Елена Арсеньева

Господин Китмир

(Великая княгиня Мария Павловна)

ОТ АВТОРА

Безумный, безрассудный ураган сметает все на своем пути, вырывая из земли и пышные садовые цветы, и скромные полевые цветочки, и влечет их неведомо куда, за горы, за моря, швыряет на убогую, чужую почву. И улетает дальше, оставив эти несчастные, истерзанные растения погибать. Но вот какому-то цветку удалось зацепиться корнем за землю-мачеху… а там, глядишь, приподнял голову и второй, дай третий затрепетал лепестками… Они ужасаются, они отчаиваются, они зовут смерть, потому что жизнь кажется им невыносимой. Однако они врастают в чужбину, живут, живут… и сами дивятся: как же это возможно после того, что они испытали, что они потеряли? У них больше нет ни дома, ни страны. У них все в прошлом. Вот уж воистину, совершенно как в модном романсе – все сметено могучим ураганом! Пора забыть прежние привычки, громкие имена и титулы, вековую гордыню, которая уверяла их в том, что они – соль земли, смысл существования тех миллионов простолюдинов, которые вдруг обезумели – и вмиг превратили спокойное, процветающее государство, называемое Российской империей, в некое вместилище ужаса, боли и страданий. Здесь больше нет места прежним хозяевам жизни. Титулованные дамы, представительницы благороднейших родов Российской империи; знаменитые поэтессы; дети ведущих государственных деятелей; балерины, которых засыпали цветами, которым рукоплескали могущественные люди страны; любовницы именитых господ – они вдруг сделались изгнанницами. Блистательными, вернее сказать: некогда блистательными! – изгнанницами. И нет ни времени, ни смысла надеяться на чудо или ждать помощи от мужчин. Просто потому, что чудес не бывает, а мужчины… им тоже надобно бороться за жизнь.

В этой борьбе женщинам порою везло больше. Прежняя жизнь была изорвана в клочья, словно любимое старое платье, а все же надобно было перешить ее, перелицевать, подогнать по себе. Чисто женское дело! Некоторым это удавалось с блеском. Другим – похуже. Третьи искололи себе все пальцы этой роковой игрой, но так и не обрели успокоения и удачи.

Их имена были гордостью Российской империи. Их родословные восходили к незапамятным временам. В их жилах струилась голубая кровь, это была белая кость – благородные, образованные, высокомерные красавицы. Они нищенствовали, продавали себя, работали до кровавого пота ради жалких грошей. Они ненавидели чужбину – и приспосабливались к ней. Они ненавидели покинутую родину – и боготворили ее. За нее они молились, на нее уповали… умирали и погибали с ее именем на устах.

Русские эмигрантки.

Блистательные изгнанницы.

Отвергнутые Россией…

Это, конечно, совпадение, думал Эжен.

Но очень забавное совпадение! Эту даму он в полдень привез на улицу Камбон, и теперь, уже вечером, в темноте, она снова села в его машину.

…Еще недавно улица была одной из самых незаметных в Париже, однако с тех пор, как здесь обосновался maison de couture Шанель, рю Камбон время от времени становилась достопримечательностью французской столицы. Тогда вокруг дома собиралась такая толпа, что перед дверью приходилось выставлять полицейский наряд. Пропускали только тех, у кого имелось специальное приглашение. Парижские таксисты, народ ушлый, уже знали, что в эти дни Шанель проводит показ новых коллекций и желающих попасть на них оказывается куда больше, чем тех, кому посчастливилось получить приглашение. Ведь на первый день показа созывались исключительно представители серьезных зарубежных домов, но покупатели попроще рвались туда всеми правдами и неправдами.

Вот и эта высокая дама с чуточку испуганным лицом и нелепой, чрезмерно пышной прической так и ахнула, завидев, что улица запружена народом.

– Боже, я опоздала! – воскликнула она. – Теперь мне ни за что не пройти!

Дама поспешно расплатилась и выскочила из таксомотора. Эжен несколько минут наблюдал за ней – как она отчаянно махала руками, безуспешно пытаясь привлечь внимание швейцара. На ней было неуклюжее темное платье, обшитое черным крепом, и черная же довольно убогая шляпка. Понятно, носит траур. Судя по легкому акценту, не француженка. Кто в Париже в 1921 году мог говорить с акцентом и носить траур? Русские беженцы, конечно. Эжен готов был держать пари, что из его такси только что вышла одна из русских эмигранток. Наверное, примчалась на рю Камбон в надежде найти работу у Шанель: портнихой, раскройщицей, а то и подметальщицей. Вид у нее до того перепуганный, выражение лица несчастное – наверное, очень нужна работа… Правда, заплатила за такси не торгуясь. И на чай дала хорошо, значит, денежки еще водятся. Наверное, продала какие-нибудь с трудом вывезенные из взбесившейся России драгоценности, теперь у нее вся надежда на работу у Шанель.

