегородскому было приказано оставить полки, которыми он руководил на случай ожидаемого нападения турок на Астрахань, и немедля отправиться в Александрову слободу вместе с семьей. Однако на ямской станции Богана его встретили Малюта Скуратов и Василий Григорьевич Грязной, объявив, что отныне государь считает его не братом, но врагом.

Далее Старицких везли уже под охраною. Остановились в трех верстах от слободы, в деревне Слотине. Здесь стали ждать. Через несколько часов появились всадники, скакавшие с обнаженными саблями, словно на битву. Деревню окружили; царь, бывший среди прочих, спешился и зашел в дом, где ждали опальные. За ним следом вели Серпня Дубова, который открыто подтвердил, что Старицкие подговаривали его на цареубийство. Услышав это, княгиня Евдокия Романовна, рожденная Одоевская, словно с ума сошла и обрушилась на государя с криком, он-де давно задумал извести своего родича и наконец-то собрался, для чего не поленился стакнуться с простолюдинами-клеветниками, вот ведь явный и бесстыдный оговор возводит в обвинение! Владимир же Андреевич сделался белее полотна и сел, словно его перестали держать ноги.

– Повезло тебе, Володька, с бабами, – с уничтожающим презрением сказал государь. – Что матка, что женка твоя в штанах ходили. А сам ты – тряпка!

Владимир Андреевич смотрел на двоюродного брата с мучительным выражением. Может быть, он хотел сказать, что наоборот – не повезло ему с матерью и женой? Обе они обладали непомерным честолюбием, видя в слабовольном князе лишь орудие для его удовлетворения? Он мог бы сейчас вспомнить, как тягались меж собой обе княгини, мать его Ефросинья и жена Евдокия, деля будущую, призрачную власть над страной, до которой они когда-нибудь доберутся с помощью поляков, крымчаков, яда – какая разница, лишь бы добраться?! А сам Владимир Андреевич… он-то думал о престоле порою с искренним ужасом, он втихомолку мечтал быть государю-брату верным подданным и если обуревался когда-то нечистыми мечтаниями, то потом не знал, как замолить грех предательства. Но иго происхождения от опальных Старицких тяготело над ним, вынуждая совершать несвойственные ему, пугающие поступки – как вот с этой безумной, никчемной, заранее обреченной на провал попыткой подкупа царева повара. И сейчас он обессилел, потому что признавал свою вину, а значит, признавал за царем право так уничижительно говорить с ним, с его семьей, называя их изменниками и приговаривая к смерти.

Малюта Скуратов, первый палач, стоял молча и недвижимо, но одно выражение его толстощекого, тяжелого лица заставляло трепетать. Нынче смертотворцем был, однако, избран Василий Грязной. Разноцветные – один карий, другой зеленый – глаза его странно, жадно мерцали, когда он приблизился к Владимиру Андреевичу и поднес ему чашу с ядом.

– Испей, князюшка, – попросил почти ласково. – Час твой пробил.

Владимир Андреевич вдруг вспомнил, что Васька Грязной, как и многие самые близкие к царю люди, известен своей ошеломляющей, почти нечеловеческой храбростью и удальством в битве. Может быть, отвага его объясняется тем, что он совершенно не боится смерти, даже рад ее видеть – всегда, любую, свою ли, чужую…

Трое молодых опричников с холодными, равнодушными лицами приблизились к Евдокии Романовне и двум сыновьям Старицких, которые с любопытством таращили глаза.

– Детей не надо, так и быть, – вдруг невнятно, словно против воли, сказал государь. – Возьмите их, выведите.

Мальчишек проворно, они и пикнуть не успели, вытащили прочь. Княгиня метнулась было вслед, заломила руки, но тотчас бессильно уронила их вдоль тела, встала бледная, странно водя глазами.

– Пей, батюшка, – с прежней задушевностью повторил Грязной. – Не томи.

Старицкий скосил глаза в чашу. Жидкость была вишневого цвета и остро отдавала кислотой, словно забродившая наливка. Рот наполнился тошнотворной слюной, однако Старицкий боялся ее проглотить, словно это уже был яд, а не слюна.

– Что вы? – сказал невнятно, косноязычно. – Как я могу – сам? Это грех!

– Ты мне станешь говорить о грехах, предатель извечный?! – вдруг не выдержал, вскрикнул государь, который был так же бледен, как его жертвы. – Пей, говорят тебе! О детях подумай.

Евдокия Романовна приняла от опричника почти доверху наполненную чашу и держала ее осторожно, на отлете, словно боялась расплескать и забрызгать свой любимый, шитый разноцветными достаканами летник.

– Пей, сударь мой, – сказала она мужу спокойно. – Это не мы себя убиваем – царь убивает нас. Греха на нас нет, весь грех на нем. Пей – может, детей спасем.

– Спасете, – глядя исподлобья, подтвердил Иван Васильевич.

Евдокия Романовна поднесла чашу к губам и осторожно омочила губы. Облизнулась – и с легкой, как бы насмешливой улыбкою выпила до дна. Отбросила чашу, качнулась, поднесла руку ко лбу, словно сразу охмелела…

– Ай да княгиня, – с тихим восторгом сказал Васька Грязной. – Ай да баба!

Владимир Андреевич смотрел на жену расширенными глазами. Поразили не та готовность и неженское бесстрашие, с которыми она выпила смерть, а ее холодность. Даже не подошла к мужу, не поцеловала на вечное прощание! Вдруг кольнуло в сердце глубоко запрятанное, затоптанное жизнью воспоминание: накануне их венца ходили слухи о том, что Евдокия Одоевская замуж за Старицкого идет жестокою неволею, потому лишь, что батюшка пригрозил постригом. У нее-де был другой на примете, но победило честолюбие отца, который мечтал о близости к престолу. Только это наследственное честолюбие и помогло потом Евдокии примириться с мужем, которого она не любила никогда, даже на пороге смерти не могла себя заставить полюбить и пожалеть его.

Слезы вышибло на глазах, и Владимир Андреевич, почти не видя, приблизил к губам чашу. Ничего, мимо не пронес… не впервой, чай, хоть и в последний раз.

В последний! Неужто?!

Эта мысль лишила разума. Глотнул, не разбирая вкуса, и торопливо, словно боясь, что отнимут, выхлебал все питье.

Голова сразу пошла кругом, но в глазах все вдруг резко прояснилось, обрело странную, неестественную отчетливость, приблизилось, навалилось… Владимир Андреевич еще успел увидать, как жену его Грязной и другой опричник осторожно усаживают на лавку, прислоняют к стене, а Евдокия Романовна безучастно, словно тряпичная кукла, повинуется им. Тут же и его повело к стене, веки отяжелели…

– Милосерд ты, батюшка, – своим грубым голосом изрек Малюта Скуратов, глядя, как Старицкие медленно, тихо, мирно отходят. – Без боли… Сон, да и только. Уснут здесь – а пробудятся там. Мягок ты! Я б им…

– Какая-никакая, а все ж родня, – пробормотал Иван Васильевич, не сводя глаз с лица двоюродного брата. – Помню, когда матушка Андрея Ивановича Старицкого в темницу заточила, княгиня Ефросинья с сыном еще какое-то время были на свободе. Володька младше меня года на четыре. Играли мы вместе, и вдруг он схватил деревянный меч да ка-ак рубанул меня по шее сзади! Малявка был совсем, а ударил сильно, зло. Я упал, не понимая, шея цела или нет. Даже шевельнуться какое-то время не мог. Ты что, говорю, а сам, помню, плачу от боли. А он: матушка, мол, сказывала, ежели я тебя не убью, то ты меня когда-нибудь убьешь. И ведь убил-таки я его! Смешно… век не вспоминал, а вдруг вспомнилось.

Он умолк, понурился. Малюта, обеспокоенно переглянувшись с Грязным, сделал шаг к царю, но тот вскинул голову и уже спокойно взглянул на трупы.

– Не хоронить их, держать на леднике, – сказал отрывисто. – Надо привезти старуху из Горицкого монастыря. Алексей Данилович Басманов пускай за ней едет. Хочу, чтоб тетка поглядела на дело рук своих.

* * *

Никаких указаний на то, чтобы сообщить инокине Феофилакте о гибели Владимира Андреевича и его семьи, Басманов не получал. Поэтому он смолчал, свернул разговор, повторив только, что завтра поутру – в путь, и вызвал мать-игуменью. Феофилакта смотрела на него вопросительно, мало поняв, к чему вел Алексей Данилович. Только об отъезде предупредить, что ли? Ее обеспокоенный взгляд жалил Басманова как комар, и он вздохнул с облегчением, когда за Ефросиньей закрылась дверь. Игуменья, у которой было непроницаемо-хитрое старушечье лицо и которая вообще старалась не поднимать глаз, сделала ему знак следовать за собой и отвела через длинный коридор в пристроенную к трапезной боковушку. Это была гостевая для изредка приезжающих в монастырь мужчин, именно поэтому она стояла на отшибе, в отдалении от домишек, в которых размещались келии послушниц.

– Княгиня… тьфу, мать Феофилакта где обитает? – вежливо спросил Басманов.

– Во-он тот домик, крайний, видишь, сударь? – указала старуха. – Там же и сестра Александра. Ты когда отъезжать думаешь? Пораньше, чем свет?

Басманов хотел согласиться, однако подумал: а чего это он так спешит снова оказаться в обществе зловредной княгини? Успеет еще, насобачится с ней во время долгого путешествия по Шексне! Хоть одну ночку перебыть в покое.

– Не будем спешить, – сказал он. – Не будите нас, как проснемся, позавтракаем, так и отправимся.

– Как велишь, сударь, – кивнула игуменья. – Спи спокойно, сын твой небось уже почивает. Храни вас Бог.

Алексей Данилович еще несколько минут постоял на порожке, вдыхая уже проникнутый близкой стужей, вечерний сентябрьский воздух, глядя на смутное небо, где сквозь косматые облака изредка промелькивала луна, и потирая ладонью грудь против сердца. Вспомнил, что Афоня Вяземский в последнее время все чаще жалуется, будто давит его злая грудная жаба. В такие минуты Афонька делается белый, потный, жадно ловит воздух ртом, а в глазах его появляется горько-обиженное выражение, словно сердце виновато, что подводит его. У Басманова сердце не болело, но на душе было нехорошо, тяжело, смутно. А ведь вроде не с чего…

Наконец вошел в комнатушку, скупо освещенную только лишь лампадкою в углу. Было душно и тепло: по осеннему времени в монастыре уже топили, за печной дверкою играли всполохами пламени недавно подброшенные дрова.

«Ну, чудаки люди! – сердито качнул головой Басманов. – Это кто же нажарил на ночь глядя? И вьюшка закрыта. А ну как уснем да угорим тут до смерти? Бабы небось топили. Бабы – они дуры, везде дуры, и в монастыре, и во дворце…»

Подошел к печке, нашарил вьюшку и вытянул до отказа. Пламя за дверцей заиграло еще веселей. Все тепло улетит в трубу, ну и ладно. Басманов на всякий случай потянул вьюшку сильнее – так, что чуть вовсе не вытянул и не уронил.

Чугун громыхнул о кладку.

– Федька? – позвал Басманов шепотом. – Спишь ли?

Тишина. На дальней от двери лавке громоздилось что-то темно-бесформенное. Федька не проснулся. Он всегда спал очень крепко, очень тихо, без храпа.

– Ну, спи, спи, – чуть слышно выдохнул Алексей Данилович, с усилием стаскивая сапоги и начиная раздеваться. – Ну, спи, спи…

И тут его словно бы что-то толкнуло – необъяснимое. Похоже было, птица больно, коротко клюнула в сердце. В исподней рубахе, босой, пошел к той лавке, тяжело опустил на нее руки – и какие-то мгновения тупо, бессмысленно охлопывал тулуп, сложенный так, что в полутьме вполне напоминал скорчившегося человека. Только тулуп! А Федька-то где?

И снова налетела та же бесшумная птица, снова клюнула… Торопливо, забыв о портянках, насунул сапоги, прихватил кожушок, выскочил.

Замер на крыльце. Где сын?! И тут же на миг отлегло от сердца, когда увидал смутную фигуру, бредущую по сырой, росистой, жемчужно белеющей траве.

Федька тащился, как пьяный, заплетая ногу об ногу. Увидал отца, только подойдя к нему вплотную, вскрикнул от неожиданности, рухнул на колени, громко ударившись о дощатую ступеньку.

– Тятенька…

Голос был тонкий, мальчишеский, детский. Закинутое лицо белело неразличимо, глаза зажмурены, зиял только темный провал мучительно оскаленного рта.

– Тятенька! Я… Господи!

Алексей Данилович испуганно схватил сына за плечи. В минуты тревоги вспыхивала, поднималась со дна души вся извечная любовь к нему, страх зверя за свое детище.

– Что с тобой? Напали? Поранили? Где?

И впрямь показалось, что Федька ранен и даже кровью истек, настолько он был бледен.

– Не повинен я, – все тем же детским, жалобным голосишком проблеял Федор. – Я и не сделал-то ничего, не успел. Нажал посильнее, чтоб не противилась, она и задохлась. А у меня сразу вся охота пропала…

Алексей Данилович шатнулся и, чтобы не упасть, оперся на плечи сына. Однако Федька был ненадежной опорою, и они вдруг громко, шумно, тяжело повалились оба с крыльца, словно упившиеся в кабаке, которые не могут взойти в родимый дом.

Прикосновение студеной, щедро выпавшей вечерней росы отрезвило обоих.

– Кого? – хрипло спрашивал Алексей Данилович, шаркая руками по росе и обтирая влажными ладонями лоб. – Кого ты трогал?

Федька молчал, сопел.

– Монашку? Ну, говори, сволочь! – Басманов, вдруг разъярясь, хлестнул сына наотмашь по лицу. – Говори!

Федя еще посопел, потом сказал глухо, с усилием:

– Ее…

– Которую? Говори, мать твою! Ту девку спелую, что на стол подавала?

– Чего? А, нет. Ее, говорю же.

– Кого ее-то?! – хриплым шепотом выкрикнул Алексей Данилович и вдруг замер с открытым ртом, потому что птица-понимание прилетела в третий раз и в третий раз клюнула в сердце.

«Неужто Юлианию?! Неужто?..»

– Не, тятенька, ты не бойсь, никто меня не видал, – хитро пробормотал Федор. – Я как пришел, как стал за дверкою, как заломал ее, так и потом ушел – на курячьих лапках.[77] Соседка ее воротилась, но и она ничего не слышала, спать легла.

– Что ж ты и соседку заодно не заломал? – со смертельной тоской пошутил Басманов, но Федька скорчил рожу, особенно жуткую в этом неверном ночном полусвете:

– На хрен она мне, старуха? Да и ты же знаешь, тятенька, мне много баб не надобно, в кои-то веки одна, ради всякой пакости…

– Заткнись, Христа ради! – простонал Басманов, усаживаясь на траве и роняя голову в колени.

Вот о чем он сейчас мечтал, так это чтоб Федька во веки веков оставался тем же распутником-мужеложцем, каким был в юные года, до женитьбы. Знающие люди сказывали, что иные содомиты на всю жизнь остаются привержены только своему греху, но бывали среди них и такие, кто с равным удовольствием отведывал и баб. У Федьки охота к женскому полу просыпалась крайне редко, с женой елся чуть не из-под палки, и кто мог угадать, что в нем вдруг взыграет буйство при виде не юной уже монашенки, не отличавшейся ни статью, ни дородством… разве что неземной красотой, но сроду не замечал Алексей Данилович в сыне тяги к неземной-то красе, ему чем хуже оторва, тем вроде бы лучше. Однако ни в чем, выходит, никогда нельзя быть уверенным заранее, а что до молодости или старости, то Юлиания ведь была ровесницей Федьки, а он все еще считал себя балованным мальчонкою. Господи!..

Федька вдруг громко, сладко зевнул рядом, и Алексей Данилович едва удержался, чтобы не запечатать кулаком этот его разинутый, ненасытный рот. Неужто он не понимает, что содеял? Готов завалиться спать, даже не думая, какая кара теперь ожидает его? Государь не убрал с глаз долой свое позорище – младшего Басманова, не зарыл его по пустячному поводу живьем в землю только из любви к Басманову-старшему, верному товарищу всех этих долгих, многотрудных лет. Но всякая любовь и всякое товарищество имеют свой предел, и даже подумать страшно, что сделает Иван Васильевич с Басмановыми, загубившими женщину, которую он тайно любил столько лет, на которой, может быть, собирался жениться.

«Царица! – с отупляющим, детским ужасом подумал Алексей Данилович. – Он, может, с царицей будущей спознался и убил ее! Измена, измена это. На кол – самое малое… небось, на ломти настругают».

На кол не хотелось, быть настругану на ломти – тоже. Страх, выбивший из головы Басманова все путевые мысли, постепенно вернул и способность соображать.

Мало толку сокрушаться о разбитом кувшине – надо что-то сделать, чтобы избегнуть царского гнева.

Среди множества бестолково закопошившихся мыслей была даже одна о незамедлительном бегстве – в Польшу, в Ливонию, к тому же Курбскому. Не одни только сановные бояре получали прельстительные письма из Литвы – опричные князья тоже, и Висковатый Иван Михайлович, и Афоня Вяземский, и Фуников-Курцев, дьяк Василий Степанов, Семен Яковлев, Иван Воронцов и другие некоторые. Все они, разумеется, тотчас снесли опасные послания государю, как птички в клювике червячков ненасытному птенцу, поспешили отречься от возможных соблазнов, хотя, по мнению Алексея Даниловича, доводы Сигизмунда-Августа были слишком серьезны, чтоб на них не поддаться или хотя бы не задуматься о них. Царь-де все крепче прибирает власть в стране к своим рукам, и опричные люди, прежде мечтавшие стать новыми удельными князьями, видят, как тают их надежды в дальней, невозможной дали. Такое впечатление, что Грозный вознамерился сделаться одним-единственным правителем и владетелем, а остальные, что бояре, что новые дворяне, будут при нем не более чем мальчиками на побегушках. А вот польская шляхта живет совсем иначе, каждый у себя в вотчине полный господин, без оглядки на столицу, в Польше-то круль своих жалует и милует, с каждым их словом считается, сейм для совета сбирает…

Может, и правда – прямо вот сейчас дать с Федькою дёру в Польшу?

«Окстись, – невесело сказал себе Алексей Данилович. – Поди хоть портянки намотай! Нажитое жалко бросить, это ж какое богатство! Да и больно ты им нужен, ляхам: нищий перебежчик. Вот если бы ты пришел, неся с собой голову Иванову…»

Он перекрестился, гоня опасные, изменные мысли. Нет, надо что-то другое придумать, другое, как-то отвести от себя с Федькою вину…

Огляделся, пытаясь собраться с мыслями, но они метались в голове, как метались в небе клочья седого дыма, который вырывался из печной трубы с широко открытой вьюшкою.

Басманов смотрел на дым, смотрел… вдруг резко вскочил, ткнув в бок Федьку, который скорчился на сырой траве в комок и вроде бы уже приготовился вздремнуть, уверенный, что тятенька, как всегда, что-нибудь да придумает, разведет над его головой любую беду:

– Подымайся, ирод! Не время спать, головы решишься. Веди туда, да смотри, тихо веди!

Потащились по белой росистой траве, оставляя за собой темную дорожку. Алексей Данилович оглянулся тревожно, но с этим уже ничего нельзя было поделать, не по воздусям же порхать. Оставалось уповать, что никого ночью злая сила на двор не вынесет, а поутру выпадет новая роса, скроет следы.

Сделав Федьке знак затаиться и стоять ждать, Басманов приблизился к приотворенному окошку, влез внутрь. По счастью, монастырские строения были слажены на манер богатых деревенских изб, с косящатыми, а не волоковыми окнами.[78] Да, государь не жалел денег на обустройство обители, где жила его любимая невестка!

Внутри пахло свечами и еще чем-то звериным. Алексей Данилович сразу узнал запах сына и только головой покачал.

Опасаясь скрипнуть сапогами, он тут же, под окошком, разулся и выкинул обувку стоящему снаружи сыну. Пошел босой, на цыпочках, вперед, вглядываясь в темноту.

Юлиания лежала поперек лавки, белея оголенным до самого горла телом. Рубаха была задрана ей на голову.

«Мощи одни, – с брезгливою тоской подумал Алексей Данилович. – Совсем дошла бабенка, одним святым духом питалась, что ли?»

Бедра ее были чисты: верно, Федька и впрямь не успел нарушить вековечного девства, в котором принуждена была пребывать жена царева брата, воистину целомудренная Христова невеста.

Слава Богу! Слава Богу, что не успел!

Алексей Данилович освободил голову Юлиании, внимательно всмотрелся в лицо. Луна, спасибо ей, как раз в это мгновение вырвалась из-за туч и глянула в окошко.

Черты Юлиании были спокойны, глаза закрыты. Федька не задушил ее, а именно что заломал – то есть шею невзначай переломил. Об этом никто не догадается…

Басманов уложил мертвую ровненько, одернул рубаху. Теперь Юлиания выглядела в точности как спящая. И не хотел Алексей Данилович, а перекрестился, стоя над ней.

– Ладно уж, как-нибудь… – пробормотал неловко, сам не зная, о чем. Прощения попросил, что ли?

Когда перестал на нее смотреть, стало чуть легче. Теперь он мог подумать о том, что еще предстояло сладить.

Неслышно толкнул дверь, невесомо вышел. Две комнатушки-келейки разделялись маленькими сенями, в которых стояли ведра с водой. Сбоку виднелась дверь в задец, и Басманов не поленился – заглянул туда. Опыт потрошения боярских усадеб научил его, что именно в нужнике частенько прячутся насмерть перепуганные люди. И если Ефросинья что-то услышала или учуяла недоброе…

Но отхожее место было пусто. И когда Басманов осторожно приотворил дверь второй келейки, он сразу увидел спящую старуху. Луна светила ей в лицо, но Ефросинья не замечала этого: сладко похрапывала приоткрытым ртом. Спала она спокойно – может, радость от предстоящей встречи с сыном опьянила, лишила привычной опаски?

«Сейчас же и повстречаешься», – мысленно посулил Алексей Данилович и примерился, как поудобнее сдавить спящей горло, но спохватился, представив, какова будет собой удушенная Ефросинья. Да, тут налицо убийство… Подушкой разве что накрыть? Но этой монастырской подушкой небось только воробышка задавишь. Значит, придется сделать, как Федька с Юлианией.

Он зашел сзади, приноровился, схватил княгиню за плечи… она и проснуться не успела, как все было кончено.

Уложив и ее поудобнее, Алексей Данилович выглянул в окошко. Федька оказался вблизи. Холодок ночной прогнал сон и похотливое похмелье, молодой Басманов был бодр, трезв, собран и готов делать все, что велит отец.

Алексей Данилович открыл ему дверь, обулся: теперь нечего было опасаться разбудить кого-то сапожным скрипом. Печки в той и другой келье уже протопились, но Басмановы заново разожгли огонь. Молча дождались, пока дрова прогорели, и наглухо закрыли вьюшки. Опасные синие огоньки сразу затлели на угольях, грозно потянулись к открытым печным дверцам.

«Самим бы не задохнуться, – опасливо подумал Алексей Данилович. – Пора бы и уходить. Сколько там до света? Успеет ли надметь?»

Как он радовался теперь, что отменил приказ будить их раным-рано! Этих двух страдалиц сестры хватятся на утренней службе, но не бросятся же за ними сразу, небось отстоят весь канон и только потом придут сюда. К тому времени здесь будет не продохнуть.

Окидывая последним, придирчивым взглядом свое рукомесло, запирая дверь на засов изнутри, протискиваясь вслед за сыном проторенным ходом – через окошко – и как можно крепче притворяя его, Алексей Данилович раздумывал, сколько вопросов и недоумений вызовет это двойное самоубийство. Нет, на Юлиании никакого греха быть не должно, все следует свалить на неугомонную княгиню Старицкую. Она-де уже знала о погибели сына и его семейства, понимала, что и ее ждет смерть, и решила, как всегда, поступить своевольно. Ушла из царевых рук, как плотвица из сети! А Юлианию прихватила с собой в этот дальний, безвозвратный путь, чтобы отомстить Ивану Васильевичу, поскольку слышала, как Басманов передает инокине Александре сердечный государев привет, и смекнула что-то…

Главное – вовремя объяснить все случившееся, и объяснить правильно. Мысленно еще раз перебрав свои действия, вглядевшись сквозь слюдяные окошки в кельи, в которых уже вовсю копился смертоносный угар, Алексей Данилович удовлетворенно кивнул: вроде не оставил никакой зацепки внимательному глазу, все должно по его выйти! Теперь если бы удалось заснуть, чтобы набраться сил, а главное, когда их прибегут всполошенно, в ужасе, будить и сообщать страшную новость, выглядеть по-настоящему сонным, ничего не понимающим… Выпить надо, вот что. Крепко выпить! Высосать все, что есть во флягах, прихваченных со струга. Наутро голова разболится, да и хрен с ней, с головой, останется на плечах – и ладно!

Молчком они с Федькою вернулись в свою пристроечку, молчком пили хлебное вино, мгновенно сбивающее с ног, молчком улеглись по лавкам, скорчились под кожушками, пытаясь согреться.

Вскоре Алексей Данилович почувствовал: сын уснул. От облегчения, что все позади – страшное, Федор вот здесь, рядом, удалось его спасти и заслонить от беды, старший Басманов вдруг обессилел до слез. Лежал и точил из глаз соленую теплую влагу. Мысли бродили вялые, вразнобой. Больше всего думал о том, что стареет, а потому сделался столь слаб на сердце, на душу. Ну да, он ведь гораздо старше всех своих сотоварищей, старше царя. Того и гляди, приберет Господь… А, ладно, лишь бы с Федькою все было по уму.

Он широко зевнул. Сделанное отодвинулось в ночь и кануло там бесследно. Правда что захотелось спать, и Басманов с наслаждением отдался сну. Последней мыслью его было, что, знать, такова воля Божья, все свершается, как должно, ну а государю… ничего не поделаешь, государю теперь придется жениться не на бедняжке Юлиании, а на ком-нибудь другом!

БЕЛАЯ ГОЛУБИЦА

– Ух, кто тут нынче счастлив, так они небось! – почти не разжимая губ, пробормотал Иван Васильевич, подталкивая в бок стоящего рядом сына.

– Кто?

– Бояр-ре!

Иван с недоумением огляделся. Это отец больше по привычке – никаких таких «бояр-р», столь люто им ненавидимых, поблизости не было. Старых, прежних, знатных родами, в Александрову слободу не допускали, да они не больно-то и рвались, потому что очень просто было не вернуться. Новой знати тоже поубавилось в последнее время изрядно… Воротился снова попавший в милость Михаил Темрюкович, вон Иван Васильевич Шереметев-Меньшой (Шереметев-Большой, некогда славный победами, обретается в Кирилловском монастыре под именем Ионы), по-прежнему тут незаменимый Малюта, сиречь, Григорий Лукьянович Бельский, в золоченых парадных одеждах, важный, как настоящий боярин, да родня его – Богдан Бельский и зять Малюты, молодой и красивый Борис Годунов, состоявший до сего времени при царском саадаке,[79] а недавно сделавшийся рындою. Мечется обеспокоенная жена Малюты. Как-то дико было не видеть поблизости дьяка-печатника Ивана Михайловича Висковатого, обоих Басмановых, Афанасия Вяземского, прежде сопровождавших отца неотступно. Впрочем, царевич, несмотря на юность (ему недавно исполнилось шестнадцать), уже знал, что в жизни, а тем паче – в жизни государевой, все меняется чрезвычайно быстро, и лучше ни к кому крепко не привязываться, чтобы не горевать, теряя. Вон как постарел отец, расправившись с любимыми своими товарищами… Жалеет небось? «Ну что тут скажешь, никто его под руку не толкал, сам так решил», – холодно рассудил царевич.

– А чем они счастливы, батюшка?

– Так ведь женюсь! – так же почти неслышно, словно боясь нарушить священную тишину, царившую в просторной палате, отвечал отец. – Они ведь думают, что на меня женки как-то там действуют. Анастасия, царство небесное, душенька светлая, благотворно действовала, изливала миротворный елей. Кученей… – Он странно хмыкнул. – Ну, эта разжигала-де во мне зверя. Стало быть, какая третья женка окажется, таким и я станусь. Поди, поустали от моих дивачеств,[80] тишины возжаждали. Ладно, так и быть, выберем для них самую тихую. А ты какую хочешь?

– Только не тихую! – фыркнул Иван. – Мне бы повеселее, порезвее.

– Дурень! Порезвее – на стороне найдешь, а женка должна быть белой голубицею, скромной да невинною.

– Ой, батюшка, этакую ты для Федора приглядишь когда-нибудь, скромную да тихую, а мне подай чего покрепче, ладно?

– Выбрал уже небось? – нарочито сердито, а на самом деле откровенно любуясь своевольностью сына, спросил Иван Васильевич.

– Приглядел.

– И кто? Скажи, а то ка-ак положим глаз на одну и ту же!

– Вряд ли, батюшка. Моя не белая, а черная.

– Черная?! Это кто же?

Глаза Ивана Васильевича пробежали по длинному ряду девок, из которых предстояло выбрать жен и государю, и царевичу.

Ну, сегодня – ладно еще, осталось только двенадцать, позавчера было двадцать четыре, а в начале навезли сюда две тысячи красавиц со всей страны. В Александровой слободе яблоку негде было упасть от красавиц, у стрельцов да охранных опричников глаза были навыкате и разбегались в разные стороны, не ведая, на которую раньше глядеть. И ведь приехали красавицы не одни, при каждой мамки-няньки. Ужас, это ужас что такое было!

Иван Васильевич вспоминал, что при двух его первых браках обошлось без этакого вот столпотворения. И Анастасию, и Кученей он выбрал себе сам, с первого взгляда. Да и ни одна из них не пожелала бы толкаться в куче разряженных в пух и прах, набеленных да нарумяненных курочек, ждать, пока до нее дойдет черед получить от властелина вышитый золотом платок с дорогими каменьями, который набрасывал государь ей на плечо. Разор один с этими платками, ей-богу, ведь его получала каждая!

Да что платки? В Александровой слободе пришлось потесниться. Девки спали по двенадцать душ в комнате, чуть ли не по трое на лавке. Ой, кипели страсти… То одна, то другая выбывала из смотрин по смешным причинам: брюхом скорбная сделалась либо рожу расцарапала – да не сама себе, понятное дело. Несколько раз весь дворец бывал разбужен дикими воплями: какая-нибудь девка просыпалась от дикой боли, начинала вопить, что ее зарезали… Пока все подхватывались, да зажигали свечи, да начинали разглядывать исцарапанную либо вовсе порезанную ножичком красоту, уже невозможно было определить, кто совершил злодеяние. Потом в девичьих палатах перестали гасить свет на ночь, немолодым бабам-смотрельщицам велено было не смыкать глаз. Членовредительства поуменьшились. Число невест, впрочем, тоже: чуть ли не в первые дни наполовину. Слава Богу, Иван Васильевич достаточно нагляделся на баб и женок, чтобы знать, чего он хочет, и безжалостно отворачивался от непривлекательных. Вообще никогда не нравились ему, к примеру, тощие, а уж после Кученей и вовсе глядеть на них не мог.

Был один смешной случай… Девки все предстали пред оком государевым нафуфыренные да разряженные, однако не зря Иван Васильевич сам, не доверяя свахам и ближним людям, решил досконально осмотреть понравившихся. Сверху донизу, и в одежде, и без. Слава Богу, наслышан про обманы, какие случаются при сватовствах и смотринах! Невеста – товар, ну и, как при продаже всякого товара, дело редко обходится без плутовства. Больную и бледную румянили, сухопарую превращали посредством накладок в толстуху. Если же невеста была до того плоха, что обмануть никоим образом было невозможно, совершали подлог и вместо одной девушки показывали сватам и жениху другую, а замуж выдавали под фатою первую. Обман открывался, когда жених уже на брачном ложе находил невесту хромою либо безобразною, но обратной дороги ему уже не было, оставалось одно: вымещать на жене родительское мошенничество!

Конечно, вряд ли кто решился бы на подлог на государевых смотринах, однако береженого Бог бережет, думал Иван Васильевич – и как в воду глядел!

Одна девушка ему с первого взгляда приглянулась. Очень красивые, точеные черты, коса спелая. «Удалась дочка у Салтыкова!» – одобрительно думал государь, не понимая, что же кажется в девушке таким странным, что мешает вполне восхищаться, а как бы настораживает. Потом понял: странным казалось ее почти бабье дородство при тонком личике. При таких-то бедрах и щеки должны быть – чуть не шире плеч. А личико ма-ахонькое, с кулачок. Почуял неладное не он один – молодой насмешник Борис Годунов, недаром приведенный Малютою ко двору и сразу пришедшийся государю по нраву, только что в кулак не прыскал, глядя на красавицу. Иван Васильевич ей первой, после первого же дня смотрин, велел раздеться. Девка уперлась – ни в какую! Ее дядя Салтыков, бывший при ней за сопровождающего, полинял лицом и нетвердо начал объяснять:

– Девичье дело, государь, стыдливое! Каково же ей раздеться при тебе?

Но уж больно громко выстукивали зубы дядьки и самой невесты. Иван Васильевич велел насильно содрать с красавицы одежды и увидел – ну, то, что и подозревал, то и увидел. Такой-то сухореброй небось и сыскать нигде нельзя было по городам и весям, даже если бы нарочно искали!

Присутствовавший при сем Борис Годунов просто-таки под лавку от смеха закатился, и все дело вполне могло бы окончиться смехом, когда бы дядька этот самый, дворецкий Лев Салтыков, не спятил от позора и не начал орать, что племянницу-де его, славную статью и дородством, испортили в одночасье уже в слободе, что Скуратов имеет свои виды на государя и прочит ему свою родственницу Марфу Собакину, а остальных девок портит.

Малюта лишился дара речи. Даже глядеть на него было жалко! Иван Васильевич понял, что обвинения Салтыкова имеют под собой некоторое основание, однако не разгневался на верного друга, потому что понял его. Как ни был близок ему Малюта, как ни доверял ему царь, Бельский все по-прежнему оставался тем же худородным татем, каким начинал службу, потому что не мог царь решиться дать ему чин окольничего. Что бы там Курбский ни трепал языком насчет поповичей и безродных «маниаков», царь боярскими званиями не бросался. Собакой Адашевым это дело началось – им и кончилось! Вот Малюта и решил подсуетиться сам, своими силами, породнившись с государем.

Иван Васильевич дал себе слово повнимательней поглядеть на эту Марфу, как ее там, ну а Салтыкову приказал рот заткнуть, что и было проделано оскорбленным Малютою с большим удовольствием. Девку же сухоребрую велено было отдать на потеху опричникам. Но!!! Ни один из молодчиков отведать этих костей не пожелал даже по принуждению. Так и ушла Салтыкова невинною и опозоренною. Государь вместе с Бориской Годуновым так хохотал, что даже не стал чинить никаких мстительных злодейств против обманувшей его семьи. Хватит небось с них позора.

Но после этого случая ни одна девушка не пожелала сама выбыть из числа осмотренных, хотя все знали: настанет час, когда придется вовсе обнажиться перед государем. Стыдливость стыдливостью, а о-очень хотелось стать царицею! Ведь женское тщеславие не слабее мужского. Обычно девки выходят замуж за того, кого отец умыслил, а мать и сородичи приговорили, – здесь же выпадал случай небывало возвыситься над собственной родней и стать воистину первой в доме.

«И не боятся же, а? Пусть и наслушались обо мне всяких ужастей, пусть и поглядывают порою на мои руки со страхом: ну да, они ведь по локоть в кровище! – а все же лезут, лезут на царево ложе… Каждая небось думает, что именно она меня образумит да смягчит. А вдруг и правда?..»

Но Иван Васильевич должен был признать, что выбрал наилучшее средство, чтобы забыться, прийти в себя после этих страшных двух лет, минувших со дня смерти Кученей – Марьи Темрюковны. Или правда – змея-черкешенка отравила его своей неистовостью? Или смерть Юлиании надломила? Словно бы погас некий последний светлый лучик, кругом воцарилась кромешная тьма, полная чудовищ. И кто были те чудовища? Самые ближние, самые дорогие его сердцу люди! Снова обманули и предали его именно те, кому он доверял более прочих…

* * *

Иван Васильевич вспомнил, как вместе с Вяземским, Басмановыми и прочими первыми своими любимцами отправлялся в новгородский поход. Настало время примерно наказать северных дерзецов, которые не одно прежнее царствование отравили изменами и предательскими помыслами. Ненавидели Москву, ее власть, жадно смотрели на запад, готовы были хоть под ляхов ничтожных лечь, хоть под немчинов или шведов, ну а те еще со времен Александра Невского облизывались на земли российские. Новгородцы да псковичи слишком много мнили о своей вольнице, однако царь терпел. Но уж когда тебе в нос тычут доказательствами готовой измены, когда ты видишь, что царство твое, собираемое отцами и дедами, кровью и сердцем твоим, может в одночасье развалиться из-за того только, что новгородские и псковские псы вздумали сменить хозяина…

Еще летом 69-го года в Александрову слободу пробился пеш некий Петр Волынец, бежавший из Новгорода. Пал в ноги государю, прах целовал и клялся, срывая голос, что новгородцы хотят предаться польскому королю, а наместником к себе просят князя Владимира Андреевича, что у них уже и грамота об этом написана и запрятана в Софийском соборе, за образом Богоматери, в надежде, что ее там никто и никогда не сыщет. Ждут только удобного случая грамоту сию в Польшу передать, да тягаются именитые граждане новгородские за право быть гонцом: ибо гонцу хоть и первая веревка, ежели схватят, но и первые почести, ежели вывернется. Небось круль осыплет златом-серебром того смельчака, который привезет ему долгожданное известие о готовности Великого Новгорода лечь под его поганый ляшский сапог! И архиепископ новгородский Пимен, и заточенный в Тверском Отрочем монастыре Филипп всячески те гнусные затеи поддерживают и ждут не дождутся польских освободителей, а тем временем всяко переманивают на свою сторону ближних людей государевых, среди которых… страшно произнести!

Государь отправил в Новгород вместе с этим Петром доверенного человека, и что же? Письмо и впрямь отыскалось за образом Богоматери, подписи Пимена и других первых граждан Новгорода оказались верными. Охоту к изменам надо было перебить на корню! Под зиму царево войско выступило в путь, начавши науку – чтобы впредь неповадно было! – с тверских владений, но вот что поражало Ивана Васильевича с самого первого дня пути: похоже было, будто изменники заранее знают о его приближении, будто их предупредили.

Кто? Неужели прав оказался Петр Волынец с его доносом? Неужто и впрямь предательство совсем рядом?..

То там, то здесь вспыхивали внезапные очаги сопротивления, но их погасили с такой яростью, что Новгород встретил государя с покорностью и трепетом.

По пути Иван Васильевич послал Малюту в Тверской Отроч монастырь к бывшему Филиппу – привести и его к покорности. Зловредный Колычев ответил такой лютой бранью, что Скуратов не сдержался и заставил его замолчать навеки. Правда, ума хватило отбрехаться от могущих быть попреков, сказавши, что Филипп сам ноги протянул по причине большой духоты, царящей в его каморе. Помнится, Иван Васильевич сразу заметил, какое при этих словах сделалось лицо у Басманова… но тогда время Басманова давать ответы на все странные вопросы еще не пришло, и царь сделал вид, что ничего не заметил. Ему еще нужна была сила и военная сметка Алексея Даниловича, и жестокость Федьки-похабника, да и Вяземский ему был нужен, и хоть об опасных разговорах между ними и всеми прочими ему уже донесли, все же он взял их с собою в Новгород, потому что лучше было держать тех, в ком сомневаешься, на виду, при себе, не давая им коситься на сторону. Конечно, приходилось опасаться удара ножом в спину или ядовитого зелья, но рядом неотступно был Малюта, рядом был насмешливый и хладнокровный Бомелий, который сам отведывал каждый кусок и каждый глоток, предназначавшийся царю. Зато государь знал о каждом шаге прежних друзей, которые готовились стать врагами. Как говорят умнейшие восточные люди, тигр в пустыне менее опасен, чем змея в траве. И поэтому Иван Васильевич свалил всех своих змей в одну корзинку, как те змеечарователи, и повез с собой, зная, что при звуке волшебной дудочки они будут делать то, что дудочка им предписывает.

Кровь опьяняет, да и чем больше ее льется, тем сильнее она пьянит. Когда в Новгороде полилась рекой кровушка изменная, тут уж и оба Басмановы, и Вяземский Афоня ничего не могли с нею поделать. Попала собака в колесо – хоть пищи, да беги! Ничем не отставая от наемников, которые вообще отличались удивительной жестокостью – даже у Ивана Васильевича тошнота и отвращение подкатывали к горлу, когда он видел, к примеру, Генриха Штадена, хмельного от злодейств! – первые любимцы государевы с таким удовольствием жгли, резали, сносили головы, что навсегда погубили себя в глазах поляков. По-хорошему, они должны были обратить свою жестокость против московского царя, его голову привезти на блюде Сигизмунду-Августу, а вместо этого они громоздили горы новгородских голов, прочно отрезая себе путь на запад.

Болваны!

А Псков царь почти не тронул… Иван Васильевич невесело усмехнулся, вспоминая. До него уже доходили слухи насчет того, почему гроза обошла второй мятежный город. Чего только не трепали! Дескать, встретился опричникам на подступах ко Пскову местный дурачок Никола Салос и начал предлагать государю отведать сырого мяса. А дело было в пост, ну, тот и отказался, сказавши, что скоромного в пост не ест, тем паче – сырого. «Как это не ешь? – воскликнул гневным голосом бесстрашный Салос. – Ты же в Новгороде человечиной питался, а теперь во Псков есть ее пришел!»

И, главное дело, теперь ведь никому не докажешь, что никакого Салоса и в помине не было на подступах ко Пскову! А если бы даже и был, что значили бы его байки для столь оледенелого сердца, каким принято изображать сердце государево? Стал бы он слушать юродивого! У него с юродивыми после продажного Василия Блаженного были свои счеты, на дух их не выносил.

Салос! Салос спас Псков! Тьфу, и больше ничего.

Такой же чепухою были россказни о том, что догадливые и хитроумные псковские жители умилостивили его сердце, по приказу воеводы Юрия Токмакова встретив царя на улицах перед своими домами, держа в руках хлеб-соль, а при виде его все падали на колени, говоря: «Государь князь великий! Мы, верные твои подданные, с усердием и любовью предлагаем тебе хлеб-соль; а с нами и животами нашими твори волю свою: ибо все, что имеем, и мы сами – твои, самодержец великий!» Тут же стояли накрытые разными яствами столы, и все это якобы столь растрогало жестокое сердце государя, что он отпустил вину Пскову.

Отпустил, это верно. Всего-то и пограбили его люди, что некоторых самых богатых псковитян, взяли казны монастырские, но не трогали иноков и священников, кровь не лили. Но не в столах накрытых было дело – что он, царь, с голодухи, что ли?! Вся суть в том, что он и не собирался карать Псков. С самого-то начала хотел примерно наказать оба города, это так, но в Новгороде вдруг понял, что перешел некую черту… как бы спохватился.

С ним такое частенько бывало в последнее время: он спохватывался, он оглядывался на совершенное и то дивился, а то и ужасался тому, что оставалось позади. Говорят, некоторые люди разгуливают по ночам как бы во сне, а утром, услышав рассказы о своих похождениях, глядят на рассказчиков недоверчиво: мол, быть того не может! Полуночница, или, говоря учеными Бомелиевыми словами, сомнамбулова болезнь,[81] порою посещала царя и днем. Как ни привязан он к Бомелию, пора, наверное, сменить лекаря, размышлял все чаще Иван Васильевич, потому что больно не тело его – болен дух. Все чаще приходится твердить самому себе, что нельзя иными коврами устлать подножие крепкого трона, кроме кровавых ковров, – но он устал, Боже мой, как он устал их настилать… Эта безусловная власть, к которой он так рвался, которую так старался укрепить, – она стала чудищем, призраком, кошмаром его ночей. Все думаешь, думаешь – разве нельзя было действовать иначе? Нельзя было остаться таким же добрым и милосердным, каким ему иногда удавалось быть – при Анастасии? И тут же вспоминаешь ее смерть и начинаешь вольно-невольно соглашаться: нельзя было не измениться, нельзя было поступать иначе.

Весы, какие-то странные весы порою снились ему… на одной чаше лежал огромный, причудливый ломоть земли по имени Русь, а другая чаша была гигантская, непредставимая, и в ней булькала, переливалась человечья кровь, пролитая им, царем московским Иваном Васильевичем, по прозвищу Грозный. И порою видел он во сне некоего светлого и всемогущего, который, вняв самым затаенным мольбам, опустошает кровавую чашу, возвращая жизнь всем тем, чья кровь была пролита по государевой воле. И чем больше воскрешенных людей радостно отходило прочь от этой роковой чаши, тем больше трещин изрезало тело земли русской, разламывалась, крошилась страна, словно хлеб, выпеченный в голодный год из отрубей, и вот уже ветры, жадные ветры, налетевшие из чужих, дальних, вечно голодных земель, развеивали эти жалкие крошки так, что и следа прежней Руси было не сыскать, а сами эти воскрешенные бродили в пустыне неприкаянно…

Царь просыпался с криком, звал Бомелия – выпивал большими, ненасытными глотками его благодетельное питье – успокаивался. Приказывал сменить постель: прежняя была вся мокрая от ледяной испарины, иссушавшей тело. Ложился – думал – постигал очевидную истину: окажись на его месте любой другой, обуреваемый страстью быть государем великой, могущественной державы, он был бы вынужден пройти тем же кровавым путем, на каждом шагу сбивая ноги о роковые ошибки и слыша за собою ропот обескровленных призраков. Любой другой! Да тот же милостивец Адашев, окажись лицом к лицу с возмущенным боярством. Тот же Курбский! Русскому не надо искать врага в иных землях – он сам себе первый враг, ибо не кто иной, как русский человек, не мнит себя равным одновременно и Богу, и диаволу.

Правдива, правдива старая сказка о том, как Господь предложил мужику исполнить любое его желание, просить чего захочется, – но при условии, что сосед его получит в два раза больше. «Выколи мне один глаз!» – потребовал мужик. Русские мы русские, всяк за себя – один Бог за всех. Ну, еще и жестокий царь…

Люди живут днем сегодняшним, и только государь прозревает грядущее. А поскольку человек так создан Богом, чтобы жить в страхе, только страху он подчиняется, только страх движет его помыслами, обращая их на жизнь нормальную, человеческую, а не на бесстыдное посягательство на чужое добро, чужие жизни, чужих жен, в конце концов, – только страх держит человека в нравственной узде, страх перед Богом или законом, безразлично! – значит, дело государя во имя укрепления державы этот страх насаждать. Может быть, когда-нибудь и настанет царство вечной истины, при коем люди станут заботиться прежде о других, лишь потом о себе, – ну, тогда явятся на смену страху другие вожжи и узды. Но еще Пилат уверял Христа, что царство истины никогда не настанет… и до сих пор именно он, а не Сын Божий, почему-то оказывается прав. Значит, страх, только страх последнее оружие государя!

И все же он пощадил Псков – наверное, потому, что в Новгороде нагнал довольно страху.

* * *

– Батюшка… – раздался рядом шепот, и Иван Васильевич встрепенулся, очнулся от дум, огляделся кругом.

Прямо перед ним, не давая идти дальше, стоял сын, смотрел настороженно своими темно-серыми, глубоко посаженными глазами. Потом повел ими куда-то в сторону, и Иван Васильевич увидал, что сын указывает на невысокую, но крепкую телом девушку с алой лентой в смоляно-черной косе. Только тут государь вспомнил, где находится, и сообразил, что Иван показывает ему свою избранницу.

Ишь, какая яркая! Словно изюминка в булке. Смуглянка черноглазая, и впрямь ничуть не похожая на белую голубицу, – сразу видно, что бойкая, нравная девка. Хороша, ничего не скажешь: щеки что маков цвет, зубки – жемчужные низки, сарафан так и натянулся на молодых грудях, однако Иван Васильевич не спешил улыбнуться благосклонно.

С некоторых пор он с опаской поглядывал на темноволосых да темноглазых, втихомолку почитая каждую такую красавицу сущей ведьмою. Кученей ему даром не прошла, знал, что черный цвет – опасный цвет. Даже когда попадались царю случайные женщины, он брал себе беляночек, отдавал чернавых кому другому, опасаясь даже и оплошать в самый важный миг, не справиться с волной темного страха, которая грозила накатить – и обессилить его.

Нет, ему девушка не понравилась, но как жадно смотрит на нее сын! И как бойко играет она очами в ответ – теми самыми очами, которые ей надлежит держать скромно потупленными!

– Чья такая? – спросил отрывисто. – Как зовут?

– Евдокия, дочь Сабурова, – выпалил Иван.

Ого! Так он и имя ее уже знает! А голос какой у него стал неприветливый – видимо, учуял нескрываемую неприязнь в словах отца. Ишь, как яростно стрижет глазами – злится, опасаясь, что отец не одобрит его выбора, откажет сейчас Евдокии, велит отправить ее восвояси.

Очень хочется сделать это. Мало, что девка не по нраву, – она еще и Сабурова к тому же. Из того же рода происходила Соломония, первая жена великого князя Ивана Васильевича. Тоже избрана была на смотринах за красоту, да что толку было в той красоте, если она оказалась неплодной? Чтобы жениться на красавице Елене Глинской, князь Василий отправил нерожалую женку в монастырь, отчего многие из его бояр и священников просто-таки на рога встали. Но он поступил по-своему, за что Иван Васильевич ему по гроб жизни благодарен: ведь иначе он не родился бы!

А про Соломонию потом странные слухи ходили. Будто бы в монастыре она сказалась беременною, и не от кого-нибудь, а от самого великого князя. Дескать, о тягости своей она до ссылки не знала, а теперь сие обнаружилось. Доверенный боярин Юрий Шигона, человек разумный и рассудительный, прекрасно знающий, когда в последний раз великий князь сходился на ложе с бывшей женой, поднял ее на смех и посоветовал не морочить людям голову и не позориться, если не хочет прослыть блудней. Соломония притихла, однако вроде бы и впрямь произвела кого-то на свет в монастырской тиши, а может, это были только слухи и сплетни.

Зловредные слухи и сплетни! Ведь по ним выходило, что Соломония все же могла зачать и родить: значит, неплоден был ее супруг. А коли так, вполне возможно, что великая княгиня Елена Васильевна и впрямь не от него родила сыновей, а…

При одной только мысли об этом Иван Васильевич всю жизнь ощетинивался и зверел. Но сейчас заставил себя сдержаться. Если откажет этой Сабуровой, помянув ее злосчастную родню, сам же воскресит память о старинных разговорах. А больше не к чему, совершенно не к чему прицепиться: девка и впрямь очень красива, да и Иванушка так и млеет от нее. А сын вполне заслужил награду, он хорошо-таки потрудился в деле о новгородской измене, что в самом Новгороде, что потом в Москве. И в Горицком монастыре провел дознание с блеском…

– Может, другую какую выберешь? – спросил нерешительно. – А? Иванушка?

– Эту хочу, – буркнул сын угрюмо.

Иван Васильевич задумчиво пожевал губами. То, что парня надо срочно женить, это само собой. Пошел весь в отца, уд свой норовит погреть во всякой печурке, какая только попадается на пути, сделался худ и дик, а разве дело это, что царственное семя сплескивается в какую попало утробу? Ивана-то Васильевича от блуда в свое время остеречь было некому, так хоть сына он остережет.

Ладно, пусть берет себе эту Сабурову. Не понравится девка при ближайшем рассмотрении – отправится в монастырь по следам своей родственницы, ну подумаешь, большое дело! Что-то твердило ему: Евдокия во дворце надолго не задержится, не миновать стать вскоре искать Ивану вторую жену. И ничего, ничего. При другом выборе сын не станет полагаться только на себя, прислушается к отцовым советам, а ведь только этого царю и надо.

– Так и быть, – ворчливо сказал Иван Васильевич, пытаясь скрыть неудовольствие. – По нраву девка – бери ее!

Иван, мгновение помедлив, словно не веря своим ушам, жадно схватил Евдокию за руку. Девка тоже растерялась было, но тотчас вспомнила, как учили себя вести, вскрикнула, завесилась рукавом, словно бы от крайней стыдливости, и глаза налились слезами очень естественно, как и следует быть. Однако Иван Васильевич успел перехватить один ее взгляд – и онемел.

Вот же бесово бабье племя! Минуту назад Евдокия и впрямь ничего так не желала, как сделаться нареченной невестой царевича. Но, оказавшись ею, сразу сообразила, что теперь, значит, ей нипочем не стать невестой самого государя – и по этому поводу залилась слезами, ни по какому другому!

Похоже, она еще устроит Иванушке веселенькую жизнь. Девка из тех, кто поедом будет себя есть, а значит, и мужика своего. Иван, конечно, тоже не лыком шит, кулачищи у него ого, добренькие! Поучит по надобности…

Мысль о том, что отродье нелюбимых Сабуровых будет примерно наказано, привела царя в отличное настроение, и он двинулся дальше мимо невест чуть ли не в припляс.

Так, с сыном дело слажено, теперь можно и о себе позаботиться! Девки остались – и впрямь красавицы из красавиц, так бы сразу на всех и женился! Жаль – нельзя. Вот у всяких там татарей-магометан дозволено держать при себе сразу нескольких жен. Бабы живут во дворце, как рыбы в садке, каждый вечер с нетерпением ждут, которую из них выудят… да, вы-удят, на уд, стало быть, насадят… Смех, да и только! Называется эта магометанская штуковина гарем, у иных там больше сотни разных баб содержится. До чего же удобно придумали проклятые басурманы! Пришел – получил свое. Не надо никуда тащиться по ночам, ежели вдруг приспичит, брать какую попало, давить ее телом, потом обливаясь потом разочарования и брезгливости от грязи, в которую невольно окунулся. Женщина на ложе должна быть женой, именно женой, а уж которой там, первой, второй или восемьдесят пятой, – совершенно неважно.

Хорошо, все это хорошо, но все-таки кого же себе выбрать? И вдруг государь перехватил ищущий взгляд Малюты, переминавшегося с ноги на ногу около одной из девиц. Вспомнил разговоры насчет какой-то там Марфы Собакиной, его родственницы, вспомнил, что обещал себе непременно приглядеться к этой самой Марфе… шагнул вперед.

Девушка покачнулась, когда царь оказался так близко, заслонилась рукавом. Откуда ни возьмись, налетела жена Малюты, сваха Матрена Тимофеевна, красивая сорокалетняя баба с хищным, густо набеленным и нарумяненным лицом, вцепилась в ее руку, принялась яростно, словно в драке, гнуть вниз, чтобы открыть лицо. Тут же вьюном вилась Марья Григорьевна – бывшая Бельская, теперь Годунова, старшая дочь Малюты, как две капли воды похожая на мать. Змеей шипела на Марфу – помнила, как с некоторых пор злили государя неуместные проявления девичьей скромности…

Тут недавно была одна такая, именем Зиновия Арцыбашева, сестра дьяка опричного конюшенного ведомства Булата Арцыбашева. Строила из себя недотрогу – спасу нет: когда государь пожелал взглянуть на ее неприкрытую стать, лишилась чувств. Так ее и раздевали беспамятную. Конечно, сложением Зиновия отличалась бесподобным, в глазах государя вспыхнул явный интерес, а стыдливость девушки его поразила и растрогала. Несколько раз повторив ее имя, как бы боясь забыть, он сказал, что в тот день больше никого смотреть не будет, пусть-де Зиновия придет в себя, а завтра он еще раз с ней побеседует.

Да, похоже, запала скромница в государево сердце – правда, ненадолго. Потому что среди ночи стража обнаружила эту скромницу валяющейся под лестницей непробудно пьяною, с задранной на голову рубахою да с окровавленными чреслами. Девушка крепко спала, насилу добудились. Наутро она знай бессмысленно улыбалась, пока ее сажали вместе со всем барахлишком на грязную телегу да с позором отправляли к брату. Так и уехала из Александровой слободы, ничего не поняв, что с ней приключилось, не вспомнив, с кем пила, с кем блудила… Виновника найти не удалось, хотя кое-кто из молодых и пригожих опричников потом сказывал, что Зиновия глядела на них ласково и всячески завлекала своей девичьей прелестью. Нет, они лучше сами себя оскопили бы, чем покусились бы на государево добро, они тут ни сном, ни духом не замешаны, а кто распочал «скромницу», знать не знают и ведать не ведают!

Ожидали сильной грозы, но царя вся эта история так насмешила, что он вновь ни на кого не осерчал. Даже беспутную Арцыбашеву отпустил мирно, даже не опалился на ее родню, ну и никакого серьезного дознания в слободе не было. Вот только Иван Васильевич видеть с этих пор не мог, когда девки начинали строить из себя черт знает какие невинности.

Наконец Матрене и Марье удалось открыть Марфино разрумянившееся личико, и она испуганно взглянула в лицо стоявшего прямо против нее высокого, очень худого человека в черной, щедро шитой серебром ферязи. Его темно-русая борода тоже была украшена серебряно-седыми нитями, серебряная скуфейка покрывала бритую голову. Марфа набралась наконец духу и поглядела в государевы очи.