Эх, растяпа, сочувственно подумал Эжен, что ж ты явилась в такой неподходящий день? Шанель нынче определенно не до тебя, ее рвут на части заказчики, попадешься под горячую руку, она тебя выгонит взашей, да еще и облает. Говорят, у этой овернской крестьянки, внезапно сделавшейся диктатором среди парижских модниц, язычок очень острый, а нрав горячий. Так что этой перепуганной даме вряд ли повезет.

Между тем он потерял ее из виду, а тут и новый пассажир подоспел: один из тех, кто понял, что на показ к Шанель все равно не прорвется, и решил не терять времени зря. Эжен отвез его на площадь Людовика XIV, вернулся на рю Камбон, посадил еще одного мсье, отвез его на Трокадеро, опять вернулся, потом еще и еще… Это был очень удачный день, и все благодаря разъезду с рю Камбон!

В очередной раз Эжен появился там ближе к полуночи, уже мало на что надеясь, и вдруг увидел, что от ворот дома Шанель бредет, заплетая нога за ногу, знакомая высокая фигура в унылой шляпке.

– Такси, мадам? – приостановил он машину рядом, и дама села, попросив отвезти ее на улицу Курсель.

Точно, это была она, та самая. Только что-то в ней изменилось… Но что? Эжен пока не мог понять, а слишком пристально смотреть было неловко. Впрочем, дама не замечала взглядов таксиста, да и его, конечно, не узнала. Ей было совершенно не до него. Выражение хорошенького личика было немного странное – дама с трудом сдерживала слезы. Но потом она сдерживать их перестала: сидела зажмурясь, а слезы так и лились по щекам.

Ну что ж, философски пожал Эжен плечами, этого следовало ожидать. Получила от ворот поворот, да небось еще и на грубость нарвалась. Но что же в ней переменилось?

Эжен посмотрел в зеркальце. Дама все еще плакала – с неподвижным лицом, не всхлипывая, сидя очень прямо. И ему стало так жалко ее! Может, ей завтра не на что будет купить хлеба… Мелькнула мысль не брать с нее плату, однако Эжен тут же вспомнил о ревматизме маман, о базедовой болезни жены и сломанной ноге старшего сына – и вмиг изгнал из души всякий намек на благотворительность. И все же сердце щемило сочувствием.

Вот и улица Курсель. Фонарь на углу раскачивало ветром, и Эжену почудилось, что он сочувственно качает головой. И вдруг таксист понял, что именно изменилось в облике его пассажирки. С утра на голове дамы была копна волос, а сейчас… О боже, где ее пышные пепельные волосы? Они подстрижены так коротко, что их с трудом разглядишь под шляпкой!

Ну да, теперь понятно, почему она плачет. Лишившись таких роскошных кудрей, конечно, заплачешь… Интересно, где это ее так оболванили? Наверное, в студии Шанель есть свой куафер. Дама решилась даже волосами пожертвовать, чтобы получить место в знаменитом модном доме, но увы… и это не помогло! Хотя с короткими волосами ей определенно лучше. Помоложе выглядит, это точно.

Когда дама рассчитывалась, Эжен заметил, что слезы-то она вытерла, но щеки по-прежнему влажны, да и глаза еще на мокром месте. Тут он не удержался и сказал с грубоватым сочувствием:

– Ну-ну, птичка, не надо плакать, все наладится!

Он даже хотел добавить: а волосы, мол, отрастут, дело наживное, – но постеснялся.

Дама взглянула на него оторопело, а потом вдруг рассмеялась. И хохотала все время, пока выбиралась из автомобиля и когда захлопывала дверцу. Кажется, даже повернув за угол, Эжен слышал ее серебристый хохоток. Чудачка какая-то! Что он такого смешного сказал?! А может быть, она смеется оттого, что уже нет сил горевать? Ну, эти русские, они ведь все вообще немножечко того… Загадочная славянская душа, Эжен что-то такое слышал… Все нормальные люди от горя плачут, а эта птичка смеется!

Добродушный парижский таксист ошибался. «Эта птичка» и плакала, и смеялась не от горя, а от счастья. И никакого такого проявления «загадочной славянской души» в этом не было. Просто сегодня был день ее триумфа. Первого, но она надеялась, что это – лишь начало в той цепочке успехов, которую она выковала своими руками.

Триумф состоялся на том самом показе в maison de couture Коко Шанель, куда она так глупо опоздала. Она знала, конечно, что народу будет много, но такой толкотни не ожидала. Не то что в дом войти – приблизиться к дверям она не могла; а ведь швейцар ее, конечно, пропустил бы. Пришлось идти в полицейский участок и оттуда звонить, чтобы кто-то от Шанель провел ее через толпу.