Очи те оказались почему-то не черными, как ночь, а серыми, с темным ободком, из-за которого казались особенно яркими. Марфа невольно улыбнулась: она с детства боялась черноглазых, ведь черный глаз – злобный глаз, оттого и обмирала при виде государя, ну а теперь вышло, что обмирала напрасно – бояться нечего. И он так ласково улыбается этими своими тонкими губами, а зубы его белы. Говорили, он в подземельях слободы, прозванной Неволею,[82] питается человечиной, вот и жену свою прежнюю, черкешенку, загрыз до смерти. Однако у тех, кто вкушает убоину человечью, зубы всегда гнилые. А у царя – белые, что сахар. Значит, опять нечего страшиться, не съест он Марфеньку!

И она улыбнулась от радости.

* * *

В отличие от Евдокии, которая напоминала дикий маков цвет, эта Марфа более походила на белый колокольчик, сбрызнутый росой. Сходство усугублялось тем, что точеный, чуть вздернутый носишко покрылся испариной, словно росинками.

Иван Васильевич умилился: ну что за чудесная девчонка! Вот именно что девчонка – ее красота внушала не вожделение, а светлую радость. Эту Марфу хотелось не на ложе валить, а взять на руки, посадить на колени и шептать ей сказки в розовое ушко, столь крошечное, что легонькая жемчужная сережка для него и то тяжелой будет.

«Дочка! – насмешливо и грустно подумал Иван Васильевич. – Хочу такую дочку!»

Сколько ей? Лет пятнадцать, ну, шестнадцать? Сорокаоднолетнему государю она годилась не просто в дочки, но почти уже и во внучки. Мысль о собственной зрелости, не сказать – близкой старости, вдруг болезненно поразила его. Если б все три его дочери не умерли в младенчестве, они были бы даже старше этой красавицы, которую царь нынче намерен взять в жены. У них уже были бы свои дети!

«Что я с ней делать стану, с этой малявкой? – мелькнул порыв неприязни. – В куклы играть?»

Но она сама была куклой, дорогой игрушечкой, с которой ему нипочем не хотелось расставаться, совсем как малому дитяти.

«Ладно уж, разберусь потом, как время настанет, после венчания, – сказал себе Иван Васильевич. – Чай, не впервой, сладим дело как-нибудь. А пока познакомимся поближе, побеседуем…»

С восторгом думал о том, как они станут беседовать, сидя рядком, и он будет перебирать эти точеные пальчики с удивительно красивыми миндалевидными ноготками, касаться этих розовых ладошек, шептать нежные слова в эти кругленькие ушки и смотреть в ее удивительные голубые глаза. Незабудка! Белая голубка! Светик ясный!

Дочка…

– Довольно, – сказал царь, протягивая к Марфе руку.

Матрена Бельская тотчас же сообразила, в чем дело, проворно сунула ему в ладонь прохладные девичьи пальцы, и Иван Васильевич осторожно сжал их:

– Выбрал я. Быть тебе, Марфа, дочь…

– Коломенского дворянина Василья Собакина, – опередив онемевшего мужа, вперед снова высунулась бойкая Малютина женка.

– Быть тебе, Марфа, дочь Васильева, царицею! – ласково сказал государь, любуясь тем, как поднялись, опустились, снова поднялись ее темные, загнутые, с золотистыми кончиками ресницы. Порх-порх, словно бабочка крылышками. На щеки восходил нежный румянец.

Марфа хотела что-то сказать, но лишь пискнула слабо и тоже все смотрела, смотрела ему в глаза…

И настала тишина в просторной, расписной палате, где царь и его третья невеста завороженно глядели друг на друга. Но это была тишина кажущаяся, потому что над головами неподвижно стоявших людей метались-сталкивались их мысли, словно всполошенные птицы, и если бы кто из собравшихся мог те мысли расслышать, он оглох бы от их разноголосого гомона.

В головах отвергнутых девиц разочарование мешалось с облегчением. Многие из них лишь недавно увидали вблизи государя – и теперь ничуть не жалели о том, что не оказались выбранными. Все-таки он жутко старый, то ли дело какой-нибудь Петька или Алешка, который грозился заслать сватов, да батюшка ему отказал… теперь, надо быть, не станет отказывать!

Архиятер Елисей Бомелий испытующе оглядывал государеву избранницу. Вообще-то его подопечный всегда испытывал тягу к женщинам более изобильным телесно, а эта хрупка и тонка, словно цветок. Впрочем, незабвенная Кученей тоже была тонка, что змея… Ничего, русским женщинам свойственно быстро полнеть: от изобильной еды, от неподвижной жизни это нежное создание скоро раздастся вширь так, что и не узнать, тем паче если быстро забеременеет. Вроде бы нет никаких противопоказаний к этому браку: лекарь сам придирчиво осматривал всех девиц, пробовал на вкус их мочу. Марфа Васильевна совершенно здорова, она будет радовать государя еще долгие годы. Бомелий мимолетно усмехнулся: после того, как он долгие годы заботился превратить жизнь своего господина в сущий ад, чтобы самомалейшее подозрение ослепляло его разум и заставляло метать громы и молнии в виновных и безвинных, очень трогательно со стороны лекаря печься о его радостях! И смешно.

Бывший государев шурин Михаил Темрюкович угрюмо думал, что судьба играет очень причудливо. В одночасье вознесла какую-то дворянскую дочку на высоты, на коих достойна пребывать лишь бесподобная пери, подобная его незабываемой сестре Кученей. Увы, канули в прошлое те времена, когда Салтанкул был если не первым, то вторым лицом в России! Ему ни за что не снискать расположения этой простенькой девчонки, ни за что не вернуть былого! И только мысль о мести, которая свершится же когда-нибудь по мановению Аллаха, поддерживает его теперь… С унылым вздохом он первый направился поклониться будущей государыне, подумав, что нужно завтра же отправить ей восточные лакомства – варенные в сахаре орехи и фрукты. Все дети любят сладкое, а она еще совсем дитя! И может, сломает об орешек свои белые зубки.

Малюта Скуратов… Малюта никак не мог прийти в себя от потрясения, что выбор государя пал-таки на его родственницу. Он даже и не надеялся на такое счастье – оказаться в свойстве с господином и повелителем. Царь Иван Васильевич иногда снисходил до того, что называл Малюту своим единственным другом, однако Скуратов не заносился от этих слов. Он был псом государевым, а ведь и псов люди иногда называют своими друзьями. С Малюты было вполне довольно места у ног обожаемого хозяина, он почитал себя достойным только лизать его сапог, а успех этих смотрин… ему такое и присниться не могло! Приходилось признать, что жена его в очередной раз оказалась права. Может, и ее настояние непременно отдать дочку Машу за этого красовитого щеголя Годунова тоже во благо?

Матрена Бельская, жена Малюты, думала о том, что бабы во сто раз умнее и хитрее мужиков. Это же просто не счесть, сколько сил ей пришлось потратить, чтобы уговорить муженька выставить Марфу на государевы смотрины! Попытка не пытка, за спрос денег не берут, а выиграть можно весь мир. И выиграли же! Жаль, конечно, что у них не было собственной дочери-красавицы подходящих лет, Марье-то уже восемнадцать, да и замужем она. Взгляд Матрены перелетел к зятю. Борис покосился на тещу таинственным темным оком, вдруг осветившимся потаенной усмешкою. Матрена сжала губы куриной гузкою, чтобы не расплылись в улыбке. Зять был ей чрезвычайно по сердцу! Глупенькая Маша и не понимает, как ей повезло. И не надо ей понимать, не надо… пусть стоит да радуется новому возвышению семьи, а больше ей знать ничего не нужно. Ни ей, ни кому-то другому. Матрена и на исповеди не проболтается о том, что дерзким «опричником», обесчестившим опасную соперницу Марфы – Зиновию Арцыбашеву, был не кто иной, как милый Бориска. Матрена подсунула ей наливочки… не простой наливочки. Зиновия обеспамятела сразу, а уж потом Бориска быстренько сделал свое мужское дело. Ну и что? Невелик грех, подумаешь! От зятя небось не убудет, от Машки тоже, а то где бы все они были сейчас, если бы возвысились жадные, будто вороны, Арцыбашевы?

Иван Иванович, царевич, исподтишка оглядывал государеву избранницу и понять не мог, что отец отыскал в этой бесцветной птичке. Вот Кученей, Марья Темрюковна, – это была красавица. По ночам снилась Ивану в грешных снах, а днем такого страху наводила на них с братом Федором… Настоящая злая мачеха, как в сказках! А эта девчонка будет небось бояться царевичей. И какой с нее прок в постели? Может быть, отцу нравится обучать тихонь и несмышленышей? Но самому Ивану подавай горячих девчонок, вроде Евдокии! По ней сразу видно, на что она способна. И она чуть-чуть похожа на Кученей… Иван исподтишка пожал пухленькие пальчики невесты.

Евдокия даже не ответила на это пожатие. Она губы себе искусала от злобы и зависти! Царевна… она теперь всего лишь царевна, а могла бы стать царицею! Наверное, наверное, государь выбрал бы ее, когда б Ивашка вперед отца не вылез! Она мгновенно возненавидела будущего мужа, и был только один человек на свете, которого Евдокия ненавидела больше.

Соперница, Марфа.

Белая голубка, тьфу! Да чтоб от нее перышки полетели! Чтоб она сдохла!

ПЕРЫШКИ

– Прощай… навеки прощай, доченька моя ненаглядная…

Шепот государя был еле слышен. Он осторожно коснулся губами белого лба покойницы, и Бомелий, стоявший поблизости, увидел, как судорожно, мучительно его пальцы стиснули край гроба.

Поспешно отвел глаза, чтобы не смотреть в это страдающее, искаженное глубоким горем лицо. Хотя вряд ли царь заметил бы сейчас хоть что-то: его глаза полны слез. Он страшно потрясен смертью Марфы. Надеялся, до последней минуты надеялся на лучшее, хотя под венцом она стояла уже совсем больная. Но государь никак не мог поверить, что лишится своей любимой птички, к которой он за три месяца привязался так, словно знал ее целую жизнь.

Интересно бы знать, подумал Бомелий, что сейчас грызет царя сильнее? Бессмысленная смерть прекрасного юного существа? Или осознание того, что не все, оказывается, в мире подвластно его прихоти? Наверное, это значительно усугубляет горе! В самом деле, как смириться с тем, что высокомерная судьба иногда указывает тебе на место, напоминает, что ты не только государь, властелин, не знающий меры своим желаниям и неистощимый на средства для их исполнения, но прежде всего – обыкновенный человек? И, словно в назидание тебе, внезапно вырывает из рук только что обретенное сокровище, в котором ты видел награду и утешение за все страдания свои…

Бомелий в стотысячный раз недоуменно пожал плечами. Он никак не мог понять, что случилось! Девушка, воплощение юного здоровья и свежести, начала вдруг увядать, словно цветок, на который капнули кислотой, желтела и хирела. Бомелий руку дал бы на отсечение, что в день обручения Марфа была совершенно здорова, он сам оглядел ее досконально, вдобавок цвет, запах, вкус ее урины не могли солгать. Значит, что-то произошло за эти месяцы, пока она жила в отдельном покое Александрова дворца, под присмотром Малюты Скуратова и его жены, которые стерегли ее пуще, чем зеницу ока.

Что?

Ответ может быть только один: девчонку испортили, а вернее, отравили – как некогда отравили и первую, и вторую царицу. Но если прежние виновники известны, то погубителя Марфы еще предстоит найти.

Бомелий задумчиво покосился на широченную Малютину рожу. Нет, его щегловитости[83] поубавилось! Малюта явно спал с лица, а в буйно-рыжей его шевелюре пролегли седые пряди, так что голова у него теперь красно-белая, полосатая. Это было бы смешно, когда б у кого возникла охота смеяться над знаменитым палачом, перед которым все трепещут.

Малюта едва жив от злости. Чуть не стал свойственником самого царя! И можно не сомневаться, что он теперь перевернет небо и землю, чтобы отыскать того злодея, который уничтожил его заветную мечту в самую последнюю минуту, когда она уже была столь близка к исполнению. Да, следует ждать новой полосы жестоких, кровавых дознаний, пыток, казней. Малюта будет усердствовать – и найдет, найдет виновника своего позора, вернет себе милость государеву!

Мелькнула мысль: а что, если случившееся с Марфой было делом рук самого Малюты, что, если он сам или бесстыжая баба его отравили возвысившуюся родственницу, чтобы опять поднять крик: «Государь-де в опасности!» – и вознестись на кровавой волне расправ со всеми мыслимыми и немыслимыми виновниками, как бы спасти царскую семью от реальной – или воображаемой – угрозы?

Но нет, это слишком тонко, слишком изощренно для нехитрой рыжей головы Скуратова. Не надо придавать этому простоватому убийце способностей истинного иезуита. Слишком много для него чести! Малюта был безмерно доволен теми возможностями, которые открывались для него с возвышением Марфы, он не стал бы рубить сук, на котором сидит.

Но кто-то же срубил этот сук… Ничего, Скуратов найдет кто: выбивать признательные показания он способен волшебно, просто волшебно! Бомелию приходилось видеть людей, побывавших в его руках, приходилось слышать, как они не просто возводят на себя ту напраслину, которая угодна была Малюте: они могли показать даже, что их дети-младенцы замышляли цареубийство!

Скуратов был, конечно, в своем роде уникумом. Бомелий иногда с печальной усмешкой размышлял, что он и этот тать нощной очень похожи, несмотря на то, что Малюта темен, а лекарь изысканно образован, Малюта русский, а лекарь немец, Малюта причиняет людям страдания, а лекарь их как бы исцеляет.

Вот именно – как бы! Оба они мгновенно, с одного взгляда разгадали движущую силу натуры Иоанна: детский, неискоренимый страх перед жизнью, – и вовсю пользовались этим, играли на этой струне, чтобы держать царя в руках, только Скуратов жадно рвал ее своей окровавленной пятерней, а руки Бомелия всегда были белы и чисты… ну разве что пахли теми препаратами, которыми он пользовал своего венценосного пациента. Им обоим государь спокойно доверял свою жизнь, а они…

Бомелий снова покосился в сторону Скуратова. Счастье, что этот узколобый палач не способен читать чужих мыслей, не то на месте перервал бы хрип ненавистному лекаришке-иноземцу за то, что осмелился поставить его на одну доску с собой, за то, что осмелился подумать, будто Малюта не столько служит государю, сколько использует его в своих целях. Собственноручно прикончил бы Скуратов Элизиуса Бомелиуса! Однако руки коротки, сударь, определенно коротки у вас руки! Недавно Бомелий составил гороскоп Малюты и убедился, что путь государева палача на земле прекратится несколько раньше, чем путь архиятера. То есть звезды избавят Бомелия от удовольствия быть пытанным и рванным на части веснушчатой лапищей сего уникума.

Он невольно вздрогнул, вспомнив, что осталось, к примеру, от почтенного дьяка Ивана Михайловича Висковатого, побывавшего в руках Скуратова… А ничего и не осталось, строго говоря, ибо дьяк тот был наструган на ломтики живьем. Хотя это была не пытка в подвалах Александровой слободы, а публичная казнь предателей и изменников, замысливших отдать Новгород и Псков Польше, Казань и Астрахань – султану, привести в Москву Девлет-Гирея, а самого государя отравить либо зарезать.

Бомелий покачал головой. Жизнь в этой варварской Руси не давала ни минутной передышки, порою он сам не мог различить, что происходило по воле опоенного злыми зельями, ошалелого от вековечных страхов царя, а что было и в самом деле изменою. Часто воображаемое и реальное сплеталось весьма причудливо. Вроде бы с какой радости обласканным, пользовавшимся любовью и доверием царя Висковатому, Фуникову-Курцеву, Вяземскому, Басманову с сыном замышлять измену? Ну, про Басмановых разговор особый, а прочим чего было мало? Но вот было же… Русские вообще преувеличивают себе цену, они считают себя избранниками Божьими, уверены, что их милосердие, ум, душевность, отвага не имеют себе равных. Спорить грех, все это так… Но ведь они идут еще дальше! По мнению русских, их измена – это тоже самая лучшая, самая дорогая измена в мире, и, даже откровенно предавая свою родину, они полагают, что заслуживают не просто высокой, а чрезмерно высокой цены. Ну да, Россия ведь бесценна… Вон, приснопамятный Курбский: мало ему было полученной от поляков Кренской старостии,[84] десяти сел с 4000 десятин земли в Литве, города Ковеля с замком и 28 селений на Волыни – захотелось еще мировой славы писателя! Строчит и строчит свои пасквили, не ленясь. Изваял уже какую-то «Историю государя Московского». Любопытно было бы прочесть. Хотя что там любопытного? Наплел небось семь верст до небес, по своему обыкновению. Интересно, платит ему кто-нибудь за вдохновение? Что поделаешь, приходится торговать и этим товаром. Видать, Курбский полагает, что поляки чрезвычайно дешево оценили рачительство знаменитого предателя: слышно, на новой родине вовсю вертится, разбоем захватывает земли соседей, судится с ними за малую пядь, за грушу на меже, сквалыжничает, утаивает подати – словом, ведет себя как настоящий, природный шляхтич.

Видимо, не желая повторять его ошибок, дьяк Иван Михайлович Висковатый решил прихватить сразу с трех хозяев: поляков, шведов и крымчаков. Но, по слухам, запросил слишком много, просто-таки непомерно: сведения, передаваемые им, якобы столько не стоили, вот его и сдали те ли, другие ли, третьи ли хозяева, высосав из него все и не пожелав расплачиваться…

Фуников же Курцев издавна лелеял скрытую неприязнь к царю Иоанну. Бомелий сам не застал сего события, но всем было известно, что казначей нипочем не желал присягать Иванову сыну Дмитрию, спал и видел на престоле князя Владимира Андреевича. Вот и довели его те сны до самого края! Еще удивительно, что вспыльчивый государь столь долго терпел Фуникова, не подвергал ни малейшей опале, даже не лишил его почетной и весьма хлебной должности. Но старый лис умел, умел-таки казаться незаменимым. А теперь, на следствии, обнаружилось, что он изрядно пощипал государеву казну. И переметнуться вместе с Висковатым в Литву задумал не потому, что ему что-то не нравилось в отечестве, что считал царя слишком уж жестоким и своенравным: других царей ни Русь, ни какая другая страна просто не знали, ну в самом-то деле, глупо требовать от Ивана того, чего не было и быть не могло в мире, в коем он жил: милосердия и совестливости! Фуников хотел смыться от неминуемой кары… не успел, на беду свою. Кстати, казну государеву ведал он не один, а вместе с тем же печатником Иваном Михайловичем. Эх, эх, неволей задумаешься, на чем честь знаменитого дипломата зиждилась!

Что же до жестокости казней… Да, царь сполна выместил на своих близких сотоварищах все разочарование и боль, которые испытал по их вине. Висковатого, раздев донага, привязали к кресту, и все присутствовавшие на площади дворяне и приказные были его палачами, отрезая от его тела кусок живой плоти. Начал сие дело, конечно, Малюта, а завершил опричный подьячий Иван Реутов. Именно его удар был тем, от которого Висковатый умер, – и Малюта тотчас обвинил Реутова в жалости к преступнику. Реутова спасло от неминуемой казни только то, что он сам помер со страху.

Никиту Афанасьевича Фуникова обливали попеременно кипящей и ледяной водой, вся кожа с него с живого слезла, но, на его счастье, он недолго живой был… С другими изменниками обошлись не в пример милосерднее, но ведь они были обычными пособниками главных виновников: им просто рубили головы. Некоего Харитона Белоулина, богатыря, обладавшего непомерной силищей, никак не могли побороть и повалить на плаху. Когда же его все-таки казнили, труп вдруг поднялся на ноги, и палач никак не мог сбить с ног обезглавленное тело.

Народ и сам затрепетал – небось затрепещешь тут! Даже Бомелий, хотя и знал, что никакое чудо природы или Божий гнев тут ни при чем, обезглавленная курица порою вскакивает и мечется, повинуясь последним сокращениям еще живущих мышц, – даже Бомелий содрогнулся при виде этой страшной картины…

Содрогнулся и теперь – от воспоминания. И вдруг заметил, что царь, доселе стоявший со склоненной головой, погруженный в мрачную задумчивость, тоже резко вздрогнул. Уж не вспомнил ли и он тот июльский день?

* * *

Он и в самом деле вздрогнул – вдруг послышался отчаянный девичий крик. Оглянулся всполошенно – нет, кругом гробовая, воистину гробовая тишина последнего прощания. Но бессвязный, нечленораздельный вопль продолжал звучать в ушах.

Что это? Может быть, Марфина светлая душенька, которая еще сорок дней после смерти продолжает витать поблизости, прощается со своим несчастным телом, которое через малое время будет опущено в могилу? И слышит этот крик только он, потому что душа его удивительно близка была с душою Марфы, только с Анастасией ощущал он прежде такую особенную неразрывность, чаял, нашел наконец вторую Анастасию в Марфе, но нет – утратил так скоро… Да что же это деется на белом свете, почему так немилостива стала к нему судьба, почему бьет вдребезги его мечты – раз за разом, раз за разом?!

Сначала Анастасия. Потом Юлиания. Теперь вот эта девочка…

Тогда, с Юлианией, дознаться до правды было очень трудно. А найти погубителя Марфы будет проще. Главное – не дать Малюте, который тоже вне себя от горя и злобы, сразу начать жечь и кромсать направо и налево, выбивая из людей признания в том, чего они не затевали и даже не замышляли чего. Сначала надо подумать, подумать хорошенько… Марфу извел тот, кому ее возвышение было хуже лютой смерти. Первыми полезли в голову родственники отставленных на смотринах девиц, особенно Булат Арцыбашев. Вдруг это ему вздумалось искать убылой сестриной чести, отомстив счастливой сопернице Зиновии? Арцыбашева Малюта первого и прижал к ногтю, чуть стало ясно, что дела Марфины идут к концу. Запытал, само собой разумеется, до смерти, а толку – чуть.

Потом государь от сына Ивана узнал, что жизнь его с Евдокией Сабуровой не заладилась с первого дня, что участь царевны ее никак не устраивала. Она страстно желала быть царицею, ненавидела Марфу, жаждала отомстить ей, что перешла дорогу к престолу. Не стесняясь говорила об этом направо и налево, даже молодому мужу. Вот дурища, а? Станет, ведь станет она непременно царицею, надо только подождать, пока Иван на престол взойдет!

Хотя нет, никем она уже не станет. Через месяц после свадьбы надоевшая всем хуже горькой редьки Евдокия отправилась в монастырь, по дорожке, проторенной ее родственницей Соломонией. Сын Иван был просто счастлив избавиться от нее и предполагал вскоре устроить другие смотрины. Малюта не упустил случая поискать лиходеев и среди ее родни, но Сабуровы даже на пороге смерти клялись и божились, что ни сном ни духом не повинны в гибели царской невесты.

Но только сейчас, на отпевании Марфы, Ивану Васильевичу вдруг пришло в голову, что убийство могло быть местью не ей, невинной страдалице, а ему самому!

За что?

М-да… Тот еще вопрос. Уж кто спрашивал бы!

Нет, все-таки – за что именно? Поймешь это – и откроешь, кто совершил злодеяние.

Надо думать, думать, соображать, искать поскорее, ведь не знать ему покоя, пока не выяснится, кто был на сей раз орудием судьбы, кто извел белую голубку. Воистину – налетел злодей коршуном, оставил от птички одни только перышки.

Эта картина – огромная хищная птица бьет загнутым клювом малую птаху – вдруг настолько ясно вырисовалась в воображении, что Иван Васильевич невольно вскинул голову и поглядел под купол, куда возносились тихие прощальные песнопения, словно клубы ладана. Нет там никаких птиц, конечно…

Опуская глаза, невольно покосился на скорбный профиль бывшего шурина, стоявшего неподалеку, в который раз отметив его сходство с хищной птицей – ловчим соколом. Раньше в покоях Кученей хранилось чучело ее любимого белого кречета, так всякий раз, видя его, Иван Васильевич не мог удержаться и не сказать: «Нос точь-в-точь как у Салтанкула!» После смерти сестры Салтанкул забрал кречета себе – на память…

Смерть его сестры! Заподозрил Темрюкович тогда что-то? Нет, он был слишком занят своей свадьбой с дочерью Федорова-Челяднина, а потом всецело поглощен тем, чтобы уйти живым от государевой опалы. Не знал он, что, только опасаясь измены Темрюка Айдаровича с его черкесами, которые после смерти своей царицы грозились уйти к Девлет-Гирею, отпустил государь живым шурина. А понял ли Салтанкул, за что последовала та опала? Понял ли, что царь все знал об опасных, порочащих его честь игрищах, которые затеяли Салтанкул и Кученей, когда телом царицыным торговали направо и налево. Да ладно бы уж торговали, мрачно усмехнулся Иван Васильевич, а то ведь даром давали всякому встречному-поперечному, кто только был желанен злоебучей Марье Темрюковне. Всего-то и выторговал для себя Салтанкул жену, а вот счастья не получил… Да, счастья не купишь, не удержишь в руках, в тереме не запрешь, в сундук не запечатаешь – уж кто-кто, а Иван Васильевич знал это теперь лучше всякого другого.

Он смахнул слезу согнутым пальцем, царапнув по коже перстнем, на миг зажмурился от боли, и перед взором снова возникла картина: ловчий кречет Салтанкул когтит белую голубку, а лицо у нее – Марфенькино, такое нежное, доверчивое, как тогда, на смотринах, когда услышала, что стала избранницей царя.

А что… что, если Салтанкул каким-то образом проведал, что Кученей не просто так умерла от больного сердца, но была отравлена? Достоверно узнать это он не мог, ибо замешаны в деле были только двое – сам царь и его лекарь, но Иван Васильевич мог ручаться головой как за себя, так и за Бомелия. Ну и что, Салтанкул не знал точно? В таких делах знание – это уже потом, как бы для порядка, а начинается все с неясной догадки, которая ядовитее любого яда, которая разъедает душу, словно кислота. Ты терпишь, ты гонишь прочь докучливые мысли. Но постепенно уже не можешь противиться мучениям, не можешь больше уверять себя: «Нет, быть такого не может!» Ты даешь волю смутному подозрению и допускаешь: «А что, если?..» И после этого вдруг все концы сходятся с концами, подозрение превращается в уверенность, и ты стоишь, оглохнув и ослепнув, перед злорадным лицом правды, и трусливо думаешь: «Лучше бы я этого не знал!» Но обратной дороги уже нет – теперь остается только карать виновных без всякой жалости и без оглядки на прошлое.

Так было после смерти Юлиании… Ничего не знал Иван Васильевич доподлинно, и не было у него оснований не верить словам Басмановых, которые велеречиво живописали, как безумная старуха, инокиня Феофилакта, проведала о страшной участи сына и его семейства, поняла, что ждет ее, и хитро ушла на тот свет от казни, прихватив с собою безвинную и непорочную инокиню Александру.

Сначала его оглушило горе, сбило с ног очередное крушение надежд. Потом вдруг мелькнула вкрадчивая и коварная мыслишка: а ведь это непохоже на его тетку – такая трусость. Отродясь не бегала от него неугомонная княгиня Ефросинья – поздно было и начинать! Уж она не упустила бы этого удовольствия: предстать пред ненавистным племянником и громогласно обвинить его в убийстве Старицких. Она еще и глаза ему попыталась бы выцарапать! Не стоило также забывать, что тетушка, и прежде богомольная, провела шесть лет жизни в монастыре. Если даже безвольный Владимир Андреевич отказывался пить яд, чтобы не совершить греха самоубийства, то для его матери-инокини это было вовсе невозможным делом. Она бы сама себя на дыбу подвесила, истово вытерпела бы пытки и мучения, а потом самую лютую казнь, только бы не лишить души вечного блаженства.

Это первое. Ну а второе… Иван Васильевич за все эти долгие годы никогда не оставлял смиренную инокиню Александру своим тайным попечением, постоянно получал сперва из Новодевичьего, потом из Горицкого монастыря известия о ее жизни. В одном из таких тайных донесений содержались сведения о том, как сестра Феофилакта вдруг захворала, жестоко простудившись, и непременно отдала бы душу Богу, когда б не выходила ее самоотверженно, не спавши, не евши, сестра Александра, после чего обе они сделались неразлучны, и Феофилакта полюбила свою спасительницу как родную дочь.

Полюбила как родную дочь! И жестоко убила?!

После этого государь отправил сына в Горицкий монастырь с весьма неопределенным указанием: разведать и разнюхать все, что можно, о событиях той сентябрьской ночи. О подозрениях своих, сделавших жизнь невыносимой, Иван Васильевич царевичу не сказал, прекрасно понимая, как легко навязать ему свою точку зрения и невольно исказить истину. Ему же нужна была именно голая правда.

Иван уехал тайно – для всех иных-прочих он двинулся на богомолье в Троице-Сергиеву обитель. Тайно и вернулся, причем довольно быстро, государь даже решил, что съездил парень впустую, – но стоило только взглянуть на усталое лицо сына, на котором застыло выражение печали и страха, как Иван Васильевич сразу понял: все его самые нелепые подозрения оказались правдивы. Сыну было жутко от того, что придется открыть отцу глаза на предательство и злоумышление двух самых близких и дорогих ему людей, верных товарищей, однако Иван Васильевич принял правду стойко, потому что уже знал ее.

С делом своим Иван справился блестяще. Он досконально опросил всех монахинь, душу из них вынул своими неотвязными вопросами, но добился-таки обмолвки невзначай, что видели той ночью обоих гостей бродившими вокруг отведенного им дома. Не спалось им, значит. Ну, не спалось и не спалось, само по себе это еще не преступление. Но зацепка!

Следующей зацепкой была такая же нечаянная обмолвка о том, что, когда выносили из домика уже закоченевшие трупы (прошла ночь и половина дня, пока отсутствия благочестивых сестер хватились), у обеих женщин бессильно свисали головы.

Тут Иван насторожился еще больше. Так уж вышло, что трупов он, несмотря на юные года, навидался – другому на целую жизнь хватит! Глаз у него был въедливый, и молодой царевич сразу смекнул: не должна бы у окоченелого тела свисать голова. Не должна… если только шея не была сломана.

Ну а третье доказательство было той самой соломинкой, которая, по расхожей премудрости, сломала спину верблюда. Обмывавшая мертвые тела сестра видела на груди Александры глубокую кровавую царапину и синяк, но, по невинности своей, а может, по глупости, сочла, что бедняжка сама себя так жестоко повредила.

Связав эти концы в один узелок, испытывая попеременно восторг от собственной удачи и ужас от того, что отца обманули самые близкие люди, царевич воротился домой. И в награду ему было поручено расследовать дело о новгородской измене, результатом чего стала смерть Афанасия Вяземского от сердечного припадка во время пытки, гибель обоих Басмановых и казнь печатника Висковатого, казначея Фуникова-Курцева и многих иных-прочих на Поганой луже 25 июля 1570 года.

После того как Ивану Васильевичу донесли, что хитрец Афоня, старинный приятель, ускользнул от вытесанного для него кола на тот свет, он решил не тянуть с расправой над Басмановыми и самолично явился в гости к веселому, деловитому Малюте. Долго глядел на два потерявших человеческий облик существа, пытаясь определить, где Алексей Данилыч, порешивший княгиню Ефросинью, а где Федька, убивец Юлиании (разумеется, пытанные уже во всем признались, и не раз!), потом ткнул наугад пальцем:

– Ты – Федор, что ли?

– Ми-и-ло-шти-ивеш… – неразборчиво взвыло существо окровавленным, шамкающим ртом (зубы у него давно уже были выбиты) и небось рухнуло бы на колени, когда бы они уже не были загодя перебиты предусмотрительным Малютою, поэтому всех, от царя до псаря, Басмановы встречали одинаково коленопреклоненно.

– Он самый, – подтвердил Малюта, с особенным, заботливым, чуть ли не отеческим выражением глядя на своих питомцев. – Он и есть Федька, угадал ты, батюшка.

– Хорошо… – протянул Иван Васильевич миролюбиво. – А скажи ты мне, Федька, хочешь ли ты жить?

Убийца Юлиании пустил изо рта кровавые пузыри отчаянной надежды, которая, как известно, умирает в человеке последней.

– Хочешь, стало быть. Ну тогда возьми вот этот нож и перережь горло своему батюшке Алексею Данилычу, – с тем же почти ласковым выражением сказал государь, протягивая Федьке остренький булатный ножичек. – Я чаю, ты, Малюта, пальчики Феденьке не перебил, нет?

– Как можно, сударь! – оскорбился Скуратов. – Небось мы свое ремесло знаем.

На самом-то деле ломание пальцев было одной из начальных ступеней долгой и многогранной пытки. Но Федькину правую ручонку тать сберег по государеву приказу, отданному заранее.

– Н-ну? – спросил Иван Васильевич. – Чего молчишь, ровно шестопером[85] по темени сподобился?

«Не бил я его шестопером, вот те крест святой, не бил, – подумал испуганный Малюта. – А ведь хорошая мысль…»

– Чего не берешь ножичка? Не хочешь разве? Жалко тятеньки? А себя не жалко?

Федька все таращился, словно не верил своим рваным ушам.

– Да мне что, тягаться с вами? – развел руками государь. – Не желаешь отца прикончить, так он тебя – запросто!

Вечно этот выбор стоит перед человеком: иль режь, иль самого зарежут. Государь знал Федьку как облупленного – этот был из тех, кто скорее сам возьмется резать. Ну и зарезал, конечно, глазом не моргнув…

Алексей Данилович сразу и покорно лег навзничь, сам подставил горло. Никто, конечно, не знал, о чем он подумал в последнюю минуту жизни… мыслей было две. Первая – вот и сбылось старинное пророчество, дескать, любезный сыночек решит его жизни! Вторая – зря это Федька, ведь обманет его злолукавый искуситель…

Алексею Даниловичу уже не дано было узнать, что он оказался прав. Со словами:

– Так ты, сволочь, теперь еще и отцеубийца? Ну и тать, злее злого татя! – Иван Васильевич сделал знак Малюте. Тот проворно выхватил из Федькиной руки нож и отправил сына вслед за отцом.

Какое-то время щемило сердце, конечно, а потом и отошло. Все отходит, все рано или поздно забывается. Месть сладка, конечно, однако наешься вволю – и с души воротит. Дважды одному и тому же не отомстишь, вот в чем вся штука. А иногда хочется…

Но глупо считать себя неуязвимым – если мстишь ты, то почему не могут достать тем же оружием и тебя? Небось много на свете набралось уже народу, для которых мысль о мести царю стала святее иконы. И на этом свете, и на том.

Очень может статься, все эти неясные и смутные догадки, которые вдруг начали роиться в голове относительно Салтанкула и Марфы, коршуна и голубки, окажутся истинными. Надо поспрашивать у ближних к Марфе людей, не бывал ли у нее Салтанкул, не приносил ли чего-то, сластей, что ли, до коих столь падки бывают девицы, особенно такие юные, как Марфа. Она ведь совсем девонька была.

Дочка…

И опять тоска, словно змея, ужалила в самое сердце.

«Господи! – страстно подумал Иван Васильевич. – Господи, ты все видишь, все знаешь! Ничего ведь не деется на свете без твоего произволения! Сам ты небось тоже хорош, сколько народу испепелил своими молниями. Ты и сам небесный самодержец, должен же меня понять… Господи, помилуй, прости меня, Господи! Помоги найти злодея!»

* * *

Княгиня Аграфена Черкасская, в девичестве Грушенька Федорова-Челяднина, стояла у окошка в своем тереме и бестрепетно смотрела вниз, во двор, по которому сновали опричники, грабя усадьбу. Снизу доносился бойкий топот, крики, визг сенных девушек, которых хватали жадные мужские руки. Небось не только лапали – волокли по углам на позор. Уж если государь отдавал усадьбу какого опального своим ухарям, это означало их полную волю и власть над всеми обитателями дома, неважно, хозяевами или слугами. Полную волю и власть над их жизнью и смертью! Ответа царь ни с кого не спрашивал, судьба жертв его больше не интересовала, словно их и не было вовсе на свете. Так было в домах Висковатого, Милославского, Фуникова-Курцева и многих других государевых лиходеев. Скоро придут и сюда, к ней…

– Аллах… О Аллах великий и всемилостивый! – послышался из угла отчаянный вздох, и княгиня раздраженно покосилась через плечо. Нянька держит на руках спящего ребенка и точит слезы на его смуглое спокойное личико.

Что причитать без толку? Никакой Аллах не поможет против царя московского, опалившегося на своего бывшего шурина за отравление молодой царицы! Вина его была уже доказана, и до княгини дошел слух, что самое малое для Темрюковича – это кол. Страшная, мучительная смерть…

Аграфена пожала плечами. Ну что же, кому что Бог посылает. Жалости к мужу княгиня не чувствовала никакой. Еще ведь неизвестно, что ждет ее саму. Вон, говорят, дочь Висковатого опричники насиловали, пока не померла, жену забили. Фуникова жену погубили, слышно, самым что ни на есть страшным и изощренным способом. Опричники, придя к ней, сначала спрашивали, где припрятанная мужем казна государева. Та отнекивалась сколько могла, мол, если муж не признался, то ей откуда знать? Наконец утомленный ее запирательством царевич Иван Иванович, который руководил всем сыском по тому делу и присутствовал при казнях, спросил Фуникову, что она предпочитает, какую участь: палку или веревку. А надобно сказать, что жена казначея была женщина уж таких строгих правил, уж такая постница, что даже удивительно, как решилась в свое время произвести на свет дочь. Мужа на свое ложе допускала реже редкого, а потом грех плотоугодия замаливала месяцами. Спала и видела себя в монастыре! «Получить палку», то есть быть изнасилованной, для нее было хуже и страшнее смерти. Выбрала веревку, думая, что ее повесят.

Не тут-то было! Опричники натянули через весь двор толстую волосяную веревку, посадили Фуникову на нее верхом и протащили от конца и до конца. Ну а потом отвезли в монастырь, где страдалица спустя несколько дней отдала Богу душу.

«Хорошо бы, убили меня сразу! – в мгновенном приступе страха подумала княгиня. – Сразу бы, а?»

В том, что убьют, она нисколько не сомневалась и, положа руку на сердце, не очень боялась самой смерти. Мучений – да, боялась. Однако что такого иного-нового может узнать о мучениях она, прожившая два года с человеком, которого ненавидела и боялась всем существом своим и который изощренно, рассчитанно пытал ее телесно и духовно день за днем, расплачиваясь с ней за эту великую ненависть мелкими монетами бесконечных страданий?

Мамка снова громко всхлипнула, и княгиня Аграфена подумала, что при расправе над опальными не щадят даже малых детей. Милославских всех вывели, под корень. Не пощадят и сына Михаила Темрюковича, это уж конечно!

На миг сердце уколола непрошеная жалость, но тут же Аграфена раздраженно дернула плечом. Она выносила этого ребенка, она родила его, но почти не видела и вряд ли два или три раза держала на руках. Сразу после родов муж отнял у нее мальчика и отдал своим черкесским нянькам, строго-настрого заказав подпускать к сыну мать. Заполучив покорное, безучастное тело Грушеньки, но так и не добравшись до ее души, чувствуя только непреходящую, вечную ненависть, он захотел, чтобы сын принадлежал лишь ему, чтобы не впитал материнскую ненависть с молоком. Темрюк Айдарович во всем Салтанкула поддерживал, частенько наведывался поиграть с внуком…

Аграфена едко усмехнулась. Старший Черкасский, говорили, ушел-таки со своими джигитами к крымчакам, едва до него дошел слух о том, что сын схвачен и будет казнен. Ушел от южных рубежей, которые охранял, предал русских, как это частенько водилось среди горцев, как будет водиться, конечно, и впредь. Ушел, спасая свою кавказскую шкуру, даже не вспомнив про семью Салтанкула, которой придется безвинно расплачиваться за его грехи. Ну ладно, сноху он никогда не любил, а внук единственный как же?

Видимо, никак!

«Господи… – подумала Аграфена растерянно, изумленно, недоверчиво, как человек, пробудившийся в незнакомом месте. – Да неужели… да неужели все эти ужасы последних лет происходили со мной? У меня убили отца и мать, меня отдали дикому черкесу на растерзание? И сейчас придут меня убивать? Господи… ну почему, за что? Чем прогневила тебя, Господи?!»

Эх, знать бы, сколько страдальцев до нее задавали уже этот вопрос, так и не дождавшись ответа с небес!

Заскрипели ступени под чьими-то тяжелыми шагами. Аграфена на миг прикрыла глаза. Ну…

Обернулась, готовясь лицом к лицу встретить свою судьбу.

Судьба оказалась ростом высока, имела в плечах косую сажень и голубоглазое курносое лицо. У судьбы были соломенные волосы, весело торчащие из-под шапки, и курчавая бородка. Судьбе было на вид не более восемнадцати.

– Это ты, что ли, княгиня? – сказал вошедший в некотором удивлении, словно думал застать в светелке кого-то другого.

Он не ожидал, что княгиня окажется настолько худа, измождена телом и страдающая ликом. «Сказывали, молодка, а она вон старуха седая! Хворая небось. Ну да ничего, скоро излечится».

Аграфена кивнула с кривой усмешкою:

– Да, я.

– Ладно, коли так… Пошли на двор, что ли?

Аграфена покорно шагнула к выходу. Вдруг нянька отчаянно взвизгнула:

– Аллах!

– Какой я тебе, к лешему, Аллах? – удивился незваный гость. – Нечай Быстроногов меня зовут, ясно?

«Нечай, – постаралась запомнить имя судьбы Аграфена. – Нечай!»

– Выходи, княгиня, – посторонился Нечай Быстроногов, пропуская ее в дверь. – А я сейчас же следом, только дельце одно слажу…

Аграфена покорно ступила за порог и начала спускаться по крутой лесенке. Мелькнула шальная мысль о бегстве, однако снизу на нее таращилось еще одно курносое лицо, весьма схожее с Нечаевым. Тут не убежишь. Да и куда? Зачем?

Сзади раздался сдавленный крик. Аграфена обернулась и увидела Нечая, выходящего из светелки. На руках он держал ребенка, и по тому, как опричник его нес, Аграфена мгновенно поняла, что сын ее уже мертв, а крик, услышанный ею, был предсмертным криком няньки.

У нее мгновенно заплелись ноги, померкло в глазах, и она, наверное, упала бы с лестницы, когда б стоящий внизу парень не взбежал проворно по ступенькам и не подхватил ее.

– Ты, тетенька, того… бережней, – сказал укоризненно. – Шею чуток не сломала.

При звуке его заботливого голоса муть в глазах Аграфены маленько разошлась.

– Ты кто? – спросила бессмысленно.

– Я-то? – Он приосанился. – Государев служилый человек Случай Быстроногов.

– Братан мой, – сообщил Нечай, протискиваясь мимо них по узкой лестнице и торопливо перебирая ногами ступеньки. – Пошли, Случай, чего стал? Мешкать не велено.

– Вы похожи, – сообщила Аграфена, тупо вглядываясь в голубые глаза Случая.

– Так ведь от одной мамки вылупились – как не быть похожими?

Вышли наконец во двор. Случай не переставал поддерживать Аграфену под локоток, и правильно делал: ноги ей повиновались плохо, а может, виновата была земля, которая вдруг покрылась рытвинами и колдобинами и всяко норовила уйти куда-то вниз или вбок.

– Ну, чего так долго? – спросил богато одетый, надменный человек, бывший, очевидно, начальников над опричниками. Лицо его было смутно знакомо княгине, но вспомнить, кто это, она не могла. Да и нужды в том не было.

«Нечай и Случай, – твердила она про себя, как молитву, черпая странную бодрость в звучании этих слов. – Нечай и Случай!»

– Да разве мы мешкали? – обиделся один из братьев – Аграфена не поняла, который именно. – Живой ногой!

– Его уже ведут, поняли? – пояснил причину своего нетерпения начальник. – А вы тут копаетесь. Давай, Случай, делай дело.

Он скользнул спокойным, словно бы невидящим взглядом по Аграфене и пошел к воротам.

Случай перекрестился и достал из-за пояса нож.

– Ну, стало быть, матушка-княгиня… – сказал бодро, однако голубые, что васильки, глаза его глядели на Аграфену с некоторой неловкостью. – Такие, знать, дела… Прости, если что не так. Христос с тобою!

– Не томи, – пробурчал Нечай, и Случай порывисто шагнул к Аграфене, схватил ее за кичку, резко отогнув голову назад, и полоснул поперек горла лезвием.

Княгиня мгновение смотрела на него изумленным взором, издавая приоткрытым ртом какие-то странные звуки, словно пытаясь что-то сказать, потом завела глаза и тяжело грянулась оземь.

Случай перекрестился окровавленным ножом, потом нагнулся и принялся быстро совать его в траву, чтобы очистить. Руки у него заметно дрожали.

– Ну, вот и ладненько, – пробормотал Нечай, складывая руки Аграфены крестом на груди и заботливо оправляя съехавшую кику. Потом он пристроил рядом мертвого малыша и так же старательно сложил его ручонки. – Царство небесное, земля пухом. Вечный покой!

Покосился на младшего брата, который как-то слишком долго чистил нож, вздохнул жалеючи, поднялся с колен:

– Ну, готово дело. Ведите, что ли!

Начальник – это был сам Василий Умной-Колычев – кивнул и дал знак отворять ворота.

В них тотчас ворвались на полном скаку два коня, за которыми влачился избитый, измученный, окровавленный, но еще живой человек, в котором трудно было узнать надменного, лощеного, красивого князя Михаила Темрюковича Черкасского. Прежде чем доставить его к месту казни, на Поганую лужу, велено было завезти Салтанкула домой и показать трупы жены и сына. Приказ сей отдавал самолично государь – в память о смерти своей жены.

Царицы Марфы Васильевны.

С ПЕРВОГО

ВЗГЛЯДА

Анна добрела до заставы Александровой слободы и остановилась, унимая дрожь в ногах. Коленки подкашивались, да это и понятно: во рту у нее второй день не было ни маковой росины, и только одно придавало ей силы, заставляло держаться: знала, что если упадет, то у отца не останется уже никакой надежды. Дошла все-таки… но ведь еще надо войти в слободу, еще надо добраться до царевых палат…

И вдруг – топот копыт, посвист и покрик всадников, слякоть мартовская летит во все стороны брызгами, громко екают селезенкой бешено мчащиеся кони. Стопчут, ей-богу, сейчас стопчут!

Анна заметалась из стороны в сторону, то подбирая полы сарафана, которые были уже черны от налипшей грязи, то роняя их и пытаясь заслониться от покрытых пеною морд и бешено машущих копыт, которые окружили ее со всех сторон…

Голова вдруг так закружилась, что девушку шатнуло в сторону, она упала и обмерла, уже не видя, как над ней вздыбился гладкий, черный, словно ворон, конь, как замелькали в воздухе подкованные копыта, но всадник в серебристой шапке с собольей оторочкою с силой отворотил коня в сторону – и смертоносные копыта звучно опустились в грязь, еще больше забрызгав и без того чумазую фигурку, простертую вниз лицом.

Конь храпел, осаживался на задние ноги, всадник едва сдерживал его. Молодой черноглазый красавец с черной курчавой бородкой слетел со своего скакуна, вцепился в поводья вороного, повис на них всей тяжестью, вынуждая коня опуститься на передние копыта и словно не замечая опасности.

Всадник сверкнул на него бешеным оком:

– Пошел, Бориска! Я сам!

Непрошеного помощника словно ветром сдуло – замер обочь дороги, тревожно уставясь на всадника.

Судя по выражению его лица, непокорство коня доставляло ему наслаждение. В правой руке у него была плеть, однако он не пускал ее в ход, а знай сжимал взопревшие бока сильными ногами, обутыми в мягкие красные сапоги, и это было единственным ярким пятном серого, мокрого мартовского предвечерья, потому что все всадники были тоже одеты в темное, и кони их были как на подбор – вороные, черные…

Наконец конь образумился, а может, ощутил боль, которую ему причиняли удила, жестоко рвущие губы. Перестал плясать, стал, тяжело водя боками и пытаясь отдышаться.

Всадник какое-то время еще не ослаблял удил, потом потихоньку отпустил поводья, звучно хлопнул коня по взопревшей шее, склонился к нему:

– Ты чего, родимый? Ошалел?

Конь рвал зубами удила и прядал ушами, но уже признал, признал свое поражение, уже с удовольствием принимал ласку хозяина.

– Ошалеешь тут, – сказал черноглазый красавец, названный Борискою, – когда всякий мусор тебе под ноги бросается.

– Девку стоптали, что ли? – спросил всадник. – А ну, гляньте.

– Охота тебе, батюшка… – заканючил было Бориска, однако всадник круто заломил бровь:

– Н-ну?! Я сказал!

Красавчик с явной неохотою шагнул вперед, однако все же не стал пачкать свои белые, изящные, унизанные перстнями руки: кивнул двум стражникам, те набежали с боков, подхватили Анну под мышки, вздернули на подламывающиеся ноги… и едва снова не выронили, когда вдруг грянул хохот.

Она была грязным-грязнехонька, места живого нет: и перед сарафана, и кожушок, и даже лицо, которое она со страху норовила как можно глубже утопить в луже – так, что едва могла дышать.

– Э-да-кая чучела! – с видимым отвращением проронил всадник. – Пугало огородное! Пугать небось меня пришла, да? А ну, утрите ей рожу!

Один из стражников, сунув под мышку алебарду, другой рукой содрал с Анны платок и принялся мусолить ей по лицу, да так неловко, так грубо, что у нее слезы брызнули из глаз!

От боли даже сил прибавилось. Она вырвала платок, отпихнула локтем утиральщика, вывернулась из рук второго стражника, резко отвернулась от хохочущих мужчин, пытаясь смахнуть грязь с лица. Темно-русая коса упала ей на спину.

Всадник в серебряной шапке резко оборвал смех. Аннина голова была охвачена широкой зеленой лентою, как носят самые бедные девушки, потому что те, что побогаче, норовят поддеть еще жемчужные поднизья. Из-под повязки ниспадала по спине толстая коса, перевитая серебряными нитями, а внизу болтался зеленый, в цвет ленты, косник,[86] унизанный несколькими скромными белыми бисеринками. Коса, широкой решеткою закрывавшая длинную шею девушки, заплетена была с большим искусством. Она забилась, заиграла из стороны в сторону по лопаткам, меркнущий свет мартовского дня отразился в серебряных нитях, и почудилось, вокруг стало немножко светлее.

Всадник свесился с коня и вдруг схватил девушку за косу. Ойкнув, она обернулась, и все увидели, что незнакомка почти успела отчистить лицо, так что разгоревшиеся щеки, высокий лоб и, главное, огромные зеленые глаза в кайме необыкновенно длинных, круто изогнутых ресниц сделались видны всем. Только на самом кончике носа еще сидело пятнышко, но оно странным образом не портило этой совершенной красоты, а как бы еще усугубляло ее, так что мужской насмешливый гомон вдруг замолк – все смотрели на это необыкновенное лицо и переводили дух от изумления.

Всадник покачал головой, словно прогоняя наваждение, и спросил приветливо:

– Как ты сюда забрела, душа моя? Кого ищешь?

– Да уж не тебя! – сердито ответила девушка, рванувшись так, что всадник принужден был отпустить косу. Однако тут же она вскрикнула огорченно, а он чуть усмехнулся, потому что зеленый косник оторвался и остался в его руках.

– Креста на тебе нет! – выкрикнула девушка. – Что творишь?! Отдай!

– Отдам, не бойся, – ласково сказал всадник. – Только скажи, кого ищешь.

Девушка немножко успокоилась при звуке его подобревшего голоса и поглядела доверчивее:

– Государя ищу.

Черноокий Бориска громко прыснул, но тут же подавился смешком, и его красивое лицо приняло такое же выражение доброжелательного удивления, как и лицо всадника.

– Госуда-аря? – задумчиво повторил человек в серебряной шапке, неприметно делая знак окружающим, чтобы не встревали. – И на что он тебе?

– А ты что за спрос? – нахмурилась девушка. – Государю в ножки кинуться пришла, а твое дело сторона. Обида у меня к нему!

– А ты мне доверься, – вкрадчиво попросил ее собеседник. – Ты тут, в слободе, всем чужая, разве дойдешь до царя, а я ему самый ближний человек. Донесу ему твою обиду, может, и порадею чем.

– Ближний? – Девушка недоверчиво его оглядывала. – И кто же ты таков? У него самый ближний, я чай, Малюта Скуратович, так ты не он, тот рыжий да руки по локоть в кровище, а у тебя руки чистые.

– Нет, я не Малюта, – кивнул всадник. – Имя мое Иван Васильевич. А тебя как зовут?

– Анница… Анна, Алексея Колтовского дочка. Из Каширы.

– Из Каширы?! – недоверчиво воскликнул Иван Васильевич. – Неужто пешком приплелась из самой Каширы?

– А что ж? – дернула девушка круглым плечиком. – Приплетешься, коли нужда заставит. Кабы твоего батюшку в яму посадили, небось и ты приплелся бы за тридевять земель, милости просить!

– Изменник, что ль, тятька твой? – спросил всадник, и лицо его стало угрюмым. – Тать? А может, душегуб?

Анница всплеснула руками, да так и стиснула их перед грудью, движением этим выразив свое негодование.

– Тать? Душегубец?! – воскликнула она звонким от обиды голосом. – Не суди всякого по себе. Лучше моего тятеньки и на свете нету. Он в Казань с царем ходил, в Ливонии весь израненный, без ноги воротился, а этот супостат его в яме гноит и выпускать не хочет.

– Кто ж такой злодей, что воина-ироя в яму сунул? – нахмурился Иван Васильевич. – Да царь его небось сразу к ногтю прижмет!

На глаза девушки тотчас навернулись слезы:

– Ой, боюсь, не захочет… Этот-то, Минька Леванидов, – опричник государев, а мы, Колтовские, теперь земские, за нас заступы во всем мире нету.

– Больно много ты этого мира видела, что так отчаялась, – хмыкнул Иван Васильевич. – Чего твой земец-тятенька не поделил с государевым опричником?

Анница вздохнула, потупилась, умолкла и молчала так долго, что вороной конь начал нетерпеливо приплясывать под своим всадником.

– Да говори, девка! – нетерпеливо воскликнул наконец пригожий Бориска. – Или язык проглотила?

Она еще ниже склонила голову, дернув плечом так, что коса сползла на грудь, но не промолвила ни слова.

– А что тут говорить? – негромко произнес Иван Васильевич, проницательно глядя на ровненький пробор, разделяющий ее русые волосы. – Наверное, сей Минька тебя в жены взять пожелал?

– Кабы хоть в жены… – полным слез голосом произнесла Анница. – А то блудным делом спознаться хотел. Я в крик, охрипла даже, так кричала. Всю рожу его поганую в кровь изодрала. Батюшка ему костыликом по хребту накидал, Леванидов еле живой уполз, а сам кричит: «Помянете еще меня, право слово, помянете!» Ну и помянули… Батеньку схватили Минькины приспешники, затащили к нему в усадьбу, в яму сунули. Братья мои ринулись выручать, а нет, так выкупать готовы были за хорошие деньги, но Минька уперся, как тот бешеный бык: волоките мне на двор девку, не то сгною старого хрыча.

– Ну, это уж что-то как-то… вовсе беззаконно, – пробормотал несколько растерянный Иван Васильевич. – Что, на этого вашего Леванидова вовсе никакой управы нет? Чай, вы не крепостные, а дворяне, Колтовские-то?

– Дворяне, – безнадежно кивнула Анница. – Одно только слово! Что проку теперь с того дворянства? Разве не знаешь, теперь всем опричники государевы заправляют? Вся сила у них, остальные пади в землю и нишкни. Батюшка не захотел, вот и…

– Погоди, погоди, – Иван Васильевич вскинул руку. – Ну, а братья твои что же?

Анница вздохнула так громко, что вороной конь испуганно вскинул голову и недовольно покосился на нее большим черным оком.

– Братья просили, просили Леванидова о милости, а он ни в какую. Ну, они теперь велят мне к нему добром идти, пока отец еще живой.

– И что? – спросил Иван Васильевич с живейшим любопытством. – Так и не пошла?

– Да ты, надо быть, не слепой, – невесело усмехнулась Анница. – Пошла бы я к Леванидову – разве стояла б тут перед тобой по колена в грязи?

– Сбежала, что ли? – противным голосом спросил Бориска, который один из всех неприязненно косился на девушку. Похоже было, ее очарование на него мало что не действует – несказанно раздражает. – Хороша дочка – отец заживо гниет, а ты шляешься по чужим краям.

Анна так зыркнула на него исподлобья, что Бориска невольно шатнулся – почудилось, две зеленые молнии в него ударили.

– Ты, сударь, мужчина, – сказала она сдавленным от обиды голосом. – Тебе позор не в укор! У девицы же единственное добро – честь. Одному под ноги швырнешь, словно кость псу бродячему, другому – и с чем пребудешь? Или не понимаешь, что мне после того Миньки Леванидова только и останется, что в омут либо в петлю? Я сюда пришла справедливости и милости у государя просить, последняя моя надёжа – государь.

Бориска прикусил губу. Похоже было, слова Анницы «Тебе позор не в укор!» его крепко уязвили. Прочие всадники, хоть и помалкивали, все же поглядывали на красавчика с нескрываемыми насмешками, явно довольные его мгновенным унижением, особенно отличался плотный, большеголовый человек, державшийся поблизости к Ивану Васильевичу, и если бы у девушки было время задуматься о происходящем, она поняла бы две вещи: во-первых, пригожего Бориску окружающие весьма недолюбливают, а во-вторых, она в его лице нажила себе нынче немалого врага.

– А не боишься? – спросил негромко Иван Васильевич. – Разве не слыхала, что про московского царя болтают? Он-де зверь и кровопийца, он чести стародавней не чтит, боярство к ногтю давит…

Плотный и большеголовый всадник сделал возмущенное движение, однако остановленный строгим взглядом и словом:

– Тише, Богдан! – притих, осадил коня.

– О Господи! – всплеснула руками Анница. – Сам же сказал: болтают про царя. Не видала я людей, чтоб они были всем довольны. То им жарко, то холодно, то дождливо, то сухо, то мягка власть, то жестка узда… Не знаю! В песнях про Ивана Васильевича поют, он-де гроза, но и прозорливец. Небось прозрит беду мою, рассудит, кто прав, кто вино…

Она осеклась, уставилась вдруг с приоткрытым ртом на своего собеседника, словно только сейчас дошло до нее это странное совпадение: и всадника на черном коне, и царя зовут одинаково.

– Расчухала наконец-то, – ехидно бросил Бориска. – Долго ж ты думала!

Девушка затравленно оглянулась на его равнодушное, недоброе лицо, потом вдруг рухнула на колени, простерла руки к всаднику. Пыталась что-то сказать, но не могла. Дрожали побледневшие губы, глаза налились слезами и сделались уж вовсе нестерпимо зелеными…

Иван Васильевич обреченно покачал головой:

– Ох, душа моя, душа моя! Услыхал Господь…

Резко оборвал себя, мотнул головой, обернулся:

– Грязной, Васька! Завтра же чем свет поезжай со своими людьми в Каширу, этого Леванидова… сам знаешь, что с ним сделать. Колтовских обласкать моим именем, погляди, если разграблено имение, все чтоб вернули им. Понял? А пока возьми деву в седло. Довольно тут при дороге стоять, стемнеет скоро.

Вперед выехал малорослый всадник с черными космами, торчащими из-под дорогой, хоть и замурзанной шапки, наклонился к девушке. Анна испуганно отмахнулась от его разноцветных наглых глаз, но Иван Васильевич ласково улыбнулся:

– Не бойся, моя радость. Васька только с виду страшон. Не тронет он тебя, а тронет если – с головой простится. И за отца больше не тревожься. Завтра же он будет свободен, а обидчик твой пожалеет, что народился на свет. Ты теперь под моей защитой, моя гостья. Переночуешь до дворце, а утром… побеседуем. – И, прежде чем послать коня вперед, глянул на Бориску, который уныло подбирал поводья, готовясь вскочить в седло: – Годунов, пришлешь женку свою с ее девками послужить нашей гостье. Пусть мыленку для нее вытопят, покушать соберут и оденут как полагается.

– Как полагается? – ошарашенно переспросил Борис, наблюдая, с какой почтительностью, даже подобострастностью грубоватый разноглазый Васька Грязной усаживает девушку в седло. Сам вскочил сзади на круп, раскорячив кривоватые ноги. – А как полагается, государь?

– Да ведь ты не дурак, Бориска, – уже сердясь, Иван Васильевич ударил коня каблуками. – Ты ж не дурак!

Всадники враз пошли рысью, постепенно вытягиваясь по дороге: впереди государь, за ним большеголовый человек по имени Богдан, следом Грязной с Анницей в седле, потом все другие.

Годунов отстал – почему-то никак не мог попасть ногой в стремя, конь дергался, плясал. Вытянул его плетью – все равно не отлегло от души, томило дурное предчувствие. «Да нет, не может быть, – твердил себе угрюмо. – Такое небось только в сказках бывает…»

* * *

– Я-то думал, такое только в сказках бывает, – сказал архиятер Бомелий, с улыбкой поглядывая на своего молодого гостя. – Без всяких смотрин… Ехал царь с охоты, глядь – красавица. Увидал он ее, полюбил и женился!

– Увы, случается и наяву, – невесело кивнул гость – и тут же тревожно вскинул голову, готовый откусить себе язык за это опасное, так некстати сорвавшееся «увы».

Бомелий сделал вид, что ничего не заметил. Он уже давно почуял взаимную неприязнь, явшую царского любимца Бориса Годунова и новую государыню, Анну Алексеевну, свадьбу с которой Иван Васильевич сыграл несколько месяцев назад. Именно поэтому Годунов, раньше безвылазно сидевший в Александровой слободе, начал чаще наезжать в Москву, окончательно отстроил там себе дом и даже поизбавился от своей заносчивости, стал любезнее в общении, поняв, видимо, что само по себе внимание или невнимание государево еще не делает человека лучше или хуже.

Московское жилье Годунова, строго говоря, способно было навести на самые мрачные предчувствия. Здесь, близ митрополичьего двора и Троицкого подворья, некогда стоял дом злополучного Владимира Ивановича Старицкого. В ночь на 1 февраля 1565 года дом взял да и сгорел весь вместе с находившейся поблизости церковью Рождества Христова и самим Троицким монастырем. На другой год царь велел Старицкому отстроиться на прежнем месте, но недолгое время спустя после его опалы двор поступил во владение Годунова.

Дом сей был не столь уж далеко от Арбата, где проживал архиятер Бомелий, который слободу не любил и при всяком удобном случае норовил уехать в столицу, чтобы привести в порядок свое жилище, пострадавшее при последнем пожаре и вдобавок изрядно заброшенное за время участия лекаря в недавнем ливонском походе.

– С другой стороны, куда ему деваться, государю-то? – рассудительно сказал Бомелий. – Марфа, бедняжка, померла, не разрешив девства, что ж ему, век теперь вдоветь? Четвертый брак – это, конечно, не по-божески, но уж коли разрешили архиепископы…

Годунов кивнул, осуждающе поджимая губы, а Бомелий подумал, что архиепископы порядком потоптались на государевом достоинстве, пока решали, давать или не давать разрешения на четвертый брак. По смерти митрополита Кирилла на Соборе первенствовал Леонид Новгородский, известный угодник мирской власти. Он заранее знал, что даст, конечно же, даст государю требуемое разрешение (неохота же, в самом деле, чтобы тебя постигла участь строптивца Филиппа Колычева или предшественника Леонида в Новгороде, Пимена!), однако не смог отказать себе в удовольствии соблюсти все правила игры.

Царь обратился к Собору с прошением: «Злые люди чародейством извели первую супругу мою, Анастасию. Вторая, княжна Черкасская, также была отравлена и в муках, в терзаниях отошла к Господу. Я ждал немало времени и решился на третий брак, отчасти от нужды телесной, отчасти для детей моих, еще не достигших совершенного возраста: юность их претила мне оставить мир; а жить в мире без жены соблазнительно. Благословенный митрополитом Кириллом, я долго искал себе невесты, испытывал, наконец, избрал; но зависть, вражда погубили Марфу, только именем царицу: еще в невестах она лишилась здравия и чрез две недели супружества преставилась девою. В отчаянии, в горести я хотел посвятить себя житию иноческому; но, видя опять жалкую младость сыновей и государство в бедствиях, дерзнул на четвертый брак. Ныне, припадая с умилением, молю святителей о разрешении и благословении».

Очень трогательно! Святые отцы и в самом деле были тронуты. Леонид и архиепископы Корнилий Ростовский и Антоний Полоцкий, а также семь епископов долго судили и рядили, покуда не положили: «ради теплого, умильного покаяния государева» разрешение дать! Дабы беззаконие царя не было соблазном для народа, то жутко стращали всякого, кто, при примеру Ивана, осмелится взять четвертую жену. Ну а на него наложили покаяние: не входить в храм до Пасхи, только в сей день причаститься Святых Таин и всякое такое, бывшее для глубоко неверующего Бомелия полной чепухой, тем паче что Пасха свершилась спустя неделю после бракосочетания царя и Анны Колтовской, а епитимья разрешалась на случай воинского похода, в который царь и не замедлил отправиться.

На юге опять топтались войска Девлет-Гирея, но их разбил Михаил Воротынский. Государь давно рвался в Ливонию, однако в это время скончался польский Сигизмунд-Август. Польский престол открылся… Среди прочих кандидатов был царевич Федор Иванович, потом, однако, вскоре выяснилось, что царь искал польского престола для себя. Поляки перепугались, отвергли его и предпочли французского щелкопера Генриха. Тут ярость государя обратилась на запад, и он выступил в Ливонию во главе войска.

Бомелий зябко передернулся. В его ноздрях еще до сих пор стоял жуткий дух костра, на котором живьем горели защитники крепости Пайде или Виттенштейн, обреченные Иоанном жуткой смерти за то, что на стенах этой крепости погиб Малюта Скуратов…

Двойственное чувство владело Бомелием после этой смерти. Сначала безусловное облегчение: слишком мрачна была фигура царского клеврета, и как ни философски относился Элизиус Бомелиус к человеческой жестокости вообще, а к жестокости царя московского – в частности, он не мог не вздохнуть с облегчением, окончательно уверясь, что рыжеволосые, конопатые лапы Малюты уже никогда не будут вытягивать из него, архиятера, внутренностей или охаживать по ободранной до крови спине горящим веничком. С другой стороны, он помнил гороскоп Малюты и свой, помнил, что не столь уж велик разрыв между датами их смертей… Ну что же, все люди смертны, чему быть, того не миновать, а для вящей славы Божией Бомелию ничего не было жаль, даже и самой жизни.

Хотя времена сейчас настали недурные, только бы пожить… Самым приятным было то, что вновь обострились отношения царя с англичанами. Бомелий помнил унижение, которое испытал царь, когда, сразу после вступления Елизаветы на престол, пребывая в непрестанном (и тщательно подогреваемом!) убеждении, что жизни его угрожает опасность, написал «сестре своей Елизавете» письмо, предлагая предоставить друг другу убежище в своей стране на случай свержения или бегства. Английская королева радушно согласилась дать приют московскому царю, однако сама ни словом не обмолвилась, что желала бы когда-нибудь, хотя и предположительно, искать убежища на Руси. Обиженный Иоаннн тогда едва не выгнал из Москвы всех лондонских купцов, насилу Елизавета через своего посла Дженкинса сгладила ситуацию. Но Бомелий, учившийся в Кембридже и отлично изучивший англичан, понимал, что наглость и заносчивость их не имеют предела. И вот новая высокомерная пакость со стороны Елизаветы! Мало ей было, что царь дал разрешение англичанам опять торговать на Руси, основать контору в Астрахани и гостиный двор в Холмогорах, – нет, Дженкинс потребовал у царя оплаты товаров, взятых у английских купцов в долг опальными боярами, позднее казненными, а также возмещения ущерба, нанесенного страшным последним пожаром.

Бомелий был изумлен мягкостью Иоаннова ответа: государь-де не ответствует за огонь и гнев Божий. Дженкинс был выпровожен из Москвы, унеся голову на плечах. Бомелий предполагал, что рыжая Елизавета как женщина все же тревожила сладолюбивое воображение московского царя, поэтому англичане отделались только испугом. И все-таки их теперь не было в Москве… это значительно облегчало жизнь. Проклятые протестанты! В Болвановке от них тоже деваться некуда, но там хоть родные, немецкие протестанты, общение с ними переносить значительно легче. А главное, исчез вместе с Дженкинсом доктор Якобс, который более чем настоятельно предлагал свои услуги Иоанну в качестве непревзойденного лекаря… Вот в чем была главная опасность для Элизиуса Бомелиуса, и теперь она, хвала Иисусу, развеялась. Не хватало ему только доктора Якобса! И без того ежедневно танцуешь на острие ножа, видишь тайного врага в каждом встречном и поперечном… даже в этом красивом, почти по-европейски изысканном молодом человеке, который зачастил к тебе в гости, берет у тебя читать редкие книги, слушает с льстивым вниманием, однако ты никак не можешь понять истинных причин, которые влекут его к тебе.

Бомелий свято верил звездам, однако, составив гороскоп Годунова, он впервые усомнился в их правдивости. Уж слишком большие высоты сулили они царскому рынде, зятю Малюты Скуратова! Хотя… почему бы и нет? Годунов хорош собой, умен, расчетлив, у него прекрасно подвешен язык. В высшей степени себялюбив, так разве это недостаток? Все, что он ни делал, клонилось к его собственным интересам, собственному обогащению и возвышению. Относительно недавно, два-три года тому назад приближенный к царю, он уже усвоил все тонкости обхождения и сделался истинным царедворцем, который умеет терпеливо выжидать – и мгновенно ловить благоприятные минуты, надевать на себя личину всяческих добродетелей и проявлять крайнюю жестокость. Чтобы спасти себя, он пойдет на все, даже на преступление… с другой стороны, разве эта характеристика не применима почти к каждому представителю рода человеческого? Годунов делал все, чтобы заступить на место любимца государева, освобожденное его кровожадным тестем.

«А вот хотелось бы знать, – подумал с внезапным, острым любопытством Бомелий, – если бы милому Бориске для достижения своей цели потребовалось сделаться вульгарным палачом, убийцей – он пошел бы на это?» Вопрос был пустой, потому что звезды недвусмысленно сулили черноокому красавчику немалое пролитие невинной крови.

Привыкнув к непосредственности Иоанна, мгновенной смене его настроений, Бомелий почти с удовольствием наблюдал бы за расчетливым Годуновым, который никогда не поддавался порывам и действовал, всегда повинуясь рассудку, – с удовольствием наблюдал бы, вот именно… когда б не это непреходящее ощущение, что Годунов сам является в его дом наблюдать за ним.

Бомелий знал, что, прожив в России почти пятнадцать лет, он все-таки остался – и навеки останется! – для русских чужаком. Даже его венценосный пациент, не подозревавший о глубине своей зависимости от собственного лекаря, относится к нему с доверием – и одновременно с глубокой внутренней настороженностью. И вполне возможно, что именно для Иоанна шпионит Борис, именно к нему бежит потом с Арбата, неся в клювике, словно пташка – ненасытному птенчику, новые сплетни о Бомелии: о том, с каким выражением тот обсуждал, например, царев брак, что говорил об этом французском недоноске, которого поганые ляхи предпочли великому государю московскому, нет ли у него еще каких-то новостей из-за границы…

Давно почуяв далеко не бескорыстный интерес к себе Годунова, Бомелий к каждому его визиту готовился загодя и всегда имел про запас любопытную новость, способную поразить воображение и царя, и его доносчика, а главное – отвлечь их внимание.

– Недавно дошел до меня слух, – сказал он с небрежной улыбкою, – якобы польские соседи князя Курбского считают его несносным. Он постоянно противится всякой власти, всякому закону – даже когда приходится платить подати. А евреев со своих земель он сажает в темницы, наполненные водой с пиявками!

В черных глазах Годунова мелькнула усмешка. Вода с пиявками явно не произвела на него особого впечатления. Может быть, он считал, что евреи лучшего и не заслуживают, может быть – что Курбский, пожив в России и немало повидав, мог бы придумать в качестве пыток что-нибудь поинтереснее… В следующее мгновение на лице его появилось настороженное выражение:

– Вроде стучат?

Бомелий мысленно помянул врага рода человеческого, который всегда норовит подстроить какую-нибудь пакость. Он старался держать как можно меньше прислуги, памятуя, что нет у хозяина злейшего врага, чем его слуга. Здесь, на Арбате, у него были только повар и привратник, который исправно выполнял только одну работу: спал в любое время дня и ночи. Бомелий, впрочем, к нему привык и, зная, что старик издавна приставлен к нему Умным-Колычевым, охотно прощал привратнику все его промашки, предпочитая сонного соглядатая недреманному. Однако порою это было сопряжено с некоторыми неудобствами.

Он прислушался. И в самом деле – стучат… Однако не с парадного крыльца, выходившего в большой двор, обращенный на Арбат, а в маленькую дверь под лестницей. Чтобы добраться до этой двери, надо было пройти через калиточку, обращенную в проулок, и этим путем ходили далеко не все Бомелиевы гости.

– Показалось тебе, Борис Федорович, – сказал он, нарочно величая молодого Годунова по отчеству, чтобы подольститься к этому востроухому молодцу. Авось умаслится и забудет про стук. Решит, что в самом деле ему почудилось… А тем временем незваный гость сочтет, что дома никого нет – и отправится восвояси.

Но стук возобновился – да столь настойчивый, что Бомелий, проглотив досаду, принужден был отправиться отворять. Он уже положил руку на засов, когда услышал за спиной чье-то дыхание и обнаружил, что Годунов потащился следом.

Эка обнаглел парень! И не отправишь его назад – это покажется подозрительным. Делать было совершенно нечего – пришлось положиться на судьбу. Но все это недолгое мгновение, пока Бомелий тянул туговатый засов, – недолгое мгновение, показавшееся нестерпимо долгим! – архиятеру чудилось, что он бежит по какой-то болотине, увязая в ней по колена и подбирая тяжелые, намокшие полы одежды, а в спину ему дышат преследователи, а впереди маячит не обетованный берег, а выступают сквозь туман очертания виселицы…

Он отчаянно рванул засов – и едва не обмер от облегчения, увидав на маленьком черном крылечке тонкую девичью фигуру с корзинкою в руке.

* * *

Борис же Годунов чуть не плюнул разочарованно. Он и сам не знал, какая сила вдруг сорвала его с места, вынудив столь явно пренебречь приличиями и потащиться выведывать внезапного Бомелиева гостя. Уж очень затревожился архиятер… настолько затревожился, что ушлая Борискина душа почуяла что-то необычное, а значит, достойное подозрения, в этом страхе. И вот вам – здрасьте! Баба!

Нет, не баба – девка: ладненькая дева в немецком платье (недавно архиепископ Антоний отменил непременное ношение русской одежды обитателями Болвановки, чтобы немцы не поганили своим чужестранным обликом русского платья), то есть в пышной, со сборками, юбке и кофте с надутыми рукавами, в чепчике и грубых башмаках, стоит, скромно потупив глазки и тиская пальчиками ручку корзины. Быстренько присела на смешной немецкий манер и негромко затараторила.

Бомелий внимательно слушал, а Борис просто-таки нутром чуял, как отпускает архиятера настороженность и опаска.

Нет, чего он все-таки испугался? А может, почудилось?

Размышляя об этом, Годунов исподтишка разглядывал гостью. Его всегда тянуло только к ярким, смуглым, чернооким и черноглазым красавицам, таким, какой была его жена Марья, да и сестрица Аринка подрастала такой же. Светлые глаза и волосы, белая кожа казались ему невзрачными, красота новой царицы не впечатляла и раздражала. Однако эта чужинка[87] из Болвановки невольно привлекла его внимание. Она была не русой и не черноволосой – она была рыжей! При виде ее Борис подавил крепко, с детства вбитое желание немедля перекреститься: рыжий-красный – человек опасный, это всем известно, вспомнить хоть огненно-рыжего Скуратова, опаснее которого в стране человека не было! – и продолжал разглядывать незнакомку.

Кожа у нее поразительной белизны, словно девушка только и знала, что умывалась молоком. Гостья была одета во все серое, унылого мышиного цвета, поэтому медная коса и белейшее лицо казались особенно яркими. Точеные черты, брови… странно – брови черные, прямые, может быть, слишком густые и сильные для столь нежного лица, особенно при светлых, рыжих ресницах. Какие же у нее глаза?

Борис нетерпеливо кашлянул, девушка вскинула потупленные очи, окинув незнакомца мгновенным взглядом, и Годунов даже покачнулся. Первым чувством было изумление: таких светлых, как бы серо-белых, огромных глаз он никогда не видел! И тут же на смену изумлению пришел смутный страх: отчего-то показалось, что эти необыкновенные глаза разглядели его насквозь, до самого потаенного нутра. Но девушка опустила ресницы, и неприятное ощущение исчезло.

Борис не мог оторвать взора от этой рыженькой. Какая удивительная, странная красота. Да-да, она очень красива, потому что бесподобно правильны и милы черты ее, – даже странно, как среди груболицых немок могло народиться такое нежное создание. И голосок чарующий – деревянные немецкие слова не лает, как все прочие, а словно бы выпевает.

Годунов так увлекся созерцанием, что почувствовал себя обиженным, когда дева снова присела в смешном поклоне и удалилась, более не подняв своих необыкновенных очей.

– Ого, какая! – воскликнул он восхищенно. – Знать, и среди немок красавицы встречаются!

Бомелий насмешливо поглядел на разгоряченное, любопытное лицо гостя:

– Анхен? Красавица? Смотря на чей вкус… Мне кажется, царица куда краше!

– Ну, это само собой, – буркнул Борис, уныло опустив плечи: ему было неприятно даже самомалейшее упоминание о Колтовской.

– А девочка эта, кстати сказать, не немка, а русская, – добавил Бомелий.

– Как так? Она ж одета…

– Живет в Немецкой слободе – вот и одета, как принято у немцев. Выросла там. Она служит у трактирщика Иоганна, вернее, у его жены, фрау Марты. Это интересная история. Однажды на Иоганна и Марту, которые вечером навещали какого-то своего русского знакомца, напали на улице. Случайный всадник разогнал грабителей и спас их добро и жизнь. Он был купец, а потому завязал с Иоганном дружбу, иногда получая товар через его посредство. Вскоре этот добрый человек, к сожалению, умер от старых ран, полученных под Казанью, а вслед за ним умерла и его жена, оставив пятилетнее дитя. Родни у них никакой не было, никто из соседей приютить ребенка не захотел. Ее боялись…

– Ну да, понятно, рыжая, – кивнул Борис, отлично знакомый со множеством суеверий, населявших сознание его соотечественников.

– Не только, – добавил Бомелий. – По слухам, мать этой девочки была ведьма и зналась с нечистой силою. Словом, Анхен могла погибнуть, когда б ее не пригрела Марта. Конечно, Анхен выросла на положении прислуги, однако у нее был дом, люди, которые о ней заботились, она не голодала. И оказалась, ты видишь, очень недурна собой, даром что рыжая. Ей теперь шестнадцать. Может быть, вскоре сыщется добрый человек и возьмет ее в жены.

– Небось крещена в вашу веру?

– Само собой, – кивнул Бомелий. – Пастор любит ее: девочка с охотой убирается в кирхе, а когда бежит за продуктами на рынок, обязательно покупает рыбу и для пастора, который чрезвычайно падок на карасей в сметане.

– А приходила-то она зачем? – осторожно полюбопытствовал Годунов, не особенно надеясь на правдивый ответ, однако Бомелий ответил без всякой уклончивости:

– Прибыл обоз с товарами, среди которых доставили выписанные мною из Любека книги, а также кое-какие лекарские приборы. К сожалению, некоторые хрупкие вещи в дороге пострадали, их боятся трогать, чтобы еще больше не разбить. Зовут меня, чтобы занялся этим сам.

Годунов мигом понял намек и засобирался уходить. Бомелий его не удерживал, и вскоре Борис уже ехал к своему дому.

Жена встретила его на пороге, прижалась ласково, повела к столу, рассказывая, мол, все готово в путь. Годунов только сейчас вспомнил, что завтра с самого раннего утра собирался выехать в Александрову слободу. Как ни тошно ему делалось от вида этой Колтовской, он остерегался надолго исчезать с государевых очей, потому что соперник Богдан Бельский маячил пред ними все настойчивее. Годунов уже не раз слышал, что именно Бельского называли новым любимцем, который заслонил память и о Малюте, и тем паче – о Вяземском и Басмановых, «неотходным хранителем» государевым называли. Конечно, Бельский кровная, хотя и дальняя родня Малюте, однако Годунов все же зять Скуратова!

Нет – теперь он бывший зять бывшего Скуратова. Эх, не вовремя загинул на стенах эстонской крепости тестюшка, не вовремя осиротил семью. И сразу после его смерти началось это охлаждение царя, сразу на первое место вылез Бельский. Свойственник-то свойственник, но не преминет ножку подставить, чтобы освободить себе дорогу к душе государевой! А может быть, это Колтовская-Колдовская ворожит, отвращает государево сердце от преданного ему Годунова, которого невзлюбила с первого взгляда…

Казалось бы, что такое один взгляд? Движение ресниц, зрачка – а именно он определяет жизнь. Словно бы искра проскочила между Анной Колтовской и Борисом Годуновым – и мгновенно обратилась в пожар взаимной, глубоко скрытой ненависти, который разделил их навеки и сделал тайными врагами. Анна прекрасно знала, что Годунов пытался отговорить государя жениться на ней, и не могла простить ему этого. А он… он ненавидел Анну за то, что черт ее принес в слободу именно в тот вечер. Ведь еще днем государь заговаривал о желании снова жениться, о грядущих смотринах невесты, и, помнится, Малюта и Борис тогда значительно переглянулись…

Оба не забывали ошеломляющий успех Марфы и те блага, которые посыпались на Малюту после сего замечательного сватовства. Годуновым тоже перепало немало. К несчастью, дело кончилось семипудовым пшиком. Но оба враз подумали об одном и том же: почему бы не попытать удачу вновь? Почему не поискать невесты в собственной семье? Конечно, младшая дочь Малюты, Катерина, только-только родилась, она еще в люльке качается и соску сосет, однако сестре Годунова Ирине скоро четырнадцать, и хоть на смотрины берут девиц с пятнадцати лет, всегда можно как-то исхитриться…

О, какие вспыхнули угарные мечты в голове Бориса! Сразу вспомнились все слухи о почти неограниченной власти, которой обладал Михаил Темрюкович, брат второй царицы. Сразу вообразил себя…

И напрасно, как выяснилось тем же вечером. Вот с первого, с первого же взгляда почуял Годунов, что Анна Колтовская принесет ему горе, – так оно и вышло. И тоже с первого взгляда он ощутил, что встреча со второй Анной – рыжей и белоглазой девочкой Анхен из Немецкой слободы – будет иметь в его жизни очень важное, может быть, даже судьбоносное значение.

Поэтому он сказал жене, что завтра никуда не едет, ни в какую Александрову слободу, и, не обращая внимания на ее недоумение, отправился спать, наказав разбудить себя ни свет ни заря: в ту пору, когда прислуга отправляется на базар за припасами.

ШАГИ ПО БОЛОТУ

– Сорочинское пшено,[88] варено в воде, выводит из лица сморщенье. Семя дынное, высушенное на солнце, толченое без чешуи, смешанное с мукой бобовой в виде присыпочки, дает чистое умывание лица и рук, от которого всякая нечистота и лишаи пропадают. Вода из зори сгонит нечистоту с лица, и угри черные, и прыщеватые, и светлость наводит…

Анница подняла с колен круглое зеркальце в деревянном ободке, обтянутом золоченою басменною[89] кожею. Из темной глубины глянуло на нее белое лицо с розовыми щеками и яркими, словно невызревшая смородина, зелеными глазами под ровненькими дужками бровей. У Анницы даже сердце захолонуло при виде своей чудной красоты! Раньше она смотрелась только в темную дождевую воду, всклень налитую с краями бочки, стоящей близ крыльца. Смотрела, дивуясь, себя ли видит, а может, завелась в бочке какая-то прекрасная дождевица – ну, подобно тому, как живет в болоте болотница, в воде – водяница. В зеркало впервые погляделась, уже когда наряжали ее к венцу. Брат Григорий, правда, привез зеркало с последней добычею из ливонского похода, но сразу продал задорого в городе – сестре даже и подержать не дал. Грех, мол!

Теперь у Анницы множество зеркал: и круглые, и складни створчатые, и какие хочешь. Смотрись, сколько душе угодно! Но все же какая жалость, что зеркала – грех. Нельзя увесить ими все стены в покоях и ходить туда-сюда, везде встречая отражение молодой красавицы и неустанно любуясь ею.

– Государыня, ты послушай, послушай! Небось не век станешь румянцем цвесть, небось настанет время, когда состареешься, поблекнет сиянье-то…

Анница поджала губы, чтобы не усмехнуться неочестливо. Голос старшей боярыни Сицкой так и дребезжит от плохо скрываемой надежды: может быть, все эти описываемые ужасти случатся с царицей прямо сейчас? Ну, хоть завтра?

Противно ее слушать! Может, сказать что-нибудь этакое, что пристало бы царице? «Пошла прочь, старая кляча, не то запорю!» Или: «Ты что, старуха, разумом охудела, коль смеешь мне такое говорить? Где ты видела у меня угри черные и прыщеватые?! На себя посмотри!» И в самом деле кликнуть рынд, повелеть им в толчки выгнать со двора боярыню Сицкую, чтоб духу ее здесь больше не было, чтоб не видеть ее обвислой (вот кому надо варить сорочинское пшено, чтоб выводить с лица сморщенье!) рожи с этой бородавкой, из которой растут жесткие курчавые волоски…

Нет, не получится. Вся беда в том, что не только боярыни и боярышни, которые сейчас сидят кругом, лупая глазами на Анницу, не видят в ней настоящей, истинной царицы, – она и сама себя государыней не чувствует. Все свершилось так внезапно, так стремительно! Чудится, еще только вчера она была несчастной жертвой, гонимой даже родными братьями, чумазой, перепуганной просительницей. И вдруг… как в сказке, право слово, как в сказке!

Она вспомнила вытаращенные глаза братьев, Григория и Александра, привезенных в Александрову слободу отрядом Васьки Грязного. Братья готовы были заранее валяться в ногах у любого-всякого, потому что Васька лишил злодейского Миньку Леванидова головы, не объясняя причины, и если вытащенный из ямы, правда что чуть живой, Алексей Григорьевич Колтовской был доставлен в столицу со всем бережением и даже почестями, то сыновей его гнали взашей, как последних преступников. Брошенные к ногам государевым, они бились лбами о ступени крыльца и воем выли о пощаде. «Не меня просите, – сказал тогда Иван Васильевич. – Государыню будущую молите. Вы теперь в ее полной воле!»

Братья Колтовские подняли головы – и не поверили глазам, увидев стоящую рядом с царем девицу, наряженную, как и во сне не приснится, белую да румяную, в которой лишь с трудом, даже с неохотою признали собственную сестру. Отец тоже нипочем не мог узнать родную дочку, и Анницу, помнится, поразило, что родные как бы даже и не больно радовались за нее, а торопливо высчитывали в уме, какими благами это возвышение обернется для них. А может, вовсе не благами? Может, Анница решит воспользоваться случаем и расквитаться за все старинные тычки и тукманки, которыми щедро награждали ее отец и братья, за попреки, что засиделась, мол, в девках, бережет себя, словно невесть какое сокровище…

А выходит, не зря береглась!

Конечно, считаться с родней обидами Анница не стала, однако не больно-то надоедала мужу просьбами возвысить братьев. Ну, он тоже не старался, хотя и взял новую родню среди прочей свиты в Новгород, куда отправился вместе с молодой женой и обоими царевичами спустя несколько месяцев после свадьбы. В Москве, еле живой после пожара, учиненного в прошлом году Девлет-Гиреем, оставаться было опасно: снова крымчаки подступали с юга, снова стало войско на Оке, ожидая неприятеля… Здесь, в неуютных новгородских покоях, вблизи непрестанно кипевшей Ливонии, под северным неприветливым небом, Анница пыталась понять, куда, на высоты или в бездну, забросила ее судьба.

Время от встречи до стремительной свадьбы прошло незаметно. Ее учили: как встать, как пройти, как поклониться государю, что говорить, если спросит. По этому учению выходило, что царица – не более чем предмет обстановки царевых покоев. Сунули тебя в угол – и молчи, и пикнуть не смей. Хозяйка ты только среди девиц-боярышень: вон, в светлице своей можешь распоряжаться, каким шелком шить тот или иной узор, какие достаканы низать, а в мужском обществе умолкни. Говорили, что Анастасия Романовна и Марья Темрюковна пользовались большой властью, имели влияние на государя, однако Анне в это плохо верилось.

Когда ж на него это влияние приобрести, если видишь его только поздно ночью, при свете ночничка? Спальная девушка шепчет всполошенно:

– Матушка! Государь идет!

Открывается дверь, и по стене ползет черная изломанная тень с выжидательно вытянутой шеей, остробородой, лобастой головой. Анница со страху зажмуривается и лежит молча, не зная, что сказать… Терпит, терпит странные, порою смешные, щекотные, порою тревожащие прикосновения, наконец переводит дух – и открывает глаза лишь затем, чтобы увидеть, как черная тень уползает по стене, понурив голову…

Потом Анница долго не может уснуть, все думает: отчего же он был столь печален, коли получил свое от жены? Или этого мало – прийти во тьме, повозиться в смятой постели, унять тяжелое дыхание и уйти, утираясь подолом рубахи? Или муж чает найти еще что-то, кроме покорности? Спросить бы… да боязно!

Через несколько ночей Анница решилась – подняла беспомощно раскинутые руки и осторожно опустила их на худые, торчащие лопатки лежащего на ней мужчины. Ох, горячий какой! Не жар ли у него? Обеспокоенно ощупала его, проникла под рубаху. Нет, испарины вроде бы нету. Ладоням было приятно ощущать сухощавое тело, и она осмелилась погладить мужа по спине. Он вдруг остановил свое движение, приподнял голову и осторожно, легонько коснулся губами ее приоткрытого рта. Привычный страх взметнулся из глубины сознания, но Анница зажмурилась покрепче – и стала делать руками и губами то же, что делал ее супруг. Потом, когда уже все кончилось, он тихонько засмеялся и шепнул:

– Ну, полно, полно. Всего ты меня залюбила, ласковая!

Она притихла и еще долго, долго со странным удовольствием чувствовала, как его рука гладит ее голову. Так и уснула, пригревшись рядом с ним… а проснулась опять одна.

Анница постепенно отучилась бояться ночей и с первого взгляда распознавала настроение, с каким государь появлялся в ее опочивальне. Чаще всего приходил он угрюмый, злой, чудилось, ожидал какого-то подвоха, даже забираясь к жене в постель. Наткнувшись на ласково простертые руки, недоверчиво замирал в первое мгновение, а потом бросался к ней, как дитя малое – к матери. Это сравнение пришло однажды в голову и ошеломило чуть не до слез. Анница сразу представила, как он там бродит целыми днями – один, путаясь в своих трудных, кровавых делах, лишь слухи о которых до нее изредка доносились, как ему там страшно и тяжело, а пожалеть-то и некому! С тех пор она его жалела и украдкой шептала, припадая губами к виску:

– Родненький ты мой! Маленький ты мой!

В такие мгновения забывала, что муж старше на четверть века, что лицо его изборождено морщинами, голова седа, а глаза устали смотреть на жизнь. Жалела до того, что дыхание перехватывало от любви к нему, усталому, замотанному людьми и бедами. Чувствовала – уходит спокойный, умиротворенный. Но зачем уходит? Почему не останется с нею до утра, в тепле их общей постели, общей опочивальни? Зачем ему сдалась своя спальня?

Как-то раз, беспомощно глядя в его удаляющуюся спину, сказала горестно:

– Мы с тобой муж и жена, а ты мне и слова никогда не скажешь. Будто тебе все равно, я здесь или какая другая баба. Ты меня и не видишь, и не обмолвишься, о чем душа болит. Живем… живем, как опричнина с земщиной.

Он обернулся, глянул изумленно:

– Что-о? Опричнина с земщиной? Это еще почему?

Анница затряслась было, но гордость не позволила показать страх. Собралась с мыслями, шепнула:

– Потому что они порубежно живут. Вот и наш рубеж, – похлопала она по перине, – а все, что помимо этого, – твое или мое, но уж никак не наше.

Иван Васильевич смотрел хмуро, но не оттого, что разгневался, – скорее, несказанно удивился. Вдруг вспомнилось, как Анастасия цеплялась за него, полушутя-полусердито, как требовала: «Расскажи мне! Все расскажи, от чего кручина забирает! Баба пусть и глупая, но сердце у нее – вещее. Я тебе сердцем помогу». Неужели и эта внезапно ослепившая его красавица хочет не просто сладко есть да мягко спать в царевых покоях, не просто почести принимать, но и давать мужчине, избравшему ее женою, что-то взамен? Он уже успел отвыкнуть от такого, хотя именно об этом всегда мечтал, именно этого ждал от женщины. Неужели не ошиблось сердце, вдруг замершее при виде ее зеленых глаз, уловившее нечто знакомое и даже родное, любимое, хотя она ничем не походила на златовласую и синеглазую Анастасию?

Вернулся словно бы нехотя, присел на постель:

– А ты кто? Земщина, что ли?

Голос у него дрожал от еле сдерживаемого смеха.

– Да уж небось не опричнина! – сверкнула глазами Анна.

– Ого! – протянул он, любуясь разгоревшимися щеками. – Какая же ты злая! Все никак беднягу Леванидова простить не можешь? Уймись! Его косточки уж воронами растащены – не сыскать, а ты все лютуешь.

– Я про Леванидова и думать уже забыла, – сказала она чистую правду. – А опричниной быть не хочу, потому что от нее в стране разор один. Ты вон отнял у бояр земли и отдал этим-то, супостатам, а они ведь ничему доброму в жизни не научены, им бы, штаны задрав, гонять по дорогам, усадьбы разорять, девок силовать да сундуки боярские потрошить. А что там крестьяне с землей делают – на то наплевать. Деревеньки ветшают, дома рушатся, земля сорняками зарастает, леса вырубают бесхозно. Разорил одно имение – пошел к государю, в ножки кинулся, добрый государь за верную службу дает ему новые земли, отняв их у другого боярина, и опять пошло все снова-здорово! Сосланные в Казань бояре там обживаются – и ничего, обживутся, потому что знают, как обустраиваться, а здесь все разоряется, потому что опричники делать ничего не умеют, кроме как…

Анна осеклась, сообразив наконец, сколь далеко завела ее запальчивость; уставилась на мужа расширенными зрачками.

Он присел на край постели, склонил голову, поглядывал исподлобья на испуганное, румяное лицо молодой женщины.

Наверное, только перед ней сейчас и можно признать, что дело не выгорело. Разделяя страну, заподозрив всех бояр своих в измене (и правильно сделав, к слову сказать, если вспомнить того же Курбского, да хотя бы и Ивана Шереметева-Большого, у которого нашли собственноручно им написанное, готовое к отправке обещание предоставить голову московского царя королю польскому, едва тот войдет в земли русские!), Иван Васильевич схватился за единственное, казалось бы, средство, которое освобождало от постоянного, ежедневного общения с ними. Ни бояре не знали, как избавиться от царя, ни царь не представлял, как отделаться от бояр. Ну не казнить же, в самом деле, всех подряд со чады и домочадцы! Попытался разделиться от них, жить рядом, но не вместе. Решил завести себе новых бояр – удалых и молодых, желательно победнее, чтобы всем своим возвышением были обязаны лишь царю, а не родовитости и местничеству.

Опричники должны были не только покинуть родительские дома и перебраться на новое место жительства – они должны были отречься от всех и вся, от семьи, отца с матерью, клясться, что будут знать-служить только государю и беспрекословно выполнять все его приказания, обо всем ему доносить и с людьми земскими не иметь сношений. Царь был им настоящим отцом, царь смотрел на них, как на любимых детушек, заранее прощая все прегрешения, глядя сквозь пальцы на все их поступки. При столкновении с земским человеком опричник всегда выходил правым, и Иван Васильевич сам себе удивился, когда по одному слову Анны велел Грязному наказать опричника Леванидова в пользу земцев Колтовских. Ну ладно, это как-то можно оправдать тем впечатлением, которые произвели на него ее прекрасные глаза… Хотя самому-то себе чего врать? Еще год назад сие было бы невозможно, даже будь Аннины глаза еще прекраснее. Это решение – следствие глубочайшего сомнения, которое поселилось в душе Ивана Васильевича и, словно подземные воды, подмыло и подточило крепостную стену уверенности в правоте своих действий.

Не выгорело дело, да… Боролся за единство страны, оберегал ее, чтобы не рассыпалась на множество боярских ломтиков. А страна при том при всем взяла и раскололась-развалилась на две половинки, потому что рубеж земщина – опричнина прошел не по межам или улицам, а по сердцам и душам. Распались семьи, множество отцов и сыновей стали врагами друг другу. Верные слуги его обагрили руки в крови своих соплеменников, а для всех людей, русских и иноземных, кто вдохновитель жестокости и беззакония? Он. Царь.

Мучитель…

Он боится остаться наедине с собой, потому что отовсюду, чудится, тянутся к нему руки с чашами, полными яду. Признает же, что многим изломал жизни, многие душу черту прозакладывали бы, чтобы отомстить. Недавно начал писать Синодик, чтобы поминали винных и безвинных жертв, которые умирали, проклиная его, – так со счету сбился. Все чаще и чаще в перечне имен встречается строчка: «А про тех ведает Бог…» Даже имен не помнит убитых людей! Не помнит, не знает…

Так что же, послушаться эту девочку, которая днем играет в куклы (ей-богу, Иван Васильевич, явившись не в урочный час, однажды застал ее сидяшей в уголке в окружении восьми тряпичных уродцев, которых она поила с ложечки молочком и называла ласковыми именами, словно малых детушек!), а ночью, в сладкие минуты, шепчет государю слова жалости, которых он не слыхал более десяти лет, после смерти Анастасии, уже и отвыкнуть успел, что его можно жалеть, а не только проклинать. Послушаться ее? Уничтожить рубеж, который разделил Русь? Отменить это слово, которое повергает всю страну в дрожь? Слышно, Курбский, старый ворог, назвал его опричников кромешниками,[90] имея в виду кромешную адову тьму, откуда они извергнуты по воле царя, словно черти – по воле диавола. Пусть называются двором, дворянами.

Но с чего начать?

Анница, словно почуяв раздирающие мужа сомнения, откинулась на подушки. Не сводя с него глаз, отогнула край атласного, горностаями подстеганного одеяла. Замерла в ожидании…

Иван Васильевич усмехнулся уголком рта, скинул с остывших голых ног чувяки, забрался на постель и лег на угретое Анницей местечко. Немножко стыдно было, что так сразу поддался бабьим уговорам, поэтому он держал на всякий случай брови нахмуренными. «Если что-то ляпнет, уйду!» – посулил себе грозно.

Но Анница молчала. Сначала она лежала тихо, потом слегка придвинулась к мужу, умостила голову на его груди, повозилась, устраиваясь поудобнее, сплела пальцы с его пальцами… и через минуту до Ивана Васильевича донеслось ее сонное, спокойное дыхание.

Он покосился, опасаясь, однако, шевельнуться, чтобы ее не потревожить.

Анница и в самом деле спала! Он лежал, лежал, думал, думал… потом глаза стали слипаться, и Иван Васильевич сам не заметил, как уснул – спокойным, крепким сном до самого утра.

* * *

Лишь взгромоздившись, сонный, на сонного же коня, Годунов подумал, что спорол немалую глупость. Искать Анхен утром по Москве – все равно что иголку в стоге сена. Куда она могла податься за припасами? На Красную площадь, где под стенами Кремля был большущий рынок? Там с утра до ночи толклись продавцы, покупатели и праздные гуляки, сидели с протянутой рукой нищие, сновали прыткие воришки. Разве углядишь потупленную головку в чепце? Вполне возможно, она отправится в Белый город, к мясному рынку. Замучаешься искать. Проще было бы сходить в Болвановку, но Борис ни за что не хотел, чтобы хоть чей-то глаз узрел, как он встретится с Анхен. Еще не зная, будет ли прок с той встречи, был уверен: это должно остаться в тайне!

Ну, до Красной площади он все же дотрусил, позевывая. Поглядел издали, как кипит людской муравейник, приметил, что одиноких покупательниц с корзинками маловато. Кивнул угрюмо – в Москве все нужное для дома обычно закупалось оптом. У рачительного домовладельца всегда был преизрядный запасец съестного: хлеба и толокна, солонины и ветчины, сухарей и рыбы. Только незначительные и бедные люди питались с рынка и платили втридорога, не то что богачи, набиравшие все нужное оптом.

Даже странно, что немцы, славные своей бережливостью, посылают прислугу на рынок… хотя зелень или рыбу свежую надолго не запасешь!

Годунов приподнялся в стременах, вглядываясь в даль и понимая, что ничего не разглядит. Тяжело, разочарованно опустился в седло – и тотчас снова взвился, испустив сдавленный крик боли: откуда ни возьмись в седле оказалась лежащей палка, на которую Борис и сел, да так, что конец палки торчал между его раздвинутых ног, высунувшись из-под пол терлика, словно длинный и тощий уд. А больно-то как было!

Борис с проклятием выдернул из-под себя палку, отшвырнул ее и, схватившись за рукоять сабли, обернулся с грозным выражением, готовый поразить любого, кто осмелился столь гнусно подшутить над ним. И замер с приоткрытым ртом, внезапно увидав поблизости… Анхен. С корзинкой, перекинутой через руку, она стояла обочь площади и равнодушно смотрела на Годунова своими необыкновенными, слишком светлыми глазами.

– Ты не видела, кто мне в седло сук подсунул? – крикнул, все еще пылая обидою и поёрзывая от боли.

Анхен кивнула, не сводя с него взгляда.

– Кто? Где он? – люто озирался Борис.

Анхен махнула рукой в проулок: туда, мол, побежал. Годунов уже толкнул что было силы коня пятками, готовый гнать неведомого обидчика, как вдруг его словно в голову тюкнуло укоряюще согнутым перстом, как тюкал, бывало, поп, обучавший малолетнего и уросливого Бориску грамоте. Если он сейчас ускачет, Анхен уйдет. И неведомо, удастся ли снова встретиться с нею. Нельзя упускать столь удобный случай, за-ради будущей удачи можно и спеси на горло наступить – эту придворную премудрость Борис уже давно усвоил и не раз успешно применял в жизни. Вот и сейчас применил: осадил коня, резко повернул его и подъехал к девушке, которая все так же сонно таращилась на него.

– Помнишь меня? – спросил, пуская в ход одну из своих самых чарующих улыбок.

Она кивнула – но не сразу, словно давала себе время подумать, что лучше и выгоднее: признаться или нет.

– Конечно, – произнесла по-русски вполне чисто, однако без привычного московского аканья и лишь самую чуточку тверже обычного выговаривая «е» и «ч». – Тебя, сударь, я видела вчера у герра Бомелия.

Годунову ужасно смешным казалось немецкое словечко «герр» – господин, которое вообще-то произносилось с некоторым придыханием, как «херр». Хер-р… Ничего себе! Немцы непристойно матюгались на каждом шагу, совершенно об этом не подозревая!

С трудом подавив неуместное хихиканье, Борис снова улыбнулся как можно приветливее:

– Как же ты живешь у немцев, Анхен? Плохо небось?

– Да уж чего хорошего? – пренебрежительно передернула она плечами. – Чай, не своя, не родная, за меня небось ихний лютеранский Бог не спросит. Обноски вот таскаю, нового платья отроду не нашивала, замучилась латать. Куска лишнего тоже не дождешься – кормят, только бы с голоду не умерла. На рынок пойдешь, так хозяйка потом все перечтет, перевесит, перещупает – лукового перышка у нее тайно не съешь!

Голос ее жалобно задрожал и пресекся.

Годунов растерянно заморгал, потом свистнул пробегавшему мимо мальчишке с лотком, полным пирогов, швырнул ему копейку и взял два пирога с печенкою, какие сам любил пуще всего на свете. Один протянул девушке, другой закусил сам – выехал-то на тощее брюхо, не позавтракавши, – и принялся жевать, почти не чувствуя вкуса, больше наблюдая за Анхен, которая ела жадно и только что не мурлыкала от восторга.

Зря она так на своих хозяев… Содержать слуг хорошо – это дело богоугодное, почти как милостыня. Конечно, в старинных книгах благочестиво сказано: «Имейте рабы свои, аки братию, и рабыни, аки сестры себе, яко и те семя Адамле есть», – но ведь в книгах много всяческой чепухи прописано, вовсе не обязательной к житейскому исполнению. По большей части прислуга питалась дурно. И даже если хозяин следовал старинным заповедям, то ключники, надзиравшие за столом прислуги, норовили половину выданных им денег сунуть в свой карман. Слуг кормили непропеченным хлебом, тухлой рыбою, мясо они видели только по большим праздникам. Оттого среди оборванцев, шатавшихся бездельно по улицам, братавшихся с нищими и норовивших при ночном случае запустить кистенем в сторону богатого прохожего-проезжего, даже поджигавших дома, чтобы при суматохе расхитить чужое добро, можно было частенько обнаружить слуг самых именитых господ. И это у тчивых,[91] тороватых русских. А немцы-то известные скареды, какой с них спрос?

Анхен расправилась с пирогом, но еще глотала слюнку, и Борис с легким сердцем отдал ей недоеденную половину своего. Его поразило и даже смутило жаркое выражение бесконечной благодарности, сверкнувшее в ее светлых, сейчас затуманенных слезою глазах. Вообще-то он и бродячей собаке не пожалел бы куска, к тому же, на вкус пресыщенного Бориса, уличное печиво было сыровато и недосолено… И тут он вспомнил, как пренебрежительно, почти с отвращением только что отозвалась Анхен о людях, пригревших ее после смерти родителей, спасших от голодной смерти, хотя она была чужого-роду племени и их ничто не обязывало сажать себе на шею лишний рот. Ничто, кроме благодарности ее отцу… но как раз это чувство Анхен, похоже, совершенно незнакомо, так что не стоит обольщаться насчет нескольких слезинок, выкатившихся из ее хорошеньких глазок.

И вдруг Бориса пронзила мысль, от которой он сразу забыл и про неблагодарность Анхен, и вообще про все на свете, даже едва не упал с коня. Как же он сразу на обратил внимания на ее слова?! Она сказала: «За меня небось ихний лютеранский Бог не спросит». Ихний лютеранский Бог… Но ведь Бомелий вчера уверял, что девушка переменила веру и даже пользуется любовью и доверием немецкого пастора!

Анхен между тем прикончила и другой пирог и теперь шныряла вокруг глазами, как бы выискивая, нельзя ли еще чего-нибудь съесть. Но Годунову было уже не до богоугодных дел, и он нетерпеливо спросил, вперив испытующий взгляд в ее разрумянившееся личико:

– Так ты, подруга, какому Богу молишься?

Анхен подняла к нему взгляд, и по ее ярким, словно маков цвет, губам промелькнула снисходительная улыбочка, от которой у Годунова перехватило дыхание.

Вот же чертовка! Да ведь она словно говорит: «Ну наконец-то сообразил спросить о том, что следовало заметить в первую очередь!» Она нарочно уронила обмолвку о лютеранском Боге и все это время не столько наслаждалась едой, сколько с нетерпением ждала, когда собеседник заглотнет наживку!

Это поразительно, до чего ясно читались им мысли, кружившиеся в этой рыжеволосой головке. Словно бы они с Анхен беседовали не только словами, но и самыми глубинными побуждениями, возникающими в их сердцах и душах. Наверное, такое бывает лишь при страстной взаимной любви… однако никакой любви к этому прелестному существу Годунов не чувствовал.

Он вдруг вспомнил странное ощущение – смесь восторга и брезгливости, – которое испытывал, когда ловил быстролетных стрекоз, сжимал их шелестящие, словно из прозрачной бумаги, крылышки и наблюдал, как они ворочают выпученными зелеными глазищами и беспорядочно шевелят множеством своих лапок. Он подставлял под эти лапки палец и какое-то время терпел чуть уловимые, щекочущие прикосновения, чувствуя, как сжимается от отвращения желудок. Ну а уж когда стрекозка размыкала безгубые жвалы и начинала хватать его за палец, Борис с отвращением отбрасывал ее наземь и непременно давил ногой.

Нечто подобное – смесь восторга и брезгливости – он испытывал и к Анхен. И знал, что ей-то уж палец в рот не клади – мгновенно оттяпает, ибо девочка эта, несмотря на свою юность и нежную прелесть… ого-го, та еще оторва!

– Да ты и сам хорош, – вдруг сказала она, лукаво помавая своими темными бровями. – Или любишь кого? Или предан кому? Небось идешь по жизни, как по болоту, тычешь туда и сюда слегою, не попадется ли кочка, на которой можно обосноваться?

Борис тяжело сглотнул.

– Ведьма… – сорвалось с губ, но Анхен не обиделась:

– Не ведьма, а ведьмина дочка. Матушка, беда, рано померла, ничему обучить не успела, однако кое-что я все же помню. Как-то раз она на меня бобы разводила и нагадала: царицею стану. Государыней.

Годунов хмыкнул. Ну как же! Сразу и государыней! С тех пор, как по русским землям прошел слух, будто Анастасии Романовне была некогда предсказана преподобным Геннадием ее царственная участь, все мамаши только и знали, что искали для своих толстомясых дочек таких вот гадальщиков и гадальщиц, которые бы навевали им сладкие сны о будущем.

– А ты и поверила? – бросил пренебрежительно. – Мне вон тоже одна бабка посулила, что я на престол воссяду, так я…

– Ты тоже поверил, – убежденно кивнула Анхен. – И правильно сделал. Быть тебе на престоле, даже не сомневайся.

– И мне, и тебе? – развеселился Годунов. – Вот так диво! А ведь мы с тобой только что пироги с уличного лотка ели. Разве такое царям будущим пристало?

– С этих пор, знать, пристанет, – с тем же убеждением произнесла Анхен. – Но полно пустое болтать, сударь. Это тебе делать нечего, а меня, коли задержусь, хозяйка поедом съест. Говори, зачем хотел меня видеть?

– С чего ты взяла? – опешил Борис.

– Ну, а с какой еще радости тебе, господину, на базар приезжать, как не затем, чтобы меня встретить? Я же вчера не сразу ушла, еще малость под дверью постояла и слышала, как герр Бомелий сказывал тебе, я-де часто на рынок хаживаю. Только там ты и мог меня сыскать, не идти ж тебе в Болвановку в самом-то деле, чтобы со мной побеседовать!

Годунов почти жалобно смотрел на это существо, которое в очередной раз поставило его в тупик. Но еще продолжал сопротивляться, принимать надменный вид и спрашивать через губу:

– Да зачем бы мне с тобой беседовать? Больно ты сдалась мне!

– Сдалась, не сдалась… – усмехнулась Анхен. – А вдруг я и есть та самая кочка, которую ты норовишь в болоте нашарить?

«Ну и тва-арь!» – пронеслось в мыслях Годунова – но уже не с осуждением или боязнью, а с восхищением. Он даже не знал, что сказать на это, стоял да поглядывал на девушку в задумчивости, как вдруг заметил, что Анхен странно махнула рукой, словно отгоняя кого-то, и на лице ее при этом промелькнуло откровенно досадливое выражение. В то же мгновение Годунов увидел еще одну рыжую голову, торчащую из-за угла забора. Почти сразу голова скрылась, но Борис успел разглядеть миловидное лицо, чистую одежонку, и его удивило, что на незнакомом существе были портки да рубаха: лицо своими нежными чертами казалось вполне девичьим. И очень похожим на Анхен!

– А это еще кто? Сестра твоя? Чего она в портках щеголяет?

– Сестра-а? – вытаращила глаза Анхен. – Скажешь тоже, сударь! Это ведь вьюноша молодой, Сенька его зовут.

– Может, брат? – предположил Годунов – да так и взвился: – Уж не он ли палку мне в седло сунул?!

– Успокойся, сударь, Сенька тут ни при чем, – остановила Анхен его порыв преследовать рыжего парнишку. – Никакой он мне не брат, просто таскается, как пришитый, следом. Куда ни пойду – он тут как тут: на базар ли, в церковь ли…

– Зазнобила сердце молодецкое? – с приличной разговору улыбочкою поиграл глазами Борис.

– Молодецкое, скажешь тоже! – с откровенным презрением фыркнула Анхен. – Он мальчишка еще, а душой – совершенно девка. Хлебом не корми – дай в женское платье переодеться, косы подвязать и пойти людям голову морочить. Как-то раз к нему к ряженому привязались пьяные опричники – Сенька в своем сарафане едва живой от них ушел: небось потискать чаяли, а то и блудным делом подол задрать. Дед у Сеньки богатый купчина, не надышится на единственного внучка-сиротинушку, все с рук ему спускает, вот и выросло неизвестно что.

В голосе Анхен звучало вполне взрослое осуждение детских забав, хотя, сколько успел заметить Годунов, парень был ее сверстником.

– А за мной он бегает небось потому, что рыжий, как и я. Нас, рыжих, немудреные люди опасаются… может, и правильно делают, – глаза ее лукаво сверкнули. – Вдобавок Сенька, говорю, тоже сирота. Ну, у него хоть дед живой, а у меня вовсе никого, ни брата, ни сестры. Я одна у батюшки с матушкой была дочка. Батюшка-то с Казанской войны, на которой он князя Михайлу Воротынского от татарской стрелы заслонил и в себя ее принял, воротился едва жив, даже и не знаю, как у него сил хватило меня родить.

– Что-о? – изумился Годунов. – Твой отец – казанский герой, спасший жизнь Воротынского? Так отчего ж ты в Болвановке обретаешься, а не живешь под опекою князя?

– Э-эх! – горестно махнула рукой Анхен. – Нужна я ему! Хоть совсем дитя была, а очень хорошо помню, как отец горевал: князь-де бросил его кровью истекать, ни словечком ни разу о нем не спросил, не позаботился, жив ли тот ратник Васильчиков, что от смерти его отвел. Небось батюшка вовсе помер бы в той Казани, когда б среди пленников не сыскалась добрая душа, о нем не позаботилась. Это и была моя мать – знахарка знатная. Ну и сам посуди: если князю наплевать было на своего спасителя, то что ему в какой-то девчонке?

Годунов задумчиво кивнул. Всем было известно: Воротынский отличался поразительной храбростью и талантами замечательного полководца, однако, как все истинные воины, был очень жесток и искренне полагал, что люди рождаются на свет лишь для того, чтобы быть убитыми на поле брани. Рассказывали, что какое бы то ни было милосердие, к чужим ли, к своим, было ему совершенно чуждо. Небось и думать позабыл про какого-то там Васильчикова!