В студии тоже царила толкотня – яблоку негде упасть. Она устроилась на верхней ступеньке лестницы. Сидеть было неудобно, зато все видно. Вдоль стен размещались в два ряда покупатели – в основном американцы, во множестве наезжающие в Париж за новыми моделями для своих фирм. Время шло, шло… и вот наконец ровно в три часа пошли манекены[1].

Она с трудом заставляла себя усидеть, не сорваться с места, когда среди мельканья платьев показалось знакомое, с вышивкой… потом еще и еще… Это были ее вышивки!

Манекены ходили по подиуму почти до шести вечера, и ей показалось, что вышитые платья вызывают особенный интерес. Однако она боялась поверить в удачу.

Но вот показ окончился, заказчики поднялись с мест, и она, не утерпев, спустилась в студию и прислушалась в разговорам. Продавщицы метались между заказчиками и примерочными с кипами новых платьев в руках. То и дело звучали слова: «Вон то и это, с вышивкой… Какой оригинальный узор, какая новизна исполнения!» И снова: с вышивкой, с вышивкой… с вышивкой!

Наконец покупатели начали расходиться, а она все еще бродила по студии, ловя последние обрывки разговоров, все еще боясь поверить в удачу.

Кто-то приобнял ее за талию. Это была сама Шанель, одетая чрезвычайно элегантно, как и подобает знаменитой модистке. Сейчас в ней трудно было узнать ту скромную труженицу в простенькой темной юбке и темном свитере с закатанными по локоть рукавами, какой она была каждый день с раннего утра до позднего вечера. В этой одежде она сочиняла и создавала платья удивительной красоты и очарования, однако сама напоминала пирожника, которого тошнит от булочек и марципанов. Ей было некогда думать о собственном гардеробе, поэтому, бывало, под роскошную шубу она напяливала невесть что, какие-то обноски. Но сейчас Шанель выглядела истинной королевой моды, какой и хотела стать.

– Успех, Мари! – засмеялась она. – Поздравляю вас! Полный успех! А теперь пойдемте ко мне. Я давно хотела вам кое-что сказать.

В душной примерочной Шанель, где, как обычно, невыносимо жарко пылал камин, на полу валялись горы разноцветных обрезков, а на рабочем столе еще оставался не убранным впопыхах поднос с остатками вчерашнего легкого ужина, они сели на табуреты, и Шанель сказала:

– Все великолепно, Мари! Я делаю вам заказ на эти модели. Можно считать, что с этого дня мы партнеры. Разумеется, – прибавила она безапелляционно, – вы работаете только для меня. Никаких Пуаре, Ланвен и Вийоне[2]. Только Шанель! По рукам?

– По рукам, – кивнула та, которую она называла Мари.

– Да, вот еще что, ма шер… – Шанель лукаво улыбнулась. – Если вы теперь входите в мир haute couture[3], вам придется подумать о том, чтобы ваша внешность этому миру соответствовала. Я понимаю ваши чувства, ваш траур… Но уверяю вас, что вы совершаете большую ошибку, щеголяя в таком неприглядном виде беженки и неудачницы. Люди не любят жалеть, ненавидят испытывать чувство вины! Кончится тем, что они станут избегать вас, и вы потеряете партнеров и клиентов. Если вы хотите иметь процветающее дело, вы и должны являть собой процветание.

Мари встрепенулась было – хотя ей очень захотелось напомнить Шанель известное евангельское изречение насчет бревна в своем глазу и сучка – в чужом, но она прикусила язычок. А знаменитая модистка продолжала с тем же апломбом:

– И эта ваша нелепая прическа… Вам едва за тридцать, а с такой бесформенной грудой волос вы выглядите самое малое на десять лет старше. В то время как женщина с короткой задорной стрижкой теряет годы, а не прибавляет их!

Шанель кокетливо коснулась своих по-модному коротких, тщательно уложенных волос и вдруг вскочила.

– Нет, я больше не могу видеть вас с этим безобразным гнездом на голове! – пылко воскликнула она, и не успела Мари ахнуть, как Шанель принялась ловко выдергивать из ее прически шпильки, которые едва удерживали густые и пышные волосы. Потом захватила в горсть эту пепельную гриву и щелкнула своими огромными портновскими ножницами чуть ли не по самой макушке…

Рванувшись из ее рук, Мари тупо уставилась в зеркало. Над собой она видела лицо Шанель, которая глядела на нее со странным выражением.

– Жюль! – закричала вдруг Шанель не своим голосом. – Жюль!