Анхен в очередной раз отмахнулась от докучливого Сенькиного взора и даже погрозила мальчишке кулаком. Тот сморщился весь, словно древний старикашка, причем Борису даже показалось, что в глазах его заблестели слезы, и уныло скрылся за забором.

Годунову стало посвободнее. Все-таки он намеревался поговорить с Анхен на весьма щекотливую тему, и чужие уши были здесь ни к чему.

– Крутенько ты с ним управляешься, – усмехнулся, поджимая губы. – Неласково.

– Это я лишь при тебе, – фыркнула Анхен. – А так-то могу из Сеньки какие угодно веревки вить. Не раз говорил, за меня-де, за поцелуй один душу дьяволу заложит. Он, Сенька, блажной, дурковатый. Кто его приголубит, он за того утопится, вот те крест святой! Каждому небось охота, чтоб его голубили.

Она вздохнула так глубоко, что в тонком ее горлышке что-то жалобно пискнуло. Борис невольно растрогался.

– Эх ты, бедолага, – сказал, с жалостью глядя на девушку. – Неприкаянная! Живешь ни там, ни сям, ни дома, ни родни, ни даже веры своей…

– Чай, не одна я такая, – усмехнулась Анхен. – Вон, герр Бомелий – тоже никому не свой, ни нашим, ни вашим. Русские его сторонятся, как иноземца, да и в Болвановке он чужой.

У Годунова ёкнуло сердце. Все это время, не отдавая отчета даже себе, он хотел навести разговор именно на Бомелия, – и вот, пожалуйста.

– Ну какой же он там чужой? – сказал со всем возможным простодушием, делая большие глаза. – Чай, сам немец!

И ему показалось, будто глядится в зеркало: глазки Анхен сделались большими-большими, глупыми-глупыми, она мгновенно надела личину точно такого же детского простодушия и тоненьким, дурацким голоском прочирикала:

– Ну и что? Бомелий ведь в русскую веру перешел. Думаю, он это от немцев скрывает: никогда не появится в Болвановке в час богослужения. Конечно, с пастором он всегда раскланивается, и пиво с ним пьет, и в кирху к нему заглядывает, особенно когда гости туда приезжают неведомые…

– Что за гости? – мгновенно насторожился Годунов.

– Да Бог их весть, – пожала плечами Анхен. – Видать, торговые люди, какие-то купцы, потому что их провожатые всегда у моего хозяина, у Иоганна, останавливаются. А господа непременно в кирху идут, к ним туда же и герр Бомелий захаживает. Хотя нет, – покачала она головой, – едва ли они торговцы, слишком уж скромно одеты. Из всех украшений только и есть, что перстень. Правда, перстень хорош! Тяжелый, золотой, с печаткою. А на печатке щит, по нему же змея извивается. А до чего смешно гости с Бомелием разговаривают! Приезжий ему: «Ад майорем деи глориам!» Ну и герр Бомелий то же: «Ад майорем деи глориам!» Тарабарщина какая-то, будто считалочка!

Годунов нахмурился. Анхен не зря заговорила об этой тарабарщине: девка слова в простоте не вымолвит. Значит, надо к ее болтовне прислушаться повнимательнее.

Стало быть, дохтур Елисей захаживает в кирху… ай-я-яй, неладно! Православному в чужеземный храм являться грех. Но этому особенному человеку прощается очень многое из того, чего государь не спустил бы никому иному. И встречи с иноземными гостями могут быть объяснены весьма просто: его лекарскими делами. Но вот эти непонятные слова, которые дважды произнесла Анхен, они отчего-то засели в голову Годунова, отчего-то тревожат… он их слышал уже, но когда, где?

Вспомнил! Незадолго до новгородского похода Висковатый Иван Михайлович, ныне покойник, докладывал государю о том, что в Вильне открылась школа игнатианцев – последователей какого-то испанского попа Игнатия Лойолы. Дескать, этот католический орден, называющий себя еще иезуитским, который образовался каких-то тридцать с лишком лет назад в Париже, уже распространился на пол-Европы. Собрались там люди умнейшие и упорнейшие, задача их одна: насаждение беспрекословного подчинения главе ордена, все равно как царю великому и самодержавному, и все у них во славу Господа делается. Так и говорится ими при всяком удобном случае: «Ад майорем деи глориам!», что означает: «Для вящей славы Божией!» Ну а знак самого Лойолы и всего ордена – змея и лебедь на щите.

Змея и лебедь на щите? Однако же на перстне у гостей только щит и змея…

Можно не спрашивать, как удалось Анхен разглядеть изображение. Эта девка из тех, кто и сквозь стену видит, с ее-то глазищами. И можно не сомневаться, что она говорит правду. С вопросом – зачем вообще говорит, зачем выбалтывает тайны Бомелия и Немецкой слободы? – еще предстоит разобраться. Главное, что Годунов теперь знает о Бомелии тако-ое…

А какое? Ну, чего особенного сообщила ему рыжая наушница? Даже если Бомелий общается с игнатианцами-иезуитами, само по себе это еще не государственное преступление. Мало ли зачем они посещают Болвановку, может, и впрямь по делам сугубо торговым.

«Э-э, нет! – запальчиво возразил Борис сам себе. – В лютеранском гнездилище тайно появляется католический гость с иезуитским знаком на руке, тайно же встречается с православным архиятером русского государя… Слишком много загадок даже для этого загадочного человека – Бомелия!»

Годунов напряг память. Как у многих богатых людей, пальцы государева лекаря были унизаны перстнями. Обыкновенно он нашивал черные шелковые перчатки и надевал перстни поверх их. Объяснял это тем, что руки лекаря должны быть всегда белы и чисты. Ну, Бог с ними, с руками, – перстни-то какие у него? Вроде бы была среди них золотая печатка настолько тонкой работы, что ее узор и не разобрать.

Борис вспомнил мельканье рук Бомелия над страницами удивительной звездочетной книги Яна Гевелиуса, которую архиятер показывал гостю. Тот был настолько увлечен чудными картинками, изображающими небесные созвездия в человеческом и зверином обличье, что глядел только на них. А следовало бы смотреть на руки Бомелия! Ну, теперь ясно: надо постараться найти удобный повод полюбоваться перстнями архиятера, и если там окажется изображение змеи на щите… А вдруг лекарь не носит тот перстень ежедень, а надевает лишь для встреч со своими иноземными посетителями? Тогда как быть?

– Вот чудно, сударь! – вдруг послышался голос Анхен, и Борис обнаружил, что девушка по-прежнему таращится на него с тем же видом ребенка-несмышленыша.

Он невольно насторожился:

– Чего тебе чудно?

– Вспомнилось мне…

Она потупилась, повозила в пыли грубым своим немецким башмаком, как бы решаясь, говорить или нет, потом вскинула голову и с придурковатой улыбочкой изрекла:

– Я еще девочкой малой была, когда сама видела у герра Бомелия почти такой же перстень, как у гостей. И щит на нем, только по щиту не змея ползет, а лебедь летит! Но вчера, когда я с вестью к доктору захаживала, сего перстня на нем не было. Небось надевает он свою печатку, лишь когда на встречу с гостями в кирху идет.

Лебедь на щите! Змея на щите! Знаки Игнатия Лойолы!

У Годунова в очередной раз за это утро запеклось дыхание, и он беспомощно уставился на девчонку, не в силах угадать, кто кого сейчас использует: он маленькую наушницу или она – государева любимца. Отчего-то вспомнилась дурацкая байка про бортника-древолаза, который провалился однажды в полную меду борть, засосало его туда, и никак не вырваться. И начал он уже сам себе отходную читать, как вдруг явился еще один охотник до пчелиной добычи – медведь, названный так, известное дело, потому, что непременно разведает, где имеется медок. Далее байка повествовала, что бортник исхитрился схватить медведя за хвост, крикнул-гаркнул, Михайло Потапыч испугался и так рванул прочь, что выдернул вцепившегося в него хитреца из медового плена. Сейчас Годунов ощущал себя кем-то вроде этого бортника, который вдруг обнаружил, что хвоста-то у медведя, почитай, и нет, недаром и называется он куцыком! Хвататься не за что.

Изумление, опаска, откровенный страх, даже ощущение какой-то необъяснимой безнадежности – все смешалось в душе. Девчонка обставляла его на несколько шагов вперед, как всегда обставлял в шахматы государь. Но если, играя с ним, Годунов ощущал восхищение и веселую удаль, то сейчас ему захотелось немедленно смешать на доске все фигуры, взять назад все ходы и вообще сделать так, чтобы этой игры – этого разговора – никогда не было. Но поздно, поздно…

Впрочем, этот мгновенный страх рассеялся так же внезапно, как и накатил. Через мгновение он уже с восхищением таращился на Анхен и благодарил судьбу, пославшую ему эту «кочку». Теперь его задача в том, чтобы нащупать следующую. А ею может – нет, должен! – стать вышеназванный герр-херр Бомелий.

В том, что поведала девчонка, определенно есть повод для тревоги. Не обязательно сразу мчаться докладывать об сем царю. Для пробы самому надо ткнуть слегой в болотину поблизости – что там обнаружится?

Как поступить, кому что сказать – это вырисовалось в голове Бориса мгновенно. Однако ему нужна была помощь, и так уж выходило, что никто этой помощи ему оказать не мог – кроме белоглазой вострухи Анхен. Всякий разумный человек сейчас постукал бы по лбу согнутым пальцем и сказал Борису, что следует держаться от этой девочки, у которой предательство в крови, как можно дальше. Ведь невозможно угадать, что там варится в ее хорошенькой головке. Невозможно предсказать ее поступки. Сам Господь, наверное, не смог бы побожиться, что Анхен не заложит Годунова Бомелию так же, как заложила ему доктора! И все же делать нечего…

Он сказал, чего хочет от нее. Анхен выслушала с невозмутимым видом, потупилась, как водится, повозила ножкою в пыли, потом вскинула немигающие глаза и сообщила Борису, чего хочет от него она – взамен за свою услугу.

У Годунова ощутимо приостановилось сердце…

Стоял и беспомощно пялился на эту безумную ведьму – вернее, ведьмину дочку, но сути дела сие не меняло. Анхен улыбалась, равнодушно водила глазками по сторонам, словно только что не потребовала у него невозможного.

«Неужто бортник все же потонет в меду?» – мелькнула тоскливая мысль.

– Слушай, – подозрительно спросил Борис, осененный внезапной догадкою. – А не ты ли, случаем, мне палку в седло подсунула?

Анхен усмехнулась, взглянув на него с откровенным удовольствием:

– Думала, ты никогда не догадаешься.

– Да уж, на тебя бы на последнюю подумал… – обреченно кивнул Годунов, как бы признавая свое поражение.

– Я знаю, – снисходительно ответила Анхен. – Так всегда и бывает. Если что-то кажется невозможным и невероятным, скорее всего, оно и есть самое простое и очевидное.

Они стояли и смотрели друг на друга. Необыкновенные глаза Анхен оказывали на Годунова совершенно поразительное воздействие. Рядом с этой девочкой он казался себе дурнем и несмышленышем, и даже замышленная им каверза по устранению Зиновии Арцыбашевой с пути злополучной Марфы Собакиной теперь чудилась сущей детской игрой. Но в том самоуничижении имелось и благо, потому что Борис не только прозревал собственные слабости, но и новые силы открывались ему, новые пути для достижения той цели, к которой он шел, упрямо шел, даже не отдавая себе в этом отчета…

И вдруг он понял, что надо было сделать бортнику, чтобы спастись. Байка врет – вовсе не за хвост медвежий – жалкий куцык! – следует хвататься, а за забедры. И кричать при этом громким голосом. Медведь, несмотря на свою силищу, чрезвычайно пуглив, наверняка ударится бежать – и вытащит человека из борти. Вот только одна беда: бортник, может, и спасся, однако почти наверное оказался весь уделан. Пуглив медведь, это правда, – оттого и страдает всем известной медвежьей болезнью… Поэтому, условившись наконец с Анхен обо всем и расставаясь с ней, Борис ощущал себя грязным и зловонным с головы до ног и испытывал только одно желание: как можно скорее пойти в мыльню и вымыться с головы до ног.

А, хрен с ним. Как-нибудь притерпится!

* * *

Ливонская война давно уже перевалила за десяток лет, и Иван Васильевич все с большей угрюмостью ощущал, что Русь завязла в ней, словно тяжелое орудие в раскисшей осенней грязи. Он еще со времен казанских походов порою видел во сне эти безнадежно увязшие пушки и гуляй-городки. Так вот и страна…

Только одно приятное известие в последнее время пришло из тех далеких земель, в которые царю приходилось наезживать куда чаще, чем хотелось бы. Государь как раз был в Ревеле, когда примчались гонцы из Польши: щелкопер-то французский, Генрих, которого помешанные на щегольстве и лыцарских обычаях глупые ляхи необдуманно избрали себе в короли, сбежал со своего престола! Ленивый, распутный, знающий только пиры и охоту, он возненавидел северную страну, столь отличную от милой, беззаботной Франции. Вдобавок в Польше королевской властью ведал сейм, а потомку Валуа невмочь было терпеть, что каждый-всякий шляхтич вправе ему бросить в лицо презрительно: плохой-де он круль, Речь Посполитая заслуживает лучшего, надо было другого посадить на трон, хоть бы царя московского, тот хоть воин отважный и радеет об отечестве, а не штаны кружевные перебирает с утра по часу, а то и по два, размышляя, которые нынче надеть! Генрих принял польский престол лишь в угоду матери своей, опасной, как змея, Екатерине Медичи, и не раз проклял эту уступчивость. Едва услышав о внезапной смерти брата – французского короля Карла IX, – Генрих ночью, тайно, вскочил на коня и умчался из унылой, чуждой ему Польши, променяв один престол на другой, предпочитая царствовать в неспокойной Франции, где еще не остыл запах крови, пролитой в ночь святого Варфоломея… Польский престол таким образом внезапно освободился.

Услышав об этом, Иван Васильевич ощутил, что его ненависть к Франции-сопернице вообще и к Генриху Валуа в частности постепенно утихает. К его брату Карлу он вообще испытывал почти теплые чувства, особенно когда по Европе разнеслась весть о кровавой резне, учиненной им против гугенотов. Новый жупел появился! Такого разбоя русский царь не устраивал даже в Новгороде. Вот уж воистину – без ума тот, кто пролил столько крови! Правда, осуждающие разговоры против Карла смолкли значительно скорее, чем хотелось бы Ивану Васильевичу. Это и понятно: в Европе всем заправляла римская церковь, всячески одобрявшая погубление протестантов. Своих-то, как известно, не судят строго, поэтому Варфоломеевскую ночь быстренько окунули в Лету.

Надежды на иной исход затянувшейся, тягостной войны, на присоединение к России новых земель, покорность надменной Польши воодушевили государя настолько, что он даже помолодел. Единственное, о чем жалел сейчас, это об отсутствии рядом Анницы. Уж она бы разделила с мужем радость, как умела делить его беды и горести! Однако на сей раз царь благоразумно оставил жену дома: она была беременна.

Вот уж чего меньше всего он мог ожидать, на что надеяться… Сыновья взрослые, впору внуков нянчить, а тут вдруг зачалось дитя. Первое время Иван Васильевич даже верить в такое диво опасался, донимал верного Елисея придирками, изводил повивальных бабок, однако все в один голос твердили: государыня Анна Алексеевна в тягости, и, если Бог даст…

А Он не дал. Не дал!

Воротясь в Александрову слободу, государь застал жену в постели, с трудом отходящую после тяжелого выкидыша. Сразу забилась в голове привычная мысль об отраве, однако на поверку дело оказалось проще: Анница оступилась на лестнице и пересчитала ступеньки, никто и ахнуть не успел. Чудо, как шею не сломала, чудо, как сама осталась жива после такого пролития крови. Бомелий, явившийся из похода с государем, даже головой покачал недоверчиво: выживет ли, мол, государыня? – однако тотчас принялся врачевать ее и успокаивать: дело ваше молодое, царица Анна Алексеевна, небось деток еще нарожаете, успеете! Однако из опочивальни царицыной выходил он с унылым лицом, да еще какая-то из повивальных бабок не выдержала – распустила язык: напрасны, мол, царицыны надежды, не бывать ей, бедняжке, больше матерью! Слухи эти, разумеется, дошли до Ивана Васильевича и лишь усугубили то подавленное состояние, в котором он находился.

Странное такое было чувство… Анницу он не то что полюбил: чувствовал к ней неутихающую страсть, влечение – и в то же время безоглядное, огромное доверие. Может, это и есть любовь? Кто его знает, что она такое… И вот теперь это чувство расплылось, как расплывается поутру сон, только что казавшийся ярким, многоцветным, запоминающимся навеки. Пошли минуты суетливого дня – и нет ничего, все забылось. Ну в самом деле, какое влечение можно испытывать к бледной, немочной, даже зеленоватой какой-то женщине, вдобавок непрестанно истекающей сукровицей, из-за чего к ней на ложе взойти нельзя. Запах сукровицы ощущался, даже когда государь просто склонялся поцеловать жену. Тоже черт знает что такое! Отроду кровавый дух его не пугивал, ни на поле брани, ни в подвалах слободы, ни на Поганой луже, где слетали головы под топором палача. А тут едва сдерживался, чтобы не кривить брезгливо рот, не обижать Анницу.

Конечно, ее следовало пожалеть… Он и жалел, однако к жалости все чаще примешивалась обида. Как же она могла быть столь неосторожной? Почему не береглась, нося ребенка? Чай, не абы кого носила во чреве – маленького царевича! Могла бы сообразить, что этакое чудо, случившееся с ними обоими, надо оберегать со всем тщанием и попечением! Ну да – молодая, крепкая баба, думает, ей все как с гуся вода. И вот вам, пожалуйте!

Было такое чувство, будто он сделал Аннице драгоценный подарок, отдал ей самое дорогое, что только имел, а она сей дар небрежно расточила, разбила, опоганила… словно бы насмеялась над его любовью и доверием. Выходит, и на нее нельзя надеяться? Выходит, и она способна обмануть?

Вот что было самым тягостным – утрата доверия к жене. Вновь сомкнулись вокруг мрачные тени, вновь замаячил призрак измены. И чем далее шло время, тем сильнее становилось отчуждение между царем и его молодой женой.

Анница тоже чувствовала, что прежнее счастье утекает, словно кровь из ее исстрадавшегося тела. Была без сознания, когда случился выкидыш, но все же помнила эту мучительную боль – не только телесную, но и душевную, словно вышел из ее тела не комочек плоти, а сгусток былого счастья. И все почему? Из-за ее собственной неосторожности, из-за дурацкой случайности! Было бы легче, окажись виноват какой-то лиходей – ну, скажем, толкнул бы ее кто-то… Теперь Анница в глубине души гораздо лучше понимала своего супруга, который склонен был в каждом постигающем его несчастье видеть вражьи происки. Если знаешь, что в твоей беде виноват кто-то другой, не ты, – она легче переносится. Куда проще – и для души спокойнее – роптать на человека, чем на Бога. А если себя винить, так и вообще тягостно…

Увы, Аннице некого было винить, кроме себя. Она чувствовала себя не просто больной и несчастной – преступницей, заслуживающей кары. И наказание ей уже было отмерено: видеть холод в глазах мужа, видеть, как тает его любовь, былая нежность сменяется равнодушной брезгливостью, а почтение и подобострастие окружающих – насмешливым пренебрежением.

В этом состоянии ей особенно жадно хотелось видеть рядом добрые, благодарные глаза. Она готова была на все, чтобы услужить служащим ей, купить их любовь и признательность. И конечно, княгиня Воротынская, бывшая при первой государыне, Анастасии Романовне, старшей боярыней, да и теперь пользовавшаяся всеобщим почитанием, выбрала очень верную минутку, обратившись к больной царице с малой просьбою: дать место во дворце одной бедной сироте, отцу которой ее супруг, знаменитый воевода Михаил Иванович, был обязан жизнью. Ничего о дочери своего спасителя Воротынский-де не знал, вот девчонка и выросла после смерти родителей в Немецкой слободе, а прослышав об этом, Михаил Иванович решил немедленно снять с души грех неблагодарности. Сам воевода не смог явиться, пасть к ногам государыни, поскольку чуть оклемался от застарелой хвори, от которой его с трудом исцелил архиятер Бомелий, ну и вот – прислал жену просить. Звали ту девушку Анной Васильчиковой, и поскольку была она девицей худородною, ни о чем особенном и речи идти не могло: в ближние боярышни она не годилась, даже в спальницы, ибо туда брали только девиц из приличных семей. Да ей хоть какое-нибудь местечко, лишь бы во дворце!

Анница даже не задалась вопросом, почему князь Михаил Иванович сам не пригреет в своем немаленьком и весьма богатом доме девочку, отцу которой он столь обязан. Воротынский славился не только беззаветной храбростью, но и величайшей скаредностью. Вечно считал себя обойденным воинской добычею и наградами. А от царя добра не убудет, как известно! Вдобавок Анница так старалась расположить к себе людей, что ей все средства были хороши. И безродная сиротка Аннушка Васильчикова была отправлена не в поварскую, какой-нибудь чистильщицею рыбы, не в убиральщицы покоев, на грязную работу, а определена в сенные девушки. Надлежало ей отныне сидеть в сенях под дверьми царицыных покоев, чтобы видеть приходящих и своевременно ближней боярышне государыни об сем докладывать, дабы та упредила царицу, а она бы могла к приходу гостей приготовиться.

Рыжая пригожая девушка, от смущения не поднимавшая глаз и не умевшая двух слов связать, кинулась великодушной госпоже в ноги и вообще выглядела ошалевшей от счастья. Воротынская тоже казалась более чем довольной.

Анница обласкала сиротку и простилась с княгиней, чуть ли не впервые за последнее время почувствовав себя счастливой от того, что кто-то поминает ее добрым словом. Да и государь, явившийся проведать жену, приветливо пошутил насчет новенькой придверницы. Сначала удивился: откуда, мол, такая взялась?! – а потом милостиво сказал, что русские девки, даже и самые низкие родом, куда краше английских королев, которые, как известно, тоже рыжие, да на них небось и глядеть тошно. То-то замуж никак не выйдут, так затянувшимся девством и маются, грымзы-перестарки, а потому лезет им всякая дурь в голову насчет прав английских купцов в Московском государстве!

Борису Годунову, который при сем присутствовал, было известно, что между царем и упомянутой королевою произошла очередная эпистолярная размолвка, вот Елизавета и получила словесную плюху. Он улыбнулся в ответ государю и вскользь заметил, что новая придверница и впрямь удивительно хороша. Иван Васильевич снова окинул девушку взглядом, одобрительно кивнул – и вошел в царицыны палаты.

Годунов неприметно подмигнул девчонке и последовал за государем, тая улыбку.

Никому и в голову не могло прийти, что именно скромный, улыбчивый, со всеми учтивый, знающий свое место Борис мог бы дать совершенно точный ответ на вопрос, откуда взялась эта рыженькая, ибо ее явление во дворце было прямым и непосредственным делом его, Борисовых, рук, – и загодя внесенной платой за ту услугу, которую Анхен Васильчиковой предстояло оказать своему покровителю и сообщнику в уже недалеком будущем.

* * *

Для начала он сделал намек Бомелию. Теперь при каждой встрече Годунов не мог удержатся – так и пялился на его длинные, худые пальцы, однако никак не мог разглядеть среди множества перстней тот, заветный. Это внушало тревогу, это внушало недоверие к рассказанному Анхен… но обратной дороги у Бориса уже не было. Слишком глубоко увяз он в своих тайных чаяниях, чтобы не рискнуть! И однажды, совсем скоро после памятного сговора на Красной площади, Годунов явился к государеву архиятеру – как бы поглядеть на очередные иноземные новинки – и сказал, что недавно вновь случайно встретил ту хорошенькую русскую немочку, как ее там, Анхен, кажется, и девушка рассказала ему свою душераздирающую историю.

Оказывается, она не просто сирота, а дочь истинного героя. И то, что отец ее умер в нищете, а девочке пришлось жить чужой милостью, – проявление вопиющей неблагодарности человеческой. Михаил Иванович Воротынский взял большой грех на душу, не облагодетельствовав дочь человека, который заслонил его от татарской стрелы при битве у знаменитой Арской башни. Малютка Анхен должна была вырасти именно в доме воеводы! Это было бы воистину милосердное и богоугодное дело. Хорошо бы как-то подсказать Михаилу Ивановичу, что вину свою загладить надобно, и загладить существенно. У царицы молодой, слышал Годунов, нехватка мелкого служащего чина – как было бы хорошо, пригрей она сиротку во дворце! Да разве Воротынский догадается попросить государыню о милости для Анхен, он ведь знать не знает о ее существовании…

Все это было сказано вскользь, а затем разговор вновь перешел на дела медицинские. Царь Иван Васильевич, имевший великолепную сокровищницу, недавно увлекся драгоценными каменьями не как предметами роскоши или украшения, а как средствами лекарскими. И Годунов желал непременно узнать, на самом ли деле смарагды, бирюза, агаты или аметисты обладают чудодейными свойствами, или это просто байки, которые частенько встречаются в старинных хронографах, а в них, как известно, много всякой чепухи прописано. К примеру, Борис сам читал про камень лигурий, который способен оживлять мертвечину. Дескать, на одном корабле везли полно битой птицы – про запас, для питания команды, а у кого-то из мореходов случайно имелся лигурий, поэтому посреди синего моря вся убоина вдруг ожила и, вырвавшись из трюмов, разлетелась кто куда. Чушь, конечно… а вдруг не чушь? Каково мнение на сей счет господина Бомелия?

Господин Бомелий со вниманием выслушал своего молодого любознательного посетителя, сообщил, что историю с лигурием считает сущими враками, однако же о лекарских свойствах камней писали еще древние врачи Греции и Востока, такие как Гиппократ и Авиценна, а они знали свое дело, поэтому Бомелий склонен в камни верить. Он не раз прописывал для укрепления зрения смотреть на алмазы, а noctambulatio, иначе говоря, ночное хождение во сне, лунатизм, лечил лунным камнем. Хотя вообще-то он предпочитает травяные зелья и лекарства животного происхождения. Например, змеиный яд, который, в малом соотношении с жиром, дает чудесную мазь, поистине бесценную для заживления старых, ноющих переломов, какими частенько страдают бывалые воины. Да взять хотя бы того же самого Воротынского. Слышно, доблестный ратник снова слег в постель, мучимый болями в битом-ломаном теле? Поскольку Воротынский – выдающийся герой, не будет ничего удивительного в том, что к нему явился государев архиятер и предложил помощь.

Более на эту тему ничего сказано не было, и Годунов вскоре откланялся, понимая, что семена, посеянные им, упали на благодатную почву.

Сказать, что Бомелий остался после его ухода озадачен, – значило ничего не сказать. Он вообще слабо верил в человеколюбие, а в то, что этим свойством обладает Годунов, поверил бы в последнюю очередь. И все же Борис радеет за Анхен… Зачем Годунову помогать ей? Может быть, соблазнился хорошенькой девчонкой и желает облагодетельствовать свою милушку? Но при чем тут служба во дворце? Есть множество других, куда менее замысловатых способов порадовать неискушенную девушку.

Впрочем, едва ли Годунов прельстился Анхен. Насколько слышал Бомелий, молодой человек вовсе даже не бабник, хранит верность своей жене, – однако не потому, что так уж влюблен. Поначалу побаивался своего знаменитого тестя, который был весьма короток на расправу, а потом его сердцем всецело завладела одна-единственная страсть, имя которой Честолюбие.

Значит, Годунов хлопочет за Анхен в угоду своему честолюбию. Коли так, все объясняется просто: он желает иметь своего человека поблизости от нелюбимой им и не любящей его царицы. Вопрос: почему он выбрал на роль «своего человека» именно девочку, выросшую в Немецкой слободе и, насколько было известно Бомелию, преданную своим благодетелям до глубины души? Ответ мог быть только один: Годунов ищет сближения с иноземцами. Пытаясь пропихнуть в царицын двор Анхен, он таким образом желает услужить и Бомелию, который пользуется безоглядным доверием государя, но отнюдь не Анны Алексеевны. Набралась дурных слухов о дохтуре Елисее, вот и не может преодолеть неприязнь. Неплохо, совсем неплохо, если при царице окажется существо, которое будет верно служить интересам доктора Бомелия.

Однако сколь тонко сделал намек Годунов, сколь изысканно провел партию! В молодом придворном обнаружились задатки замечательного, изощренного интригана, и Бомелий, который сам считал себя интриганом не из последних, был рад встретить в этой простодушной, грубоватой Руси достойного партнера. Царь Иоанн обладал, конечно, качествами истинного византийца, однако его подводили избыточная искренность, прямолинейность и вспыльчивость, а вот Борис Годунов из тех, кого русские называют «хитрован»… поразительно ёмкое словцо!

Не впрямую попросил за Анхен, а намекнул. И столь же изящно дал понять, что самому Бомелию не стоит просить за девушку: мало ли как может обернуться дело, вдруг она окажется полной дурой и умудрится прогневить государыню! А если за нее похлопочет Воротынский, то с него, в случае чего, и весь спрос!

Умение этого двадцатитрехлетнего молодчика выходить сухим из воды не впервые восхищало Бомелия. Во дворце и вообще в Москве, даже в Немецкой слободе бытовало мнение, что Годунов – человек милосердный, тонкий, чуждающийся жестокости государя и умеющий не запачкать рук в крови даже тогда, когда остальные окунались в нее чуть ли не с головой. В Борисе было нечто такое, отчего самый достоверный слух о его пороках казался злобным наветом, и человек, сам видевший проявление этого порока, предпочитал верить не своим глазам, а обаянию, исходившему от пригожего молодого человека с черными глазами и вдохновенным лицом, подтверждающим чистоту его помыслов. Бомелию казалось, что Годунов напоминает двух великих интриганов былых времен – Адашева и Курбского – в одном лице. Почему-то никто не задумывался, что мало-мальски благородный, порядочный, дороживший своей честью человек не посватался бы к дочери Малюты Скуратова, знаменитого палача и крайне страшного человека. А Годунов спрятал свой страх в карман, ибо только через Малюту мог приблизиться к царю. И приблизился! А теперь расширяет свое влияние всеми возможными и невозможными способами…

Словом, Элизиусу Бомелиусу немало польстило доверие Годунова. И он не замедлил навестить хворого князя Воротынского.

Сказать, что Михаил Иванович был ошарашен этим посещением, – значило опять-таки ничего не сказать. Уже который год появление в чьем-то доме дохтура Елисея означало одно: мертвую грамоту. Представление о немецком лекаре как об отравителе укоренилось настолько прочно, что, даже если после его посещения никто в семье опального боярина не помирал, домочадцы и соседи не меняли своего убеждения: они просто терпеливо ждали, когда смерть произойдет. Как правило, так и случалось, потому что люди вообще смертны, но даже гибель от молнии, огня, воды или на поле брани все равно считалась происками коварного Елисея!

Правда, Воротынский теперь вроде не был опальным. Царь простил его, давно вернул из Кирилло-Белозерского монастыря… оставив там, однако, его сына Ивана. Очевидно, как заложника: на случай, если старый вояка вдруг задурит снова и начнет клониться к западу. Теперь у Воротынского руки были надежно связаны, он воевал себе да воевал с крымчаками. А если продолжал лелеять в глубине души неприязнь к несправедливому государю, то уже не повторял прежней глупости и не выражал ее громогласно. Не было у царя поводов карать его за что-то, однако сердце Михаила Ивановича при виде Бомелия все же ёкнуло…

Прозорливый лекарь понимающе усмехнулся.

– Напрасно, сударь, сторонишься меня, – сказал почти ласково. – Больно смотреть на твои страдания, больно слышать, сколько дурней неумелых, знахарей так называемых, губят твое здоровье – а толку чуть. Попробуй эту мазь – а через месяц сам увидишь, что будет.

«Не причаститься ли для начала Святых Таин?» – едва не спросил откровенный Воротынский, однако он был гордец, а потому не мог показать Бомелию, что откровенно боится. Во всяком случае, решил сразу после ухода непрошеного спасителя выкинуть его мазь в отхожее место, однако Бомелий, с прежней доброжелательной улыбкою, настоял на том, чтобы начать лечение незамедлительно. И, тотчас же зачерпнув малое количество мази из корчажки, в которой ее принес, начал натирать больные ноги Воротынского: ломаные, битые, застуженные. Боль у Михаила Ивановича улеглась почти мгновенно – уже оттого, что лекарь сам брал мазь в руки. Значит, ежели она отравлена, купно с Воротынским отправится к праотцам и Бомелий. А в это плохо верилось…

«Поживем еще, пожалуй!» – подумал старый вояка – и не ошибся. Спустя месяц он и думать забыл о старых немочах, а также о том, как числил Бомелия во врагах. Ощущение молодой подвижности суставов было таким восхитительным, что князь счел необходимым самолично отправиться к государеву архиятеру и выразить ему свою благодарность. Было сделано и подношение соответствующее: о пристрастии дохтура Елисея к стеклянным иноземным изделиям знали все, а у Воротынского среди боевой добычи сыскались дивные италийские бокалы, захваченные когда-то крымчаками в разоренной Кафе Генуэзской.[92] Бомелий оценил степень благодарности Воротынского, и оба отличным образом отведали из этих бокалов фряжского винца, которое возвеселило их сердца и развязало языки.

Когда Воротынский только входил в дом, он заметил мелькнувшую в сенях девушку со скромно потупленными глазками и рыжеволосой головкой. Теперь, разнежившись в почете и радушии, счастливый тем, что, можно сказать, завел дружбу с могущественным и опасным Бомелием, князь Михаил Иванович позволил себе пошутить насчет молоденьких пригоженьких гостий, которые порою захаживают в дома холостяков.

Бомелий взглянул изумленно:

– О ком ты, сударь? Об Анхен, что ли?! Господи, да ведь это бедная сиротка, которая иногда заходит ко мне за добрым советом. Несчастное дитя! Отец ее, Василий Васильчиков, был храбрым воином… не столь храбрым, конечно, как ты, князь, однако же и он безмерно отличился при осаде Казани и взрыве Арской крепости. Слышал я, был он жестоко ранен, спасая жизнь некоему воеводе, однако, как это часто водится, оказался забыт в пылу сражения. Выжил чудом! Но силы его уже были подорваны. Скоро пришел ему конец, а вместе с ним и его семейству. Анхен пригрели в Немецкой слободе. Какая жалость, что тот воевода, который обязан жизнью ее отцу, ни разу не вспомнил о своем долге! Конечно, это все понятно: воин сей всецело посвятил себя сражениям и битвам, где ему помнить о такой малой малости, как жизнь бедной девицы! Однако известно, что слезы обиженных сирот отягощают чашу грехов наших. А утереть эти слезы никогда не поздно. Поверь, Михаил Иванович, если бы я узнал о том, что грех неблагодарности исправлен, это было бы мне самой драгоценной наградою.

Голос Бомелия звучал мягко, слова свои увещевательные он выговаривал чрезвычайно кругло и убедительно.

Воротынский едва не разинул рот от изумления. Он вовсе не считал столь большим грехом свою забывчивость. Сейчас с великим трудом припомнил ратника Ваську Васильчикова, который, как ошалелый, метнулся к воеводе и прикрыл его собой, а потом рухнул замертво. Спасибо ему, конечно, однако разве можно сравнить его ничтожную жизнь – и жизнь Михайлы Ивановича Воротынского, которого даже враги называют великим полководцем?

Однако благодетель Бомелий, похоже, смотрит на эту историю иначе…

Воротынский вовсе не был безголовой дубиною. Он умел понимать намеки, а потому нацепил на себя столь же задумчивую и печальную личину, какую вздел Бомелий, и пообещал непременно позаботиться о сироте, дать ей денег, что ли, а то и в дом принять. Вроде бы жена что-то такое говорила: прислуги в поварне недостает.

И тогда Бомелий, приветливо глядя прямо в глаза Воротынского, мягким, проникающим в самую душу голосом сказал, что подвиг Василия Васильчикова заслуживает куда большего. Дочь его достойна служить во дворце… а всем известно, что отказать просьбе знаменитого воеводы, только что поднявшегося с одра болезни и готового к новым сражениям с крымчаками, ни государь, ни государыня не смогут.

Разумеется, Воротынскому все это показалось странным. Однако совать своих людей в приближенные царю, царице или царевичам было делом совершенно обычным среди бояр и дворян. И Воротынский, который последние десять лет мотался между опалами и наградами как это самое в проруби, подумал, что очень здорово будет иметь свои глаза и уши поблизости к царице. Девчонка Васильчикова ноги ему станет целовать от благодарности!

Итак, царица Анна Алексеевна думала, что приобрела новую верную служанку. Воротынский не сомневался, что девчонка будет служить при дворе именно ему. Бомелий был убежден в том же самом – относительно себя. Годунов чаял верности себе. И только Анхен, Аннушка Васильчикова, знала, что признает над собою лишь одного господина, вернее, госпожу: себя. И служить при дворе она намеревалась одной себе. Но это следовало пока что держать в тайне.

ЗВЕЗДЫ НЕ ЛГУТ

Вот и настал час, о котором давно и настойчиво предупреждали звезды! И что теперь делать? Смириться пред их волею или попытаться обмануть судьбу?

Эта мысль первая мелькнула у архиятера Элизиуса Бомелиуса, когда он узнал страшную новость: гонец Ордена перехвачен в Новгороде.

Иисусе сладчайший, где угодно, только бы не там! Архиепископ новгородский Леонид был одним из тех, на кого отцы иезуиты смотрели с восторгом и умилением, как на лучшее произведение своих рук, Бомелий даже порою ревновал: он ежедневно и ежечасно находился в теснейшем общении с жестокосердым московским царем, подобно христианину, выходившему на арену, полную львов и тигров, и это воспринималось пославшими его как должное. А восторг перед Леонидом зиждется лишь на презренном металле. Тайный католик, тайный иезуит, архиепископ сей тайно переплавлял в Новгороде русское серебро и тайно чеканил деньги для польских и шведских королей.

Чудилось, только одно делал Леонид явно: предавался самому разнузданному пороку. На его подворье открыто обитали пятнадцать молодых и красивых женок – юродивых, кликуш, которые завывали на разные голоса, пророчествуя всякую всячину, от падения хвостатой звезды до падения государева дома. Последнее сулилось столь часто, что на это перестал обращать внимание даже царевич Иван, которому в последние годы был отдан под управление Новгород.

Архиепископ Леонид, вообще говоря, умел ладить с властью, это вам не Филипп Колычев; ну, а молодой Иван, который и сам был немалым распутником, никогда не ханжил благочестием ни по отношению к себе, ни по отношению к другим. Это государь уверен: что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, а Иван, относившийся к монашеству и его обетам с почтительным ужасом, мог понять мужскую природу, требовавшую своего и под клобуком, и в рясе. Правда, ходили слухи, что среди юродивых баб обретается даже и племянница архиепископа Наталья, которая всем сердцем и телом любит дядюшку, что отроки – прислужники Леонида – возведены им в особый чин спальников – хм, хм! – а еще при покоях держат двух-трех беленьких, чистеньких, молоденьких козочек, с которыми иногда тешит плоть сановитый распутник, однако поскольку с имений Леонида и монастырских новгородских угодий теперь доходы рекой текли в казну, Иван Иванович пока владыку не трогал.

Бомелий знал жестокий цинизм государева сына и наследника. Они с Леонидом были в этом смысле два сапога пара! Если Ивану было любо наблюдать за глубоким внутренним падением человека, которого притихшие после погрома новгородцы почитали своим духовным отцом, то сам Леонид, чудилось, нарочно переполнял чашу грехов своих, дабы испытать: сколько еще будет терпеть Господь, наблюдая за ним? Испепелит ли наконец молнией, как испепелил грешников в Содоме и Гоморре?

Впрочем, тот Бог, которого в результате долгих исканий (вернее, долгого торга за свою «бесценную», насквозь гнилую душу) обрел новгородский архиепископ, покровительствовал вовсе не смиренникам и скромникам. Это был покровитель бессердечных притворщиков, которые проповедовали заповеди Господни тупой черни, оставляя себе возможность поступать прямо противоположно… для вящей славы Божией, разумеется! Говоря короче, Леонид с потрохами продался отцам иезуитам, причем наслаждался своим ренегатством даже больше, чем наградами, которые получал из Вильно и Варшавы вполне регулярно, и лелеял мечту о тех временах, когда суровое, изжившее себя православие русское вынуждено будет потесниться, а потом и вовсе отступить под натиском истинной веры. А начнется путь ее по Руси с Новгорода…

Бомелий, лишь изредка, в особых, самых неотложных случаях и под покровом глубочайшей тайны общавшийся с архиепископом во время его наездов в столицу, иногда с брезгливым удовольствием размышлял, что до встречи с новгородским владыкою ему еще не приходилось видеть изменника в таком чистом, обнаженном, незамутненном виде. Разве что Курбский был под пару Леониду. Ну что же, в семье не без урода, как здесь говорят, и не стоит косоротиться и кичиться своим чистоплюйством: все, что на благо Ордену, на благо и Элизиусу Бомелиусу. Леонид был для него отныне своим. И вот чуть ли не на подворье этого «своего» перехвачен опасный гонец…

Услышав об этом, Бомелий в первое мгновение испытал отнюдь не страх – новость была слишком ошеломляющей, чтобы вульгарно испугаться, – а странное удовольствие от собственной прозорливости и предусмотрительности. Ведь принесла эту весть не кто иная, как Анхен, Аннушка Васильчикова, сенная девушка государыни. Как прав, Господи, как же прав оказался Бомелий, постаравшийся засунуть ее во дворец! Девчонка совершенно случайно подслушала донос Умного-Колычева Годунову, которому следовало немедля сообщить об этом самому государю. И тотчас же понеслась предупредить своего благодетеля – иначе она не называла герра Бомелия, прекрасно зная, кто именно заставил Воротынского вспомнить наконец о старинном долге. Да, Анхен отблагодарила благодетеля… отблагодарила с лихвой!

– В слободе знают? – спросил Бомелий, имея в виду, понятно, Немецкую слободу, и Анхен покачала головой: сие ей было неведомо.

Скорее всего нет, подумал лекарь, иначе оттуда уже прислали бы человека.

– Сбегаешь туда? Предупредишь Иоганна?

Девушка истово закивала, и на сердце Бомелия на одно мгновение стало тепло от этой жертвенной благодарности. Анхен многим рисковала сейчас: если люди Умного-Колычева схватят ее, девчонке не сносить головы… однако ничто, кроме собственной судьбы, уже не волновало Бомелия.

Он выпроводил девушку и стиснул руками виски, пытаясь остановить приступ головокружения. Вот и страх накатил в конце концов – обессиливающий, отнимающий разум… Ведь жирный, сластолюбивый, изнеженный архиепископ новгородский – истинный предатель. А кто предал раз, предаст и снова – его даже пытать не понадобится. Леонид выложит все, расскажет обо всех, а в первую очередь – о дохтуре Елисее, потому что это ошеломляющее известие отвлечет от него внимание палачей и заставит их немедля ринуться ловить архиятера.

Однако ловить – еще не значит поймать!

Бомелий быстрым шагом проследовал в потайную каморку, ключ от которой хранился только у него. Это было его святилище, кабинет, лаборатория, где он смешивал лекарства и составлял яды, где был самим собою – ученым, а не политиком или шпионом! – отдыхал душою и телом. Прислуге вход был заказан под страхом смерти, никто и не пытался соваться.

В одном из сундуков, вместе с толстенными фолиантами и рукописями, хранился дорожный плащ, вытащив который Бомелий поморщился и улыбнулся. Плащ оказался скромен, поношен, местами даже потерт, однако очень тяжел – оттого, что в него были тщательно зашиты камни, монеты, ценные золотые вещи: практически все, что нажил государев архиятер за время службы царю московскому. Пышный дом на Арбате, сокровища мудрости – книги, громоздкие вещи с собой не возьмешь, Бомелий по этому поводу и не страдал, зная, что вся эта любовно собранная роскошь – истинный тлен, она недолго будет тешить его взор и тщеславие. Плащ – вот истинная ценность, которая обеспечит ему путь к спасению.

Бомелий давно приготовился к бегству. По сути своей он вовсе не был таким фаталистом, каким всегда представлял себя царю Иоанну, и притчу о двух лягушках, посаженных в горшок со сметаною, находил весьма поучительной. Как известно, одна из лягушек смирилась с судьбой, покорно сложила лапки и пошла ко дну. А другая все трепыхалась да трепыхалась, пока не сбила из сметаны твердое масло, опираясь на которое смогла выбраться из горшка. Так что плащ, подбитый драгоценностями и золотом, и был тем самым маслом, опираясь на которое Бомелий намеревался выбраться на родину.

Путь для себя он тоже определил – идти через Тверь на Псков, пробираясь к Белому морю, где теперь беспрестанно шныряют иноземные корабли. Россия вовсю торгует! Корабли приходят – и уходят. На одном из уходящих отплывет и Элизиус Бомелиус.

Он набросил плащ, вынул залежавшийся в сундуке свиток: загодя выправленная подорожная на имя старого и даже умершего слуги Ильи Месячного, надо только число вписать в оставленное пустым место. Забывчивость подьячего стоила немало… Бомелий достаточно хорошо говорит по-русски, чтобы сойти за русского, и все же говорить надо будет как можно меньше. Ничего, никаких сборов – припас на один день, какой он берет, отправляясь в Александрову слободу. Все, что надо, купит в дороге. Он просто выйдет из дома, выедет из Москвы – и не вернется.

Однако вернулся – нет, не домой. В Москву вернулся.

Правильнее будет сказать, его вернули…

Псков огромен. Застенье, Запсковье, Завеличье, многообразие торгово-постоялых дворов… Среди них русский путник Илья Месячный выбрал почему-то двор Немецкий, за которым велась особенная слежка.

Почему? Необъяснимая оплошность! Хотя такая ли уж необъяснимая? Кого боги хотят погубить, того они лишают разума. И звезды никогда не лгут.

Среди тех, кто проверял его подорожную, совершенно случайно оказался человек, по делам службы не раз бывавший в Москве и знавший государева архиятера в лицо. Он не мог поверить глазам! Но когда подпороли подкладку плаща Ильи Месячного, глаза у проверяльщиков и вовсе вылезли на лоб.

Очень может статься, Бомелию удалось бы откупиться: ушел бы из Пскова нищий, голый, босый, но живой и свободный. Однако, на его беду, примчал гонец из Москвы с приказом по всем заставам: хватать и держать беглого вора и разбойника дохтура Елисея Бомелия по обвинению в государевой измене.

Приказ был отдан лично царем Иваном Васильевичем – после того, как ошарашенный удачею Борис Годунов явился к нему и сообщил, что тайный агент ордена иезуитов Элизиус Бомелиус бежал из Москвы… клюнув на пустой крючок, заглотив несуществующую приманку, ибо сообщение о захвате гонца в Новгороде было не чем иным, как ложью. Годунов ткнул слегой не глядя – и угодил прямиком даже не в кочку, а в целый остров.

Таким образом, Анхен сделала дело, для коего была нанята. И теперь с нетерпением ожидала платы за свои услуги.

* * *

Понурив голову, государь медленно шел по дворцовым переходам. Борис Годунов и Богдан Бельский, сородичи-соперники, шли позади – как волки, след в след. Совсем поодаль тащились еще две темные фигуры, в которых с первого взгляда можно было признать иноземцев.

Обычно Бельский был говорлив: именно его незамысловатая болтовня, под которой скрывался недюжинный ум, была особенно привлекательна для Ивана Васильевича, ибо действовала на его съежившуюся, изъязвленную действительными и мнимыми страданиями душу, как припарка на болячку. Однако сегодня сердешный друг Богдаша помалкивал и, словно бы невзначай, мешкал, предоставляя право Бориске первым идти за царем. В случае чего, ему первому и перепадет, ибо государь, и всегда-то дерганый, нынче вообще напоминает трясуна-паралитика и мечет посохом своим опасным в правого и виноватого, не разбирая особенно, в кого именно угодит.

Ничего не скажешь – крепко взяло его известие о бомелиевой измене и связи архиятера с Леонидом! Настолько крепко, что – в точности как в деле с опричной верхушкой, кончившемся погибелью Вяземского, Басмановых и многих иных-прочих, – государь устранился от сыска, полностью доверив дело сыну. Иван Иванович лично докладывал отцу о признаниях Бомелия, которые особо широко не разглашались. Из пыточной в мир выходили только сведения о скотоложстве и мужеложстве новгородского владыки, о цареубийственных пророчествах его кликуш, которых уже всех перевешали на воротах архиепископского двора, вперемежку с козами и погаными отроками, – ну и о серебряной монете, которая изменнически чеканилась для врагов.

О Бомелии тоже говорили лишь как о лазутчике шведско-польском; англичане открестились от него со всем возможным усердием. Дженкинс, сызнова посланник в Москве, сообщил, что о какой-либо связи протестантской Англии с тайным иезуитом и католическим шпионом даже и помыслить невозможно. Неужели в Московии ничего не слышали об «английском деле» сынов Лойолы? Католики называют Елизавету еретичкой и устраивают заговоры с целью ее свержения, мечтают о возведении на престол Марии Стюарт, а предводительствуют ими Оуэн, Парсонс, Кэмпион, кардинал Аллен, Трокмонтон: все как один иезуиты. Ну и что же, что Бомелий некогда обучался в Кембридже? Хью Оуэн – вообще дворянин из Уэльса! Нет, нет и еще раз нет, Англия не имеет к деятельности Элизиуса Бомелиуса при русском дворе никакого отношения и не меньше царя московского изумлена его разоблачением. Вот на что государю следует обратить самое пристальное внимание, так это на стремительное сосредоточение немалых богатств в Немецкой слободе. Немецкие купцы откровенно грабят Москву и все государство… в то время как англичане во всем мире показывают себя честными и порядочными торговыми партнерами и, конечно, заслуживают куда большего доверия со стороны его величества русского царя!

Иван Васильевич ничего не отвечал на пылкие речи Дженкинса и равнодушно следил за тем, как англичане восхищенно вьются вокруг Годунова, который, собственно, изобличил предателя. Строго говоря, царю тоже следовало быть ему благодарным… Попавшись, Бомелий так испугался пыток, что, надеясь на скорую и милосердную смерть, надеясь на наследственную вспыльчивость царевича, немедленно признался, что долгие годы не столько лечил, сколько губил государя, исподволь разрушая его могучий организм. Однако царевич приказал перерезать горло не лекарю, а писцу, который заносил в опросный лист все показания преступника (никого, кроме глухого палача, писца и самого Ивана, при допросе Элизиуса не было), и незамедлительно сообщил сие отцу. Несколько раз перечитав пахнущие огнем и кровью бумаги, царь не бросился в пыточную и не прикончил коварного предателя своей рукой, а приказал допрашивать Бомелия медленно и долго, выворачивая руки и ноги на дыбе, укладывая на раскаленную решетку, паля огнем – делая что угодно, лишь бы это длилось как можно дольше!

Удивительное ощущение испытал Иван Васильевич, узнав о признаниях своего архиятера… Он не был ошеломлен, изумлен, потрясен – он был странным образом удовлетворен. Как будто долгие годы – более пятнадцати лет! – блуждал во мраке, отыскивая ответ на некий вопрос, поставленный судьбою, и вдруг обрел его. Выходило, что навязчивая идея об отравителе, покушавшемся на особу самодержца, была не такой уж блажью, как намеревались представить его враги, прежде всего Курбский. Выходило, что убийства, свершенные по его воле, вполне могут быть оправданы, ибо содеяны были в безумии – безумные же не ведают, что творят, а таковых неведающих наказал прощать сам Господь.

«Я не виноват, – думал Иван Васильевич совершенно по-детски, но при этом совершенно по-стариковски тряс наголо обритой, чтобы не было видно сплошной седины, головой. – Ты видишь, Боже! Я не хотел, меня обрекли выпить чашу сию!» Слова об испитой им чаше были точны, как никакие другие слова на свете…

Да, ему следовало быть благодарным Годунову, раскрывшему предательство Бомелия, – да, но время шло, и постепенно радость открытия сменялась глубокой растерянностью и тоской. Нечто подобное, вспоминал Иван Васильевич, он чувствовал много, много лет назад, когда незабвенная Анастасия подсказала ему испытать бояр и друзей на верность, изобразив близость смерти и вынуждая их целовать крест царевичу Дмитрию. Сейчас Иван Васильевич вдруг подумал, что, не поддайся он тогда уговорам жены, вся жизнь его могла бы сложиться иначе. Даже харалуг[93] сломается, завяжи его узлом. Так и у каждого человека есть свой предел прочности и преданности. Испытание оказалось слишком тяжелым – и молодой царь лишился своих друзей. Не описать простыми словами чувство одиночества, которое испытал он в те давние годы! Он даже отдалился тогда от жены… Нечто подобное испытывал царь и сейчас, потому что Бомелию он доверял даже не как себе самому, а гораздо больше. И мысль о тех страданиях, которые переносит палимый огнем, растягиваемый на дыбах, изрыгающий вымученные признания дохтур Елисей, одновременно доставляла ему мстительное удовольствие и причиняла мучительную боль. Хитроумный Бориска, несмотря на всю привязанность, которую испытывал к нему грозный царь, никогда в жизни не был столь близок к смерти, как в эти дни, потому что человек, внезапно разбудивший спящего, рискует нарваться не только на грубость, но даже и на хороший удар.

Беспокоило Ивана Васильевича также, кто будет теперь пользовать его самого и царскую семью. Отыщется ли искусник, подобный Бомелию?

Эта тревога была угадана англичанами, и Дженкинс не замедлил представить московскому царю двух мастеров своего дела: доктора Роберта Якобса и аптекаря Иосифа Френчема, которому предстояло приготовлять те лекарственные снадобья, которые будет прописывать доктор. И сейчас государь решил представить нового архиятера с аптекарем царице Анне Алексеевне, которая все еще недужила после выкидыша и не подпускала к себе супруга… Может, врачевание на новый лад окажется удачнее прежнего, Бомелиева?

Погруженный в свои мысли, царь быстро шел знакомыми путями, и никто не осмеливался нарушить его молчание. Поэтому оброненное Годуновым словцо прозвучало так громко и внезапно, что все вздрогнули.

Иван Васильевич резко обернулся:

– Чего орешь?

– Прости, батюшка, – смиренно склонился Годунов. – Я только сказал: неладно, вот и все. Не орал я… неужто посмел бы?

– Неладно? – повторил царь.

– Ну да…

– А что?

– Да так, прости меня, дурака, – потупился Годунов, однако продолжал исподлобья метать взгляды по сторонам, и почуявший недоброе государь подступил к нему уже почти сердито:

– Полно пустое болтать! Говори, что неладно?

Борис по-прежнему нерешительно озирался, однако отмалчивался, и это вдруг вывело государя из себя. Вся тщательно подавляемая злость, которую он испытывал к Годунову, вдруг бросилась ему в голову. Вскинул посох – Бельский успел мысленно перекреститься и возблагодарить Бога, что стоит в достаточном отдалении, – замахнулся:

– Скоморошишься? Дурня из меня делаешь? Ну, погоди!..

Борис резко отпрянул, но поскользнулся, нога его подвернулась – и он, не удержав равновесия, неуклюже повалился на лаву, стоящую под стеною в полутемном, едва освещенном настенным свещником углу. Обыкновенно на таких лавах посиживали сенные девушки-придверницы, ожидая зова царицы или ее боярынь, однако сейчас угол был пуст.

Борис тяжело застонал, хватаясь за ушибленный бок.

Бельский и англичане стояли, сбившись тесной кучкой, но никто не осмеливался приблизиться к Годунову, поскольку посох со знаменитым осном все еще висел занесенным.

Но вот государь медленно опустил руку, посох стукнулся об пол.

– Живой? – примирительно спросил Иван Васильевич, остывая на глазах и преисполнясь жалости к поверженному любимцу. – Ну, хватит валяться, подымайся.

Борис неловко привстал, все еще хватаясь за бок и чуть слышно стеная. Видно было, что ему в самом деле очень больно, и судорога, исказившая его лицо, невольно отразилась на лице царя.

– Ладно, ладно, хватит выть, – виновато велел Иван Васильевич. – Не девка, чай.

– Да я молчу, – обиделся Борис. – Дело-то пустяко…

Он не договорил, остановленный резким взмахом государевой руки. Нахмурясь, тот призывал к молчанию. Все притихли, насторожились – и враз услышали то, что раньше остальных уловил чуткий слух Ивана Васильевича: слабый стон, доносившийся из-под лавки.

Борис, забыв о боли, сдернул покрывавший лаву коврик, и стало видно, что это не простая скамья на ножках: под нее был приделан ларь, так что поверхность служила одновременно откидной крышкою, как у сундука. Отбросить ее было мгновенным делом, и мужчины, наклонившиеся над открывшимся вместилищем, разом издали сдавленный вздох, потому что в сундуке лежала обнаженная девушка.

* * *

Да, да, на ней и нитки не было, так что картина нарисовалась бы совершенно бесстыдная, когда б все тело и даже лицо девушки не оказалось целомудренно прикрыто распустившейся рыжей косой, настолько густой, что волосы окутывали тонкий стан, подобно плащу. Лишь кончики грудей раздвигали этот шелковистый покров, и все мужчины – опять же разом – подумали о том, что соски у нее необыкновенного королькового[94] цвета, а не коричневатые или розовые, как у большинства женщин.

– Что за… – выдохнул государь и осекся, узнав пригожую рыжуху, которую однажды сравнил с королевой Елизаветой и на которую с тех пор украдкой заглядывался. Раз или два она даже являлась к нему в грешных снах, которые довольно часто мучили его плоть, вынужденно подвергнутую затянувшемуся воздержанию. И сейчас государь онемел оттого, что во сне Аннушка была точь-в-точь такая белотелая и соблазнительная, как наяву. И соски ее были точно такими же – будто корольковые бусинки…

– Да ведь это придверница Аннушка! – недоверчиво промолвил Бельский. – Из чина государыни.

– И правда! – воскликнул до крайности изумленный Годунов. – Как же она сюда попала?

– Видать, не добром… – хриплым голосом протянул Иван Васильевич. Не выдержав жестокого искушения, он коснулся точеного белого плечика, ненароком приподняв шелковистую рыжую пелену, и первым увидел то, чего еще не замечали остальные: девушка была крепко связана по рукам и ногам, а изо рта торчала тряпка.

Государь тотчас ухватился за край и выдернул кляп. Аннушка глубоко, со всхлипом втянула в себя воздух, облизнула пересохшие губы, и при виде ее розового язычка Иван Васильевич покачнулся, словно от удара. Мгновенный позыв желания был настолько силен, что и в самом деле оказался сродни удару в пах. Он глухо, хрипло вздохнул и тут же смущенно закашлялся, постаравшись принять самый равнодушный вид.

– Вроде бы очухалась, бедняжка, – проговорил Годунов, сочувственно глядя на девушку, и Иван Васильевич ощутил жгучее желание убить его – немедленно, прямо сейчас, и не одного его, а в придачу Бельского, Якобса и Френчема – только за то, что они смотрят на Аннушку и видят ее прельстительную наготу. – Кто ее так? Слышишь, девонька? Кто тебя?

Она чуть заметно повозила головой по дну ящика. Ох, как заиграли рыжие волны, прикрывавшие ее тело, как замерцала между прядями белая плоть, – и Годунов, словно прочитав мысль государя, сорвал с себя ферязь и бросил в ларь, накрыв Аннушку с головой. Из-под тяжелой парчи послышался слабый голосок:

– Не ведаю… не ведаю! Налетели из-за угла, по голове ударили. Думала, задохнусь…

Слова прервались всхлипом, и у царя повлажнели глаза.

– Ты, дева, вот чего скажи, – выступил вперед громогласный Бельский. – Ссильничали тебя лиходеи али не тронули?

Сердце Ивана Васильевича пропустило один удар. Отчего-то было жизненно важно узнать, что чистота Аннушкина осталась неприкосновенная, что дивную прелесть ее белого тела не опоганила грубая плоть насильника.

– Нет! – выкрикнула она возмущенно. – Не тронули меня, Господом-Богом клянусь!

– Ах ты лебедушка моя… – чуть слышно выдохнул государь, но тут же застыдился, отвернулся, пошел прочь на деревянных ногах.

– Не пойму тогда, – столь же громко удивился Бельский. – Коли девку не тронули, зачем же тогда голышом в ларь запихали? Али на сарафанчик польстились?

Богдан хохотнул своей шутке – но тотчас подавился смехом, увидав, как резко повернулся царь, какими безумными стали его глаза.

Годунов, которому, кажется, пришла в голову та же самая мысль, уже летел вперед, развевая полы легкого шелкового кафтана. За ним отмерял размашистые шаги Иван Васильевич, поспешал коротконогий Бельский. Ничего не понявшие иноземцы остались позади: прижавшись к стене, наблюдали, как рыжеволосая красавица выбирается из сундука, – и испытывали горячее желание начать свою жизнь в Московии с первородного Адамова греха.

Возле самой двери в царицыны покои Годунов замедлил бег: все же опомнился, пропустил государя вперед. Однако и он, и Бельский ввалились в светлицу сразу же следом, шаря кругом пронзительными взглядами.

После захода солнечного вышивальщицы не работали – чего попусту очи портить? – поэтому комната была пуста. Мужчины стремительно пересекли ее и ворвались в царицыну опочивальню.

Анница, лежавшая на кровати, испустила сдавленный крик. Она была одна, совсем одна.

– Где девки твои? – выкрикнул царь, подбегая к постели жены и зачем-то сдергивая с нее одеяло.

Анница успела вцепиться в край, потянула к себе, и какое-то время супруги безумно боролись за одеяло, глядя друг на друга незрячими глазами: царь – вне себя от бешенства, царица – от изумления. До Ивана Васильевича дошло наконец, что вместе с ним в покоях находятся другие мужчины, – с трудом разжал пальцы, выпустил одеяло, и Анница тотчас завернулась в него чуть ли не с головой, жалобно всхлипнув.

– Девки где, говорю? – снова рявкнул государь.

Анница выглянула из-под горностаевой оторочки:

– От… отпустила. Поспать захотелось мне…

– Поспа-ать? – грозно протянул Иван Васильевич, окидывая взором темные углы опочивальни. – А придверница твоя где? Рыжая, с косой?

Анна Алексеевна в новом приступе изумления даже высунулась из-под одеяла:

– Да где же ей быть, милый мой сударь? Чай, у двери сидит, караулит.

– Нету там никого, – мрачно мотнул головой Иван Васильевич.

– Как так нету? – не поверила царица. – Может быть, она нынче не со стороны светлицы посажена, а от столовой комнаты? Да что тебе в ней, скажи на милость?

Не отвечая, Иван Васильевич перемахнул покой, что было силы ткнул ногою тяжелую дверь.

В столовой комнате, под стенкою, горбилась на лавке тоненькая девичья фигурка. Вскинула голову, завидев вошедших; прижала тревожно руки к груди, вскочила. Взвилась змеей летучей тяжелая рыжая коса, перехваченная голубой лентою. Девушка метнулась через комнату – прочь, однако Годунов оказался проворнее: схватил ее за косу, дернул к себе… и громко ахнул, когда рыжий волосяной жгут остался в его руке.

Государь со звериным рыком ринулся вперед, настиг беглянку уже почти в сенях, вцепился в ее плечи так, что девушка не удержалась и завалилась навзничь. Взвизгнула дико, попыталась вскочить, но тут набежал Бельский, облапил своими длиннющими ручищами.

Придверница билась, рвалась, оглашая покои пронзительными воплями. В дверях замелькали встревоженные лица стражи, но государь так гаркнул, что лица мгновенно исчезли.

Придверница уже лежала на полу, Годунов придавливал ее плечи, а Бельский, сосредоточенно сопя, задирал ярко-голубой сарафан и сорочку. В воздухе мелькали длинные голенастые ноги, поросшие густым рыжим волосом, потом…

Годунов и Бельский враз помянули шепотом чью-то несчастную, извека поминаемую мать, а царь некоторое время оцепенело смотрел на мужское естество, вдруг открывшееся взору, и только шевелил губами, не в силах исторгнуть из себя ни звука.

– Та-ак… – выдавил он наконец хрипло, и тотчас – громче, грознее: – Та-ак!

Ворвался обратно в царицыну опочивальню.

Анница, свесившись с постели, пыталась разглядеть, что творится в столовой. Иван Васильевич коршуном налетел на жену, вцепился в волосы, принялся тянуть с ложа с такой силой, что вмиг стащил на пол. Зашагал обратно, волоча за собой кричащую, стонущую царицу. Одной рукой она пыталась разжать пальцы мужа, стиснувшие ее растрепанную косу, другой безуспешно одергивала задравшуюся сорочку. Протащив по полу до Годунова и Бельского, которые все еще таращили глаза на «придверницу», оказавшуюся юношей, царь приподнял жену и теперь держал ее так, чтобы она могла видеть обнажившуюся мужскую плоть.

Из горла Анницы вырвался слабый хрип, и она беспомощно обмякла. Царь, поддерживая обезумевшую от страха женщину одной рукой, протянул правую за спину, нетерпеливо пошевелил пальцами. Понятливый Годунов оглянулся и увидел на полу отброшенный посох.

Прополз на коленях, схватил тяжелую палку, передал государю. Анница слабо пошевелила губами, когда муж занес посох, но не успела исторгнуть ни звука. Иван Васильевич сдавил рыжему охальнику горло: боковым взмахом ударил его по голове, но так сильно, что проломил череп, снес кожу с пол-лица и раздробил нос.

Юноша выгнулся, повозил ногами по полу и затих. Было странно и страшно видеть, как его плоть вдруг напряглась мощно, будто в приливе страстного желания в последний раз ощутить женское лоно… лоно жизни! – и мигом съежилась, увяла, словно раздавленный рыбий пузырь.

Со свистом выдохнув сквозь зубы, царь разжал левую руку, которой держал за волосы жену, и обеспамятевшая Анница мягко свалилась на мертвое тело, прижавшись всем лицом к изуродованному, окровавленному лицу незнакомца.

* * *

На другой день к воротам Тихвинского монастыря подъехала большая телега, окруженная всадниками. Дно было слегка прикрыто соломой, на соломе лежал большой тулуп, из-под которого торчали босые, посиневшие – день стоял студеный – женские ноги. Двери монастыря немедленно открылись: приблизительно за час до этого в монастырь прибыл гонец, предупредивший игуменью о том, что здесь должно вскоре произойти, поэтому и она сама, и сестры были вполне готовы.

Телега въехала во двор и остановилась перед храмом. Спешившись, молодой человек в черном – игуменья узнала одного из самых ближних к царю людей, Бориса Годунова, – убрал тулуп, и все увидели, что на соломе лежит связанная женщина в одной сорочке. Лицо ее было покрыто коркой засохшей крови, волосы спереди и рубаха – все было в крови. Даже когда Годунов развязал ее и несколькими шлепками по щекам привел в себя, она не смогла шевельнуться: так избито было ее тело немилосердной тряской на телеге, так затекло от долгой неподвижности.

Игуменья сделала знак одной из сестер – та приблизилась, обтерла лицо незнакомки. Из-под кровавой коросты выступили правильные, красивые, только безмерно исхудалые черты, блеснули исплаканные зеленые глаза. Женщина дрогнула пересохшими губами, пытаясь заговорить, с мольбой взглянула на Годунова, однако тот неприступно покачал головой.

По его знаку в ворота обители въехали еще два всадника (остальные почтительно остались за забором, не осмеливаясь нарушить монастырского затворничества), спешились, вытащили из телеги женщину и под руки повели, вернее, повлекли ее – ногами она не владела – во храм, где уже мерцали лампады перед иконостасом, колыхалось свечное пламя, копился в углах зловещий полумрак, и черные очи святых скорбно, а может быть, равнодушно смотрели на происходящее.

Женщину опустили в кресло, стоящее перед царскими вратами. Она подняла голову; слабой, непослушной рукой убрала волосы с лица, огляделась и с видимым наслаждением втянула ноздрями сладковатый ладанный дух.

Началась служба. Женщина то внимательно слушала древние, неразборчивые слова молитв, то погружалась в забытье; слабая, бессмысленная улыбка блуждала по ее лицу. Однако темная фигура Годунова, стоящего в полушаге от кресла, выражала нескрываемое напряжение. Казалось, он был готов ко всяким неожиданностям – и не напрасно.

Служба уже перевалила за середину, когда женщина, похоже, начала осознавать, что здесь происходит. Стала беспокойно озираться, пыталась приподняться, что-то сказать, однако рука Годунова всякий раз опускалась на ее плечо, придавливая к креслу. И вдруг она сорвалась с кресла, упала на колени, замолотила кулаками по полу:

– Нет! Что вы делаете?! Я царица! Отпустите меня!

Годунов проворно шагнул вперед, вцепился ей в плечи, вздернул на ноги, сунул обратно в кресло. Беспощадно намотав на руку растрепавшиеся косы, заставил закинуть голову и сунул в рот кляп, который, очевидно, был загодя приготовлен, потому что Борис выхватил его из-за пазухи.

Испуганные монахини завороженно смотрели на его красивое, смуглое, точеное лицо, искаженное такой жестокостью и злорадством, что сестрам Христовым почудилось, будто они воочию зрят тот страшный миг, когда человеком безраздельно овладевает дьявол. Черты Годунова мгновенно стали прежними – спокойными и печальными, – однако он уже не отпускал волос женщины, держал крепко, словно натягивал поводья уросливой лошади.

Черные фигуры вышли на середину храма, окружили кресло. Епископ из глубины храма напевно вопрошал, по собственной ли воле раба Божия Анна отрекается от мира, добровольно ли дает она обет строго соблюдать правила иночества.

Ответа не дождался.

Годунов заглянул в лицо женщины и неприметно усмехнулся: она была без памяти.

Епископ, обеспокоившись, повторил вопрос, и Годунов громким, ясным голосом ответил:

– По собственной! По доброй!

Ничто не дрогнуло в щекастом, бородатом лице епископа, и через несколько минут Анница Колтовская исчезла с лица земли. Вместо нее в кресле пред царскими вратами полулежала смиренная инокиня Дария.

А еще спустя некоторое время сестра Дария окончательно отрешилась от мира, потому что была посвящена в схиму. Облаченную в черное одеяние, покрытую куколем,[95] расшитым изображениями крестов, Дарию вынесли из храма на руках стражники, потому что сознание милосердно не возвращалось к ней, и издали могло показаться, будто люди несут большую черную птицу, подбитую в полете.

Несли бывшую царицу – Анну Алексеевну.

ВЕДЬМИНА ДОЧКА

Годунов поспешил вскочить в седло и погнал коня к Москве, даже не простившись с епископом и игуменьей. Ничто здесь, тем паче – дальнейшая судьба Анницы, вернее Дарии, его более не интересовало. Гораздо больше волновала собственная участь, ибо последние дни он шел уже не по простому болоту, из которого при удаче все же можно выбраться, а словно бы по змеиному логовищу, подобному тому, на коем стоял некогда Казань-город, и не мог знать наперед, из-под которой кочки высунется плоская черная голова и тяпнет ядовитыми зубами.

Игра, затеянная как бы наудачу, обернулась таки-ими переворотами в судьбах людей и даже державы, что Годунов продолжал ощущать некоторую оторопь. Потер ладонью грудь против сердца, которое так и ныло от тревоги. Нынче ночью Борис не сомкнул глаз ни на миг, да и вообще мало кто спал во дворце. Теперь голова у него была тяжелая, глаза зудели, и стоило коню перейти на мерную рысь, как начинало клонить в сон, поэтому Годунов непрестанно горячил скакуна, однако знал, что тот уже измучен и вряд ли выдержит обратный путь до Москвы. Ладно, добраться бы до ближней подставы, а там можно пересесть на другого. Главное – поскорее очутиться в столице!

Убийство рыжего охальника, который, конечно же, пробрался в покои с пособничества царицы, дабы заняться с нею блудом и опозорить государя, было только первым звеном в цепочке событий. Той же ночью, прямо с постели, был взят и брошен в застенок Михаил Иванович Воротынский. Государь мигом вспомнил, кто пристроил рыжую Аннушку в услужение Анне Алексеевне, мигом сообразил, что мстительный Воротынский все эти годы, оказывается, чаял расквитаться с ним за былую ссылку в Кирилло-Белозерский монастырь, измышлял каверзы и вот измыслил-таки…

Какая же тварь гнусная! Отыскал где-то молодого юношу, на вид бабоватого, переодел его в женское платье, провел к государыне. Вот, значит, какова была цена ее хворости! Супругу на ложе отказывала, а сама тайком принимала молодых полюбовников?

Чудилось, государь более всего был оскорблен не самой изменою, а именно сияющей молодостью красавчика, особенно – его могучей, просто-таки жеребячьей оснасткою. Воспоминание о восставшей плоти лишало Ивана Васильевича способности мыслить здраво и трезво. Впрочем, даже и в полубезумии его была своя логика, концы с концами сошлись удивительно точно, и ни Бельскому, ни Годунову нечего было возразить. Другое дело, что возражать они и не особенно хотели… Бельский – по своей извечной осторожности и осмотрительности, Годунов – потому что один знал правду. Уж ему-то совершенно точно было известно, кто запихал в сундук рыжую придверницу, загодя сорвав с нее сарафан и сорочку, кто провел переодетого в тот сарафан и сорочку рыжего Сеньку во дворец, привязав к его кудрям длинную косу, только вчера купленную у волосочеса в одном из базарных рядов на Красной площади. Уж, конечно, не Воротынский содеял все это!

Борису казалось, что каверза измыслена безупречно, осечки нигде произойти не может. И почти все шло точно по расчету. Государь оказался слишком потрясен и взбешен, чтобы задаваться какими-то вопросами и задавать их другим: он мгновенно расправился с предполагаемым полюбовником жены и отправил ее в монастырь. Борис, правда, надеялся, что царь прибьет Анницу… Ладно, схима – та же могила, а запоздалых оправданий Христовой сестры Дарии теперь никто и слушать не станет. Может, она и вовсе помрет вскорости![96]

И еще на одну смерть надеялся Годунов. Очень, ну очень хотелось, чтобы государь не поверил в невинность рыжеволосой плутни, которую обнаружили голышом в сундуке. Втихомолку мечтал, что и ее поразит карающая десница оскорбленного царя, и таким образом Анхен, сделав свое дело, исчезнет с дороги Годунова. Сей итог казался ему настолько очевидным, что, когда они с Анхен задумывали интригу и оттачивали ее подробности, чтобы все прошло без сбоев, безукоризненно, его порою оторопь брала, как это Анхен не чует для себя смертельной опасности. Конечно, она была хладнокровна, как лягушка: спокойно, без проблеска жалости обрекла на смерть своего рыжеволосого ухажера, который, видимо, был и впрямь совсем глуп и беззаветно предан ведьминой дочке. Но одно дело – жертвовать чужой, неважной для тебя жизнью, и совсем другое – своей! Однако же Анхен не сомневалась в собственной безопасности. Видимо, крепко вбились в ее головку предсказания ведьмы-матушки насчет участи царицы! Годунов, конечно, мысленно ухмылялся… Однако каково же было его изумление, когда под утро (Воротынский был уже схвачен, а сам Годунов готовился везти Анницу в Тихвинский монастырь) царь велел Бельскому отыскать ту несчастную рыженькую придверницу, которая стала жертвой гнусных похотливых замыслов царицы, и привести ее в государеву ложницу!

«Неисповедимы пути Господни!» – только и подумал совершенно прибитый Годунов, опуская глаза, чтобы никто не мог прочесть промелькнувшего в них бешенства. Итак, она оказалась права, эта рыжая ведьмина дочка, когда с дразнящей улыбкою уверяла, что царь не упустит ее, возьмет к себе на ложе, потому что она знает, как заставить мужчину преисполниться страстным, неодолимым желанием… и если бы не должна была сохранить себя в чистоте для государя Ивана Васильевича, она с удовольствием доказала бы это Борису!

«Боже спаси! – подумал он тогда с суеверным, нерассуждающим ужасом. – Боже спаси и сохрани!»

А ведь вышло по ее!

Зато, кроме этого, почти все происходило как по писаному. Борис не сомневался, что Воротынский будет схвачен и в пыточной сразу укажет на человека, который подал ему мысль пристроить Анхен во дворец, – то есть на Бомелия. Так и получилось. Как и предполагал Годунов, упоминание бывшего архиятера не спасло Воротынского, а только подлило масла в огонь. Окольными путями уже бродили по Москве слухи, невесть как просочившиеся из застенков, будто бы дохтур Елисей называет в числе своих сообщников множество бояр и прежних опричных людей: даже на пороге смерти злолютый волхв, иноземный чародей продолжает вредить русским людям и желает увести с собой на тот свет как можно больше ни в чем не повинных душ.

Очевидно, царь до поры до времени тоже держался такого мнения, не давал волю необоснованным подозрениям, однако признание Воротынского заставило его обезуметь. В этом признании он увидел только желание преступника свалить свою вину на другого: дескать, Бомелию все равно помирать, одним грехом больше, одним меньше, какая ему разница? – и с этого мгновения не только поверил в действительную либо вымышленную Бомелием измену Воротынского, но, повинуясь своей вывихнутой логике, счел вполне достоверными и другие оговоры лекаря.

Поэтому, едва прибыв в Москву, Годунов узнал, что схвачены и брошены в застенки также и боярин, князь Петр Андреевич Куракин, и Иван Андреевич Бутурлин, боярин тож, и дядя умершей царицы Марфы, Григорий Собакин, и брат покойницы, Каллист Васильевич Собакин, и другие бывшие земцы, а также ревностные опричники, среди которых были Петр Зайцев и князь Борис Тулупов, воевода дворовый.

Именно участь Тулупова заставила Бориса Годунова содрогнуться и оставила в его густых, смоляно-черных волосах первые следы седины. Молодой князь, некогда отличаемый государем, теперь был по его хладнокровному приказу посажен на кол. Мать, княгиня Тулупова, принадлежавшая к числу ближних боярынь бывшей царицы Анны Алексеевны, осмелилась просить у царя заступы, однако встретила ледяной отказ. Не перенеся мучений сына, она сошла с ума и умерла у подножия кола, на котором испустил дух Тулупов.

Был ли молодой воевода хоть в чем-то виновен? Годунов не знал доподлинно. Тулупова просто-напросто задело смертной косою, но ведь побудил смертушку махать этой косою не кто иной, как Борис Федорович Годунов! Даже не Бомелий, оговоривший Тулупова. Первопричиною все-таки был именно Годунов…

Только теперь он осознал вполне, в какую опасную игру заигрался. Только теперь понял, что сменил объезженного, смирного коня своей судьбы на дикого, необузданного тарпана,[97] который обезумел и понес, и никто не знает, сбросит он всадника, затопчет его копытами, или все-таки удастся обротать его и принудить повиноваться.

Хуже всего было то, что он не мог выведать главного: называл ли Бомелий его имя среди прочих изменников, указал ли, что именно по совету Годунова просил Воротынского за Аннушку Васильчикову.

И ему непрестанно слышалось спорое тюканье топоров, которые обтесывают еще один кол – на сей раз для него самого.

А между тем Бомелий о Годунове смолчал…

К тому времени, как к нему приступили с новыми допросами насчет покушения Воротынского на честь государеву, он уже мало что соображал и отвечал «да» на самые нелепые вопросы, называл самые неожиданные имена просто так – чтобы спастись от очередной пытки или отсрочить ее хотя бы на несколько минут. Он даже удивлялся, насколько живучим оказался его организм, который никак не умирал, и сердце никак не останавливалось, и мозг продолжал мыслить и страдать, и даже беспамятство, спасительное беспамятство снисходило на него слишком редко.

В беспамятстве он хотя бы не мучился от жажды! Да, ему почти не давали пить, ведь Бомелий был лютый волхв и чародей, а русские верили, что чародеи могут уйти из тюрьмы с помощью самого малого количества воды и нарисованной на стенке лодки, поэтому их истомляли жаждою.

Жажда и боль… Казалось, невозможно вынести столько боли, сколько вынес он, однако в его обожженном, обугленном, изломанном, растянутом на дыбе, окровавленном теле еще жил фанатично-стойкий дух истинного сына Игнатия Лойолы. Именно этот дух не давал Бомелию проклясть себя за то, что не выпил еще там, во Пскове, на Немецком торговом дворе, яд, который был у него припасен именно для такого случая. Самоубийство – смертный грех, и сколь ни были циничны игнатианцы во всем остальном, снисходительно позволяя себе и красть, и лгать, и убивать, и прелюбодействовать, и, само собой разумеется, искушать малых сих, – наложить на себя руки они не могли. Поэтому Бомелию приходилось смиренно ожидать смерти, изредка раздвигая синие, вспухшие, налитые гноем и сукровицею губы и шевеля пересохшим языком, чтобы не думая ответить на какой-нибудь очередной вопрос – и обречь на смерть очередного русского князя, воеводу, опричника… какая ему была разница?!

Однако тот же непреклонный дух накрепко замыкал его уста, когда речь заходила о Борисе Годунове. Чего греха таить – царевич Иван Иванович, ревновавший отца ко всем его любимцам, втихомолку ненавидел заносчивого, лукавого Годунова, который так и норовил обойти сына перед отцом, и ничего не имел бы против того, чтобы увидеть эту гордую голову отрубленной. Однако Бомелий молчал, молчал, молчал…

Нет, вовсе не добрые чувства к молодому выскочке пробуждали упорство и мужество дохтура Елисея. Он ни звуком не обмолвился бы о Годунове, даже если бы доподлинно узнал, кто именно расставил ему сети, кто обрек на нечеловеческие страдания. Бомелий, звездочтец, звездоволхвователь и провидец, на собственном горьком опыте убедившийся, что светила небесные никогда не лгут, надеялся, что они сказали правду, и пророча участь Годунова. Ведь самонадеянному Бориске предстояло через четверть века не только воссесть на русском престоле, но и грешным беззаконием своим ввергнуть Русь в пучину таких бедствий, такой кровавой смуты, от которой эта страна, как истово надеялся Элизиус Бомелиус, не оправится уже никогда.

С этой несбыточной, безумной, постыдной надеждой он и вручил наконец душу своему немилосердному, лукавому иезуитскому Богу.

* * *

Проклятые ляхи опять показали русским свою подлую рожу! Пришло известие о выборе нового польского короля. Им сделался Стефан Баторий, седмиградский князь. Никому не известное имя вдруг заблистало, затмив и Эрнеста, сына австрийского императора Максимилиана, и короля шведского, и Альфонса, князя моденского, и Федора Иоанновича, и, конечно, его отца, царя московского.

Годунов испугался, что государя хватит карачун, когда он услышал о Батории.

– Да ведь теперь Польша признала свою зависимость от турецкого султана! – воскликнул Иван Васильевич в первую минуту. – Выбрать Батория – это все равно что поклониться в ножки Селиму! Как можно позволить турку настолько обнаглеть, как можно христианам покорно склонить выи пред нечестивцами?! Стыд и позор!

Всем было известно, что сразу после бегства Генриха во Францию султан Селим направил сейму высокомерное послание: если вельможные паны выберут королем принца австрийского Эрнеста, воспитанного в ненависти к Оттоманской Порте, или кого-то из русских, столь же люто настроенных против мусульман, то война и кровопролитие неминуемы. Именно Селим назвал имя Батория, присовокупив, что он знаменит разумом и великодушием, принесет стране счастье и славу, будучи верным другом могущественной Порты. По сути дела, турецкий султан предложил посадить на польский трон заведомого предателя. И шляхтичи, кичливые шляхтичи не устыдились этого предложения: спрятали в карман свой знаменитый польский гонор и признали волю страшнейшего из врагов королевства Польского, выкрикнули на королевство Батория.

Когда стало известно об этом выборе, ливонцы прислали государю смиренное письмишко: они-де необычайно сожалеют, что выбор не пал на молодого царевича Федора, известного мягкостью и кротостью. Вот в ком Ливония с восторгом видела бы своего властелина!

Упоминание о «мягкости и кротости» младшего сына повергло Ивана Васильевича в новый приступ ярости. Федор частенько напоминал государю младшего покойного брата, князя Юрия Васильевича, поскольку был слаб как телом, так и разумом. Ни о каком самостоятельном правлении Федора где бы то ни было, даже в пределах его собственной опочивальни, и речи идти не могло! Выставляя сына претендентом на польский престол, Иван Васильевич искал одного: расширения границ Русского государства. Настоящим правителем был бы он сам! Конечно, ливонцы это понимали – не последние ведь дураки! – и их послание показалось царю скрытно-издевательским и изощренно-подленьким. Если он не мог прямо сейчас свести счеты с Баторием, захапавшим то, что Иван Васильевич, проникнутый исконно русским презрением к ляхам, считал по праву своим, то уж ливонцам он мог показать их место! А заодно пора было указать на то же место и полякам, и шведам, твердо наступив на их владения на ливонской земле. Время было благоприятным: король шведский был занят тем, что, в угоду своей жене и иезуитам, вводил римскую веру в своем государстве, которое противилось этому всеми силами; Баторий же воевал в Пруссии.

Иван Васильевич спешно строил рать и готовился окончательно решить судьбу Ливонии.

За хлопотами он снова переселился из Александровой слободы в Москву, из которой было удобнее выезжать и на Оку, и в Калугу, где собирались полки. Годунов тоже бывал в столице редко, мотаясь вслед за государем, как нитка за иголкой; где мог, старался забежать вперед Бельского, однако это плохо получалось. Похоже было, со смертью Бомелия Борис ничего не приобрел, а даже лишился многого. Он-то надеялся продвинуться на ступеньку выше, перехватив то влияние, которое хитромудрый лекарь имел на царя, но жестоко просчитался. Царь заметно охладел к бывшему любимцу, столь немилосердно разбившему его заблуждения, и все чаще Борис ломал голову не над тем, как бы возвыситься, – опасался, не рухнуть бы вообще в безвестность!

Порою он с тоскливой усмешкой вспоминал, какие строил расчеты на Анхен, как намеревался воспользоваться тем, что новая царица – его ставленница, которая из благодарности будет делать то, что пожелает возвысивший ее человек. Черта с два!

Анхен не сомневалась, что своим возвышением она обязана только самой себе, и решительно не желала испытывать к Борису даже подобия благодарности. Смешно сказать, однако с той памятной ночи, ставшей роковой для Анны Алексеевны Колтовской, они даже ни разу не виделись, хотя прошло уже несколько месяцев. Анхен по-прежнему обитала на царицыной половине и делила с государем ложе, однако Годунов никак не мог понять, какие чувства, кроме обыкновенной плотской тяги, привязывают государя к пронырливой рыжухе. Поскольку она была в этом мире одна, как перст, никакая родня ее не могла возникнуть при дворе, требуя наград и кормлений. Спасибо и на этом! Впрочем, эта девчонка вряд ли стала бы радеть даже и за самого близкого человека, даже за отца родного. Поэтому Годунов постепенно примирялся с мыслями о том, что его грандиозная каверза обернулась семипудовым пшиком, и все чаще обращал задумчивые взоры в сторону своей сестры Ирины.

Только мысли о ней укрепляли Годунова в уверенности, что его судьба еще не начала клониться к закату, что солнце его удачи всего лишь заволокло малым облачком, но вот подует благоприятный ветерок – и снесет это облачко, и снова засияет Борис Годунов на дворцовом небосклоне, может быть, даже ярче прежнего!

Еще готовя сына своего Федора на польский престол и уныло сравнивая его с покойным князем Юрием Васильевичем, государь все чаще вспоминал о том влиянии, которое имела на убогого братца его жена. Образ Юлиании свято хранился в глубинах царева сердца. Вот если бы отыскать такую же мудрую, терпеливую, преданную супругу для Федора! Может быть, вся жизнь его, весь нрав его изменился бы. Жена – сила великая, что бы там ни брюзжали увенчанные клобуками черноризцы. В ней причудливо сплетены и благо, и пагуба. Это уж как повезет! Вон, царевичу Ивану не везло. Женился вторично на этой, как ее… Иван Васильевич пощелкал пальцами, вспоминая (невестку он видел так редко, что не помнил ни лица ее, ни имени)… ах да, на дочери Петрова-Солового, Прасковье, но и с ней не обрел ни чада, ни покоя, ни счастья. По всему видно, быть Прасковье вскоре постриженной, как и Евдокии Сабуровой, первой жене Иванушки. Но он силен нравом и духом, он выдюжит, его бабьими причудами не сломаешь. А Федор должен с первого раза сделать правильный выбор и обрести в супруге не вертихвостку-мучительницу, наказанье Господне, а жену-мать, жену-сестру, жену-наставницу. И при этом она должна быть красавица – на какую попало, будь она хоть семи пядей во лбу, Федор и глядеть-то не станет!

Поразмыслив таким образом и посоветовавшись с Богданом Бельским, государь приказал отыскать в боярских семьях нескольких девочек в возрасте, близком к невестиному, и поселить их во дворце, в отдельных покоях. При выборе обращалось внимание не только на красоту, но также на ум и нрав. Среди этих девочек оказалась Ирина Годунова.

… В ту пору Борис был на Оке, где выставлялось русское войско против вышедшего в новый поход Девлет-Гирея. Крымский хан повернул от Молочных Вод, устрашившись противника; Борис, довольный, воротился в Москву, чая награды или хотя бы слова благосклонного, – и узнал, что сестра живет теперь при дворе и, возможно, предназначается в невесты младшему царевичу.

Первым чувством была обида на судьбу, которая в очередной раз подставила ему ножку. Борис ведь по-прежнему желал для сестры куда более высокой участи! Надеялся, что рыжая пакостница Аннушка Васильчикова когда-нибудь осточертеет государю, тот возмечтает не о смехотворном сожительстве, а об освященном церковью браке, затеется выбор невест, и уж тут Борис костьми ляжет… А вон как все обернулось! Позже выяснилось, что похлопотал за Ирину Богдан Бельский, рассудив: все-таки Годуновы – родня какая-никакая, лучше Ирина, чем абы кто чужой при царевиче. Годунов мысленно пообещал когда-нибудь припомнить Богдаше эти «родственные хлопоты», вдребезги разбившие его собственные расчеты, – и со свойственным ему холодным здравомыслием начал размышлять, как обернуть в свою пользу то, что на первый взгляд казалось неудачей.

Сначала он уныло призадумался, что как-то часто в последнее время приходится смиряться с провалами… но чем больше проходило дней и месяцев, тем чаще казалось ему, что судьба вовсе не подставила ему ножку, а подсунула первую ступенечку к новому, невиданному еще возвышению. Борис все отчетливее понимал, что не родилась на свет женщина – кроме, может быть, первой царицы, Анастасии, – которая могла бы подчинить своему влиянию этого неуловимого – и в то же время беспечного, хитрого (порою он норовил даже сам себя перехитрить!) – и простодушного, измученного подозрениями – и доверчивого, что дитя, выносливого, как бык, – и насквозь хворого, изощренно-умного – и до глупости недогадливого человека, которого называли Иваном Грозным. Государь слишком привык к внутреннему одиночеству, чтобы позволить властвовать над собой какой-то женщине. К тому же – и это было главным! – Иван далеко не вечен. Сейчас ему сорок шесть, хотя выглядит он гораздо старше. Конечно, он может прожить еще долго. И пусть живет, потому что, храни Бог, случись что с государем, на престол взойдет его старший сын Иван – а это будет означать окончательное крушение всех надежд Годунова. Иван Иванович терпеть не может ближних отцовых людей, у него свои взгляды на управление страной, свои ставленники на высшие посты, спасибо скажешь, если загремишь воеводою в какую-нибудь тмутараканскую глухомань, а то и с головой простишься. Пусть живет и царствует великий государь Иван Васильевич Грозный, многая ему лета… до тех пор, пока не повзрослеет его младший сын, которому сейчас идет осьмнадцатый годок. Царь решил не женить сына еще года три-четыре, чтобы вполне окреп. Вот и пускай крепнет. За это время он всей душой привяжется к будущей невесте – а ею должна стать Ирина Годунова, никакая другая. Ну, смотрины Марфы Собакиной и уроки незабвенного тестюшки Малюты Скуратова многому научили Бориса Федоровича, он уже примерно представлял себе, что надо сделать, чтобы расчистить Ирине путь к сердцу младшего царевича. Да небось Федор и сам ее не проглядит: Ирина ведь мало что красавица – такая ласковая, такая заботница! Ее хлебом не корми, только дай кого-нибудь пожалеть, а человека, более достойного жалости, чем царевич Федор, Годунов в жизни своей не встречал.

Что же, полностью прибрать к своим рукам, через руки сестры, младшего наследника престола – это тоже очень даже неплохо. Надо только набраться терпения. И ни на минуту не упускать из виду ни Федора, ни Ирину. Сестра-то сестра, а все же она женщина. «Баба да бес – один у них вес!» – это мудрыми людьми сказано. Он уже доверился однажды женщине со всеми своими заветными чаяниями – но где теперь та женщина, где те чаяния?!

И – бывают же в жизни чудеса! – именно в то мгновение, когда Борис снова окунулся в пучину своих мрачных, разочарованных мыслей, к нему явилась посыльная с женской половины. Царица – на этом слове девушка запнулась и смущенно потупилась – изволит звать к себе Бориса Федоровича Годунова. Просит быть у нее немедленно!

* * *

Годунов прищурился, не спеша повиноваться… Он уже давно приметил, что вот этакую малую заминку перед словом «царица» делали отныне все, кому случалось упоминать ее. Вслух, конечно, не усмехались, однако Борис не сомневался, что меж собою скрытно судачили. До него доходили вести, что чин свой новая – хм, хм! – царица обставила с большой пышностью, куда величавее, чем законно венчанная Анна Алексеевна. Однако теперь бояре и дворяне отдают своих дочек на дворцовую службу неохотно, хоть служба эта искони считалась почетной и хлебной. Зазорно боярышне, чья родовитость насчитывает десяток, а то и более славных поколений, кланяться безродной выскочке-прислужнице… к тому же, ставшей причиною падения прежней царицы и гибели многих людей. Все терпеливо ждали, когда пройдет плотская зависимость государя от этой выскочки и Аннушка Васильчикова вернется в ту же безвестную дыру, откуда вылезла. Но пока что-то непохоже было, что царь тяготится этой зависимостью, скорее наоборот, а потому Годунов, еще немножко помедлив для утишения самолюбия, все же последовал за сенной девушкой, оказавшейся такой же придверницей, какой еще недавно была и сама Анхен: отворив Годунову двери в светлицу, девушка умостилась на краешке лавы под светцом, вынула из кармана клубочек с воткнутым в него крючком и принялась за какое-то незамысловатое плетенье.

Еще не войдя, Борис услыхал голос Анхен – и не сразу узнал его. Нежные переливы сменились рокочущими раскатами, и даже странным показалось, что этот басовитый голос исторгается тем нежным, стройным существом, нагота которого произвела-таки на Бориса – чего греха таить! – немалое впечатление и забылась не скоро, пусть даже и пугала его сильнее, чем влекла. Однако стоило ему ступить на порог и взглянуть на новую царицу, как он обнаружил, что прежняя Анхен – рыжая воздушная красавица из Немецкой слободы – исчезла навеки. Вместо нее Годунов увидел статную, пышную бабу, облаченную в тяжелую золотую парчу, в ожерелье, шитом алыми лалами[98] и смарагдами самой чистой воды и самыми крупными, какие, наверное, только нашлись в знаменитой царевой сокровищнице. Кика ее была тоже расшита крупными лалами по золотой нити, высокие и широкие зарукавья напоминали овершья боевых рукавиц, а убрус, не белый, как носило большинство женщин, а вызывающе-алый, отбрасывал мятежные сполохи на круглое румяное лицо.

Да, Анхен значительно раздалась вширь. Неужели это превращение из девицы в женщину так на нее подействовало? Или она все это время только и делала, что ела, наверстывая упущенное за годы полуголодного существования у скаредов-немцев?

Царица, словно не замечая вошедшего, продолжала своим железным голосом распекать какую-то бойкую, разбитную молодицу. Прислушавшись, Годунов постепенно понял, что это покупальщица, которая явилась нынче с торга с новыми запасами жемчуга, да не удовлетворила строгому вкусу новой царицы.

– Или мы басурманы тут какие? – бушевала Анхен. – Или татаре сплошь? Ты чего тут нанесла, сила злая? Говорено тебе было: покупай жемчуг все белый да чистый, а желтоватого никак не бери: на Руси его никто не покупает! Небось сговорилась с купцом за уступку, а денежки где выторгованные? В свой карман положила? Ужо погоди, отдам тебя царевым людям на спрос и расправу!

Покупальщица тяжело рухнула на колени, заломила руки. Однако лицо ее было нарумянено и набелено так густо, что особых признаков страха на нем не разглядеть.

– Помилосердствуй, матушка Анна Васильевна! – взвыла она, дрожа щеками. – Да я ж хотела как лучше! Мне купец сказывал, что у них, у басурман, жемчуг желтоватый потому нарасхват идет, что никогда не теряет своей воды, а белый-де со временем все равно потемнеет и пожелтеет.

Царица пожевала губами, словно набираясь сил для нового раската гнева.

Купец безусловно был прав. Если посмотреть, скажем, на иконы и покровы, шитые еще в мастерской царицы Софьи Фоминичны Палеолог, то увидишь, что жемчуг утратил свою самосветность и красоту. Однако Анне Васильевне трудно было поверить, что зерновой, чистый, белый, окатный бурмицкий, добытый в Персии, или кафимский, вывезенный из Кафы, жемчуг, который предпочитали в царицыной светлице, и даже наш, русский, варгузский и новгородский, когда-нибудь переменится к худшему. Опять же, признать это – значило признать правоту купца и покупальщицы, а сие было свыше сил Анхен, поэтому она никак не могла угомониться, находя в нынешнем покупном новые и новые изъяны: и мелок-де жемчуг, и крив, сплошь зернятка да бугор![99]

Борис посматривал на ее разъяренно-растерянное лицо и втихомолку давился смехом. Может статься, конечно, что новая царица – искусная вышивальщица, однако в этом споре видна мертвая хватка базарной бабы, привыкшей до хрипоты торговаться за грош. Да, навсегда вошли в кровь и плоть Анхен те времена, когда ей приходилось бегать по торговым рядам. Если так дело пойдет, жемчуг для вышивания будут брать не на вес, а на счет!

В это мгновение царица соизволила заметить посетителя и досадливо махнула покупальщице:

– Вставай и убирайся. Потом погляжу, что с тобой сделать. А ты, сударь, входи.

Покупальщица спешно вымелась вон, на прощанье окинув Годунова любопытным взглядом: гость не только не бился лбом об пол, но даже и не поклонился царице! Заметив оплошку, Борис чуть согнул шею, но ниже склониться не смог себя заставить.

Глаза Анхен, казавшиеся вовсе бесцветными по сравнению с сильно набеленным и нарумяненным лицом, зло вспыхнули.

– Что вытянулся, будто кол проглотил? – взвизгнула она. – Перед кем стоишь? В ноги падай!

Борис какое-то мгновение смотрел на нее изумленно, потом кровавая волна вдруг хлынула ему в голову, отшибая разум и застя глаза, и он, резко выставив руку, показал царице кукиш.

Теперь вытаращилась она.

Вызывающий порыв безрассудной смелости исчез в то же мгновение, и задним числом Годунов заробел, да так, что уже готов был плюнуть на гордыню и пасть в ножки – хм, хм! – царице.

Однако Анхен избавила его от унижения – усмехнулась с затаенным коварством и, отойдя к небольшому круглому столу, уселась в обшитое бархатом кресло. Кресло было развалистое, широкое, но Годунов обратил внимание, что пышные бедра Анхен едва-едва в него уместились. Протянув пухлую белую ручку, царица взяла со стола серебряную миску, полную крупных моченых слив, и начала их есть, доставая по одной. Она приоткрывала напомаженный рот, забрасывала в него сливу и медленно жевала, почмокивая и причавкивая, а потом выплевывала на стол косточки, не сводя с Годунова своих белых глаз и не приглашая его сесть.

– Значит, не хочешь мне кланяться? – сплюнув очередную косточку, наконец промолвила она этим своим новым, толстым голосом – таким же толстым, какой стала сама. – Не хочешь… А почему?

Годунов молча смотрел на нее, не зная, что ответить.

– Не говори, я и так знаю, – махнула она рукой. – Ты думаешь, что я ненастоящая царица, да?

Борис растерянно моргнул.

– Ну, само собой! – фыркнула Анхен. – Хоть государь и обвенчался со мною, но кто был на сем венчании? И кто вершил его? В Спасе-на-Бору,[100] тайком, нас окрутил какой-то полупьяный поп. Правда что – «круг ракитова куста венчалися»![101] Ни выхода митрополичьего, ни пения благолепного, ни толпы народной, ни расплетания косы… – Голос ее дрогнул, и на мгновение девочка Анхен, бедная сиротка, обманутая в лучших своих чаяниях, вдруг выглянула из-под толстомясой личины.

Годунов задумчиво кивнул. Конечно, после прошлого брака, с великим трудом разрешенного, надежды на милость архипастырей было мало. Вот государь и обошелся без них. Этого полупьяного попа из Спаса-на-Бору Годунов знал. Звали его Никита – бывший опричник получил сан по настоянию царя, которому, очевидно, нужен был особый, доверенный человек даже в сношениях с Богом. Но о венчании Борис слышал впервые…

Смешно и странно – зачем государю понадобилось связывать себя черт знает с кем?! Хотя – ничего удивительного, если знать его натуру. Отчаянно нарушая множество законов, устанавливая новые и тут же отвергая их, царь Иван Васильевич в глубине души оставался слепо привержен некоторым канонам, в число которых входила необходимость церковного благословения сожительства с женщиной. Конечно, ему случалось брать первых попавшихся баб, однако Ивану Васильевичу всегда нужна была некая законная жена. Может быть, ее присутствие и сознание супружеской измены придавало особую остроту его любовным ощущениям на стороне, кто знает! Так или иначе, он обвенчался с Анхен – и по привычке, и для ее успокоения. А она, значит, недовольна…

– Это одно, – Анхен загнула пухлый указательный палец – с некоторым трудом загнула, потому что он от пясти и до самого ногтя был унизан перстнями. И не только он. Диво, что у нее руки к вечеру не отвисали от этакой тяжести! – Теперь другое. По государеву завещанию все принадлежит его сыновьям. А я как же? А моя вдовья доля почему не указана?

Годунов напрочь лишился дара речи. О чем она?! Последнее завещание царя было составлено им собственноручно в 1572 году, после потрясений новгородского погрома, казней ближайших опричников и смерти безвинно загубленной Марфы. Иван Васильевич писал, что не ощущает себя в безопасности на престоле и не уверен в безопасности своей. Он чувствует себя изгнанником в своем царстве и не видит конца борьбы с лютыми врагами, которых с каждым годом становится все больше и больше. Силы его иссякли, раны душевные и телесные бесчисленны, и нет рядом никого, кто бы утешил, исцелил и пожалел его. Все и всегда платили ему злом за добро и ненавистью за любовь. Видимо, такова воля Божия, поразившая его за частое попрание закона и осудившая на скитание близ столицы, откуда его выгнали себялюбивые бояре. Не уверенный в том, что завтрашний день не станет последним, он может лишь уповать, что сыновьям его удастся пережить это тяжелое время. Ну и так далее – скорее не завещание, а отеческое увещевание вконец измученного и отчаявшегося человека. Только то, что преемником престола назывался Иван, и делало это послание к потомкам похожим на настоящее завещание. Но там и в самом деле не было и речи ни о какой вдовьей доле.

– Помилуй, – сказал Борис неуверенно, – как же он мог твою долю упомянуть, когда писано то завещание три года назад?! О тебе тогда еще и не думали. К тому ж государь бодр и весел, о смерти не мыслит, дай ему Бог здоровья…

– Тогда не было, а теперь-то я есть, – сварливо перебила Анхен. – Есть-то есть, но велика ли в том честь? Толком не венчанная, помину обо мне нигде и никакого нет, кто я такая?

Она загребла сразу несколько слив и сунула их в рот. Сладкий черный сок стекал с ее ладони. Анхен выдернула из зарукавья беленький платочек и чистоплотно отерла руку, сосредоточенно ворочая щеками, будто суслик, и выплевывая косточки по одной на стол.

Борису, сладкоежке и лакомке, вдруг до одури захотелось таких же слив. Их привозили в бочонках из самой Англии, а уж откуда они попадали туда – неведомо: огромные, черные, пропитанные сладостью, чуть-чуть пьяноватые от долгого пути, но все равно – немыслимо вкусные. Царь их очень любил, но помногу есть остерегался: пучило брюхо. А эту прорву Анхен, похоже, ничто не возьмет, лопает драгоценное лакомство, словно топтаную капусту![102] И нет чтобы угостить…

– Ну ладно, – угрюмо сказал Годунов, опуская глаза, чтоб не соблазняться попусту. – От меня ты чего хочешь, не пойму.

– Я ж сказала, – пожала налитыми плечами Анхен. – Ладно, повторю, коли ты такой непонятливый. Хочу, чтоб государь взял у митрополита разрешение на венчание по закону. И чтоб доля была мне указана, не то помрет мужинек в одночасье, а мне потом что делать? С протянутой рукой на паперти стоять? Да меня отсюда вмиг выгонят, случись что.

Годунов слабо усмехнулся:

– Ты что думаешь, я наперсник государев? Советчик его? Да он меня последнее время в упор не видит: есть я, нет меня – ему все едино.

– Да ладно-ка! – покосилась на него Анхен, втянув в рот очередную пару слив. – Твоя сестрица меньшая где живет? Во дворце! Почему? Потому что ты ее в жены Федору метишь.

– Мало ли кого куда я мечу, – нахмурился Годунов, которому весьма не понравилось это упоминание об Ирине: уж очень ехидно засверкали заплывшие жиром глазки Анхен.

– Не только ты, – лукаво улыбнулась Анхен. – Я сама слышала, как государь давеча говорил Бельскому, лучше-де Аринки Годуновой не сыскать для Федора невесты. Остальным на него и поглядеть тошно, еле-еле терпят, когда он к ним подойдет да за руку возьмет, и у Аринки для него и взгляд ласковый, и слово приветное. Так что Федор теперь к ней одной льнет, об ней одной грезит. Выходит, дело почти слажено, а ты говоришь: в упор не видит!

Сердце у Годунова радостно дрогнуло, и он не сдержал широкой, довольной улыбки, которая заставила Анхен нахмуриться.

– Не больно-то лыбься! – протянула она голосом, не предвещавшим ничего доброго. – Кабы я прежде знала, как ты меня проведешь, разве стала бы с тобой дело иметь?

– Когда ж это я тебя провел, скажи на милость? – возмутился Борис. – Хотела ты быть царицею – и…

– Я хотела быть настоящей царицею! – выкрикнула Анхен и вдруг закашлялась, захлебнувшись сладким соком, брызнувшим из сливы. Махнула рукой себе за плечо, приказывая Годунову постучать ее по спине.

Тот послушно постучал. Анхен откашлялась.

– Настоящей, понял? – продолжила она сдавленным голосом. – Сам-то ты за мало-мальскую честь руками и зубами цепляешься. Думаешь, ежели сижу тут взаперти, то ничего не знаю? Я все знаю! Знаю, как ты с князем Сицким за место в палате тягался. За какое-то место! Так почему же я не могу требовать то, что ты мне должен и обещал? И если ты не заставишь государя, чтоб он сделал по-моему…

У Годунова лопнуло терпение.

– Ты, баба, видать, белены объелась, – буркнул он, плюнув на всякую осторожность. – Заставить государя! Эва хватила! Да не родился на свет тот человек, который может его заставить что-то сделать. А меня он не послушает, точно тебе говорю. Разве что Бельский его сможет уговорить, но уж никак не я. И не проси поладить с Бельским – он меня на дух не переносит, с ним я вовсе ничего не смогу уладить, только все дело испорчу.

Нестерпимо стыдно было расписываться в своей беспомощности, признавать перед этой раскормленной бабою, что в отличие от нее Борис Годунов не сумел воспользоваться плодами собственного хитроумия и злодейства, не поймал удачу. В другое время и перед другим человеком Борис непременно задрал бы нос и соврал что-нибудь в свою пользу, но с Анхен заноситься и преувеличивать свою власть было опасно, он это нутром чуял.

– Бе-ельский? – протянула она задумчиво. – А что? Может, и правда попросить Бельского замолвить за меня словечко перед государем? Сегодня же и попросить… Небось ему любопытно будет узнать, какую каверзу ты придумал, чтобы от прежней царицы избавиться. Глядишь, открыв это государю, Бельский еще больше возвысится… и передо мной в долгу не останется, не то что ты.

Годунов криво усмехнулся. Нет, просто поразительно, во что превратили власть и обильная жратва эту девчонку из Болвановки, когда-то поразившую его своей трезвостью, расчетливостью, умом, благоразумием – и красотой. Похоже, не только тело, но и мозги у нее окончательно заплыли жиром.

– Убогая! – сказал он даже с некоторой жалостью. – Ты соображаешь, чего несешь, скажи, Христа ради? Открыть, каким путем ты к престолу подобралась, – это же все равно, что самой себе могилу вырыть. Иль не понимаешь?

– Разве я об этом речь веду? – вскинула Анхен тяжелые, излишне насурьмленные брови. – Ты, может, оглох, сударь мой, Борис Федорович? Я расскажу Бельскому о твоей каверзе против Анны Алексеевны и Бомелия. Твоя задумка была или нет? А я… ну какой с меня спрос, ты сам посуди? Застращал ты меня, принудил к пособничеству. Грозил, расскажешь-де Бомелию, что я разболтала о его шашнях с католическими пришлецами, а он меня за то ядом изведет. Ведь я девушка была слабая, простая совсем, невинная – где мне противиться? Да и не знала я ничего, что ты злоумышляешь, ни о чем таком не ведала: мое дело было в сундуке голышмя лежать и помалкивать. Еще расскажу, что насильством ты грозил, а был таково немил да постыл, что мне хоть в тот сундук, хоть в петлю, только б не под тебя. Ну а дальше все случилось по воле судьбы и государя…

Голосок у нее снова сделался тоненьким-тоненьким, он дрожал и срывался, и губки дрожали по-детски, и в белых глазах копились слезы.

Годунов покачнулся. О нет, это не Анхен поглупела. Это он сам поглупел, назвав ей имя человека, могущего сковырнуть Годунова с его последней кочки прямиком в трясину, из которой ему уже никогда не выбраться. Годунов многое потерял, да, однако влюбленность Федора в Ирину дает ему новые пути к возвышению. Этого Бельский боится, и можно не сомневаться, что он не упустит случая избавиться от соперника. Да и сам Борис разве поступил бы иначе на его месте? Живенько бы скрутил Богдашу, подвернись удобный случай!

Что же делать? Надо пообещать Анхен все, что она хочет. Посулить, что обязательно отыщет случай подобраться поближе к государю, замолвить словечко, в конце концов, измыслить еще какую-нибудь каверзу, чтобы еще более возвысить Анхен. Удастся это или нет – сейчас дело десятое. Главное – пообещать, главное – умолить ее сейчас, получить передышку…

И вдруг Анхен, пристально глядевшая в его бегающие глаза, усмехнулась с новым, торжествующим, плотоядным выражением и медленно покачала головой, словно говорила: нет, голубчик! Ничего у тебя не выйдет! И до Бориса дошло – словно стрелой ударило! – что все эти разговоры о венчании, о вдовьей доле – полная чушь. Анхен с самого начала хотела сказать именно это: она намерена расправиться с Годуновым. Жестокая, неблагодарная тварь! Ей было мало прикончить – хотелось, чтобы жертва подергалась, повертелась. Она все это время смеялась над Борисом, забавлялась-играла, словно разъевшаяся кошка с глупым мышонком. А через миг занесет когтистую лапу – и задавит его до смерти.

Он настолько растерялся, что на некоторое время полностью утратил власть над собой. Только и мог, что стоять и беспомощно пялить глаза на толстую, размалеванную женщину с умом жесткого и неумолимого мужчины, – на эту простолюдинку, которая обрекала его на участь даже горшую, чем просто смерть.

Бортник… тот несчастный бортник уже погряз в меду с головой, потому что медведь и не думал его тащить – напротив, навалился сверху всей своей тяжестью.

«Господи! – с тоской воззвал Борис. – Господи, ну как же так? За что? Что я ей сделал? Да ничего! Просто решила уничтожить человека, которому всем своим счастьем обязана, без которого так и подбирала бы объедки с немецких тарелок. Погань, погань… а еще врала, что я когда-нибудь стану царем! – вспомнил Борис с горькой, почти детской обидою. – Сама-то небось стала царицею, как и пророчила ее ведьма-мамаша, а я… а мне теперь… И ухмыляется, и жует эти свои чертовы сливы, словно меня самого пережевывает! Да чтоб ты подавилась, зараза!»

Дальнейшее произошло так быстро, что даже и потом, много позже, Борис не мог восстановить в памяти полную картину случившегося. Лепились перед глазами какие-то обрывки. Натолкав в рот слив, Анхен снова поперхнулась, неосторожно вдохнула – и вдруг вскочила с вытаращенными глазами, судорожно кашляя. Изо рта ее летели брызги, недожеванная мякоть, косточка вывалилась… Но, кажется, еще несколько так и застряли в горле, и Анхен не могла их выхаркать, сколько ни тужилась. Уставившись на Бориса налитыми кровью глазами, она показала себе за спину: постучи, мол, помоги!

Годунов сделал шаг вперед – и вдруг замер, стиснул руки в кулаки.

– О-о-ы!.. – вырвалось бессильно из горла царицы. – О-о-ы…

Борис слабо качнул головой, не двинувшись с места.

Исходя короткими, надсадными полувздохами, Анхен безуспешно пыталась втянуть воздух в стиснутое удушьем горло, но не могла. Ноги ее подкосились. Упала на колени, забилась. Лицо синело, глаза лезли из орбит, ногти скребли тяжелый парчовый панцирь, сковавший грудь.

Борис не мог больше смотреть на это! Зажмурился, зажал уши руками… но по-прежнему не двигался с места.

Не знал, сколько простоял так, считая огненные кольца, мельтешившие под сомкнутыми веками. Наконец осмелился разомкнуть их.

Анхен лежала навзничь, руки раскинуты, голова запрокинута – так, что лица не видать. Тихо лежала, неподвижно… и вдруг ноги в шитых золотом туфлях, в алых чулках со стрелками мучительно задергались, забили по полу!

Потеряв разум от ужаса, Борис зайцем вылетел за дверь и тут едва не лишился сознания. Рухнул на какую-то лавку, согнулся, припал лбом к прохладной деревянной поверхности.

«Умерла? Нет? – слабо шевельнулось в голове. – А если жива? Если очухалась? Я тогда пропал… Не отпереться. Дурак, зачем бежал? Надо было чуть-чуть нажать ей на хрип, для надежности…»

Вскочил, заглянул в светлицу. Тело в золотой парче недвижимо. Обошел на цыпочках, заглянул в лицо… и снова опрометью бросился в сени, зная, что увиденное долго еще будет преследовать его в кошмарных снах.

И только тут до Бориса дошло, что в сенях он стоит один. Девка-придверница куда-то подевалась – может, отлучилась за малой нуждой? «Знать ничего не знаю и ведать не ведаю, – с невероятной быстротой замелькали мысли. – Как это – померла царица?! Когда уходил – живая была! А придверница… какая еще придверница? Не видал никого! Пусто было в сенях!»

Быстрые ноги уже несли его полутемными, укромными переходами. Молился, чтоб никого не встретилось на пути. Молился, чтоб не окликнули сзади, чтоб нашли Анхен не скоро, дали время прийти в себя.

Молитвы одна за другой улетали в небеса, подобно стрелам, пущенным из туго натянутого лука. И, кажется, все, как одна, попадали в цель. Борис никого не встретил, его никто не позвал. Когда доплелся до крыльца, на лице уже просох пот смертного ужаса. И даже хватило ума не кидаться опрометью на конюшню, не гнать на первом попавшемся коне куда глаза глядят. Пошел к псарям, посмотреть на новый помет борзых. Мотался все время при народе, норовил всякому попасться на глаза, особенно Бельскому.

Потом… потом уже, когда царицу нашли… когда стало ведомо, что Годунов был у нее – конечно, покупальщица, холера проклятущая, распоясала язык, да и зареванная, перепуганная придверница не смолчала, что привела его по царицыной воле, – не отрекался ни от чего.

Да, был зван. Да, пришел. Чего царица от него хотела? Просила уговорить сестру Ирину идти к ней в ближние боярышни, на что Годунов смиренно ответил, что взять девчонку в палаты была воля государева, ему и решать ее дальнейшую судьбу, а он, Бориска, – смиренный слуга своих господ. Уходил когда – царица была бодра и весела, кушала сливы. Видел кого, когда уходил? Нет, никогошеньки, даже девчонки-придверницы в ту пору на месте не оказалось.

Картина смерти царицы Анны Васильевны была ясна, как белый день. Лекарь Якобс тоненькими щипчиками извлек из ее горла ставшие поперек сливовые косточки. Подавилась, бедняжка, и задохлась! Если бы кто-то оказался рядом и подал помощь… Но рядом никого не случилось: Борис Федорович Годунов уже удалился, а нерадивая придверница моталась Бог весть где, вместо того чтобы на своем месте сидеть несходно.

Она и осталась крайней.

Вообще эта темная история обошлась на диво без последствий. Народу было объявлено, что царица скончалась от грудной болезни. Мертвое тело чуть ли не тайком увезли в Суздальский девичий монастырь и там погребли. Девку сунули в застенок, и следы ее там потерялись.

К своему изумлению, Годунов почувствовал, что отношение к нему царя внезапно и резко переменилось к лучшему. Ирина теперь законно звалась невестой царевича Федора, а Борис получил чин кравчего.[103] Да… похоже, за время своего недолго возвышения она крепко успела насолить государю, эта девочка Анхен из Болвановки!

Царица Анна Васильчикова.

НОВАЯ ИГРУШКА

Жарким сентябьским днем 1580 года по всей дороге от Москвы до Александровой слободы стояла пыль столбом. Государь решил сыграть свою шестую свадьбу именно в слободе. Множество народу было звано на торжество. Люди спешили дойти и доехать до слободы еще засветло, чтобы найти ночлег, притулиться где попало, хотя бы под крыльцом богатого дома. Конечно, так думали лишь те, кто тащился пешком. А господа, мчавшиеся в богато изукрашенных колымагах или верхом, почти все имели в слободе свои дома.

Да уж, за пятнадцать лет, миновавших с того времени, как государь всея Руси сделал здесь как бы вторую столицу, Александрова слобода стала настоящим городом. Белокаменный Троицкий собор, где должно было происходить венчание, поражал взор своей девятигранной колокольней, наверху которой были слажены боевые часы. Неподалеку возвышался храм Богоматери, разукрашенный яркими красками, золотом и серебром. На каждом кирпичике, из которого была сложена церковь, изображался крест. Государев дворец также изумлял роскошью. Вокруг теснились многочисленные службы, где жили хлебники, ключники, повара, псари, охотники и прочий дворовый люд. Неподалеку размещалась Печатня слободки – особый двор, населенный печатниками-наборщиками. Самой оживленной частью посада были торговые ряды. По случаю готовящейся свадьбы сюда понаехало множество торговцев; харчевни и постоялые дворы ожидали гостей. То есть всякому, кто шел и ехал сейчас от Москвы, найдется приют в слободе.

Внезапно по дороге, вздымая пыль, с криками промчались верховые в нарядных терликах, в собольих, несмотря на жару, шапках, увенчанных пышными перьями. Махали во все стороны нагайками, не разбирая родовитости или бедности. Народ раздался по обочинам, никто не роптал на полученные удары: знали – это расчищали дорогу для царской невесты. И впрямь – со страшной быстротой понеслась мощная тройка серых, в яблоках коней, впряженных в легкую крытую коляску, сверкающую при закатном солнце, словно была сделана из чистого золота. Обочь летели пятеро мрачных, сухощавых всадников, необыкновенно схожих друг с другом не только богатством одежды, но и чертами лица.

– Нагие, Нагие… – пронесся гомон по обочинам, откуда неторопливо выползали пешеходы. Кое-где общими усилиями поднимали колымаги, перевернувшиеся при неосторожном, слишком стремительном повороте, однако на оханья пострадавших обращали мало внимания: все говорили лишь о том, что всадники, братья Нагие, сейчас сопровождают из Кремля в слободу государеву обраную невесту[104] Марью Нагую.

Никто не мог припомнить, чтобы по обычаю были устроены государевы смотрины для выбора невесты, да, впрочем, этот обряд последнее время забылся. Последний раз смотрины устраивали чуть ли не десять лет назад, когда царь Иван Васильевич взял за себя Марфу Васильевну Собакину. О ней все, и бедные, и богатые, и мужчины, и женщины, говорили со странной нежностью и почтением, как будто внезапная смерть придала ей ореол некой святости. На Марфе и иссякла приверженность государя к обрядности. Анна Колтовская, Анна Васильчикова были избраны без всяких смотрин, не говоря уже о стремительно промелькнувших на дворцовом небосклоне прекрасной вдове Василисе Мелентьевой и злосчастной Марье Долгорукой. Вот и Марья Нагая взялась невесть откуда.

Впрочем, как это обычно бывает, в толпе немедленно сыскался человек, ведавший всю предысторию первой встречи государя с новой невестой. По его словам выходило, что отец Марьи, Федор Нагой, сосланный еще в пору земщины и опричнины на житье в свою дальнюю вотчину чуть ли не под самую Казань, даром что был братом знатного царского полководца Афанасия Нагого, не раз и доблестно воевавшего казанцев, астраханцев и крымчаков, – этот Федор Нагой предназначал свою подрастающую дочь молодому соседскому дворянину. Девушка отцовой воле не противилась и даже полюбила избранника. Однако судьба сулила ей иное: однажды Богдан Бельский, всем известный государев любимец, по какому-то воинскому делу оказался в той вотчине и увидал Марью. Весь вечер он ее исподтишка разглядывал да рассматривал, а едва вернулся в Москву, как сообщил государю о необыкновенной красавице, виденной им у Федора Нагого.

Царь в очередной раз собирался жениться, и слова Богдана Бельского упали на удобренную почву. Марью немедленно доставили в Москву, государь поглядел на нее – и сразу назвал своей невестой. А сейчас девушку со всем бережением провезли в Александрову слободу – под венец.

Рассказчика слушали со вниманием, но кто верил, а кто и нет. Между тем, как ни странно, почти все в его словах было правдой… кроме того, что царь немедленно приказал привезти ему Марью Нагую.

На самом-то деле Иван Васильевич довольно долго колебался. Ведь история с Марьей Нагой, несравненной красавицей, увиденной одним из его приближенных в захудалой дворянской семье, почти точь-в-точь, вплоть до имени невесты, совпадала с историей Марьи Долгорукой. После смерти Аннушки Васильчиковой государь горевал не больно долго. Своенравная, ломливая, привередливая, к тому же очень быстро утратившая красоту, она скоро опостылела ему. Он любил женщин в теле, да, но Анна так раздалась, что едва поворачивалась, а в постели лежала недвижимо, словно еще одну перину под государя подложили. Хорошо хоть, что он не поддался на ее уговоры и не потащился на поклон к митрополиту вымаливать позволение на церковный брак, как это было с Анной Колтовской. Зачем ему унижаться перед митрополитом, когда есть безотказный Никита из Спаса-на-Бору? С ним все получалось куда легче и проще!

Сказать по правде, он был даже доволен, что случай так быстро избавил его от этой рыжей стервы. Случай – или?.. Иногда с ним такое бывало: вдруг начинал инстинктивно оберегать себя от излишних знаний. Говорят же: меньше знаешь – лучше спишь! Поэтому он не особо доискивался, когда на самом деле Борис ушел от царицы. Однако вскоре Годунов был назначен кравчим, а когда состоялась свадьба его сестры с царевичем Федором, получил чин боярина. Это означало, что царь простил его не только за Аннушку, но и за Бомелия.

Да Бог с ней, с той Аннушкой, – настало время сызнова жениться! Иваном Васильевичем иногда овладевало страстное желание мира и лада со всеми вокруг: от сыновей до самых вредных бояр. Знал: хоть браки его теперь как бы и не совсем действительные, хоть Васильчикову, к примеру, уже никто не считал настоящей царицею, а все ж старое боярство более терпимо к государю не холостому, а женатому. Когда правит степенный, семейный человек, оно охотнее идет на уступки, меньше боится разгула государевых страстей.

Узнав о прекрасной Марье Долгорукой, Иван Васильевич слишком долго не раздумывал: прибыл посмотреть девицу, нашел ее и в самом деле чудной красоты, хотя и несколько староватой (Марье шел двадцатый годок). Это его несколько смутило: почему засиделась в девках?

– Скромница, каких свет не видывал, – сказал молодой князь Петр Долгорукий, делая постное лицо, словно сватовство государя его совсем не радовало. – Не выгонишь ее на посиделки! А как в церковь идет, так вся укутается, словно старуха. Робкая…

«С такой красотой надо не робкой быть, а горделивой!» – подумал Иван Васильевич, разглядывая смугло-румяное, безукоризненно-правильное лицо со жгуче-черными огромными очами и вишневыми, тугими губами. Но взор у нее и впрямь был робкий, застенчивый. Никак не решалась поднять на сватов и жениха глаза, сколько ее ни вышучивали, сколько ни хвалили неземную красоту. И поднос с чарками, которыми Марья обносила гостей, так плясал в ее руках, что хлебное выплескивалось через край.

После назойливой, наглой Аннушки скромность эта была – как елей на душу, как повязка на рану! Иван Васильевич не мог наглядеться на красавицу. Нечто подобное он почувствовал когда-то к Марфеньке-покойнице. Разнежился всей душой и порешил играть свадьбу как можно скорее.

Пусть и без разрешения патриарха, все прошло очень пышно. Венчались в Кремле. Народищу собралось!.. Наперебой звонили колокола всех церквей и соборов, простому люду было выставлено щедрое угощение. Мир и ликование!

А ночью он узнал о своем позоре.

Ожегшись с нежной красавицей Долгорукой, государь теперь дул на воду и зарекся брать из родовитых семей дочерей, почему-либо засидевшихся в свои теремах. Опасался, чтобы снова не провели его, стреляного воробья, на той же самой многовековой мякине: обгулявшейся невесте. Именно поэтому и возникла в его жизни Василиса – вдова, от которой он ждал совсем даже не невинности, а именно опытности. И дождался… опять-таки себе на позорище! Теперь Иван Васильевич медлил, осторожничал, пока не склонился все-таки на уговоры Бельского взглянуть на боярышню Нагую.

Настойчивость Богдана была ему странна, но, с другой стороны, родственники незабываемого Малюты Скуратова (Богдан приходился ему племянником) никогда не оставляли надежд снова оказаться государевыми сватами, словно хотели еще более упрочить свое положение при дворе. Казалось бы, куда уж Богдану еще что-то упрочивать! Но нет, суетился, намекал, бормотал про необыкновенную красавицу Марьюшку, а капля, как известно, камень долбит. Да и собственное межеумочное положение осточертело, устал холостяковать, хотелось женского домашнего тепла – как хотелось всю жизнь! Теперь Иван Васильевич уже почти не надеялся, что найдет себе жалельщицу… последней была Анница, ныне Дария, заживо погребенная в Тихвинском монастыре, – но не оставлял попыток согреть охолодевшее сердце. За спрос ведь денег не берут – он и решился поглядеть на Марью.

Богдаша оживился, содеял великую сватовскую суету. Мигом Нагие всем домом (отец, девка и пятеро братьев) были доставлены в Москву и размещены в своем старом доме, в котором к их появлению спешно подперли осевшие стены и перестелили полы, а также кое-где подлатали крышу, чтобы уж совсем не из развалюхи невесту-то брать. И вот в один из вечеров Бельский повез туда государя. Нагие кланялись в ножки, благодарили за великую милость: опала, по всему видно было, далась им чрезвычайно тяжко, они были ни живы, ни мертвы от счастья, что воротились в столицу, – ну а Марья, по обычаю, поднесла царственному гостю чарку зелена вина на подносе. Почему-то Иван Васильевич первым делом обратил внимание на этот поднос – самый простой, деревянный, правда, искусно источенный узорами, словно бабье кружево, – подумав усмешливо, что Нагие дошли до крайней скудости, и впрямь оправдывая свое родовое прозвание, – а лишь потом поглядел на невесту. И понял, почему столь настойчив и даже назойлив был сердешный друг Богдаша.

Сколько ни перевидал, ни перебрал он в жизни баб и девок (иные злые шутники, слышал, приписывали ему аж тысячу растленных им женщин, что было полной нелепостью!), а все ж не видывал девушки краше, чем эта Марьюшка. Причем красота ее не била в глаз, не ослепляла, как некогда ослепила Анастасия, а потом Анница. Казалось бы, что может быть особенного в темно-русых волосах и серых глазах под ровными полукружьями бровей? В розовой мальве свежего рта и влажных жемчужинках зубов? В мягком румянце, который ровно лежал на щеках? Да на Руси, богатой красавицами, это описание подойдет к каждой второй девице! Однако взгляд против воли снова и снова возвращался к Марьюшке, словно к свечке в темной комнате, и в конце концов Иван Васильевич поймал себя на том, что жаждет видеть свет ее красоты всегда, каждый день.

Это не было внезапно вспыхнувшим желанием, как с Кученей, Аннушкой Васильчиковой или Василисою, отеческой нежностью, как с Марфой или Марьей Долгорукой, а уж тем паче – любовью, как с Анастасией, Юлианией или Анницей Колтовской. Марьюшка была чем-то вроде драгоценного камня, который царь хотел бы иметь в своей сокровищнице. Тешила сама мысль, что рядом с ним на исходе жизни (помирать-то он покуда не собирался, однако человек предполагает, а Бог располагает!) будет это прекрасное существо, и, как по первому желанию он проходит в сокровищницу и перебирает драгоценности, так по первому желанию сможет перебрать все неисчислимые богатства ее красоты.

Но, конечно, невинность ее будет проверена самыми опытными, самыми поднаторелыми в таких делах бабками. Да и после той расправы, которая обрушилась на обманщиков-Долгоруких, едва ли кто еще раз захочет подшутить над государем!

Еле заметным кивком он выразил свое удовольствие, и пристально глядевший на властелина Богдан Бельский испустил едва заметный вздох облегчения: дело, кажется, слажено! Ведь его желанием непременно и как можно скорее женить государя на русской был страх перед предполагаемой английской невестой, о которой все чаще говорили при дворе. И с нашими-то, родимыми, натерпишься хлопот, пока найдешь дорогу к их сердцу, а уж к англичанке-то никак не вотрешься в доверие!

* * *

Да, Иван Васильевич частенько увлекался мыслью найти жену за пределами России. Сначала, после смерти Анастасии, это была Екатерина Ягеллонка, сестра Сигизмунда-Августа польского, в руке которой ему было так позорно отказано. Молод был, конечно, поэтому легко стерпел обиду и перенес свои чувства на другую иноземку – дикарку Кученей. Но образ польской красавицы – к тому же, могущей отдать ему во власть Ливонию и часть Польши! – по-прежнему маячил на обочине его сознания. И когда Эрик Ваза, полупомешанный шведский король, вдруг озлобился на своего брата Иоанна, мужа Екатерины: он-де пользуется куда большей любовью населения, чем сам государь! – и заточил его в тюрьму, русский царь мигом снарядил в Швецию особое посольство. Это было еще в начале 70-х. Иван Васильевич обещал Эрику навеки уступить ему Эстонию и Ревель, помочь в войне против польского короля Сигизмунда-Августа и посодействовать в заключении выгодного договора с ганзейскими купцами. Взамен требовал отдать ему Екатерину – эту новую Елену.

Эрик согласился, и, возможно, сумасбродство Ивана Васильевича удалось бы, однако вмешались шведские государственные советники. Они, говоря по-русски, костьми легли, но не пропустили боярина Никиту Воронцова, русского посла, к королю. Воронцов провел в Стокгольме одиннадцать месяцев, напрасно пытаясь добиться этой встречи. За это время в Швеции произошел государственный переворот. Эрик Ваза слетел с престола, на который взошел… освобожденный из заточения его брат Иоанн. Екатерина Ягеллонка стала королевой Швеции, и ни о каком сватовстве русского царя более не могло быть речи.

Как ни странно, лютую обиду на провал этого сватовства Иван Васильевич затаил не на шведов, которые словно бы нарочно устроили свой переворот, только бы насолить московскому царю, а на посланника Воронцова. В его нерасторопности и неумении (а может быть, нежелании?) добиться аудиенции у Эрика он видел причину неудачи. Ну что ж, возможно, в этом была доля правды. Русские бояре и вообще кичливы, а уж за границей преисполняются такой спеси, что знай гляди, как бы не лопнули! Видимо, Воронцов кичился, спесивился, еще небось считался со шведами родовитостью, как это исстари ведется на Руси, – вот и дождался полного позорища.

Тотчас по возвращении в Москву Воронцов был вызван в Александрову слободу. Это были золотые, незабвенные времена, когда у трона по правую руку еще стоял рыжебородый Малюта Скуратов, и Воронцова сразу затрясло при виде знаменитого ката. Да и хмурая улыбка царя не предвещала ничего доброго.

– Видите этого боярина? – без предисловий начал он, обращаясь к собравшимся царедворцам и небрежным взмахом указывая на Воронова. – Всем ведомо, как стойко и самоотверженно защищал он честь государя своего в Стекольне? За сии неоценимые заслуги жалуем боярина Никиту Воронцова нашим… псарем!

У старика подкосились ноги.

– Батюшка, великий государь! – пробормотал он, едва владея языком. – Я еще твоему родителю, блаженной памяти великому князю Василию Ивановичу служил верой и правдой. И тебе предан был всем животом своим. Не заслужил я твоей немилости и такого позора. В псарях никто из Воронцовых не хаживал! Воронцовы всегда в государевых палатах сиживали!

– Вот оно что! – усмехнулся царь. – Местом своим дорожишь? Будь по-твоему – останешься в моих палатах. Не хочешь быть псарем – будешь скоморохом! Небось научился в Стекольне, как государя своего на посмех выставлять, – вот и покажешь нам всем свои штукарства.

По знаку царя вошел молодой опричник. Каждый шаг его сопровождался веселеньким перезвоном, потому что юнец нес шутовское платье, сплошь увешанное бубенчиками и звонцами. Ухмыляясь во весь рот, он приблизился к боярину.

Мгновение тот ошеломленно смотрел на шутовской наряд, а потом с незнаемой прежде прытью вскочил, забился в угол и, выхватив кинжал, выставил его перед собой:

– Не подходи! Убью!

– Не убьешь, – приветливо сказал Иван Васильевич, принимая у опричника скоморошье платье и приближаясь к боярину. – Я сам тебя наряжу.

Никита Иванович затравленно смотрел на царя. Он не сомневался, что царь на все пойдет, только бы его опозорить. Воронцов давно был при дворе и не мог не помнить участи, которая постигла Василия Захарьина, которого обрядили шутом и затравили медведями, даром что он был родственником самой царицы Анастасии, не мог не помнить смерть Михаила Петровича Репнина, которому предложили надеть шутовскую личину. И вот теперь настал его черед…

Сам про себя он знал, что царь имел право быть им недовольным. Чего греха таить – не мог он себя переломить, не мог заставить себя, русского боярина, кланяться надменным шведам, которые смотрели на него сверху вниз, как на дикаря какого… в точности как русские смотрят на луговую черемису! А для царя боярская гордость – пустая гордыня, ничто, прах, мусор, он ненавидит бояр, пойдет на все, чтобы опозорить еще одного, не понимая того, что вековая честь – дороже жизни. Да нет, он все понимает… оттого и страшен!

– Не дам Воронцовых на поругание! – крикнул Никита Иванович, осеняя себя торопливым, неловким крестом, потому что в правой руке его был зажат кинжал. – Прости меня, Господи!

Нелепо размахнувшись, он ударил себя под левую грудь, и хоть было на старика, по обычаю, навздевано множество тяжелых, золоченых, подбитых мехом одеяний, острие кинжала прорвало их все и угодило в самое сердце.

Несколько мгновений царь молча смотрел на дергающееся тело, потом пожал плечами и сказал:

– Ну, Малюта, тебе работенки убыло. А то возился бы с этим изменником…

Это было давно. Про Екатерину Ягеллонку государь забыл напрочь, однако с некоторых пор возникло у него новое и неодолимое желание: вступить в брак с самой Елизаветой Английской! Не то чтобы он к ней сватался впрямую… но в переписке их порою сквозило нечто почти любовное. Они даже ругались иногда, как не поладившие любовники! Елизавета волновала царево воображение своей отдаленностью, загадочностью, недоступностью и рыжими волосами. К рыжим он всегда испытывал особое пристрастие. Однако в глубине души понимал, что эту «королеву-девственницу» вряд ли загонишь в терем и усадишь за пяльцы. С ней хлопот не оберешься! Лукавые, игривые письма – это одно, а жизнь – совсем другое.

Что касается чувств английской королевы… Ну какие у нее могли быть чувства к могущественному царю, владевшему огромной державой, по сравнению с которой Англия была не более чем жалким островком, – вдобавок неуклонно расширявшим свои владения на восток, не боявшимся огромной Сибири? Именно в это время отряды казаков перешли Каменный пояс и неудержимо расширяли границы России – к радости государя. Елизавета прекрасно понимала, что Иоанн грезит не о ней – ему нужна новая земля. Казань, Астрахань, Ливония, Урал, Сибирь… Англия… звено в цепочке его могущества! Если уж она отказала любимому Роберту Дадли, лорду Лестеру, своему шталмейстеру, и нелюбимому, но очень опасному Филиппу Испанскому, только бы не утратить ни грана своей королевской власти и преданности английских протестантов, то неужто согласится поступиться всем этим ради сомнительной славы зваться московской царицею и сидеть взаперти, как все жены Иоанна?! Ей нужна Россия – как огромная, почти не освоенная иноземными купцами земля, что сулило англичанам огромные торговые выгоды, если вести дело по-умному и добиться крупных привилегий. Елизавета стремилась прежде всего к этому, однако она была слишком женщина, чтобы не пококетничать с этим русским царем как с мужчиной…

Вот так они оба и играли друг с другом в кошки-мышки, причем каждый был убежден, что кошка – именно он (она), а соперник – мышка.

В конце концов игра надоела Грозному, и он заговорил иначе: поинтересовался у Елизаветы, нет ли у нее родственницы на выданье, которую он мог бы взять за себя. Дело пока ограничивалось подходами, вежливыми расспросами и недомолвками – прежде чем ответить что-то определенное, ушлая англичанка потребовала отдать ее державе монополию на всю торговлю в землях русских. Вдобавок в дело вмешался сам Господь Бог. Прибывший с ответом королевы англичанин Дэниэл Сильвестр находился еще в Холмогорах и готовился облачиться в самые пышные одеяния, чтобы торжественно двинуться в Москву. Портной, работавший на него, доставил новый желтый атласный камзол в верхнюю комнату Английского торгового двора и примерил на заказчика. Тот остался вполне доволен и щедро заплатил портному, но едва мастер ушел, как разразилась гроза. В окно комнаты, где находился английский посланец, влетела шаровая молния и убила Сильвестра насмерть. Были убиты также его слуга и собака, а мебель, письма – все сгорело, вся комната выгорела дотла. Когда государь узнал об этом, он был сильно поражен и сказал: «Да будет воля Божья!» – и на время оставил мысли о жене-англичанке. А потом вернулся к ним снова… И тут-то Бельский понял: если не хочет остаться на бобах, пора подсуетиться. Что он и сделал весьма успешно, сосватав государю красавицу Марью Нагую.

* * *

Последним законным венчанием Ивана Грозного было венчание с Анной Колтовской. И все же поп непременно освящал своим благословением каждый его последующий брак, ибо Ивану было жизненно важно слышать великолепные слова древнего обряда, означающие для него прежде всего отпущение грехов и вступление в новую жизнь. Поп Никита… тот самый Никита, который вызвал некогда бурное неудовольствие «ведьминой дочки» Аннушки Васильчиковой и был за то мгновенно отомщен, а потом брал разрешительную молитву на сожительство с Василисой Мелентьевой, снова пригодился государю и свершил обряд венчания. За это время Никита поднаторел в своем священническом деле, уже никто не мог бы сказать, что он «круг ракитова куста венчает», и многочисленные гости остались вполне довольны благолепием и протяженностью обряда. Посаженым отцом жениха был его сын Федор, посаженой матерью – сноха Ирина. Другой сын, Иван Иванович, был у отца тысяцким. Он со странным, то ли надменным, то ли недовольным выражением поглядывал на новую мачеху. Впрочем, Иван Иванович вообще имел горделиво-надменный вид, поэтому никто не обращал внимания на его взгляды. Дружками были: со стороны невесты – недавно пожалованный в бояре Борис Годунов, со стороны жениха – князь Василий Иванович Шуйский. И вот наконец над склоненной Марьиной головой прочли молитву, туго заплели ей косы, возложили царицын бабий убор. Новая, странная жизнь началась для нее!

Она повиновалась отцу безропотно – и в голову не пришло бы противиться. К тому же, льстило заискивание, с которым на нее начала поглядывать родня сразу же, как свершилось сватовство. Марьюшка понимала, что именно ей обязана семья прекращением опалы и возвышением. А ведь дело с соседом Феофаном совсем уже было слажено, еще какой-то месячишко – и быть ей захудалой боярыней Крамской. Нет, уж всяко лучше, наверное, царицею, хоть жених и слывет извергом. И пусть за зверя-изувера, чем сидеть в вековухах или перебиваться с хлеба на квас.

Не одна птичка-бабочка летела на огонек тщеславия, подобно Марьюшке, не одна сожгла свои крылышки, поняв, что быть царицею – это прежде всего обречь себя на невыносимую скуку.

Никакой радости, никакой утехи! Хоть невелика была ее воля девичья у строгого батюшки и ворчливой матушки, а все же вольнее было. Бывало, в церковь сходит, на людей поглядит, себя покажет… Марьюшка любила в церковь ходить и числилась у родни богомолкою, хотя больше всего привлекала ее радость посмотреть на другие лица, на других людей, не то что эти, домашние, приевшиеся. А теперь даже в церкви стоит она на отдельной половине, словно отверженная или заразная, и даже в поездке на богомолье нет никакой радости.

Вскоре после свадьбы царь повез ее в Троицкую лавру – поклониться мощам преподобного Сергия. Но это только говорится так – «царь повез ее…». Муж уехал вперед, а царица, как того требовал обычай, – часа на три позже. В ее нарядной, расписной, устланной подушками да мехами колымаге все окошки и дверцы были крепко затворены, а сидевшая рядом ближняя боярыня нарочно старалась еще плотнее задернуть занавески. Нету-де для царицы больше позору, коли ее случайный человек увидит, тем паче – по пути на богомолье!

Лишь когда колымага выехала на большую дорогу и Александрова слобода осталась далеко позади, Марьюшка решилась отогнуть краешек занавески. Боярыня Сицкая сердито подобрала и без того тонкие губы, но не решилась упрекнуть своевольную государыню.

Ого, сколько нищих брело обочь дороги! Зная, что перед ними царицын поезд, они обступили колымагу и принялись просить милостыню. Тут уж Сицкой пришлось умолкнуть: Марьюшка бросала и бросала в окошко деньги щедрою рукой. Как же сладко было слышать слезливые, благодарные выкрики нищих, называвших ее благодетельницей, заступницей, матушкой-царицею! Она готова была давать еще и еще, да деньги милостынные иссякли, а ведь впереди была еще лавра, где своих нищих – не счесть.

Боярыня Сицкая ворчала, а Марьюшка со слабой улыбкою смотрела в щелочку на осеннюю грязь, на голые деревья, на серое дождливое небо. «Меня запомнят как самую добрую государыню, – думала она, не слушая боярыню. – Даже добрее Анастасии! Марью Темрюковну помнят потому, что была злая, Марфу – за несчастье, Анну Колтовскую – за постриг, Анну Васильчикову вообще не помнят, ну а меня будут чтить как самую милосердную и христолюбивую из всех цариц!»

Ее мысль благоразумно перескочила через две таинственные фигуры ближайших предшественниц – Василису Мелентьеву и Марью Долгорукую, однако настроение все равно испортилось. И последующее богомолье его не исправило.

Было уже совсем темно, когда приехали в монастырь. Келья, приготовленная для царицы, была заранее огорожена досками, так что и монастырь из нее не разглядишь.

– Так и прежние государыни езживали, – нравоучительно молвила старшая боярыня. – И ничего с ними не сделалось. Так оно, матушка, спокойнее, – добавила она, не сдержав ухмылки оттого, что вынуждена шестнадцатилетнюю девушку звать матушкою, – глазливый человек тебя не увидит и лиха никакого не учинится.

В церкви ее тоже усиленно берегли от сглаза: по сторонам царицы стояли боярыни и загораживали ее красными сукнами. И ни епископ, ни монахи не подошли даже близко к молодой женщине. А сколько она выложила денег на вклады в монастырь, на обеды и меды, на денежные подарки братии – но все это, сидя за досками, все через прислужниц своих. Конечно, ей сказали, что монахи были ой как благодарны. Да ей-то что с того, коли она их даже не видела!

Потом уже боярыня Сицкая по секрету сказала молоденькой государыне, что ее содержат с особенной строгостью. Сам царь отдал такое приказание, полагая, что предшественницы ее имели слишком много воли, а потому и довели себя до беды. Даже ближним боярыням и боярышням не велено было слишком уж много с царицею разговаривать, большую часть времени ей предстояло проводить в одиночестве.

НОЧЬ

Боже мой, одна, одна, всегда одна! Сядет за пяльцы, вроде бы увлечется работою, начнет подбирать шелка разных цветов и катушки с золотой и серебряной нитью для одеяния преподобного Сергия – молодая царица дала обет вышить пелену на гроб святого, – но никакая работа не в радость, если о ней не с кем поговорить. Выйдет в светлицу – полсотни вышивальщиц тотчас вскакивают из-за пялец и падают в ноги. Поначалу это тешило тщеславие молодой царицы и забавляло ее, потом стало злить. Сколько раз ни войдет, они кувыркаются, как нанятые!

Она проходила меж рядов, и глаза разбегались при виде творимой здесь красоты. Лики ангелов и святых расшиты шелком тельного цвета – тонким-тонким, чуть не в волосок, и как расшиты! Чудится, живые лица постников глядят строгими очами, шевелятся бескровные губы и шепчут: «Да молчит всякая плоть!»

Эти слова Марьюшка прочла на кайме одной из церковных пелен, вышитых еще сто лет назад, при Софье Фоминичне Палеолог. В Троицкой лавре и прочла. Только тогда она еще не понимала, что это значит, – не успела понять. Но чем больше дней ее замужества проходило, тем яснее становилось Марьюшке, сколько боли навеки запечатлела неведомая вышивальщица. «Да молчит всякая плоть…»

В первую брачную ночь ее так трясло от страха, что запомнила только этот страх и боль. Не то чтобы она чувствовала отвращение к мужу… Скромница, выросшая в беспрекословном послушании воле отца, Марьюшка не заглядывалась на молодых красавцев. Но все же осмелилась – заикнулась, что жених ей в дедушки годится. Отец рассердился:

– Да что такое молодость? Что такое красота? Кто силен и славен, тот и молод. Кто могуч и богат, тот и красив.

Ну и, само собой, старинное русское, непременное:

– Стерпится – слюбится.

Не слюбилось…

Нетерпеливые ласки старого мужа не заставили Марьюшку желать их снова и снова, однако тело ее пробудилось для плотской любви. Почти с ужасом ощущала она, что ежевечерне ждет прихода этого пугающего, чужого ей человека к себе на ложе, однако стоит ощутить рядом с собой его сухощавое, всегда лихорадочно-горячее тело, как в ней все словно бы замирает и замерзает, она судорожно сжимает ноги и мечтает лишь о том, чтобы эта пытка поскорее прекратилась. И ее страх отнюдь не распалял его – наоборот, злил, раздражал. Царь не хотел насиловать свою молодую жену, он ждал от нее ласки, любовной готовности… а это пусть тихое, пусть скрытное, сквозь слезы, но такое отчаянное сопротивление снова и снова подтверждало: он совершил страшную ошибку, прельстившись юной красотой девочки, которая годилась ему в дочери. Наложница… он приобрел только очередную наложницу! Ничего не значат ни для нее, ни для него те высокие, великолепные слова, которые всегда казались ему святыми, с тех самых пор, как он впервые услышал их, стоя рядом с Анастасией:

– Днесь таинством церкви соединены вы навеки, да вместе поклоняетесь Всевышнему и живете в добродетели; а добродетель ваша есть правда и милость. Государь! Люби и чти супругу, а ты, христолюбивая царица, повинуйся ему. Как святой крест – глава церкви, так муж – глава жены. Исполняя усердно все заповеди божественные, узрите благо и мир!..

Ну и где они, те мир и благо? Равнодушное, чужое тело принимает его, но что творится в сердце и голове его молодой жены, Иван Васильевич никак не может постигнуть. Вот уж что-что, а равнодушными он никогда не оставлял своих женщин, да и они его. Одна Василиса чего стоила! Он не любил вспоминать об этой изменнице и прелюбодейке, однако мысли о ней возбуждали пресыщенную, усталую плоть. Снова и снова набрасывался на послушно распростертое тело молодой жены и, получив, наконец, желанное, уходил, оставляя ее точить слезы в подушку, метаться в пуховиках и твердить, как заклинание: «Да молчит всякая плоть!»

Постепенно муж и вовсе перестал навещать Марьюшкину опочивальню. Забыл ее государь, совсем забыл, и родные забыли – никто не навестит царицу. Дальние родственники Нагих, которых удалось пристроить при дворе, начали обиженно коситься на Марьюшку. У них одно на уме: сыщи место для того или другого, замолви перед государем словечко. А как замолвить, если государь к ней глаз не кажет? Опять одна – и днем, и ночью. Старые боярыни, те, что давно служат при дворе, всяких цариц видели-перевидели, и хоть говорят Марьюшке льстивые речи, не раз замечала она злорадные взгляды старух. Небось думают: «Быстро же надоела она государю! Недолго, видать, Нагим от сладкого пирога откусывать, того и гляди, загремит молодка в монастырь… небось в Тихвинский, к Колтовской отвезут!»

Старшая боярыня Сицкая больше всех невзлюбила царицу – с той самой минуты, как вместо ее племянника был назначен в Посольский приказ брат Марьи Нагой. И теперь, стоило ей застать молодую женщину в задумчивости, особенно тягучими осенними вечерами, когда меркнут, догорая, восковые свечи в высоких подсвечниках, а ветер уныло воет за плотно прикрытыми ставнями, еще усугубляя тоску, как боярыня злорадно начинала вспоминать ее предшественниц, которые тоже были избраны за красоту, но не удалось, не удалось им удержать любовь государеву! Как заведет страшные рассказы… словно и не видит, что у молодой царицы уже слезы в глазах стоят от страха и тоски.

В монастырь! Неужели ее отправят в монастырь?!

Она зажимала сердце ладонью и втихомолку молилась, чтобы у Сицкой язык отсох. Приказать ей замолчать и явить свой страх не позволяла гордость. Терпела и думала, что теперь, кажется, понимает, почему ее грозный супруг так ненавидел старинное боярство…

Потом Сицкая, насладившись молчаливыми страданиями царицы, спохватывалась:

– Ой, заболталась я. Что ж ты не остановишь меня, старую, матушка? Спать давно пора, спокойной тебе ноченьки!

И уйдет, втихомолку похохатывая, довольнехонькая, словно наелась сладостей.

Время еще раннее, сон нейдет. Но делать нечего, нечего, тоска… Марьюшка заберется на высокое ложе, отпустит девку-постельницу и лежит, точит в подушку слезы, думая, что все могло быть иначе, если б царь оказался молод… В самом деле, лучше бы ее не за самого государя просватали, а за его старшего сына. Иван Иванович недавно женился в третий раз. Какая жалость, что раньше не надумал… Ведь Марьюшка куда краше, чем его невеста Елена Шереметева – худощавая, смуглая, а глаза ее черные – наверняка недобрые глаза! Но Шереметева уже беременна, а она, Марьюшка, все еще порожней ходит, хотя минуло два года со дня ее свадьбы.

Ребенок! Если бы у нее родился ребенок, нечего было бы бояться монастыря. Как бы ни сделался хладен к ней государь, он не посмеет отправить в затвор монастырский мать царевича. Даже он, которому закон не писан, – не посмеет! Почему же она никак не может зачать? Ведь уже другой год замужем! И не оттого ли государь бросил к ней хаживать, что убедился в ее неспособности к деторождению?

Теперь она верила во все долетавшие прежде и казавшиеся неправдоподобными слухи, будто царь снарядил посольство в Англию: снова начал искать невесту за морями. И кто решится отказать могучему царю московскому?!

Тогда – все, конец. Тогда дела ее совсем плохи… может быть, сейчас, в эту самую минуту, муж ее обдумывает, когда именно послать бесплодную, опостылевшую, ненужную больше жену в монастырь!

Марьюшка стиснула руки на груди, вглядываясь в темноту, рассеянную слабым светом лампадки. Ей уже давно слышались какие-то странные шорохи за дверью, но она не обращала внимания, думала, что чудится, однако теперь пол явно скрипнул, как будто под ногами нетерпеливо топтавшегося человека.

Может, девка-придверница бродит по сеням, наскучив сидеть на лавке? Ну конечно, она! Кто там нынче, Сонька или Феня? Не вспомнить – все они на одно лицо, все льстиво улыбаются и потупляют лживые глазки.

– Сонька! – окликнула молодая царица нетвердым голосом. – Сонь, а ну войди!

Дверь оставалась затворенной, заспанная рожица придверницы не возникла меж створок, не вопросила, позевывая:

– Чего изволишь, матушка?

Тишина, тишина… однако слабое поскрипывание половиц слышится все отчетливее. Может быть, это потрескивают сухие доски? За лето и осень напитались сыростью, а теперь высыхают в тепле натопленных печек – и скрипят на разные голоса?

Она уговаривала себя лечь, успокоиться, но не могла. Твердила, что это все чудится, но страх – плохой утешитель.

Чуть слышный шорох казался преувеличенно громким. Уже мерещилось, что за дверьми снуют туда-сюда не один человек, а несколько. Вконец потеряв терпение, Марьюшка резко соскочила с постели. Надо поглядеть, что там такое, а то покоя не знать! Пробежала несколько шагов к двери – и замерла босая на медвежьей шкуре, брошенной поверх ковров. Из-под двери несло сквозняком по ногам, но она этого не чуяла, пригвожденная к полу страшной догадкой.

Да ведь это топчутся за дверью те, кого послал к ней государь! Он окончательно разочаровался в жене и решил избавиться от нее именно нынче ночью. Под покровом темноты ее выволокут из дворца, завернутую в шубы, с кляпом во рту, швырнут в телегу – и по расквашенной осенними дождями дороге вывезут из Александровой слободы в безвестность и стужу далекой монастырской кельи. И никто не увидит, не узнает, не подаст помощи. Слобода спит, темны все окна, темно, маслянисто плещется вода в еще не замерзшем озере и речке Серой, известных изобилием рыбы…

Из Марьюшкина горла вырвался слабый стон, но она зажала рот и замерла, зажмурясь от новой страшной мысли.

Озеро! Это озеро, которое, как говорят, стало могилой для множества жертв, замученных в подвалах Александровой слободы! Марьюшка ничего толком не знала об этих людях, но одно имя сейчас вспыхнуло перед ее мысленным взором, словно было начертано огненными буквами на затянутой зеленым сукном стене опочивальни.

«Мене, текел, фарес!»[105] – прочел царь Валтасар. «Марья Долгорукая!» – прочла Марья Нагая. И ноги ее подкосились…

… Наутро после свадьбы с Долгорукой государь не отправился, по обычаю, в мыленку с молодой женой, а, хмурый и молчаливый, пошел в приемную палату. Но никто не явился с докладами – не ждали бояре, что прямо с брачного ложа царь ринется заниматься делами. Не обнаружив привычного скопления людей, царь помрачнел еще больше. Ушел в свои покои – и почти тут же по дворцу разнеслась весть: царь с молодой женой уезжают в Александрову слободу немедленно! Этому никто особенно не удивился – государь и так в последнее время засиделся в Москве. Бояре и ближние государевы люди тоже приказывали закладывать коней и мчаться по санному следу в слободу.

Марья Долгорукая тоже вышла из опочивальни грустная и даже заплаканная, однако в дороге развеялась и теперь с любопытством оглядывалась: не боясь морозного дня, по обочинам дороги стоял народ, чествуя царя с молодой женой. Однако государя, по всему видно, это не больно-то радовало, он по-прежнему был мрачнее тучи, и Богдан Бельский, скакавший справа от повозки, подумал, что, похоже, молодая чем-то не угодила мужу.

Он и представить себе не мог, в чем дело!

Вот и слобода. Возки въехали в дворцовую ограду и остановились у крыльца. Грозный что-то шепнул Бельскому и, не обращая внимания на царицу, скрылся во дворце. Марья шла за ним, испуганная и обиженная, а побледневший Богдан Яковлевич передал дворне непонятное царево приказание: вырубить на еще не совсем окрепшем покрове озера огромную полынью.

Рыбу царь собрался ловить на второй день после венчания, что ли? Десятки недоумевающих людей с пешнями и ломами вышли на лед и принялись откалывать мелкое, сверкающее крошево. Впрочем, причудам государя давно уже перестали дивиться.

Уже близились сумерки, когда примерно треть пруда была очищена ото льда, и наблюдавший за работами Богдан Бельский велел всем долбильщикам уходить. Пешая и конная стража окружила пруд, однако за их спинами толпилось множество любопытных. Всех изумляли размеры полыньи. Что ж за рыбища гигантская завелась в озере, что ее надо будет тягать сквозь такую полыньищу? Не иначе, сама чудо-юдо рыба-кит неведомым путем заплыла сюда из своего моря-окияна! А как же государь ее тягать станет? На уду либо сеткою? Один или с помощниками? Над толпой народа, обменивавшегося шуточками, курился парок. Курилась и полынья, возле которой, на берегу, поставили просторное кресло. Однако оно пока что оставалось пустым.

Уже почти стемнело, когда собравшийся люд дождался потехи. Распахнулись ворота дворца, и оттуда показалось странное шествие. Впереди шел сам царь. За ним тащились пошевни, на которых лежала молодая царица. Она то ли спала непробудным сном, то ли была без памяти, однако сразу было заметно, что тело ее привязано к саням веревками.

Иван Васильевич повернулся к собравшимся, и люди, видевшие его еще днем, поразились, как состарилось и почернело за эти несколько часов его лицо.

– Православные! – крикнул он нетвердым голосом, с трудом выговаривая слова. – Нигде на невест такого обманства нету, яко в Московском государстве! Долгоруковы-изменники обманули своего государя, повенчали на княжне Марье, а она не соблюла себя в девстве, мне же о том ведомо не было. Так пусть свершится над ней воля Божия!

Лошадь, подхлестываемая со всех сторон, дотащилась до края полыньи и встала, упираясь.

– Отпрягите ее, – велел Иван Васильевич, страдальчески морщась. – За что губить тварь безвинную…

Конягу выпрягли и отвели подальше, а потом стражники молча и деловито, без лишних разговоров, столкнули пошевни с привязанной к ним Марьей в полынью.

Собравшиеся обмерли. Кое-кто начал снимать шапки и креститься, заголосила какая-то баба, но остальные стояли молча и недвижимо, словно не верили случившемуся. Все зачарованно глядели в полынью, где ходила волна и клубились пузыри.

Наконец вода успокоилась. Царь снял шапку, перекрестился:

– Вот и свершилась воля Божия! – поклонился народу и, не обмолвившись более ни словом, побрел во дворец.

Вечером того же дня состоялась заупокойная служба, которую вел сам царь, – совсем как в старые времена опричнины.

На другой день прибыл гонец из Москвы с вестью, что князь Петр Долгорукий, за которым пришла стража, был найден мертвым на пороге своего дома: заколотым. Никто не знал, то ли сам Петр покончил с собой от страха, то ли настигла его грозная месть.

Конечно, ничего особенного в самой обиде и злобе государевой не было: извека ведется, что на родителей обгулявшихся невест надевают хомут и с позором гоняют по улицам, а саму молодую бьют до тех пор, пока тело не сделается черным, будто земля. Священник заставляет ее трижды проползти вокруг церкви на коленях, чтобы хоть как-то искупить неискупимый грех. В самом убийстве своей тезки Марья Нагая, если совсем честно признаться, не видела ничего особенного: муж властен в жизни и смерти жены своей. Однако утопить в озере… в том самом озере, где ловят рыбу жители Александровой слободы!

Конечно, к царскому столу всякую сорную мелочь не подавали, осетрину и стерлядку везли с Волги, иногда из самой Астрахани, а если приходило желание отведать карасей в сметане, ходили за ними по лесным мелководным озеркам, однако сейчас Марьюшка не могла думать здраво: ей чудилось, будто нынче же на ужин она ела рыбу, выловленную в страшном озере, – рыбу, разжиревшую на человеческой плоти.

И вот сейчас те люди, что толпятся за дверью, ворвутся в ее опочивальню, навалятся, скрутят… но увезут не в монастырь. Плеснет в ночи темная, маслянистая вода озера, всплывет на поверхность несколько пузырей, а через месяц-другой новая царица, новая утеха Грозного, будет есть на ужин жирную рыбку, объедавшую плоть с костей бывшей государыни Марьи Нагой!

Ослепленный жутью рассудок перестал повиноваться. Марьюшка метнулась куда-то – она сама не понимала, только бы подальше от угрожающей темноты и шелеста осторожных шагов. Выскочила в противоположную дверь, пронеслась через пустую светлицу, сшибая по пути наставленные тут и там вышивальные станки с пяльцами, забилась о стену в тщетных поисках выхода, рванула наконец дверь – и с разбегу налетела на человека, неподвижно стоящего в сенях.

Господи! Да она сама влетела в ловушку!

Ноги у Марьюшки ослабели, и она без чувств повалилась бы на пол, когда б чьи-то руки не подхватили ее.

Постепенно сквозь полубеспамятство оцепеняющего ужаса начали пробиваться некоторые ощущения. Марьюшка чувствовала, что ее куда-то несут – не волокут злобно, как обреченную на убой животину, а именно несут: бережно и осторожно. Голова ее лежала на чьем-то плече, и Марьюшка ощущала слабый запах мужского тела. Ростом и дородством Бог ее не обидел, однако же незнакомец нес ее с такой легкостью, словно она была не тяжелее лебяжьего перышка. И так хорошо, так сладко сделалось ей вдруг в этих сильных руках, что захотелось вечно качаться в них, словно дитяти в люльке. Она прильнула к груди незнакомца крепче – и вдруг вспомнила свой страх, вспомнила бегство, забилась, вырываясь, замахала руками, пытаясь ударить…

– Тише, милая, – шепнул ей в ухо незнакомый голос, и от этого ласкового шепота, от теплого дыхания дрожь пробрала Марьюшкино тело. Но это была совсем иная дрожь, и ни тени страха в ней уже не было.

Незнакомец еще шел некоторое время, но вот наконец остановился, затем сел, умостив Марьюшку себе на колени и слегка покачивая ее, будто малое дитятко.

Он ничего не говорил, только дышал тяжело, как после долгого бега, и, когда дыхание его касалось Марьюшкиной кожи, ее снова начинал бить озноб.

Она заставила себя приоткрыть глаза и увидела, что ее принесли обратно в опочивальню. Человек, державший ее на руках, сидел на краешке ложа, и лампадка едва-едва освещала его голову с темными, мягко вьющимися волосами. Продолжая прижиматься к его груди, Марьюшка снизу вглядывалась в это полускрытое тьмой лицо, окаймленное небольшой, тщательно подстриженной бородкой, с чуть впалыми щеками, горбатым носом и полуприкрытыми глазами. Казалось, незнакомец о чем-то задумался – так глубоко, что забыл обо всем на свете. А может, и вовсе задремал? Нет, у спящих не колотится так бурно сердце – каждый толчок его отдается в Марьюшкиной груди.

И вдруг – словно каленым железом коснулись тела – она узнала этого человека. Со сдавленным криком спорхнула с его колен и метнулась в угол опочивальни, стягивая на груди распахнувшуюся рубаху и с новым приливом ужаса глядя на царева сына Ивана.

Своего пасынка.

Понадобилось довольно много времени, прежде чем Марьюшка смогла исторгнуть хоть слово из пересохшего горла:

– Что ты здесь делаешь?

Голос ее был чуть слышен, однако Иван вздрогнул, словно от громового оклика:

– Тебя вот принес. А ты что в сенях делала? Куда бежала – в одной рубахе да босиком?

Марьюшка стыдливо взглянула на свои ноги и постаралась поглубже упрятать пальцы в густую, теплую шерсть одной из медвежьих шкур, там и сям набросанных по полу опочивальни.

– Мне почудилось…

Она осеклась.

– Что? Домовой шалил?

Наверное, так Иван разговаривал бы с ребенком, однако сейчас эта ласковая насмешка почему-то не умилила, а взбесила Марьюшку.

– Сам ты домовой, коли невесть где шарашишься! Кто-то топтался под моей дверью, я слышала, как скрипел пол!

Иван сорвался с места, выхватил из-за пояса кинжал и вихрем пролетел через опочивальню. С силой толкнул дверь и выскочил в переднюю комнату. Марьюшка слышала звук его шагов, доносившийся оттуда, потом удалившийся в сени, но вот царевич вернулся, и проблеснула в темноте его улыбка:

– Ни души, даже придверницы твоей нету. Небось прикорнула где-нибудь в укромном уголке. Взгреть надо девку! И в сенях никого, только у перехода в большие покои стража стоит. Почудилось тебе.

– Не почудилось! – упрямо сказала Марьюшка, чувствуя, как глаза наливаются слезами, а в душу вновь заползает страх. – Они были здесь, а когда ты появился, ушли.

– Они – кто? – мягко спросил Иван. – Из леса лешие, из воды водяные? Черти-бесы?

– Они… они хотели забрать меня, увезти!

Марьюшка не могла вынести этой его недоверчивой усмешки. Да неужели на всем свете не сыскать человека, который пожалел бы ее, понял бы ее страхи?

Кинулась к Ивану и рухнула перед ним на колени так внезапно, что он даже отпрянул.

– Скажи отцу… – забормотала, простирая руки. – Умоли его… за что меня? Не за что! Только пусть не отсылает меня в монастырь, пусть не бросает в озеро. Не хочу, не надо!..

Она обхватила ноги Ивана и припала губами к мягким сафьяновым сапожкам. Слезы хлынули из глаз – все слезы, которые накопились за год ее жизни во дворце. Все горести выливались из ее сердца вместе с этими слезами и горячечными словами:

– Скажи отцу! Я вся в его воле, вышла за него девою непорочною, а он, старец, не спит со мною, не ходит ко мне, а ходил бы, так, может, я и затяжелела бы уже. Матушка моя шестерых родила, седьмым померла, пусть он дурного не думает – я тоже рожу!

И вдруг Марьюшка похолодела. Что же она несет, неразумная? Кому – сыну своего супруга! – выбалтывает все, что накипело на сердце! Кому – наследному царевичу! – высказывает, что хотела бы родить его соперника! Пусть Иван Иванович и назначен сейчас преемником отцова престола, однако разве не бывало так, что права старшего сына ущемлялись в угоду младшему, бесправному, но любимому? Вспомнить хотя бы не остывшую еще в памяти народной тяжбу меж отцом Ивана Васильевича Грозного, Василием, и его старшим братом Иваном Молодым, а потом сыном этого Ивана Дмитрием? Кровавое было дело… как и всякое дело о престолонаследии. Иван Иванович небось знает, каков неровен, непостоянен нрав его батюшки, он сто раз соломки подстелит, чтобы не запнуться на пути к трону.

Что знала Марья о царевиче до сей минуты? Необычайно схожий с отцом внешне, он был плотью от плоти его. По слухам, превосходил отца в жесточи. Не зря же был неотступно при царе в новгородском и псковском походах, сам вел сыскное дело Басмановых, Вяземского, Висковатого и прочих, расследовал преступления Бомелия и ни единым словом не вступился за своего дядю и приятеля, Протасия Юрьевича Захарьина, которого среди мнимых или действительных изменников назвал шельмовской лекарь Елисей. Иван Иванович был сластолюбив, как отец, и успел за десяток лет трижды жениться, причем две его супруги уже отправились в монастырь.

Нашла кого просить о милости! Что ему какая-то там шестая, а не то седьмая или даже восьмая отцова женища[106] с ее горючей тоской и мечтами о ребеночке? Да он одним пинком отшвырнет со своего пути или вовсе раздавит!

– Сударь мой, – прошептала Марьюшка дрожащими губами, – не погуби! Будь милостив, пожалей меня, бедную! Прости бабу глупую, ничего отцу не сказывай!

И вдруг почувствовала, что руки царевича подхватили ее и подняли. Лица их сошлись вровень, глаза смотрели в глаза, дыхание смешивалось, и губы были рядом.

– Не говорить отцу? – шепнул Иван. – Ладно, не скажу! Но и ты молчи!

И в следующий миг его рот припал к беспомощно приоткрытому рту Марьи, а еще через мгновение Иван с силой толкнул ее на постель и упал сверху, вдавив в пуховики всей тяжестью.

Дыхание перехватило, и беспамятство начало затягивать разум, как сумерки затягивают свет дня. Всей ее силы – женской, слабой, слезливой – не хватило бы, чтобы отбиться от рук его и тела. Да она и не отбивалась…

В это время темная тень неслышно спорхнула с печи в царицыной светлице, где она таилась до сего времени незамеченной – царевич не догадался заглянуть на печь! – и приблизилась к двери.

Это был невысокий ростом, вдобавок еще и сгорбленный, тщедушный мужчина. Отыскав в дверях щелку, он долго смотрел на биение тел среди пуховиков и одеял, а потом, когда объятия разомкнулись и нечаянные любовники бессильно распростерлись на постели, соглядатай удалился, не особенно заботясь о сохранении тишины, потому что никто из них ничего сейчас не слышал, кроме безумного стука своего сердца.

НАВЕТ

Кажется, никогда еще англичанам не было так привольно в России, как в те годы. Московская английская компания расширялась, тесня немецкие торговые дворы: это была хоть не полная монополия, на которой настаивала королева Елизавета, но очень близко к тому. Представитель компании Джером Горсей был вхож к государю и пользовался его особым доверием, особенно с тех пор, как привел в Россию три судна, нагруженных свинцом, медью, селитрой, серой, порохом – боевым припасом, необходимым для грядущей войны с Баторием.

Горсей любил бывать при дворе. Его не смущало, что здесь его называли на московский лад Еремеем, а царь и вовсе кликал запросто Ерёмой. Здесь он, скромный торговый агент, а на самом деле шпион, потому что в те времена шпионами, кажется, были все, кто попадал в чужое государство, чувствовал, что чрезвычайно близок к исполнению задачи, поставленной перед ним обожаемой королевой: завладеть душой и сердцем царя московского, стать для него ближайшим, довереннейшим человеком, поистине наперсником.

А почему бы и нет? Разве не он, Джером Горсей, доставил в Англию секретное письмо царя, упакованное во флягу с водкой и настолько пропитавшееся спиртовым запахом, что королева даже решила, принимая письмо, будто посланец пьян, и немало веселилась потом, узнав правду? Разве не Горсей привел в русскую бухту Святого Николая те корабли с важным военным грузом? Разве не он, в конце концов, сообщил московскому царю сведения, которые и составляли самый важный «груз», ради которых, строго говоря, он и возил тайное письмо: есть у английской королевы родственница, которая вполне может стать московской царицею. Это Мария Гастингс, дочь лорда Генри, пэра Гантингтона, герцога Титунского. Ее бабка приходилась двоюродной сестрой королеве.

Однако тут фортуна отвернулась от Горсея. Уже по приезде в Москву выяснилось, что сообщить все эти интересные сведения царю поручено не ему, а лекарю Джеку Робертсу, которого Горсей привез с собою. Робертс был немедленно обласкан государем, зачислен в царев лекарский чин и начал называться на русский лад Романом Елизарьевым. Теперь всеми хлопотами в связи с грядущим сватовством ведал именно он. Именно Робертс-Елизарьев отъехал обратно в Лондон вместе с московским посланником Федором Писемским, который должен был добиться у королевы позволения повидать «Титунскую княжну». Послу предстояло хорошенько разглядеть Марию Гастингс: красавица ли она, высока ли ростом, дородна ли телом. Писемскому приказывалось привезти портрет англичанки и точную мерку ее тела, записанную на бумагу: сколько аршин[107] росту, сколько пядей в грудях и бедрах, какова ладонь и ножка. Иван Васильевич предвидел, что посланнику могут быть заданы «неудобные вопросы», например, почему во дворце живет какая-то женщина, которая считается женой московского царя? У Писемского загодя были готовы ответы на них: «Государь-де взял за себя боярскую дочь, не по себе, неровню. А буде королевина племянница дородна, и государь наш свою оставя, сговорит за королевину племянницу».

Царю очень хотелось, чтоб Мария Гастингс оказалась «дородна»! Себе, как жениху, он прибавлял весу следующим обещанием: в случае его смерти английской супруге будет оставлено особое наследство.

Итак, Робертс с Писемским отбыли в Лондон, а Горсею пришлось распрощаться с мыслями об интимном доверии государя и заняться торговыми делами Московской английской компании. И все-таки он довольно часто бывал при дворе – правда, не у царя, а у близкого ему человека, боярина Бориса Федоровича Годунова.

Годунов уже давно привлекал англичан. Доходили смутные, почти ничем не подтвержденные слухи, будто именно благодаря ему сверзился со своих высей лукавый иезуит, немец Бомелий, которого все англичане в Москве давно ненавидели – в основном, завидуя тому огромном влиянию, которое он имел на русского царя. Пусть это были одни только слухи – они прибавляли Годунову немало обаяния в глазах Горсея! К тому же, молодой (Годунову недавно исполнилось тридцать лет) боярин был лишен привычной русской спеси и чванства, он не смотрел на англичан сверху вниз, правда, никогда и не заискивал перед ними и даже пытался выучить чужой язык, что было уж вовсе дико для прочих русских вельмож.

При этом Горсею часто казалось, что этот гостеприимный, добродушный и дружелюбный человек не просто радуется интересному и полезному знакомству (Годунов успешно вкладывал деньги в иноземную торговлю и умудрялся иметь долю прибыли в английских торговых домах для себя лично, а не только для государя московского), но и преследует еще какие-то свои, пока еще загадочные цели.

Да Бог с ним. Нет ничего тайного, что не стало бы явным, и Горсею когда-нибудь удастся выяснить, что за сила движет Годуновым. А пока он искал у боярина поддержку против государева сына Ивана: ведь старший царевич был всеми силами против заморского сватовства и видеть не мог англичан, к которым прежде был весьма расположен!

– Конечно, протест принца Иоанна вполне понятен, – говорил Горсей, развалясь в необычайно удобном кресле в большой приемной палате дома Годунова (по слухам, это кресло было доставлено сюда из разгромленного жилища лекаря Бомелия, да и многие предметы роскошного обихода бывшего архиятера оказались здесь!) и омачивая губы в сладкой-пресладкой вишневой наливке, которую бесподобно приготовляла супруга Годунова, Марья Григорьевна. – Ведь это особое наследство для Мэри Гастингс, упомянутое в письме царя к нашей королеве, может означать все, что угодно, вплоть до наследования престола. А это крах всем честолюбивым устремлениям принца!

– Ну что ты, сударь мой, – чуть улыбнулся Годунов. – Думаю, царь предполагает выдать обычный удел своей супруге, буде она останется вдовой. В самом деле – не в монастырь же ее запирать, как у нас ведется. Хоть и ставится государем условие, чтобы она перешла в греческую веру, а все же англичанка англичанкой и останется. Что касается возможного потомства…

– Вы полагаете, сэр, царь может в этом случае пересмотреть вопрос о престолонаследии? – взволнованно спросил Горсей.

Годунов задумчиво поиграл бровями. Глаза его были настолько черны, глубоки и бархатны, что прочесть что-нибудь в них было совершенно невозможно – во всяком случае, Горсею это никогда не удавалось сделать.

– На Руси, тем паче – при дворе нашего монарха возможно все, – сказал с улыбкой Борис Федорович. – Меньше всего я хотел бы, чтобы эти слова мои стали каким-то образом ведомы царевичу Ивану, однако мне достоверно известно, что он опасается соперничества со всякой стороны. Ищет опасность даже там, где ее нет. – Годунов слегка усмехнулся. – Ну разве можно видеть возможного соперника в лице Федора Ивановича? Однако он очень ревниво относится ко всякому доброму слову, которое скажет отец младшему сыну. Я уже не говорю о не зачатых еще детях нашей нынешней царицы и Марии Гастингс! Опасаться их – просто смешно. Однако царевич – прекрасный шахматист, он привык просчитывать свои действия на несколько шагов вперед, вот и подстилает соломки на всех опасных местах, где только может упасть.

Горсей владел русским языком очень прилично, однако ему потребовалось немалое время, чтобы проникнуть в смысл сего витиеватого выражения.

– У вас, сэр, – промолвил наконец Горсей, – имеются основания делать такие выводы?

– Какие выводы? – прищурился Борис Федорович.

– Я имею в виду намерение царевича любыми путями обеспечить за собой… – начал было Горсей – и тут же заметил, как заблестели обычно матовые глаза Годунова.

Англичанин осекся, вовремя спохватившись, что чуть было не сморозил величайшую и весьма опасную глупость.

– Простите, я, очевидно, не совсем понял смысл ваших слов. Русский язык все еще представляет для меня большую трудность.

Годунов снисходительно улыбался:

– Ну что ты, сударь. Я могу только завидовать легкости, с коей ты беседуешь по-нашему. Ах, если бы я мог так же свободно владеть твоим языком!

– Тут очень много означает непрерывное общение, – со знанием дела сообщил Горсей. – Если бы вы, дорогой сэр, очутились в Англии, где никто вокруг вас не говорил бы по-русски, вы, с вашими способностями, в два счета впитали бы в себя нашу речь, подобно тому, как иссушенная зноем земля впитывает влагу.

На самом деле он вовсе не был такого уж высокого мнения о способностях Годунова к иностранным языкам. Но сейчас надо было что-то говорить, непременно говорить, а лесть – лучший предлог, чтобы отвлечь внимание от скользкой дорожки, на которую чуть было не ступил Горсей. И как только позволили приличия, он откланялся, весьма недовольный собой.

Годунов проводил гостя до порога с непроницаемой радушной улыбкою, однако стоило Горсею удалиться, как она сменилась мальчишеской ухмылкой до ушей. Уж кто-кто, а он был собою доволен до чрезвычайности! И хоть прекрасно понимал, что надо быть осторожным, втихомолку пожалел, что ушлый англичанин так быстро спохватился и не удалось продолжить разговор. Нет, Годунов, конечно, ничего не сказал бы, он ведь не безумец… А между тем у него было что сказать в ответ на вопрос: в самом ли деле царевич-наследник идет на все, чтобы обеспечить за собой престол любыми путями?

Еще как идет! И даже больше, чем на все!

* * *

Несколько дней назад верные Годунову люди донесли ему, что царевича видели поздней ночью на половине молодой государыни. Борис изумился было, но все же приказал своему человеку следить за покоями царицы – просто так, на всякий случай, по старинной привычке «тыкать слегою в болотину». Однако первый же вечер слежки принес такую неожиданность, от которой Борис до сих пор не мог оправиться.

Когда Ефимка Поляков, от волнения горбясь сильнее обычного, путаясь в словах и задыхаясь, нашептал ему, как царевич слюбился с молодой государыней, Годунов заставил верного соглядатая поклясться пред иконою, что не лжет. И пока Ефимка бился лбом об пол, бормоча: «Да развались моя утроба на тысячу частей, да лопни мои глаза, ежели лгу!», Борис вспоминал, каким странным взглядом следил тысяцкий Иван за красавицей-невестой на отцовой свадьбе.

Вот те на! А он-то решил, будто царевич возненавидел молодую мачеху! Получается, совсем наоборот!

Но тотчас Борис усмехнулся. Только дурак может подумать, что Иван сделал это с царицею по неодолимой любви. Он сменил трех жен и Бог весть сколько «сударушек», как говорят в народе. Скорее всего, он тоже, как и Годунов, следил за царицей, искал, чем можно опорочить ее перед отцом, который, по всему судя, уже пресытился ею. Вот именно что подстилал соломки – норовил убрать помеху раньше, чем молодая женщина забеременеет и задача осложнится. А потом, когда Марья бросилась к нему, Иван просто воспользовался по-мужски случаем, не совладал с похотью. Годунов знал, сколь циничен и расчетлив царевич, напрочь лишенный возвышенности духа, свойственной его отцу. Или все-таки яблочко недалеко падает от яблоньки? Неужто и вправду возгорелся сердцем на любовь? Запретный плод – он ведь особенно сладок…

Впрочем, побуждения, которые двигали молодым Иваном, не особенно волновали Годунова. В эту минуту он готов был пасть на колени под иконами рядом с Ефимкою и возблагодарить Бога и всех его святых, вновь, не в первый уже раз, доказавших ему, что он – воистину избранный среди прочих, твердо стоит на своей стезе и сам владычествует своей судьбой. В первый раз он ощутил это, когда сковырнул Бомелия. Второй раз – когда на его глазах Бог поразил своим карающим перстом Анхен. А впереди еще…

Борис запаленно перевел дыхание, с трудом отогнав опасные мечты, предаваться которым сейчас было совсем не время, и велел Ефимке подняться с колен.

Тот подлез снизу своей угреватой рожей природного доносителя, причем длинный нос его аж пошевеливался нетерпеливо, чуя поживу:

– Батюшка Борис Федорович, ты уж не обидь меня, сирого, убогого, сам знаешь, что токмо моим ремеслишком живем мы с тятенькой родимым, а уж я, верный раб твой, завсегда тебе отслужу за доброту твою!

– Когда это я тебя обижал? – посунулся чуть в сторону Годунов, чтобы уберечься от брызг слюны, которые вылетали меж щербатых Ефимкиных зубов. – Грех пенять! Лучше скажи, здоровье тятеньки каково? Неужто еще живой, старый хрыч? Ему уже небось лет сто? Или поболее?

– Ну, сто не сто… – протянул Ефимка. – Он сам давно со счету сбился! Да вроде Бог милосерд, намерился наконец-то прибрать моего родителя. Да и то, разве это жизнь? Лежит бревно бревном, ни рукой не двинет, ни ногой, только глазами лупает, ни словечка не молвит, не соображает уже ничего. Коли будешь милостив, боярин, так отпустишь меня нынче в ночь в Москву: хочу при кончине его побывать, а изволит Господь, так и глаза закрыть.

– Неужто помирает старик? – недоверчиво спросил Годунов, и Ефимка закрестился в ответ:

– Помирает, уж который день помирает, а Бог даст – и насовсем помрет.

– Ну-ну, – задумчиво проговорил боярин. – В Москву, значит… что ж, поезжай, коли надобно.

– Спаси Христос, – поклонился в пояс Ефимка, который, несмотря на пакостную свою должность, был необычайно богомолен и словоизвержен – до приторности! – А ты нынче же прямиком к государю, да, батюшка?

– К государю? – глянул исподлобья Борис. – Что, прямо сейчас? Но ведь время уж позднее. Спит поди царь-надёжа!

– Коли спит, так проснется за-ради такой новости! – потирая руки, суетливо приговаривал Ефимка. – Это ж не новость, это чудо что такое! Небось ради нее и со смертного одра восстанешь, не токмо с ложа почивального!

– Ефимка, что-то ты языком молотишь не в меру! – сурово глянул Годунов. – Смотри, по краю ведь ходишь… по самому по краешку!

– Да нешто мы не понимаем? – посерьезнел Поляков. – Чай, не дурковатые какие-нибудь! – Однако глаза его так задорно блестели, так убегали от испытующего взгляда боярина, что Годунов насторожился.

Ефимка был его лучшим соглядатаем, а самым большим его достоинством была молчаливость. Однако картина, увиденная им в царицыной опочивальне, похоже, потрясла его убогое воображение настолько, что видак-заугольник впал в некое опасное умоисступление, бывшее сродни опьянению, когда человек не ведает, что творит, а его язык развязывается. Рано или поздно – это уж Годунов знал по опыту! – такое случается со всеми соглядатаями. Словно бы тайные сведения, которыми они обладают, переполняют некую чашу и начинают безвозбранно расплескиваться по сторонам. А в этом таится большая беда не столько для самого болтуна, ибо даже в самом плохом случае что он может потерять, кроме своей жалкой жизни, сколько для человека, которому он служит, ибо это всегда могущественный, поднявшийся до определенных, порою немалых высот власти человек, и падение его будет напоминать тяжелое свержение камня с вершины горы.

– Ну и ладно! – Годунов поднялся. – Не дурковатый – и слава Богу. Однако ты прав, Ефим Матвеевич. Надобно и в самом деле нынче же доложиться государю, невзирая на час.

Он вышел в сени и приказал клевавшему носом слуге подать шубу – октябрьскими вечерами было уже студено, а промозглые ветры, дувшие в Александровой слободе, имели свойство пронизывать до костей. Ефимка тоже подобрал свой убогонький тулупчик.

– Лошадку дашь, а, боярин милостивый? – спросил заискивающе. – Слыхал, с яма лишь поутру колымага в Москву тронется, а мне бы поскорей… тятеньку чтоб соблюсти…

– Дам лошадь, какой разговор! – кивнул Годунов и приказал позвать к нему Акима.

Ефимка недовольно прищелкнул языком. Аким сей, доверенный слуга и любимый кучер Годунова, статью напоминал медведя и, аки зверь лесной, мог только мычать да рычать, ибо был нем: язык ему урезали в ногайском плену, откуда его несколько лет назад выкупил боярин. То есть молчаливее Акима мог быть только мертвец, а Ефимке до судорог хотелось посудачить. Но тотчас он подумал, что ему, пожалуй, повезло. У Акима ведь урезан только язык, но отнюдь не уши! Внимать-то он способен!

Тайна, обладателем которой стал Поляков, так и распирала его, лишив привычной осторожности. Поскольку он был едва грамотен и о древних грецких мифах слыхом не слыхал, имя царя Мидаса было для него пустым звуком. А между тем сей царь сделался однажды обладателем ослиных ушей, которые старательно прятал под колпаком. Об том знал только цирюльник, и однажды он почувствовал, что точно так же не в силах хранить тайну царя Мидаса, как Ефимка – царицы Марьи. Зная, что за болтовню его ждет секир-башка, цирюльник вырыл ямку и шепнул туда: «У царя Мидаса ослиные уши!» Облегчив сердце, он ушел счастливый, а через малое время из ямки вырос тростник, пастушок вырезал из его стебля дудочку, и та напела всему свету замечательную песенку: «У царя Мидаса ослиные уши!»

Да, Ефимка про царя Мидаса отродясь не слыхал. Боярин Годунов – тоже. Однако Борис Федорович знал другое: чем меньше народу владеет тайною, тем меньше вероятия, что она будет разглашена. Именно поэтому он, скрепя сердце, шепнул Акиму несколько тихих слов, не достигших Ефимкиных ушей, кивнул в ответ на покорный поклон здоровяка и проводил легкую повозку со двора. А сам, вместо того чтобы направиться к государеву двору, постоял немного под хмурым, низким небом, которое сулило на завтра продолжение сегодняшней слякоти, – да и вернулся к себе домой.

Ближайшей целью Бориса Федоровича было очистить к престолу путь для младшего государева сына – Федора Ивановича, который, благодаря его любимой жене и сестре Годунова Ирине, был мягким воском в руках своего хитрющего шурина. И вот Бог дал наконец ему в руки средство против Ивана… Однако Борис был не только хитер, но и умен, к тому же, история с Анхен его многому научила. Он знал, что всякая палка – о двух концах, то есть всякое оружие, кое ты обратишь против другого, может быть обращено против тебя. В том, что он пустит добытый Ефимкою секрет в ход, сомнений не было. Только следовало хорошенько рассудить, как это сделать, чтобы и волки были целы, и овцы сыты.

Тьфу! Волки сыты и овцы целы!

Борис тихонько рассмеялся. Он сызмальства почему-то произносил это расхожее выражение неправильно, однако сейчас именно исковерканные слова казались верными. Волк, который должен остаться сытым и при этом целым, – это он, Борис Годунов. Что будет с овцами, Иваном и Марьей Нагой, а также с государем, – его беспокоило мало.

* * *

Елена Шереметева выходила замуж не для того, чтобы быть счастливой. Ну как можно быть счастливой, если о тебе во всеуслышание говорят: «Защитница греха, людская смута, заводила всякой злобе, торговка плутоватая!» Конечно, так отзывались не о самой Елене, а о всякой женщине. И всякий мужчина слышал это с ранних лет, считал женщину неразумным ребенком: ведь она создана из его ребра, а значит, все равно что его дитя. В лучшем случае, дитя было любимое, небитое и обласканное. В худшем – замордованное, запытанное, а порою замученное до смерти. Участь ее матери, которую муж, знаменитый воевода Иван Васильевич Шереметев-Меньшой, являясь из походов, постоянно пытался загнать в гроб кулаками, словно и она была злобным ливонцем либо крымчаком, постоянно была в памяти Елены.

Если бы ее спросили, хочет ли она за сына государева… Ну кто ж не хочет стать когда-нибудь царицею! К тому же отец дочку о согласии не спрашивал. Хотя бы потому, что его к тому времени уже на свете не было: в 78-м ливонцы убили под Колыванью. Конечно, он был бы несусветно рад, что выбор царя и царевича пал на его дочь, – и это после того, как старший брат, Шереметев-Большой, не раз уличенный в изменных связях с поляками и не раз прощенный, загремел наконец в Кириллов монастырь, где и скончался под именем Ионы. Все за Елену решила мать – и вот она живет во дворце, вот называется царевною, вот качается каждый день в утлой лодочке своей участи: доплывет до утра следующего дня или нынче же прогневит мужа какой-то малой малостью, и тот вышвырнет ее в келью монастырскую, как и двух ее предшественниц, Евдокию Сабурову и Прасковью Соловую?

Свои страхи разумная и рассудительная Елена утихомиривала двумя доводами. Первое: Иван с молчаливым осуждением относился к многочисленным женитьбам отца, особенно к тем, которые свершались без разрешения митрополита. И хоть тоже, совершенно как его батюшка, считал, что царям закон не писан, они этот закон сами создают, – а все же понимал: разведись он с Шереметевой и реши жениться вновь, будет несусветный скандал и хлопот не оберешься. Это давало Елене надежду, что царевич семь раз отмерит, прежде чем один раз отрежет и избавится от нее. Второе: прежние жены были пустопорожни. Конечно, может быть, они просто не успевали зачать, но одним из предлогов их ссылок было именно бесплодие. За себя Елена не боялась: женщины в ее роду отличались плодовитостью, и хоть многие дети умирали в младенчестве, многие и выживали.

Как мечтала, так и вышло: понесла чуть не сразу, чуть не с первой же ночи. Не то что царица Марья, которая два года после свадьбы хаживала праздная, и только теперь поползли наконец по дворцу смутные, еще неопределенные слухи, дескать, бабки заметили первые признаки: остановку кровей и тошноту. Но, возможно, это простое недомогание, так что во дворце особо не радовались.

Впрочем, Елене было не до царицы. Она сразу ощутила такое спокойствие, такое довольство, какого в жизни не испытывала. Жила, наслаждаясь изобилием питья и еды (несмотря на свою худобу, покушать молодая царевна очень любила, а теперь, брюхатая, и вдвойне!) и благосклонностью самого государя, который, похоже, был очень рад скорому появлению на свет внука; с нетерпением считая дни до разрешения от бремени, в сотый и тысячный раз рассматривая приданое для младенца, изготовленное с великим искусством и тщанием. Она была так занята собой, что не сразу заметила перемену, происшедшую с мужем.

Конечно, он не являлся больше на ложе жены – многим мужчинам противно блуд творить с беременной, ничего особенного тут нет. Но Елена чувствовала: мужу все равно, есть она на свете или нет ее. И его совершенно не волновало скорое рождение сына и наследника. Он был постоянно погружен в себя, на совместных трапезах с отцом, куда государь иногда приглашал и снох, отвечал невпопад, а порою отпускал такие глупости, что Иван Васильевич как-то раз полусердито-полушутливо сказал:

– Да ты, Иванушка, никак разумом тронулся! Хуже Федьки стал! Коли выбирать сейчас из вас двоих, так ведь он больше на престол годится!

Ох, как вспыхнули глаза у царевны Ирины и ее братца Бориса Федоровича, который тоже был зван на трапезу! Конечно, это была только шутка – но шутка сия очень напугала Елену. Оказаться на задворках, отступить на второе место, чтобы на первом оказались придурковатый Федор и его алчная женушка? Да это же смерти подобно! А с Ивана все – как с гуся вода. Чудилось, он даже не услышал отцовых слов. Словно бы испортили мужика, словно бы сглазили! Или… приворожили?

Проскользнула шальная мысль: а не замешана ли тут какая-то женщина? С этих пор Елена начала присматриваться к мужу, следить за ним. Конечно, это было затруднительно, ведь у царевича своя опочивальня, поди знай, куда он шастает по ночам или кто приходит к нему, не может же царевна, в ее положении, красться по темным коридорам, высматривать да подслушивать, а довериться кому-то она боялась: вдруг дойдет до мужа? Однако удалось сыскать девку, у которой был дружок среди челядников царевича, и вот что узнала Елена: по ночам Иван частенько уходит куда-то из своих покоев. Видели его далеко за полночь идущим по переходу, связывающему малый дворец с большим, отцовским. Видели возвращающимся оттуда…

Елена ничего не понимала. Какие дела могут быть у отца с сыном глубокой ночью? Какие задачи государственные можно решать? Раньше ей приходилось слышать, что в пору холостую отец и сын совместно предавались пирам да разгулу, доходило дело до того, что менялись полюбовницами, однако вокруг Грозного царя всегда клубились такие слухи и сплетни, что никто толком не знал, как расплести ложь с правдой.

Не то чтобы ее так уж тревожила возможная неверность мужа. Лишь бы это никак не отразилось на ней. Но даже теперь, даже когда носила ребенка, собственное положение казалось таким шатким… А вдруг скинет, сохрани Бог? Или Иванова любушка наведет порчу на соперницу, чтобы та разрешилась преждевременно?

Страхи беременных женщин имеют порою силу мании. Елена не знала покоя, то и дело ощупывая живот, чтобы убедиться, что рост ребенка не замедлился, беспрестанно заставляя бабок прикладываться ухом и слушать движения во глубине ее чрева. На царевнину половину зачастили знахарки, которых и вообще-то во дворце было – не счесть, и каждая волокла свой оберег от сглазу и порчи, самый наивернейший и надежнейший, так что Елена вскоре была увешана ими, как невеста, которую ведут показывать сватам, бывает увешана драгоценностями из своего приданого. Царь, видевший ее побрякушки, то посмеивался, то хмурился: он не любил соседства образков и крестов со всяческой языческой чепухой; царевна Ирина, которая никак не могла зачать и, конечно, лопалась от зависти к везучей Шереметевой, ехидно спрашивала, не гнется ли от тяжести оберегов шея. Дурковатый Федор открыто смеялся над невесткой. И только Иван, муж, ничего не замечал, по-прежнему погруженный в свои тайные думы.

Однажды утром, после тревожной ночи с дурными снами, после одинокого, унылого завтрака (мужа она уже второй день у себя не видела), после осмотра бабок и нашептываний знахарок, Елена велела привести к себе девок-песельниц и плясовиц. Может, и неладно это – до полудня песни играть, однако уже невмочь стало беспрерывно печалиться, захотелось хоть как-то развеять кручину. Назвала их с десяток, стала смотреть да слушать.

Сначала девки попели. Потом поплясали. Потом Елена велела им игры играть. Затеяли в царевниных палатах такую возню, что дым коромыслом! Только перед обедней угомонились.

Елена сходила в домовую церковку, откушала без всякого удовольствия, а потом захотела вздремнуть. Постельница, взбивавшая пуховики в соседнем покойчике, служившем царевне дневной спаленкой, вдруг удивленно вскрикнула:

– Что это, матушка Елена Ивановна? – и показала царевне скомканную бумагу, кругом исписанную чернилами.

– В огонь, в огонь! – заверещала задержавшаяся у царевны бабка. – На таких бумажонках черные знахари порченые словеса пишут для пагубы роду человеческому!

Елена испугалась, уже рот открыла, чтобы велеть постельнице: кинь, мол, в печку, – однако что-то остановило ее и заставило взять смятый листок в руки. Бабка зашлась в воплях, однако Елена сердито на нее шикнула и развернула листок. Даже не любопытство, а неясное предчувствие владело ею. Но лишь коснулась взглядом первой попавшейся строки – и сразу схватилась за сердце, ахнула.

– Испортили? – взвизгнула бабка. – Дай отчитаю! А эту зловредную бумагу в огонь, в огонь скорее!

– Пошли все вон! – крикнула Елена, внезапно заливаясь слезами. – Вон пошли!

Чуть ли не взашей вытолкала бабку и постельницу и, ловя пальцами слезы, чтоб не капали на чернила и не размывали их, снова вперилась взглядом в ту же строчку: «… слюбился-де блудным делом государев сын с самой царицею и спал с нею в постели ее».

Подметное письмо! Кто принес его, кто подбросил? Нынче тут перебывало человек двадцать народу, включая всех служанок, да боярышень, да знахарок, да плясовиц-песельниц. Запросто можно было изловчиться и кинуть бумажный комок в постель царевне. Никак не обошла бы она его взглядом!

«Может, и правда сжечь?» – малодушно подумала Елена, однако мстительное любопытство уже взяло верх в ее душе, и царевна начала читать.

Письмо было написано человеком малограмотным и, сразу видно, с трудом державшим в руке перо. Некоторые слова едва удавалось разобрать. Это была челобитная царевне Елене Ивановне от какого-то Матвея Семенова Полякова – письмо оказалось, как ни странно, подписано! – с мольбой донести великому государю Ивану Васильевичу о преступлении, свершенном его любимцем, боярином Борисом Федоровичем Годуновым. У боярина сего до недавнего времени служил сын Матвея Полякова, именем Ефимка, был он первым среди слуг и пользовался таким доверием боярина, что тот давал ему самые тайные и важные поручения. Однажды Ефимка по его приказу следил за царицей Марьей и увидал, что к той посреди ночи явился царевич Иван Иванович и вовлек ее в плотский грех на том самом ложе, на котором она совокуплялась с его отцом. Годунов, услыхав от Ефимки про сие страшное событие, не кинулся немедленно к государю с доносом, а затаил тайну и Ефимку застращал, чтоб под страхом смерти молчал об увиденном. Однако злосчастный Ефимка чуял какую-то беду. В ту же ночь он навестил своего больного отца и поведал ему про царицу и царевича, сказав также, что опасается своего боярина, и ежели с ним что-то в ближайшее время случится, это значит, что Годунов взял грех на душу и запечатал его уста навеки. Бедный Ефимка как в воду глядел: через два дня его нашли при большой дороге зарезанным, ни кошеля, ни коняги при нем не было, труп оказался раздет донага, и выглядело все так, будто напали на него разбойники, каких по московским дорогам во все времена бродило немало. Однако лишь только весть дошла до отца, тот сразу смекнул, кто истинный виновник смерти сына. Сам он уже глубокий старик и, возможно, не доживет до утра. Слышал он много доброго от людей о молодой царевне Елене Ивановне, заступнице сирых и убогих, потому и припадает к ее ногам, и челом бьет о милости: стать отмщением за его невинно убиенного сына Ефимку Полякова и открыть государю глаза на двух змей, коих он, государь, пригрел на грудях своих. И это его последняя предсмертная просьба.

* * *

– Всем им будет, как Ивашке Куракину за пропойство было! – сердито буркнул царь. – Трусы, изменники! Все расточили, что я собирал! Мало, мало опалялся на них. Жалею теперь, что порешил опричнину уничтожить. Надо их всех поганой метлою повымести и новых насадить!

Он гневно стукнул кулаком о стол, и высокая чернильница, из которой торчало перо, опрокинулась. Черная жидкость тонкими язычками лизнула лежавшую на столе бумагу, и по лицу царя скользнула слабая улыбка. Он не сделал попытки спасти бумагу, а вместо этого довольно смотрел, как чернила уничтожают крупно написанные слова.

Иван Иванович дернулся было, пытаясь схватить письмо со стола, однако Богдан Бельский удержал его чуть заметным движением руки. Иван откинулся на спинку кресла, усмехнулся. Ну что ж, отца можно понять… Чернила заливали не что-нибудь, а собственноручное письмо Стефана Батория, пришедшее нынче же, и в этом письме были такие кусательные слова, что невольно наводили на память князя Курбского с его «лесфимией и еллинской бранью».

«Ты – не одно какое-нибудь дитя, а народ целого города, начиная от старших до наименьших, губил, разорял, уничтожал, подобно тому, как предок твой предательски жителей этого же города перемучил, изгубил и взял в неволю, – гневно писал Баторий, недавно после горячей осады отошедший от Пскова и имевший в виду борьбу Ивана Васильевича III с псковской вольницей. – Где твой брат Владимир? Где множество бояр и людей? Побил! Ты не государь своему народу, а палач, ты привык повелевать над подданными, как над скотами, а не так, как над людьми!.. Ты довольно познал нашу силу; даст Бог, почувствуешь еще! Ты думаешь: везде так управляются, как в Москве? Каждый король христианский, при помазании на царство, должен присягать в том, что будет управлять не без разума, как ты…»

И все прочее не лучше. Наглое, отвратительное послание! И хуже всего, что этот самый Стефан, который еще три года назад, едва взойдя на польский престол, нижайше просил у Москвы мира, чтобы задавить восставший Данциг, нынче имел все основания смотреть на московского царя свысока. Удача переменчива, а военная удача – в особенности! Колесница ливонской войны замедлила свой бег, а потом вдруг и вовсе развернулась – и бешено неслась теперь в обратную сторону, подминая под себя силы русских. Баторий взял Полоцк и крепость Сокол, а вскоре и огромное пространство, включая Великие Луки и Заволочье. Литовские отряды подходили к Холму, сожгли Старую Русу, шведы захватили Кекгольм, потом Нарву.

Русь устала сражаться… Государь был отчасти прав, когда обвинял воевод в измене и расхлябанности. Невозможно было постоянно находиться в состоянии того напряжения, которого он требовал от своих полководцев. Так, крепость Венден Баторию удалось захватить лишь потому, что воевода князь Куракин напился пьяным, а глядя на него, немедленно загуляла и вся рать. Куракина по государеву приказу раздели донага, бросили в телегу и засекли до смерти шестью проволочными кнутами, которые искромсали его тело в лохмотья.

– Мало, мало им, мало! – бормотал государь, глядя, как исчезают оскорбительные строки Баториева письма. – Думаете, почему псковичи не поддались, стояли против поляка насмерть? Помнили руку мою, помнили гнев мой!

Осада Пскова и правда кончилась неудачно для Батория, однако царь видел здесь не доблесть воеводы Ивана Петровича Шуйского, а страх псковичей перед возможной карою. Воспоминания о новгородском полновесном и псковском половинном погромах десятилетней давности еще были свежи в памяти жителей этих городов. Рука московского царя казалась такой длинной, а гнев его – таким ужасающим, что никакая сила, никакие поляки, сдайся им Псков, не могли бы от него защитить. Древний город предпочел отличиться перед старым немилосердным хозяином и заслужить его одобрение, нежели предаться новому.

Но неудача с Псковом не остановила Батория. Поспешные попытки Москвы заключить перемирие на пристойных условиях успеха не имели – Баторий требовал назад Ливонию. Положение было тяжкое, настолько тяжкое, что царь еще сильнее постарел и стал раздражен так, что, казалось, самая малость могла теперь вывести его из себя и погрузить в пучину безумия. Поэтому три человека, сидящие сейчас в его приемной палате, были немало удивлены, когда бесстыжее послание Батория оказалось всего лишь залито чернилами, а не искромсано в клочки. Но при одинаковом удивлении все трое испытывали разные чувства.

Богдан Бельский радовался, что государю удалось утихомирить свой гнев. Припадки ярости надолго выводили его из себя, а сейчас было не время оставлять государственные дела без присмотра: из Рима пришло донесение от дьяка Шевригина, посланного просить у римского папы посредничества в переговорах с католической Польшей. Дьяк сообщал, что Григорий XIII со вниманием отнесся к просьбе царя московского. Римской курии выгодно было помирить Россию с Польшей и привлечь русских к союзу христианских государств против ислама. Другое дело, что римская курия рассчитывала, что создание такого союза повлечет за собою единение религиозное… Папа намерен послать в Москву знаменитого в Риме богослова, иезуита Поссевина, и Шевригин предуведомлял, что сего велеречивого словоблуда следует весьма опасаться, ибо он подобен воде, которая норовит затечь в любую, самомалейшую щель, а также ржавчине, которая разъедает все, чего коснется. О письме Шевригина государь пока не знал, и Бельский хотел, чтобы неприятная беседа поскорее закончилась, чтобы можно было перейти к делам.

Совсем не того желал царевич Иван. Передав послание Батория, он именно и рассчитывал довести отца до безумства. Он прекрасно знал необузданность своего родителя, а кое-какие слова, оброненные в свое время под пыткою злополучным Бомелием, давали ему надежду на скорое освобождение от его гнета. Однако выполнение этих надежд что-то затягивалось… Да, проявления глубокой душевной болезни, разъедавшей отравленного царя, случались все чаще, однако же дело никак не шло к концу. Государь приходил как бы в безумие, на губах его выступала пена, он бился в падучей, однако… снова и снова приходил в себя. Видимо, Бомелий что-то не рассчитал, и вместо того, чтобы загнать государя в могилу, лишь изуродовал его духовно. Это немало раздражало царевича, который полагал, что давно пришло его время получить государство в свои руки, батюшка зажился не в меру, и каково жалко-то, что еще в незапамятные времена сгинул старинный обычай лобанить стариков, дабы освободить дорогу молодым. Все, что принадлежит его отцу, должно уже давно перейти к сыну, раздраженно думал царевич. Не в силах сдержать нетерпение и желая хоть что-то отцовское заполучить в свои загребущие руки, он совратил эту тихую, молчаливую, несчастную красавицу – свою мачеху, которую несколько месяцев выслеживал и подстерегал, как зверь – добычу. Не ее тело, тем паче сердце были нужны Ивану. Он восторжествовал над отцом один раз – и теперь жаждал нового торжества!

Но, похоже, чертовы чернила, уничтожив письмо, залили и гнев отцов, подобно тому, как вода заливает огонь. Не повезло…

«Не повезло, – угрюмо думал и Борис Годунов, отирая пот со лба: сегодня ему было особенно жарко. – Да он что, окончательно обезумел? Неужто его мозги свернулись от того зелья, которым услужливо потчуют его англичане, переняв уроки незабвенного Бомелия? Однако ведь Френчем уверял меня, что ртуть, входящая в состав приготовляемых им снадобий, прежде всего уничтожает тело… Мне еще нужен его разум, мне нужно, чтобы он сообразил: старший сын недостоин быть наследником и получить в удел целое государство! Мне нужно, чтобы завещание было изменено! Но если он не способен сложить два и два…»

Сложить два и два в понимании Годунова означало, что царь должен задаться простейшим вопросом: почему послание Батория попало к нему не через довереннейшего Бельского, не через какого-нибудь дьяка Посольского приказа, наконец, а из рук сына? Ответ на вопрос крылся в том, что царевич Иван состоял в тайной переписке с Баторием и обещал ему всевозможные уступки после смерти отца. Видимо, ободренный посулами молодого Ивана, уверясь, что час торжества недалек, Баторий и решился столь бесстыдно обратиться к царю.

Внезапно дверь распахнулась, и трое мужчин, стоявших перед престолом, обернулись, недовольные, что им помешали. Царь гневно свел брови, всматриваясь в вошедшего. Тут же общее недовольство сменилось изумлением, потому что прервать их совет осмелилась… женщина.

Это была царевна Елена Ивановна, хотя узнать ее можно было только по выступающему животу. Залитое слезами лицо было искажено до неузнаваемости. Простоволосая, в одном только легком безрукавом летнике, накинутом на сорочку, она выглядела непристойно! И стоило представить себе, что в таком виде царевна бежала по всему дворцу от своих покоев до царских, что ее видели и стража, и бояре, ожидавшие своей очереди в малой приемной, как у царя, и всегда-то весьма чувствительного ко всяческим условностям и приличиям относительно женского поведения, а в последнее время и вовсе ставшего поборником их затворничества, от гнева помутилось в голове.

Позорище! Да эта баба сошла с ума!

Он вихрем слетел с трона и ринулся к невестке.

– Сучка гулявая! – крикнул гневно, вздымая знаменитый посох. Ему никто не успел помешать, и царь, размахнувшись, огрел невестку по боку.

Испустив пронзительный крик, Елена упала на колени и протянула к государю руки, в одной из которой был зажат измятый бумажный лист. В то же мгновение ее опоясала такая боль, что царевна обхватила живот руками и ткнулась лицом в пол, лишившись сознания и выронив бумагу.

Царь в замешательстве уставился на скорченную фигуру обеспамятевшей снохи. Приступ ярости мгновенно сошел на нет, и он начал соображать, что совершил.

Баба-то на сносях, а он ее так… Ничего, оклемается, у бабы, что у кошки, девять жизней, зато в следующий раз подумает, прежде чем бегать по дворцу чуть ли не телешом!

– Что ты натворил! – крикнул очухавшийся Иван, бросаясь к жене и пытаясь ее поднять.

Бельский помогал ему, а взгляд Годунова упал на бумагу, которая валялась в стороне. Подобрал ее, скользнул взором по строчкам – и замер, словно не веря глазам.

Государь, который растерянно наблюдал за попытками Ивана привести жену в сознание, краем глаза заметил, как лицо Бориса внезапно сделалось пунцовым. Казалось, его сейчас хватит удар! Это было настолько не похоже на всегда спокойного, мягкого, сдержанного Годунова, отлично умевшего таить свои чувства, что государь встревожился чуть ли не больше, чем из-за обморока снохи. Шагнул к Борису, явно радуясь хоть какой-то возможности отвлечься от неприятных хлопот над стонущей бабою, и тут Годунов начал суетливо прятать руку с письмом за спину, при этом затравленно глядя на государя. Но тот оказался проворнее и, выхватив смятый лист, начал читать.

Чем дальше скользили по строчкам его глаза, тем сильнее бледнело его лицо. Однако глаза наливались кровью, и когда, дойдя до конца, он взглянул на Годунова, у того подкосились ноги: на него смотрели красные дьяволовы очи!

Если у царя и возникли какие-то сомнения в правдивости письма, они исчезли, стоило ему только увидеть взопревшее, перепуганное лицо Годунова.

Борис рухнул на колени. Возможно, это спасло ему жизнь – царь только испепелял его взглядом, но не двигался с места. Однако внутреннее напряжение, распиравшее его, наконец, должно было прорваться. С хриплым ревом ударив Бориса кулаком в лицо, он развернулся, снова вскинул посох и кинулся к сыну.

На пути у него стоял недоумевающий Бельский. В следующий миг Богдан Яковлевич был отброшен к стене с такой легкостью, словно в нем было не шесть пудов, а всего лишь полпуда, а царь огрел сына поперек спины так, что Иван рухнул на пол, издав крик боли. Он еще успел откатиться в сторону, чтобы избежать тычка смертоносным осном, однако далеко не ушел.

Царь снова и снова вздымал посох, обрушивая на сына удар за ударом. Глаза его были неподвижны, рот искривлен судорогой, пена кипела на губах. Иван сначала пытался подняться, однако после удара по голове замер недвижимо.

Царь же словно не видел разбитой головы сына, его окровавленного тела. Он хрипло стонал, меж стонов прорывались отдельные слова, и, когда Бельский выполз из своего угла и попытался понять, что выкрикивает царь, ему показалось, будто он ослышался.

Такого не могло быть! В это невозможно было поверить!

– Государь, помилосердствуй! – возопил Годунов, пришедший наконец в себя и, утирая кровь с лица, попытался перехватить посох, но получил по ребрам так, что задохнулся и снова упал.

– Господи! Ты убил его! – послышался в это мгновение крик Бельского, и рука царя, занесенная над Годуновым, дрогнула.

Борис мгновенно перевернулся на живот и пополз, пытаясь подняться.

– Ништо! Живой еще, изменник! – взревел государь, уже несколько остывая и злорадно глядя на унизительные переползания Годунова.

– Ты сына убил! – так же отчаянно выкрикнул Бельский.

Рука Ивана Васильевича разжалась, посох с грохотом рухнул на пол.

Государь обернулся. Бельский пытался приподнять царевича, но не мог, так тряслись у него руки.

Иван Васильевич метнулся вперед, упал на колени, схватил голову сына, вгляделся в его закаченные глаза…

Дикий вопль, напоминавший звериный рев, раскатился по дворцу. Дверь приемной палаты распахнулась, выскочил Богдан Бельский и врезался в собравшуюся под дверью приемной палаты испуганную толпу, крича:

– Лекаря! Лекаря!

Никто не двинулся с места. Люди оцепенело смотрели на страшную картину: неподвижно лежит царевна Елена Ивановна, в углу слабо стонет в кровь избитый Годунов. Царь с безумными глазами стоит на коленях и пытается приподнять лежавшего на полу сына, однако его окровавленная голова безжизненно падает, падает…

Роковое письмо исчезло.

* * *

Через несколько часов царица Елена Ивановна разрешилась мертворожденным ребенком и еще не меньше недели провела в горячке. Однако она выжила, а вот супруг ее, царевич Иван, наследник престола, скончался спустя четыре дня. Все это время государь не отходил от его постели, рыдал, вопил, проклинал себя и пламенно молился. Ничего не помогло! Закрыв глаза сыну, царь сам повалился без памяти, однако вскоре очнулся и пусть едва живой, но смог быть на отпевании и похоронах.

Бельский не отходил от него ни на шаг, и, возможно, именно ему были обязаны жизнью царица и ее родня. От немедленной расправы их уберегло только потрясение, в которое повергло царя убийство сына. Но как только к разуму государя оказалось возможно пробиться словами и достучаться доводами, Богдан Яковлевич, сперва исподволь, а потом впрямую начал твердить, что карающей деснице следует замереть. Письмо могло быть лживым, невозможно точно определить, когда и от кого был зачат ребенок, которого вынашивает царица Марья: ведь государь и сам посещал – пусть всего лишь раз или два! – свою супругу примерно в те дни, когда могло случиться зачатие.

Иван Васильевич не спорил, но и не соглашался. Наверное, ему было легче примириться с изменой жены, с преступлением сына, чем признать, что убийство совершено напрасно. Он сидел, сгорбившись, низко свесив голову на грудь, прикрыв глаза, и почти не воспринимал того словесного зелья, которое верный Богдаша неустанно вливал в его уши. Как это ни странно, именно сразу после величайших потрясений своей жизни он обретал способность мыслить на диво ясно, безошибочно оценивая не только очевидное, но и прозревая глубоко затаенное.

Побуждения Богдана были ясны ему, как белый день. Это ведь только в баснословных древних царствах вместе со смертью властелина умирали добровольно или бывали убиты его ближайшие слуги. Богдаша знает, что век государя измерен, однако сам мечтает жить дальше. И жить хорошо… Теперь наследником, само собой, становится Федор – больше некому. Государь печально усмехнулся: Федор на царстве – все равно что Бориска на царстве! А для Бельского правление Годунова – это потеря власти, почетная ссылка в какую-нибудь нижегородскую глухомань, на воеводство, а может быть, и явная опала. В том же случае, если у государя рождается еще один сын, здоровый, сильный и разумный, вдобавок успевает подрасти, прежде чем умрет отец, завещание может быть изменено в его пользу. И с надеждой на это Бельский будет печься о сыне Марьи Нагой, как о своем собственном! Потому что еще не рожденный царевич – для него последняя надежда удержаться при власти после кончины государя.

Сын, сын – четвертый, если вспомнить младенца Дмитрия, зверски погубленного его врагами давно, еще при жизни Анастасии… Четвертый сын – или первый внук?

Никто не знает. Никто не ответит! Царь прикинул числа. Если ребенок был зачат в конце сентября, как уверяет этот Матвей Поляков – чтоб его черти на том свете раскаленными клещами рвали, да подольше! – значит, родится он в июне или июле будущего года. 1583-го… Но беда в том, что проклятое письмо исчезло неведомо куда. Значит, кто-то может прочесть его. Кто-то может сопоставить даты. Сделать выводы. Распустить слухи, которые самым черным пятном лягут на честь русского царя, его семьи, его памяти.

Проще всего было бы убить царицу. Убить ребенка…

Нет. Хватит, наубивался. Вдобавок ко всему, хоть вероятия мало, но – чем черт не шутит, вдруг это и впрямь его собственный сын? Однако при любом случае честь Грозного царя должна быть спасена. Ни у кого не должно зародиться и тени сомнения в том, что царица Марья носит законного сына своего супруга. Богдан поможет. Когда бы ни родился ребенок, в бумагах должна стоять другая дата. Значительно более ранняя. Ну, к примеру, 19 октября 1581 года. «Это будет моим завещанием Богдану, – подумал государь. – Даже и потом, когда я умру, он должен подчистить это дело…» [108]

Государь угрюмо вздохнул. Иван-покойник был весь в отца. Дерзок, ничего не скажешь! Ведь вполне могло статься, что царь решился бы навестить полузабытую жену именно в ту ночь, когда у нее был любовник.

Да… однажды уже случилось подобное. Давно, лет пять тому назад. Тогда в слободе в царицыных покоях жила Василиса – красавица вдова стремянного Никиты Мелентьева. Впрочем, она еще не была вдовою, когда государь случайно увидал ее среди других слобожанок и с первого взгляда воспылал страстью. Василисе было лет двадцать пять, а может, и побольше, она цвела не нежной, едва расцветшей, а зрелой бабьей красотою, сознанием своей силы. Ни до, ни после Ивану Васильевичу не приходилось видеть женщины, у которой грех столь явно прыскал из глаз. Понятно, почему Никита следил за женой таким настороженным взором, почему его лицо всегда было мрачным. Везде, где ни появлялась Василиса, взгляды всех мужчин невольно приковывались к ней, а головы поворачивались вслед, как венчики подсолнухов – за солнцем. Ну а кто был таков государь, как не изголодавшийся мужчина?

И все же образ угрюмого Никиты Мелентьева на какое-то время останавливал его – правда, ненадолго. Друг Богдаша только усмехнулся на сетования государя, мол, не может сладить с растревоженной плотью, а в голове одна Василиса, покоя нет! – и куда-то спешно направился. Вечером он не появился, и отходить ко сну Иван Васильевич был вынужден без него, хотя Бельский носил чин спальника и порою, когда совсем уж донимала царя тоска, ему даже ставили в государевой опочивальне отдельное ложе, чтобы, проснувшись, Иван Васильевич мог видеть поблизости доброе, заботливое лицо Богдана.

Пробудился он среди ночи – отчего-то сделалось жарко и тесно. Некоторое время лежал в полусне, приходя в себя, и вдруг сообразил, что не один на ложе. Осторожно повернулся…

Слабо освещенная ночником, рядом лежала, свернувшись клубком, Василиса – нагая, словно русалка, с распущенными длинными волосами, – и точила слезы в подушку. Не в силах поверить, что это явь, а не морок, Иван Васильевич сначала смотрел на ее, потом осмелился дотронуться до круглого белого плеча, видневшегося сквозь паутину соломенных волос, потом…

Потом бабе не было угомону: чудилось, в ложесне ее сидит некое ненастное, плотоядное существо!

Лишь к утру утихли страстные стоны Василисы, и она уснула. Спала день до вечера, ровно дыша и чему-то сладко улыбаясь – румяная, горячая, невозможно красивая. Убедившись, что молодка отнюдь не манья[109] ночная и никуда при дневном свете не денется, Иван Васильевич потребовал Бельского к ответу.

Богдаша заюлил глазами и рассказал какую-то небылицу. Дескать, стремянной Никита Мелентьев вдруг тронулся рассудком и решил покататься с женкою по озеру близ слободы. Да нет, в самом этом решении не было ничего безумного, однако охота к водным прогулкам пришла к Никите почему-то среди ночи. Сослепу, в темноте, не разглядел бедолага, что днище его лодчонки какой-то лиходей умудрился просверлить. Может, из пустого озорства, может, с разбойным умыслом… Словом, не больно-то в большом расстоянии от берега лодочка пошла ко дну. Никита плавать то ли не умел, то ли судорога его скрутила – канул камнем! И такая же участь постигла бы Василису, не случись именно в эту минуту на берегу Бельского и нескольких его людей.

Бабенку спасли. Увидав ее, Богдан Яковлевич удивился такому невероятному совпадению: не далее как нынче же вечером государь изнемогал по ней, жалуясь, что муж помеха, и вот, гляньте, она, Василиса, а мужа и в помине нет!

Чтобы овдовевшая молодушка особенно не горевала по супругу, Бельский незамедлительно отнес ее во дворец и уложил с краешку государева ложа…

Услыхав эту байку, Иван Васильевич немало веселился и хлопал Богдана по плечу. «Неотходный друг» и незнатный дворянин Бельский к исходу того же дня был жалован чином думного дьяка. А Василиса так и осталась во дворце.

Всегда веселая и неунывная, она, как это частенько водится у баб, в один прекрасный день слишком много о себе возомнила и затосковала по закону. Тотчас из Спаса-на-Бору прибыл незаменимый в таких делах Никита, и Василиса на некоторое время успокоилась. Она небось даже и не знала, что для истинной законности сего венчания необходимо благословение патриарха. Впрочем, тщеславная молодушка довольна была уже тем, что отныне могла сама себя называть царицею.

Ох уж эта Василиса!.. Печурка ее вечно была накалена, и бабенка никак не возражала, когда в нее снова и снова подбрасывали дровишки, а главное, почаще ворочали их кочергою. Веселая щебетунья, она умиляла Ивана Васильевича своими бреднями, как он грубовато-ласково называл странные мысли, порою приходившие ей в голову. Почему-то она страсть как любила страшные сказки про оживших мертвяков и уверяла, что это самые настоящие живые люди, которых ошибочно сочли мертвыми и похоронили. Расширяя глаза, она представляла, как человек просыпается от мертвого сна в гробу и пытается выбраться на белый свет, но постепенно понимает, что бессилен, что обречен…

Самому Ивану Васильевичу эти разговоры казались отвратительными, однако Василису они приводили в восторженное исступление, так же, как рассказы о жестоких казнях. Хотя самой Василисе небось было бы жаль убить и муху, тем не менее самой любимой ее песней была старинная – про Ивана-богатыря, который однажды застал свою жену Настасью с полюбовником, басурманским Афромеем-царем, его убил сразу, а потом принялся и за жену.

Впадая в задумчивость, Василиса частенько певала:

Стал он, Иван, свою жену учить,

Он душеньку Настасью Дмитриевну.

Он перво-то ученье руку отсек ей,

Сам приговаривает:

«Эта рука мне не надобна —

Ласкала она, рука, Афромея-царя!»

А второе ученье – ноги ей отсек:

«А те-де ноги мне не надобны:

Оплеталися они с Афромеем-царем!»

После этого Василиса еще жарче ласкала государя, еще крепче прижималась к нему своим пышным телом…

Больше года длилась взаимная тяга Ивана Васильевича и его «женищи», а потом он имел неосторожность взять ее с собой в Новгород. Не хватило сил расстаться: поездка предполагалась долгая.

В тот день в новгородский государев дворец был зван шведский посланник – велись переговоры о перемирии. Что произошло, Иван Васильевич не мог объяснить, однако в самый разгар приема его больно толкнуло в сердце.

Поднялся и, не сказав ни слова, вышел из палаты. Швед остолбенел от такой дикости, однако Бельский бросил ему два-три успокоительных слова и со всех ног кинулся за государем.

Иван Васильевич большими шагами прошел на женскую половину и толкнул дверь в Василисину опочивальню. Дверь оказалась заложена изнутри…

Бельский покосился на государя – и всем телом ударился в дверь. Под его немалым весом та едва не сорвалась с петель.

«Женища» стояла посреди покойчика – как всегда, румяная и красивая, только глаза у нее были странно расширены, да почему-то кика снята с головы, а ворот расстегнут. Под взглядом царя она вдруг побелела, замахала руками, кинулась к выходу, однако царь поймал ее за косу, рванул к себе. Василиса упала на колени, а в это время Бельский, по знаку государя заглянувший за полог постели, вышвырнул оттуда бледного, трясущегося красавца-оружничего Ивана Девлетева.

Девлетев повалился на колени. Василиса лишилась сознания и упала рядом. Тут же в припадке падучей повалился и государь. Шведский посол еще долго ждал, но наконец уехал возмущенный таким бесчестием. Переговоры были сорваны.

Наутро на краю одного из новгородских кладбищ появилось странное шествие. На широких розвальнях стояли два гроба. В одном лежал удавленный Иван Девлетев. В другом – живая Василиса, связанная и с заткнутым ртом. Гробы были забиты наглухо, и священник, служивший заупокойную молитву, даже не знал, кого отпевает. Велено было поминать просто «усопших раб Господен».

Гробы опустили в общую могилу – жальник, где хоронили самоубийц и бродяг, найденных на обочинах дорог. Иван Васильевич, стоя над разверстой ямой, которой еще не скоро предстояло быть засыпанной – когда вровень с краями наберется покойничков, тогда и зароют, – что-то бормотал. Бельский вслушался и украдкой перекрестился. Иван Васильевич пел:

А третье ученье – губы ей отрезал и с носом прочь:

«А и эти губы мне не надобны,

Целовали они царя неверного!»

Четвертое ученье – голову ей отсек и с языком прочь:

«Эта голова мне не надобна,

И этот язык мне не надобен,

Говорил с царем неверным

И сдавался на его слова прелестные!»

Пел он все громче и громче, словно хотел, чтобы слышала лежащая в гробу женщина.

Царица Василиса Мелентьева…

* * *

Потребовалось не меньше года, чтобы царь после Василисы пришел в себя и вновь почуял охоту взять жену. И эта тоже оказалась изменницей! Право слово, повезло Марье, что всю злобу он израсходовал на сына да на Годунова, а то не жить бы ей на белом свете, как и Мелентьевой!

Государь утер слезу, а вслед за этим мысли его обратились к Годунову. Поверить, что ли, Бориске, который шлет грамотку за грамоткой, клянясь и божась, будто пропавшее письмо – один сплошной лютозлобный извет? Он-де слыхом не слыхал ни о каком позорном блуде! А что до Ефимки Полякова, то был, верно, был у него в челядниках таковой Ефимка. Однажды он отпросился у боярина съездить в Москву, наведать умирающего отца, а назад так и не воротился. Нашли его при дороге убитым, это правда, но при чем тут Годунов?!

Далее в письмах своих Борис клялся в любви и верности государю: мол, и на смертном одре будет его благословлять…

До смертного одра дело, правда, не дошло, однако Бориска и впрямь был весьма плох. Долго хворал от побоев государевых, ко двору не являлся. Боярин Федор Федорович, отец царицы, до которого долетели отголоски о могущей быть опале Нагих, в чем-де замешан каким-то боком Годунов, явился с жалобами и принялся клясться, что Бориска нагло лжет о своей болезни, а сам ходит по своему дому веселой ногой.

Уполз Федор, хватаясь за проломленное ребро, однако живой – вечная благодарность Богдану Яковлевичу. И все-таки его лживые слова запали в душу царя. К Годунову был послан верный человек, который воротился с известием, что Годунов и впрямь лежит недужный, ходит за ним приятель его, пермский купец Строганов, искусный во врачевании, а тело Годунова все ранами изъязвлено, кои покрыты заволоками,[110] сделанными ему лекарем.

Измученное сердце государя растопилось при вести об этом. Он сам навестил едва не убитого им человека, обнял страдальца, показывая, что возвращает ему прежнюю любовь, несмотря ни на что, ни на какие изветы, а его целителю в знак особой милости дал право именитых людей называться полным отчеством или вичем, как только знатнейшие государственные сановники именовались. В тот же день царь велел Строганову сделать самые мучительные заволоки на боках и груди клеветнику Федору Нагому, и таком образом несколько утолил жажду мести этому роду, которая снедала его уже который день.

Когда государь удалился, увезя с собою лекаря, который его волею превращался в палача, Борис Годунов сполз с постели и, стеная и охая, пал под образа, чтобы вознести благодарность Господу за Его неизреченную милость. Боже мой, он никогда не был настолько близок к смерти… Ни в коем случае нельзя так рисковать. Он даже не ожидал, что гнев Грозного окажется столь ужасен! Конечно, предполагал что-то в этом роде, поэтому и поддел под ферязь нательное поплотнее, чтобы защититься, оттого и потел весь день, а все равно – посохом пробило платье и белье чуть не до кости. Впрочем, это был хороший ход – заступиться за Ивана… царство ему небесное, бедняге. Теперь ни у кого не оставалось сомнений, что престол достанется Федору. Борис усмехнулся приятным мечтам.

Странно, конечно, что государь оставил измену царицы без последствий. Значит, ребенок появится на свет… А, какое это имеет значение! Ничтожество, младенец, козявка! Если будет сильно досаждать, от него можно избавиться в любой момент.

В эту минуту Годунов чувствовал себя всемогущим!

Он вернулся в постель, почти не чувствуя боли, весь поглощенный восторгом собой, своим умом. Ему ужасно хотелось погладить себя по головке, как, бывало, гладил батюшка, хваля мальца Бориску за недюжинный ум.

И правда – недюжинный. Не ум – умище! Как жаль, Господи, ну как жаль, что никому нельзя рассказать, не перед кем похвастать своей удивительной хитростью. Все-таки в одно мгновение измыслить этакое сплетение ходов, начиная от убийства Ефимки Полякова по пути в Москву, затем позаботиться о том, чтобы преставился наконец его зажившийся на свете батюшка, потом изготовить подметное письмо… самое трудное для Бориса, знатного каллиграфа, было написать его этаким корявым языком и почерком. Царь явно не станет проводить розыск, но в любом случае – девка-песельница, подбросившая письмо в царицыну палату, никогда не укажет на боярина Годунова, ибо бумага была передана ей через третьи руки, а в придачу щедро заплачено. Нет, все следы заметены!

Годунов улыбнулся, глядя на суровый, скорбный лик Господа. Ну, хоть Он все видит и все знает! Хоть Он может восхититься изобретательностью молодого боярина! И уж Бог-то не даст соврать: больше всего Борис доволен сейчас тем, что не придется избавляться от Ефимкина убийцы Акима. Счастье, что он немой! Такого кучера в наше время днем с огнем не сыщешь!

Напряжение, владевшее Годуновым последние дни, постепенно отпускало его, взамен наваливались усталость и сонливость. Несколько ночей он почти не смыкал глаз от боли и тревоги… А теперь можно. Теперь все можно!

Он повернулся на здоровый, не стянутый заволоками бок и мгновенно уснул спокойным сном хорошо и праведно потрудившегося человека, не испытывая ни малейшей тревоги от того, что темные, непроницаемые глаза Спасителя по-прежнему устремлены на него с выражением, далеким от восхищения, а скорее напоминающим насмешку. Бог, который все видит и прозревает будущее, знал, что «младенец, ничтожество, козявка» Дмитрий доставит в будущем Борису самые неожиданные неприятности и, по сути дела, станет причиною его погибели, таинственным и непостижимым образом отомстив за смерть своего отца – царевича Ивана – и за свою собственную.

«НО ДЕНЬ ЕЩЕ НЕ МИНОВАЛ!»

Джером Горсей, в просторечии Ерёма, живя в Москве, беспрестанно вел записки, занося в свои тетради все интересное и необычайное, виденное в этой стране. Интересного и необычайного было так много, что Горсей не сомневался: по возвращении в Англию он стяжает себе не только торговую и дипломатическую, но и литературную славу, подобно Рафаэлю Барберини, Адаму Олеарию, Сигизмунду Герберштейну и другим торговцам и путешественникам, в разное время побывавшим в Московии и издавшим о ней экзотические книги.

Горсей заносил в свои тетрадки:

«Царь более чем когда-нибудь был озабочен переговорами о давно задуманном браке. Сев на корабль у бухты Св. Николая, послы прибыли в Англию, где их приняли с почетом, имели прием у королевы и представили свои верительные грамоты. Королева предоставила им возможность увидеть леди, которая в сопровождении назначенного числа знатных дам и девушек, а также молодых придворных явилась пред послом в саду Йоркского дворца. У нее был величественный вид. Посол в сопровождении свиты из знати и других лиц был приведен к ней, поклонился, пал ниц к ее ногам, затем поднялся, побежал назад, не поворачиваясь спиной, что очень удивило ее и всех ее спутников. Потом он сказал через переводчика, что для него достаточно лишь взглянуть на этого ангела, который, он надеется, станет супругой его господина, он хвалил ее ангельскую наружность, сложение и необычайную красоту. Впоследствии ее близкие друзья при дворе прозвали ее царицей Московской».

Сам же Федор Писемский доносил царю: «Мария Гастингс ростом высока, тонка, лицом бела, очи серы, волосом руса, нос прям, у рук пальцы тонки и долги».

Но в этой истории осталось еще многое, о чем умалчивали и Горсей в своих записках, и Писемский – в донесениях.

Поездка русского посла была обречена с самого начала, потому что царь слишком многого хотел от Елизаветы. И помощи в войне против Батория, и торговых соглашений, и невесты. Однако обещание Англии пропускать все товары через Русь без пошлин стояло в прямой связи с союзом против поляков. Но к тому времени, как Писемский добрался в Лондон, уже было подписано унизительное Ям-Зампольское перемирие Грозного с Баторием, то есть этот предмет переговоров отпадал сам собой, а вместе с ним – и щедрые посулы относительно беспошлинного провоза товаров. Писемский чувствовал себя дурак дураком: теперь чего делать-то?! Домой возвращаться, что ли? Правда, оставалось неконченым главное дело – со сватовством, но его королева почему-то затягивала, отделываясь недомолвками и пустыми отговорками. Писемского едва не отправили домой под тем предлогом, что у него недостаточно полномочий! В конце концов королева пообещала ему тайную аудиенцию для разговора об английской невесте. Однако посол был немало удивлен, когда, прибыв в летнюю резиденцию канцлера, лорда Бромлея, угодил на бал: гремела музыка, кругом танцевали. Впрочем, разговор с королевою шел один на один, только в присутствии переводчика Робертса-Елизарьева.

Отводя лукавые глаза от простодушных посольских очей, королева не без смущения сообщила, что за прошедшее время ситуация несколько изменилась. Та красавица, которую она обещала царю, недавно перенесла оспу и теперь… сами понимаете… Писемский стоял на своем. Тогда и произошла знаменитая встреча в саду, где Федору удалось узреть своего «ангела». «Ангел» оказался долговязым рябоватым перестарком лет тридцати с выступающей нижней челюстью и по-мужски громким смехом. Как и положено «ангелу», грудь Марии Гастингс была плоской, что доска.

Сколь ни был Писемский привычен к английским издевкам, у него откровенно подкосились ноги, и попятился он не от великого почтения, а от великого ужаса. Старинное выражение «нигде на девок такого обманства нет, как в Московском государстве» вспомнилось ему. Как бы не так! И тут опередил Запад! Он, Федор, не взял бы за себя такую страхолюдину, даже если б ему пообещали в приданое всю Англию! Царь, наверное, взял бы… но ведь Англию ему никто не сулил, наоборот, норовили от Руси урвать как можно больше. Что же сотворит с ним государь, когда узрит «неземную красоту» своей невесты? Самое малое – шкуру с живого сдерет, и правильно сделает!

И Писемский, как за спасение, схватился за обещание королевы отправить в Москву особо доверенного человека для дальнейшего ведения переговоров о свадьбе.

Человеком этим оказался Джером (еще один Ерёма!) Боус. Похоже, королева выбрала самого безнадежного из своих дипломатов нарочно, чтобы окончательно провалить все переговоры с Москвой.

* * *

Душно и темно в опочивальне, только дрожат в свете лампадки лики святых. Раньше Марьюшке чудилось, что они кривятся недобро, сулят ей всяческие напасти, она даже крестилась, зажмурясь, боясь пристальных темных очей, а теперь мнится, будто Спаситель и Богородица, а также святой Дмитрий Солунский с трудом сдерживают умиленные улыбки.

Царица тихонько подышала на темноволосую головку лежащего рядом с нею крохотного существа.

– Дитятко ненаглядное! Царевич мой драгоценный!

Осторожно коснулась губами выпуклого лобика – и перевела дух. Ночной жар спал. Слава Богу! Слава Богу! При малейшем недомогании сына ей кажется, будто ее саму вот-вот зароют в могилу…

До чего же болезненный и хилый родился у нее ребеночек! Как часто плачет он, как часто кричит своим тоненьким, писклявым голосочком, словно боится чего-то! Не удивительно, если вспомнить, сколько страхов натерпелся вместе с матерью, еще лежа в ее утробе. Когда Марьюшка услыхала о том, что государь в гневе убил сына, она тоже приготовилась к смерти. Думала, муж проведал о той ночи… о тех ночах… и сейчас явится, чтобы уничтожить вслед за сыном-изменником жену-прелюбодеицу.

Но государь к ней не являлся. В первый раз за много месяцев она увидела его уже после рождения сыночка. Взяв младенца на руки, он бросил пристальный взгляд на жену – и Марьюшка, лежавшая в постели, обмерла, таким ледяным и пустым был этот взгляд. Знает!

Нет, не знает, иначе не простил бы измены. Не знает – ведь среди множества слухов, долетавших до нее после смерти Ивана, не было этого, самого страшного. Судачили, будто государь поймал сына на сношениях с Баторием; будто Иван всерьез задумал сжить отца со свету, а самому воссесть на престол; будто царевич вступился за жену, наряд которой настолько не понравился государю, что тот огрел беременную женщину своим посохом, ну а следующий удар лишил его старшего сына… Чего только не болтали, но никто не знал наверное, кроме Годунова и Бельского, а они крепко держали язык за зубами. Наверное, пролить свет на эту темную историю могла бы Елена Шереметева, но ее уже не было на свете – была смиренная схимница Леонида, по слухам, поврежденная в уме.

Да Марьюшка, честно говоря, не больно-то хотела знать правду. Те несколько греховных ночей не то чтобы забылись совсем, но глубоко канули в прошлое. Она хотела забыть их, как страшный сон, потому что, даже ловя жемчужные капли наслаждения, не переставала бояться кары. Она не хотела быть изменницей, все случилось помимо ее воли, и первый раз истинно счастливой ощутила она себя, лишь когда поверила, что беременна. А уж родив ребенка… родив царевича…

Теперь из множества ее страхов остался один – обычное беспокойство матери за здоровье дитяти. Монастырь? Какой монастырь? Не бывало того, чтобы отправляли в монастырь мать наследного царевича!

Марьюшка ни на миг не сомневалась, что царем будет ее сын. В тереме доподлинно было известно обо всех толках, ходивших при дворе на этот счет.

После смерти сына Грозный бесконечно думал над судьбой страны, и рука его не поднималась назначить наследником Федора. «Да какой из него государь, из убогого?! Пономарем ему быть, на колокольне звонить! Кому же завещать царство?»

Марьюшке рассказывали, что однажды царь, собрав своих бояр, приказал им выбрать преемника из своей среды, помимо царевича Федора. Говорили, будто царь надумал отречься от престола, удалиться в монастырь и там окончить дни, замаливая тяжкие грехи. Но умудренные опытом бояре не поверили его смирению: еще живы были свидетели знаменитого «отречения» в 53-м году, после которого столько голов боярских полетело. Дураков нет! Всем понятно, что царь своих ближних испытывает. А еще понятно, что не считает Федора достойным преемником…

Но вот же он, преемник достойный, лежит на широкой царицыной постели, спит крепким сном, то хмурясь, то улыбаясь каким-то своим, непостижимым, младенческим сновидениям.

Пронеслась черная туча, закрывавшая жизнь Марьюшки! Прежде тихая, вечно испуганная, она чувствует себя теперь сильной и смелой, она даже похорошела, распрямившись духовно и видя во взглядах, обращенных на нее, непривычное заискивание и почтение. Мать будущего царя, правительница!

Как странно, что этот крошечный человечек, это слабое дитя стало ее защитником и спасителем…

Слухи о намерении царя искать себе другой жены в заморских землях, конечно же, доходили до Марьюшки, наполняя ее ужасом. А уж когда воротился из Англии Федор Писемский, привезя с собой англичанина-посла, ей стало совсем худо. Подумала: а что помешает мужу отослать ее в монастырь, оставив сына при себе? Снова одолела бессонница, снова стала она бояться каждого шороха, каждого шума за дверью. Не спускала с рук сына, заливала слезами его голову. Однако шло время, но никто не врывался в ее терем, никто не объявлял ей о решении царя заточить немилую супругу в монастырь. А потом ей донесли о подробностях беседы государя с англичанином…

Иван Васильевич Грозный принял посла в Грановитой палате почти один на один. Только рынды в белых одеяниях торчали за спиной, да справа и слева от трона стояли Годунов и Бельский. Без их присутствия теперь не принималось ни одного решения, не проводилось ни одной встречи, и Боус, посмотрев на этих статных бояр, подумал, что они выглядят куда более внушительно, чем тщедушный, морщинистый человек в парчовых одеяниях, сидящий на троне из слоновой кости, поддерживаемом баснословными зверями Апокалипсиса. Однако под взглядом царя он невольно поежился и постарался принять самый заносчивый вид.

– Что же приказано тебе говорить сестрой моей Елизаветой? – спросил Иван Васильевич после любезных приветствий. – Согласна она выдать за московского царя свою племянницу?

– Королева Елизавета рада быть в свойстве с московским царем, – солгал Боус, выполняя наказ, данный при отъезде: отклонить сватовство как можно более искусно, чтобы не нанести обиды опасному русскому. – Но только племянница ее, леди Мэри, вновь тяжко больна, и болезнь ее, сказывают, неизлечимая. К тому же, ни королеве, ни леди Мэри не нравится, что она должна будет перейти в веру греческую. Вот ежели б удалось обойтись без этого…

– И что тогда? – с мягким ехидством вмешался в разговор Годунов. – Болезнь княжны излечилась бы, да?

Робертс, выполнявший обязанности толмача, попытался не переводить этих слов, однако Годунов так на него глянул, что пришлось-таки перевести. Горсей предупредил и посла, и переводчика, что Годунов понимает по-английски лучше, чем пытается показать, и с ним надо быть настороже.

– Вижу я, – гневно выкрикнул царь, – что ты явился голову мне морочить? Довольно вздорные речи говорить, прямо скажи: отказывает мне королева?

Боус спохватился, что выдал себя слишком рано.

– Нет, государь, нет, королева жаждет породниться с вашим величеством, однако поскольку леди Мэри больна и собой не так уж хороша, может быть, вы изберете себе другую невесту? Королева слышала, что царь любит девиц красивых, а у нее есть в родне с десяток истинных красавиц, каждая из которых будет счастлива сделаться московской царицей.

– Кто такие, сказывай, – велел царь, лицо которого сразу смягчилось.

– Я не могу сказать, – пробормотал Боус. – Нет мне наказа от королевы открыть их имена…

– Как нет? Зачем же ты сюда явился? – резко спросил государь.

Да, Горсей предупреждал, что это человек прямолинейный, но не до такой же степени!

– Мне приказано было ваше величество выслушать и сообщить о том королеве, – с запинкой проговорил посол.

– Все, что я мог сказать, не раз уже было мною в посланиях к Елизавете изложено, – холодно ответил государь. – Ты же просил о встрече со мной наедине, говорил, будто дело у тебя столь важное, что не можешь обсуждать его с моими боярами. Но пока дельных речей от тебя не слышно!

Еще никто не говорил в таком тоне с Джеромом Боусом, и он не собирался позволять этого какому-то варварскому царю!

– Не в первый раз я послом в чужие государства езжу, у французского короля бывал, и у других тоже, и со всеми наедине беседовал… – заносчиво начал он.

– Что? – усмехнулся «варварский царь». – С французским королем? Это мне не указ. Буду я еще на щелкопера Хенрыка оглядываться. Он на себя чулки женские надевает, с мужиками содомский грех творит – прикажешь и мне такое делать? Хватит пустое болтать, молви, что тебе королевой наказано!

Ну вот. Теперь осталось только сказать, что наказано провалить это дело – и положить голову на плаху. Что-то в выражении серых, острых глаз царя говорило Боусу, что никак нельзя ему открыть истинный замысел Елизаветы. Но как быть? Как вывернуться? Этот человек не имеет представления о дипломатических тонкостях и увертках, ему надо все выкладывать прямиком, а это ведь сущая дикость.

Так-то так, но не лучше ли быть живым дикарем, чем мертвым дипломатом?..

Что же сказать? Царь ждет ответа, а в голове – ни одной мысли. Боус взопрел от страха и начал молотить первое, что на язык пришло:

– Вы от меня ответа требуете, ваше величество, а между тем в государстве вашем дурно заботятся о послах иноземных! Приставили вы ко мне дьяка Щелкалова, а он меня неизвестно чем кормит. Уговор был кур и баранов давать, а он к посольскому столу одну только ветчину посылает. Не привык я к такой пище!

У Робертса заплетался язык, когда он переводил эту ахинею, но еще прежде, чем он договорил, Годунов громко прыснул.

Мгновение государь молча смотрел то на посла, то на переводчика, как бы не веря себе, а потом тихо, с презрением промолвил:

– Это дело я разберу. У московского царя найдется, чем угостить иноземного посла. А теперь ступай.

Боус и знать не знал, что остался живым только благодаря заступничеству Бельского и Годунова, которые спали и видели провал английского сватовства. Они убедили государя не позориться перед этой «пошлой девкой, которой управляют ее торговые мужики» – тощей, рыжей, глупой Елизаветой, – и отпустить ее наглого посла восвояси. Он подумал – и неожиданно для себя согласился. Но поскольку надо же было кого-то наказать, то сыскали крайнего в лице Робертса-Елизарьева и отрубили ему голову: за то, что плохо переводил речь посла, разгневал государя и испортил все дело.

Так и не попала в Россию Мария Гастингс – «московская царица».

* * *

Государь лежал в постели и думал, что напрасно тужились Богдан с Борискою – небось и без их советов он бы прекратил эту унизительную игру, которая все же доставила ему немало приятных минут. Теперь-то, по слухам, спохватилась и Елизавета: она предлагала московскому царю новую жену! Двоюродная племянница королевы, Анна Гамильтон, недавно овдовела и отличалась твердым характером. Когда Елизавета спросила ее, не боится ли она стать женой грозного русского царя, Анна с вызовом ответила:

– Одного я в жизни боюсь – старости! А укротить сумею всякого мужчину, хоть бы и царя московского.

Пока спешно писали портрет Анны – в самом что ни на есть открытом платье, поскольку бюст у леди Гамильтон был из тех, которым женщина может гордиться, – Елизавета отправила письмо Грозному. Для начала она потребовала, чтобы из дворца была немедленно удалена особа, которую называют женой царя Иоанна. Как только Мария Нагая исчезнет, Анна Гамильтон выедет из Лондона в Россию.

Прочитав это послание, Иван Васильевич только слабо усмехнулся. Письмо английской королевы полетело в печку и осталось без ответа.

С этим делом было покончено. Глупо хлопотать о брачных узах умирающему старику! А царь наконец-то почувствовал себя стариком. И он умирал…

Рядом послышался легкий шорох, и Иван Васильевич приоткрыл глаза. Ирина, это сноха его Ирина – жена Федора. Видно, устала сидеть недвижимо чуть не час: унылое это дело – за больным ухаживать.

Иван Васильевич слабо шевельнул рукой, и Ирина тут же встрепенулась, склонилась над ним:

– Что, батюшка? Каково тебе?

Она сплела свои теплые пальцы с его, иссохшими, похолодевшими, вспомнив, как он говорил когда-то, будто Ирина и Борис Годуновы – будто два пальца его правой руки. Она очень похожа на брата, однако каждая черта ее лица дышит искренностью, а глаза такие ясные, говорящие, не то что у Бориски – словно бы черной занавеской изнутри задернутые, не разглядишь, чего там у него в душе варится. И все же брат имеет на нее огромное влияние и, конечно, заразил своим непомерным честолюбием. Иван Васильевич прекрасно знал, что некогда, с десяток лет тому назад, Борис тайно прочил сестру в царицы. Ну что же, совсем скоро по его и выйдет…

А забавно было бы, если бы тогда, много лет назад, он посмотрел на Ирину другими глазами – не отца, но мужа. Может быть, сейчас у него рос бы сын, которому он оставил бы престол без тени сомнения, не то что недоумку Феденьке или выблядку Дмитрию. Ирина хороша и с каждым днем словно бы еще пышнее расцветает…

Куда-то завели его мысли… не туда, куда-то. Когда ж это закончится, чтобы он смотрел на женщину, не представляя ее при этом в своих объятиях, будь она даже женой его сына? Хотя если его сын мог блудить с его женой, то почему он не может блудить с женой сына?

Иван Васильевич слабо усмехнулся. Вдруг вспомнилась байка о том, как одно село купило для своей церкви колокол, но его никак не могли поднять на звонницу, несмотря на все усилия. Дьячок смекнул, что неудача постигла мир потому, что среди собравшихся много грешников, и предложил выйти из толпы снохачам. К общему изумлению, отошла в сторону большая часть собравшихся крестьян!

Ну что ж, он не одинок в грехах своих. Каков мир, таков и царь, – не нами сказано… Однако же Ирина была бы хорошей женой. Если она жалеет Федора, то жалела бы и царя. Как он мечтал всю жизнь, чтобы его жалели! Но так ничего и не вымечтал.

Иван Васильевич снова закрыл глаза и откинулся на подушку. Рука его ослабела, и Ирина высвободила свои пальцы со скорбным вздохом.

– Какое нынче число? – невнятно спросил государь.

– Марта 17-й день, – ответила Ирина – и осеклась, тихонько охнула.

Было с чего! На завтра, на 18-е, напророчена кончина государева!

Вот уже несколько месяцев в дворцовых закоулках только и шептались, что о близкой смерти Грозного. Он был болен, тяжко болен – все тело опухло и, чудилось, гнило изнутри. Кто-то болтал о небесной каре, которая наконец настигла жестокого царя, а кто-то, например Годунов, с усмешкой думал, что старания Бомелия, Френчема и последнего архиятера, голландца Иоанна Эйлофа, наконец начали приносить свои плоды…

Сама смерть властелина уже мало волновала бояр и челядников, их занимала только мысль о преемнике. Кто станет следующим царем? Дмитрий мал, Федор слабоумен. Кому из них завещает государь царство? Кого назначит наставником Дмитрию, кого – в советники Федору?

На исходе зимы 84-го года, ясной лунной ночью, вдруг явилась в небе комета. Повисла меж церковью Иоанна Великого и Благовещения, подобно кресту, обагренному кровью. Вся Москва высыпала на улицы, задрала головы, пялилась в небо, молясь и гадая, какое несчастье сулит сие знамение.

Услыхал о комете царь. Кутаясь в медвежью шубу, поддерживаемый под руки Годуновым и Эйлофом, вышел на красное крыльцо, долго смотрел на странное светило, и вдруг, побелев ликом, уронил тяжелые слова:

– Вот знамение моей смерти!

Годунов и Эйлоф стремительно переглянулись за его спиной, но тотчас начали возражать в один голос. Царь молча кивал: мол, дело ваше такое – утешать умирающего. Воротясь в свои покои, позвал к себе Бельского и о чем-то долго и тихо говорил с ним.

В ту же ночь Бельский спешно выслал гонцов в Холмогоры, где, как известно, обитают поблизости от Лапландии самые наизнатнейшие колдуны и колдуньи. Все они были незамедлительно доставлены в Москву и приведены во дворец.

Жуткое зрелище явилось взорам истомленного болезнью царя! Ведуны были облачены в звериные шкуры, увешаны оберегами и самыми страшными знаками их ремесла, вплоть до высушенных кож и черепов мелких зверьков. А столько шипения небось не услышишь и в змеином болоте!

Царь смотрел на них с изумлением, смешанным с испугом, и вспоминал в этот миг Элизиуса Бомелиуса, каким он появился пред очами царя. Черная, серебряными звездами затканная мантия, остроконечный колпак, взор, в котором сверкала тайна… Он притягивал и очаровывал с первого взгляда – и внушал доверие к себе. Губительное доверие… но его хотелось слушать и слушать. А этих дурно пахнущих существ, не понять какого пола и возраста, которые приплясывали и кривлялись перед ним, выкликая несусветную тарабарщину, хотелось выгнать взашей!

Государь едва не отдал такое приказание, однако перехватил пристальный, немигающий взгляд самой старой ведуньи – и осекся. Эта сморщенная старушонка с тощей, морщинистой шеей, изуродованной кривым шрамом (похоже было, что Смерть уже чиркнула однажды по ее горлу косой, да малость не рассчитала сил, и старуха пока жива, до следующего удара), лет восьмидесяти, никак не меньше, одна не дергалась, словно в припадке падучей, не потрясала бубном, не скалила рот и не пускала пену. Она стояла неподвижно и смотрела на государя со странным, пугающим выражением. Потребовалось некоторое время, чтобы понять: ведьма глядит с неприкрытой жалостью!

«Батюшки-светы! Неужто дождался?» – попытался усмехнуться государь.

– Ну, что ты там высмотрела?

Он говорил негромко, однако старуха его услышала, невзирая на гром, звон и крики, поднятые ее собратьями.

– Я вижу, что ты скоро умрешь, – тихо, едва шевеля губами, произнесла она, и странно: государь так же легко услышал ее.

– Скоро? – повторил Иван Васильевич дрогнувшим голосом. – А когда?

– Через две седмицы, считая с завтрашнего дня.

Он мгновенно перечел дни, загибая пальцы на обеих руках. Выходило, что произойдет это в 18-й день марта. Да, совсем скоро…

Годунов и Бельский, также слышавшие этот удивительный разговор, стояли как истуканы, только Годунов взволнованно облизнул губы, а Бельский вдруг начал тихо, страшно ругаться.

И в тот миг, когда день был назван, государь вдруг перестал верить в то, перед чем уже почти склонил голову. Смерть вообще, смерть неведомая, которая наступит когда-нибудь, была реальней, понятней, достоверней смерти определенной, просчитанной, предначертанной, исчисленной.

Ему почудилось, будто некая сила окружила его, отделила от прочих людей. Он и всегда-то ощущал себя другим, не таким, как все, но сейчас он был другой воистину, потому что он знал свой приговор и свой час. Иван Васильевич вспомнил, что такими же отделенными, обособленными ему всегда казались люди, идущие на казнь, те, над кем свистнет сейчас топор палача, или завьется на шее петля, или…

Он содрогнулся. Это не было страхом смерти – это было страхом перед ожиданием ее. Он всю жизнь с особенным любопытством наблюдал за поведением обреченных перед концом, эту последнюю минуту предсмертия. Кто-то кричал от страха, кто-то молил о пощаде, кто-то проклинал, но большинством овладевало странное, оцепеняющее спокойствие, словно смерть, которую предстояло принять, была просто докукой, заботой, делом, которое нужно поскорее исполнить, чтобы освободиться для иного, более важного и значимого. И тогда Иван Васильевич молил Бога, чтобы смерть настигла его внезапно, без ожидания минуты конца, без последней, безумной надежды на спасение. Однако Бог не внял его молитвам, обрек его унизительным содроганиям неосуществимой надежды.

О, как он завидовал сейчас всем тем, кто расстался с жизнью внезапно, в одночасье, словно птица, взметнувшаяся на слишком большую высоту и рухнувшая с разорвавшимся сердцем! Малюте Скуратову, незабвенному, верному другу, убитому немецким мечом, окольничему Василию Воронцову, воеводе Даниле Салтыкову, князьям Василию Сицкому и Михайле Тюфякину, побитым в ливонских сражениях, и еще многим тысячам оставшихся на поле боя, даже московским пушкарям, которые повесились на своих орудиях, только бы не попасть в плен литовцам и шведам, взявшим Венден… Он завидовал сейчас даже волжскому казаку Ермаку, весть о гибели которого в Сибири недавно дошла до царя…

«Уж лучше бы отравили! – взмолился он о том, чего боялся всю жизнь. – Отравили бы – и дело с концом. Только чтобы я ничего не знал!»

Миг малодушия прошел, как пришел, и Иван Васильевич вновь увидел глаза ведуньи. Тоска, плескавшаяся в них, вызвала приступ злости.

– А ты что так смотришь? Жалко меня? Сама же обрекла и сама жалеет!

– Обрекла, – кивнула она. – Вспомнил меня? Я так и знала, что вспомнишь!

– Что? – растерялся государь. – Я тебя знаю?

– Знаешь, знаешь…

Иван Васильевич долго всматривался в ее сморщенное лицо, напрягая память, но наконец покачал головой:

– Нет, старуха. Я тебя не знаю. Скажи, я пред тобою виновен, да? Я убил у тебя сына, мужа, брата?

– Дочь, – подсказала она, и многолетняя, старинная, но неизбывная и по-прежнему острая боль исказила ее черты. – Ты убил мою дочь…

Он опять начал ворошить погасшие уголья памяти, но напрасно:

– Не помню я твой дочери.

– Еще бы ты помнил! – горько вздохнула старуха. – Ты был тогда еще юнец, но уже сеял смерть вокруг себя. Ты гнал ее, гнал, как гонишь на охоте дикого зверя, и загнал до смерти. А меня, которая прокляла тебя, бросили с перерезанным горлом. Видишь? – Она раздвинула свои лохмотья, чтобы старый страшный шрам, перечеркнувший ее шею и грудь, был лучше виден. – Я должна была умереть, но я осталась жива, чтобы видеть, как один за другим гибнут твои сообщники, тоже убивавшие мою дочь: Воронцов, Трубецкой, Овчина-Телепнев, твой дядя Глинский, твой брат князь Юрий… Где они? Мертвы, ибо я предсказала им смерть. Теперь умрешь и ты.

Иван Васильевич смотрел на нее расширенными, неподвижными глазами. Его бросило в жар, потом в холод, снова охватило огнем. То, что она бормочет… он не помнит этого, ничего не помнит!

И вдруг над головой словно бы прохладой живительной повеяло. Это птица-надежда осенила его своим крылом.

– Постой, – проговорил Иван Васильевич невнятно, потому что губы все еще немели от страха, – постой! Вот оно что… Ты хочешь отомстить за дочь и потому измыслила день мой смерти?

Ведунья ничего не ответила, но по-прежнему смотрела печально.

– Чего ж ты горюешь? – прохрипел он. – Радоваться должна!

Старуха медленно пожала сухими сгорбленными плечами:

– Должна. Да вот что-то не радостно мне… Я тебя всю жизнь ненавидела, эта ненависть давала мне силы, а коли ты умрешь – чем жить стану?

Иван Васильевич смотрел тяжело, часто сглатывая. Аж во рту горячо стало – так захотелось приказать, чтобы ей тотчас, немедленно отсекли голову или нанизали ее на кол, а заодно всю эту вопящую, лживую колдовскую братию, однако удалось сдержать себя:

– Хорошо, пусть так. Я принимаю твое пророчество. 18-го так 18-го. Но если к исходу этого дня я буду еще жив, вас всех поджарят на медленном огне. Понятно? Ты согласна?

Сухие, бледные губы старухи дрогнули: да, мол, согласна. Слеза прокатилась по морщинистой щеке… и эта слеза теперь постоянно маячила перед взором царя.

Она, эта слеза, заставила его не махнуть на все рукой, попытавшись забыть о злом пророчестве, а разослать по монастырям грамоты игуменам и игуменьям, в которых говорилось от имени царя:

«Князь и великий государь Иван Васильевич челом бьет, молясь преподобию вашему, чтобы вы пожаловали о моем окаянстве соборно и по кельям молили, чтобы Господь Бог и пречистая Богородица, ради ваших пречистых молитв, моему окаянству отпущение грехов даровали, от настоящих смертных болезней освободили и здравие дали; и в чем мы пред вами виноваты, в том бы вы нас пожаловали-простили, а вы в чем перед нами виноваты, и вас Бог во всем простит».

Она, эта слеза, заставила его снова заняться серьезным обдумыванием завещания. Она порою лишала его последних сил и вынуждала не к сроку бросать дела и простираться на постели, чтобы передохнуть. Она собирала кругом его постели призраков былого, мужчин и женщин, среди которых он безуспешно выискивал безликую тень – горемычную дочь той старухи-пророчицы, – не находил, мучился безответными воспоминаниями, которые приносили только боль, новую и новую боль в сердце, такую острую, что она одолевала даже телесные муки.

Он не мучился совестью перед людьми, которых множество таки было обречено им на погибель. Воины пали в боях – но их судьба такая, ведь сказано о ее неотвратимости: «Кто с дерева убился? – бортник. Кто утонул? – рыболов. В поле лежит? – служивый человек…» Казненные? Это изменники. На их мертвых телах зиждется могущество державы!

При мысли о могуществе державы порою становилось горько: оно было ущемлено последними поражениями в Ливонии, унизительным перемирием с ляхами, – но государь старался гнать от себя эти мысли и обращал взоры памяти на восток, гордясь тем, что его волею присоединены к России новые могучие земли. Чуть больше года назад пришло известие, что, после трудного похода и нескольких битв, несмотря на гибель Ермака от предательства Кучума, город Сибирь[111] взят волжскими казаками, а сам хан бежал в степь, где погиб. Иван Васильевич остро жалел, что не был за Каменным поясом[112] и уже не побывает никогда. Утешался тем, что перебирал, словно драгоценные каменья в своей сокровищнице, названия всех тех земель, которыми расширилась, обогатилась Русь – его стараниями! Казань, Астрахань, Сибирь – это звучало как алмаз, яхонт, сапфир!

… Странное успокоение Иван Васильевич находил именно в своей сокровищнице, куда велел носить себя чуть ли не ежедневно, и однажды Ерёма Горсей, воротясь домой из дворца, где он толокся ежедневно, чая оказаться очевидцем смерти царя московского, записал в своей заветной тетрадке:

«Я стоял среди других придворных и слышал, как царь рассказывал царевичу Федору и боярам о некоторых драгоценных камнях:

– Магнит, как вы знаете, имеет великое свойство, без которого нельзя плавать по морям, окружающим землю, и без которого невозможно узнать ни стороны, ни пределы света. Гроб персидского пророка Магомета благодаря магниту висит над землей в их магометанской рапане[113] в Дербенте. Вот так.

Царь приказал слугам принести несколько игл и, притрагиваясь к ним магнитом, подвесил их одну на другую.

– Вот прекрасный коралл и прекрасная бирюза. Возьмите их в руки – их природный цвет ярок. А теперь положите их на мою руку. Я отравлен болезнью: вы видите – они показывают свое свойство изменением цвета из чистого в тусклый, они предсказывают мою смерть.

Принесите мой царский жезл, сделанный из рога единорога, с великолепными алмазами, рубинами, сапфирами, изумрудами и другими драгоценными камнями, большой стоимости. Жезл этот стоил мне 70 тысяч марок, когда я купил его у Давида Говера, доставшего его у богачей Аусбурга. Найдите мне несколько пауков.

Государь велел своему лекарю Иоанну Эйлофу жезлом обвести на столе круг. Пуская в этот круг пауков, он видел, как некоторые из них убегали, а некоторые подыхали.

– Слишком поздно, он не убережет теперь меня… Взгляните на эти драгоценные камни. Это алмаз – самый дорогой из всех и редкостный по происхождению. Я никогда не пленялся им, а напрасно: он укрощает гнев и сластолюбие, сохраняет воздержание и целомудрие; маленькая его частица, стертая в порошок, может отравить в питье не только человека, но даже лошадь.

Он показал еще рубины и изумруды.

– Я особенно люблю сапфир. Он сохраняет и усиливает мужество, веселит сердце, приятен всем жизненным чувствам, полезен в высшей степени для глаз, очищает их, удаляет приливы крови к ним, укрепляет мускулы и нервы.

Затем он взял в руку оникс:

– Все эти камни – чудесные дары Божии, они таинственны по происхождению, но созданы для того, чтобы человек ими пользовался и созерцал, они друзья красоты и доброты и враги порока. Мне плохо… унесите меня отсюда до другого раза…»

Как и всякий настоящий писатель, Ерёма Горсей не раз черкал и правил свои записи, оттачивая стиль и совершенствуя содержание. Однако он также хотел подольше оставаться живым, а не мертвым писателем, именно поэтому вырвал последнюю страницу из тетрадки, сжег ее и переписал заново. На сожженной странице раньше было означено, как он, Ерёма Горсей, спросил государя, нет ли среди его сокровищ диковинного металла ртути, который всегда словно бы находится в текучем состоянии и более напоминает жидкость, чем твердое тело.

– Нет, ртути здесь нет, – утомленно и рассеянно ответил царь, и в это мгновение Горсей заметил, что сосредоточенное лицо архиятера Эйлофа побелело, словно от мощного удара под дых…

* * *

Ни разу за время болезни государь не вспомнил о жене и не призвал ее. Словно ее уже и на свете не было!

Обо всем, что происходило, она узнавала с чужих слов. Слова эти были тягостны, печальны, и Марьюшка уже не обольщала себя никакими надеждами. Она пыталась свыкнуться с мыслью, что престол перейдет к царевичу Федору, а что станется с нею, об этом и загадывать не хотелось. Страшно было! Марьюшка твердила себе, что нипочем не позволит разлучить себя с сыном и будет беречь его пуще глаза: ведь царевич Федор недолговечен…

И вот пасмурным мартовским утром к ней без доклада ворвался взволнованный брат Михаил и выпалил:

– Решено! Последняя воля объявлена! Царевич Федор назначен наследником, вчера государь призывал к себе всех бояр, при них завещал сыну царство, призывал его править любовью да милостью, а в советники ему поставил Ивана Шуйского, Ивана Мстиславского, Никиту Романова и Бориса Годунова…

Царица при этом имени сверкнула глазами.

– А царевич Дмитрий? Что же ему определил государь? – спросила ломким голосом.

– Богдан Бельский назначен его опекуном, в удел ему царь дал город Углич.

– Бельский! – пробормотала Марьюшка, и брат услышал в ее голосе такую священную надежду, словно она произносила новое имя Господне.

Марьюшка провела рукою по лицу, по груди, чувствуя, как отлегает от сердца и становится легче дышать. Чудилось, хмурое утро за окном вспыхнуло разноцветьем сияющего солнечного дня. Бельский не даст их в обиду. Он будет терпеливо выжидать, пока не истечет срок жизни Федора, а значит, неограниченной власти Годунова, а потом… потом… настанет черед Дмитрия!

Будущее казалось ей прекрасным, она была воистину счастлива в сей миг, но Господь, взирающий на нее с небес, возможно, подумал, что одним из самых мудрых Его деяний было не дать людям провидеть грядущее.

Марьюшка не знала и не могла знать, что лишь только Федор взойдет на престол, в Москве вспыхнут недовольства новым государем. Имя Дмитрия будет звучать на стогнах и площадях, и тогда Годунов отправит царевича в Углич, а Бельского сошлет в Нижний Новгород. Там Богдан Яковлевич пробудет шесть лет. После того как в Угличе 15 мая 91-го года, по приказу временщика Годунова, дьяк Михаил Битяговский со своими клевретами Качаловым и Волоховым убьет царевича, Бельского вернут в Москву, и на коронации Годунова он будет жалован чином окольничего. Видимо, таким образом Годунов откупится от свойственника и старинного приятеля, чтобы не баламутил и без того мутную воду…

Однако молчания Бельского хватит ненадолго. Лишь только по стране разнесется весть о воскрешении царевича Дмитрия и явлении Самозванца, Бельский встанет под его знамена.

Узнай об этом сейчас Марьюшка, Богдан Яковлевич показался бы ей чудовищем. А на самом деле с его стороны это станет просто попыткой отомстить Годунову. Ведь и ею будет руководить только мысль об отмщении, когда бывшую царицу Марью Нагую, постриженную под именем инокини Марфы, привезут из занесенного снегами, заброшенного Выксунского монастыря в Москву и поставят пред очи молодого красавца, назвавшегося именем ее убитого сына. И она признает его! Признает, потому что ненависть к Годунову будет единственной силой, которая все четырнадцать лет монастырского заточения заставит биться ее сердце.

Царицы Марии Нагой.

Но все это еще далеко-далеко впереди, в неразличимой дымке грядущего. А пока на дворе смурное утро 18 марта 1584 года.

Настало 18 марта – а государь еще жив!

* * *

– Ну что, Богдаша? – с усмешкой спросил Иван Васильевич. – Какое нынче число?

Вечером ему стало легче, и если ночь прошла мучительно, то лишь от страшных мыслей и тягостного ожидания: вот сейчас распахнется сама собою дверь, а на пороге – тень с косою в руках… Обошлось – настало утро, и сейчас государь чувствовал себя как никогда хорошо. Жив, он жив… и, похоже, поживет еще.

– Не пора ли раскладывать костры? – ехидно спросил он, и Бельский понурил голову:

– Государь, я уже был у них, чтобы ввергнуть в узилище, однако та старуха ответила: «День еще не миновал!»

Легкая тень омрачила взор государя, но он сказал как ни в чем не бывало:

– Когда поведут их на костер, последи, чтобы эту старую ведьму…

Он запнулся. Бельский думал, государь скажет что-то вроде: «Пытали перед казнью», или: «Жгли на самом медленном огне», или: «Зарыли в землю живьем», – однако остолбенел, услышав:

– Последи, чтобы ее отпустили восвояси. А теперь вели-ка истопить мне баню.

День тянулся так медленно, как никакой другой. Поздно позавтракали, потом стали собираться в баню. Велено было призвать туда песельников, а с собою царь позвал Годунова и Бельского. Пригласил также Эйлофа, однако более для смеху. Архиятер схватился за сердце: он не мог переносить духмяного, обжигающего пара, идущего от каменки, раз или два его уносили из мыльни в обмороке, а потому царь милостиво разрешил ему обходиться без этой сумасшедшей русской прихоти, именуемой банькой. Однако Эйлоф попросил государя непременно принять в урочный час все необходимые лекарственные снадобья и взял с Годунова слово, что тот проследит за своевременным исполнением сего предписания. Борис Федорович поклялся в этом вечным спасением и присовокупил, что сам даст целебное зелье государю.

Перед тем как идти омываться, Бельский вновь навестил гадателей и вернулся с их ответом:

«Пусть не гневается великий государь, но день окончится лишь тогда, когда сядет солнце и наступит полная тьма».

– Ну-ну, – благосклонно усмехнулся Иван Васильевич и отправился в мыльню.

Время прошло весело и незаметно. Песельники были звонкоголосы, как никогда, и государь забывал обо всем, слушая их. В бане было жарко, душно, он выпил много квасу. Квасом разбавил Годунов и снадобье, данное ему Эйлофом. Государь хватанул его одним махом, скривился от отвращения, тут же ахнул еще кружку кваску, перестал морщиться и засмеялся.

Было уже семь часов вечера, когда омовение закончилось. Солнце село, однако небо еще оставалось светлым и прозрачным. Тоненький-тоненький серпик нарождающегося месяца серебрился над горизонтом, первая звезда мерцала в вышине, словно чья-то застывшая слезинка.

При взгляде на нее царь нахмурился было, но тотчас лукаво оглянулся на Бельского.

«Неужто ночью прикажет костры с колдунами жечь?» – недовольно подумал тот: после нечеловеческого напряжения нынешнего дня и слишком жаркой бани у Богдана Яковлевича люто разболелась голова.

Переодетый в расписной халат, полотняную рубаху и теплые чулки, царь приказал посадить себя на постели поудобнее и ужин подать к нему, а пока пожелал сыграть в шахматы. Годунов уже вздохнул обреченно, приготовившись, как обычно, проиграть, однако нынче царь выбрал противником молодого Романа Биркина – в прошлый раз партию с ним Иван Васильевич едва свел к ничьей и порадовался, что наконец-то попался умелый противник. Сейчас он твердо решил выиграть, тем паче что Биркину выпало сражаться черными.

Шахматные фигурки были выточены из слоновой кости московскими умельцами, потому изображали не какого-нибудь короля и королеву или турецкого султана с его султаншею, как водилось обыкновенно, а государя с посохом и царицу в венце: их чертам было придано сходство с самим Иваном Васильевичем и покойницей Анастасией. Ладьями были фигурки, напоминающие опричников, туры были похожи на самых осанистых бояр, кони оставались конями, а пешки имели вид ратников московских.

Роман Биркин быстро расставил свои фигурки и ждал, когда закончит государь. Видимо, доска стояла неровно, потому что белый король падал, падал и наконец скатился с доски. Иван Васильевич потянулся за ним – и вдруг прижал руку к сердцу, завел глаза, повалился навзничь…

Сделалась страшная суматоха! Крик и плач стояли по всему дворцу, заунывно гудел большой колокол Ивана Великого. Митрополит спешно прибыл во дворец, чтобы исполнить давно выраженную волю государя и постричь его перед смертью: это было общепринятым обычаем. В монашестве дано было умирающему имя Ионы.

В общей кутерьме мало кто заметил, что Годунов мгновенно собрал в соседней палате своих людей и отдал им несколько кратких приказаний. В течение часа после этого дома всех Нагих были окружены стражею, а царице Марье объявлена воля нового государя: наутро же с отцом, братьями и всеми родственниками отправиться в Углич, назначенный удельным городом царевичу Дмитрию.

Гадатели и колдуны в своем застенке пали на колени и возносили хвалу Господу, а также всем тем темным силам, которые дали исполниться их пророчеству. И никто не обращал внимания на старуху, которая, притулившись в уголке, заходилась горькими, неизбывными слезами.

А между тем Иван Васильевич оставался жив еще несколько часов…

Но 18 марта не успело смениться 19-м, как все было кончено, и Богдан Бельский закрыл глаза смиренного инока Ионы – бешено гордого и самовластного человека, который всю жизнь ощущал себя не столько смертным существом, сколько олицетворением и воплощением Руси. Вручил Богу душу великий государь Иван Васильевич Грозный, царь и великий князь всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский и царь Астраханский, государь Псковский и великий князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Булгарский и иных земель, государь и великий князь Нижнего Новгорода, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белозерский и отчинный государь и обладатель земли Лифляндской Немецкого чина, Удорский, Обдорский, Кондинский и всей Сибирской земли повелитель!

Закатилась звезда поднебесная, угасла свеча воску ярого…

Апрель – июнь 2000 г.

Нижний Новгород

Примечания

1

То есть 1547-й по летоисчислению, введенному Петром I. Для удобства даты здесь и далее приводятся в современном обозначении. Следует также помнить, что в те времена новый год начинался не в январе, а в сентябре.

2

То есть католические: ляхами называли поляков.

3

Неделя.

4

Вежливо.

5

Головной монашеский убор под вид капюшона.

6

Пищаль – вид старинного ружья.

7

Землетрясением.

8

Прут.

9

Так называлось не только украшение, но и особым образом расшитый воротник, надевавшийся отдельно от рубахи.

10

Боярские дети – сословие, получавшее от правительства участки земли, с обязательством нести военную и земскую службу.

11

Был построен в 1563 г.

12

Так в старину называли артиллеристов.

13

То есть ополченцев, набранных от каждой сохи – от каждого хозяйства.

14

8 ноября (26 октября по старому стилю).

15

Тексты подлинные. Прим. авт.

16

Последователи Нила Сорского, «заволжские старцы», ратовавшие за аскетизм и отказ церкви от земельной собственности. Им противостояли «иосифляне».

17

То есть в виде буквы зело – так называлась З в церковно-славянском алфавите.

18

Искусственные каменья, слитые из стеклянных сплавов и ценившиеся, из-за сложности работы, порою наравне с настоящими драгоценностями.

19

Так в старину называли сказочных единорогов.

20

Ныне Спасские ворота.

21

Напечатали.

22

Так называлась буква Ф старославянской и древнерусской азбуки, напоминавшая фигуру подбоченившегося человека, в отличие от фиты. Отсюда выражение: «Стоять фертом».

23

Так в народной русской астрономии назывались Пояс Ориона, Плеяды и Млечный Путь.

24

Галереями.

25

Флюгерами.

26

В церкви так называют покровы на сосуды со святыми дарами.

27

Сажень – старинная мера длины около 2 м 10 см. Косая сажень – от ножной пятки до конца поднятой вверх руки противной стороны, немного больше мерной сажени.

28

То есть траурное.

29

Тафья – высокая шапка из черных лисиц или других мехов, которых боярам дозволялось не снимать в присутствии самого государя и даже за столом.

30

Князь Курбский умер в 1583 г. – на год раньше Ивана Грозного.

31

Длиннополая одежда с рукавами или без, носимая поверх кафтана.

32

Лицедейство, актерство.

33

Кистень на длинной цепочке или ремешке.

34

Легкий приталенный кафтан с короткими рукавами.

35

Великий верх – самая большая высота, на которую поднимается ловчий сокол; вообще его достоинства определяются «верхом» и числом «ставок». Ставка – количество бросков с высоты, нужных ему, чтобы поразить дичь. Чем меньше «ставок», тем лучше.

36

То есть канатом.

37

Гривенка встарь означала меру веса.

38

Шайтан – в мусульманской мифологии черт, бес; иблис – сам дьявол.

39

Иван Грозный умер в 1584 г., в возрасте 54 лет, что, конечно, считалось в те времена весьма солидным возрастом. Кстати: следует сказать, что астрологический прогноз Бомелия с поразительной точностью совпал с выкладками современных астрологов относительно влияния звезд на судьбу Ивана Грозного. Люди, составлявшие его звездную карту, не знали, о ком идет речь, оперировали только числами, однако их выводы сошлись с выводами Бомелия.

40

Экзерсис – заклинание, изгоняющее дьявола.

41

Здесь – прекратил.

42

Опричь – кроме. Раньше опричниной называлась вдовья часть, выделяемая после смерти мужа его жене, или лучшие блюда, которые хозяин на пиру оставлял при себе, чтобы делиться с избранными гостями. Опричниками назывались еще крестьяне, поселившиеся на монастырских землях. Теперь же царь создал ядро новой придворной знати, войска, администрации на новых началах – взяв новых людей, кроме прежних, т. е. бояр.

43

Согласно мусульманским верованиям, мост Аль-Серат, подобный лучу, который тоньше волоса и острее сабли, перекинут через адскую пропасть. По нему пройдут души праведных и грешных в день Страшного суда.

44

Осн – игла, жало, острый наконечник палки или трости.

45

Клевета.

46

То есть на дыбу.

47

Следует сказать, что Лобное место, тогда просто высокий деревянный помост, было воздвигнуто именно по приказу Ивана Грозного.

48

Рыночная площадь в Китай-городе – место массовых казней в Москве того времени.

49

Жеманиться.

50

То есть гаданиями, предсказаниями будущего.

51

Переведенные с греческого рукописные книги, популярные в России того времени, где были собраны самые разнообразные сведения: о лечебных свойствах камней и растений, существах, обитающих в далеких землях, и т. п.

52

Первые часы были без привычного нам циферблата и стрелок, они отмеряли время боем колоколов – сколько часов, столько и ударов, – оттого и назывались боевыми.

53

Соглядатай, шпион.

54

То есть лютеранства.

55

Основатель ордена иезуитов. То есть Бомелий, получается, тайный католик, а не протестант.

56

То есть обвинение будет снято.

57

Термин средневековых богословских споров, когда, оттачивая свое теологическое красноречие, один богослов проповедовал религиозные истины, а другой опровергал их с точки зрения еретика, искушаемого дьяволом.

58

Девиз ордена иезуитов.

59

Служительница мыльни, то есть бани.

60

Козырь – высокий стоячий воротник – вышивался по бархату или атласу серебром, жемчугом, даже золотом и считался предметом щегольства и роскоши. Выражение смотреть козырем, ходить козырем означало человека чванливого и тщеславного блеском своей одежды.

61

Время неистового разгула нечистой силы.

62

Пядень или пядь – протяженье меж большого и указательного пальцев, растянутых по плоскости. Пядень с кувырком – с прибавкою двух суставов указательного пальца.

63

Так иногда называлась одна общая большая комната.

64

То есть Ж.

65

Перстень Марьи Темрюковны, сохранившийся до наших дней, имеет вид овала, в центре – изображение двуглавого орла, с 1561 г. ставшего непременной принадлежностью государственной печати.

66

Островерхая шапочка православного священнослужителя или домашняя шапочка.

67

Умер (стар.).

68

Рында – телохранитель, оруженосец.

69

Оплечья, ожерелье на торжественной одежде со священными изображениями; их носили духовные сановники и наши государи.

70

Аксамит – бархат.

71

Бездельников (польск.).

72

Король (польск.).

73

Гадалка, знахарка, ведунья.

74

Кинжалом, ножом.

75

Шиповниковые.

76

Обычный «канцелярский» оборот того времени, когда люди носили два имени. Одно давалось при рождении, как правило, оно было древним, языческим, а другое – крестильное. Серпень – то есть август – первое имя Дубова, Серафим – данное при крещении. То же с известным Григорием Бельским: до крещения он звался Малютой, а Скурат – первое имя его отца, Лукьяна Бельского.

77

То есть на цыпочках.

78

Волоковое окно – маленькое, задвижное оконце в избах, в которое также выволакивает дым в курных избах; косящатое окно – с косяками, колодами, в отличие от окна волокового, шире его, со створками.

79

Саадак – лук со стрелами.

80

Причуд.

81

Лунатизм.

82

Игра слов: старинное слобода – то же, что свобода, село свободных людей. Александрова слобода и в самом деле носила в народе прозванье Неволи, потому что о творившемся там ходили страшные, порою сильно преувеличенные слухи.

83

Щеглы (старин.) – щеки, щегловитый – щекастый, мордатый.

84

Старостия, староство, старостинское имение – так называлось у поляков поместье, жалованное вельможе за какие-то заслуги.

85

Орудие вроде булавы, с шестью шипами на утолщении.

86

Обшитый шелком и унизанный каменьями картонный («из картузной бумаги», как говорили в старину) треугольник.

87

Иноземка, чужестранка.

88

В старину так называли рис.

89

То есть тисненою.

90

Здесь Курбский обыграл значение слова «опричь» – кроме. Первоначальный смысл слова «кромешный» – находящийся за пределами чего-то, крайний, внешний, напр., «кромешная тьма» – то, что вне света.

91

Щедрых, хлебосольных.

92

Старинное название Феодосии.

93

Особым образом закаленная цветистая сталь, булат.

94

Корольком в старину называли коралл.

95

Головной убор монаха-схимника.

96

К слову: Анна Алексеевна Колтовская, в иночестве Дария, умерла в 1626 году, пережив и Ивана Грозного, и самого Бориса Годунова.

97

Тарпаны – дикие кони, водившиеся в днепровских и донских степях.

98

Рубинами.

99

Так назывался жемчуг самого низшего качества, дешевле прочих.

100

Спасо-Преображенский собор.

101

Выражение это часто употребляется в старинных народных стихотворениях и означает чисто формальное благословение сожительства, без церковного священнодействия. Брак, совершенный таким образом, считался незаконным.

102

Особым образом приготовленная квашеная капуста.

103

Кравчий, крайчий – от стар. слова кроять – кроить, рушать, – придворный сан, чин; кто рушит (режет) за столом жаркое, пироги. Место это считалось очень почетным: к царевой трапезе допускались только самые доверенные люди.

104

То есть избранную среди прочих.

105

Согласно Библии, это таинственные огненные слова, возникшие на стене во время пиршества вавилонского царя Валтасара и возвестившие близкую гибель Вавилона: Бога ты не прославил, за это и послана от него кисть руки и начертано это писание. Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство и положил конец ему; текел – ты взвешен на весах и найден очень легким; фарес – разделено царство твое и дано мидянам и персам.

106

Так в старину презрительно называли сожительницу, невенчанную жену.

107

Аршин – примерно 70 см.

108

Следует сказать, что Бельский постарался на совесть. Ни по современным Грозному летописям, ни по позднейшим историческим источникам невозможно определить, когда именно появился на свет царевич Дмитрий, впоследствии погибший в Угличе. Сплошная путаница! Для сравнения приведу хотя бы две статьи из весьма почтенных изданий: в «Энциклопедическом словаре» Брокгуза и Ефрона указано, что Дмитрий родился в 1581 году, а в многотомном «Русском Биографическом словаре» под ред. Половцева – 19 октября 1583 года.

109

Призрак.

110

Согласно словарю Даля, «Заволока – тесьма, снурок или рубезок, продергиваемый заволочною иглою под кожею, для нагною». Очевидно, Строганов наложил швы на раны Годунова.

111

По преданию, столица ханства Кучума, именем которого называлась и вся земля.

112

Старинное название Урала.

113

Рапана – старинное русское название молитвенного дома иноверцев (мечети, кирхи и т. п.).

Content

Елена Арсеньева
Гарем Ивана Грозного

ГОН

ДВА ВЕНЧАНИЯ

СТРАХ БОЖИЙ

КАЗАНСКАЯ ИСТОРИЯ

АНТОНОВ ОГОНЬ

РОКОВОЙ ОБЕТ

ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ

ДОКТОР ЕЛИСЕЙ

«ВОЗДУХИ НЕ ДОШИТЫ…»

ТОСКА

БЕЛЫЙ КРЕЧЕТ

НОВАЯ ЖЕНА

НОВАЯ ЖИЗНЬ

ЧЕРТОВА БАБА

ИНОЗЕМНЫЙ ГОСТЬ

КАК ДАНИЛА РАЗБОЙНИКОВ СВАТАЛСЯ

ЦАРСКИЙ ТРОН ДЛЯ БОЯРИНА ФЕДОРОВА

УГАР

БЕЛАЯ ГОЛУБИЦА

ПЕРЫШКИ

ШАГИ ПО БОЛОТУ

ЗВЕЗДЫ НЕ ЛГУТ

ВЕДЬМИНА ДОЧКА

НОВАЯ ИГРУШКА

НОЧЬ

НАВЕТ

«НО ДЕНЬ ЕЩЕ НЕ МИНОВАЛ!»

Примечания