Вбежал куафер, который всегда причесывал девушек, участвовавших в показе моделей Шанель.

– Мадам? – с полупоклоном пробормотал он – да так и замер, переводя взгляд с торчащих на голове Мари косм на роскошные пряди, валявшиеся на полу, среди обрезков шелка, меха и сатина.

– Ну да, мадам Мари решила сменить прическу, – сердито сказала Шанель. – Я сделала первый шаг, вам предстоит довести дело до конца.

Жюль откашлялся и шагнул вперед. Пока он щелкал ножницами над головой Мари, Шанель поглядывала на нее с опаской, словно ожидая в любую минуту истерического припадка. Но Мари смотрела в зеркало с застывшей улыбкой. Она даже не слышала звона ножниц и меньше всего думала о том, что лишилась своей гордости – великолепных кос. В ее ушах звучали слова Шанель: «Теперь мы партнеры!»

Она была счастлива. В эту минуту ей казалось, что такого восторга она не испытывала никогда в жизни: ни в детстве, ни в юности, ни когда выходила замуж, ни когда рожала ребенка, ни когда предавалась любви. В эти мгновения она словно заново родилась на свет!

В такси она не могла смотреть в окно: вместо зрелища парижских улиц, сияющих огнями фонарей, витринами магазинов и вывесками бистро, в глазах вспыхивали, словно кадры cinema, отрывочные картины прошлого, картины ее жизни, в которой было место всему – огромному счастью и страшному горю, – и все же этого дивного ощущения свободы, полной власти над своей судьбой она прежде не знала. Именно от этого неописуемого, почти невыносимого ощущения она и плакала. А засмеялась потому, что тщедушный шофер такси так искренне ее пожалел. Птичка… Боже мой, ее никогда в жизни никто птичкой не называл! Он так засмущался, бедолага…

Но можно себе вообразить, что с ним сделалось бы, узнай он, что жалел и утешал княгиню Марию Павловну Путятину, в девичестве Романову. Двоюродную сестру покойного российского императора Николая II. Великую княгиню…

Строго говоря, такие недоразумения с ней уже происходили в жизни, и не один раз. Наверное, она не умела быть достаточно величавой, неприступной, холодной, проводить между собой и людьми нерушимую, неодолимую границу высокомерия. Какое там высокомерие! Вот уж что меньше всего было ей свойственно, так это апломб. Именно поэтому она нередко и попадала в смешное и досадное положение. Особенно памятны два случая.

Это было в самом начале войны с Германией. Тогда стремительное наступление русских обещало скорый успех. Армия генерала Ренненкампфа с силой продвинулись в глубь Восточной Пруссии, русские войска вошли в Инстербург. Великая княжна Мария Павловна была сестрой милосердия одного из полевых госпиталей, организованных на средства сербской королевы Елены. 9 августа 1914 года, когда санитарный поезд отправился на фронт, она впервые в жизни сама разделась и постелила себе постель, невольно вспомнив при этом, как во время революции 1905 года она, тогда еще юная девушка[4], сидя на полу, пыталась научиться самостоятельно застегивать башмаки: ведь ее могли лишить прислуги, и о ней некому было бы заботиться! Но если тогда со своими башмаками она так и не справилась, то теперь быстро привыкла ухаживать и за собой, и, главное, за ранеными. Она старалась сохранять свое инкогнито, и когда входила в палату в сером форменном платье и белой косынке, напоминающей монашескую, ее никак нельзя было отличить от других сестер милосердия.

Как-то раз в госпиталь привезли молоденького подпоручика, у которого от контузии возникло воспаление надкостницы. Ему было запрещено вставать, и Мария занималась его туалетом.

В отличие от солдатских, битком набитых, офицерские палаты были пока пусты, поэтому он был один и явно скучал.

В ответ на приветствие сестры милосердия молодой офицер что-то буркнул, а когда она подала ему таз с водой и мыло, раздраженно сказал:

– Я не буду умываться сам, это ваша обязанность, вы ее и выполняйте.

Бровью не поведя, Мария умыла подпоручика. Он даже и не пытался скрыть своей неприязни, мало того – нарочно мешал ей резкими движениями и чуть не опрокинул таз. При этом он исподтишка следил за выражением лица сестры, словно надеясь вывести ее из себя. Напрасно!

– Сестра, а что вы будете делать теперь? – спросил он вызывающе, когда Мария собирала умывальные принадлежности.

– Принесу вам чай или кофе, что вы пожелаете, а потом пойду в перевязочную.

– Но мне скучно! – капризно сказал юнец. – Побудьте со мной. Я ваш пациент, и ваша обязанность…

– У меня еще очень много обязанностей, – сказала Мария с напускной строгостью, хотя едва сдерживала смех: поручик вел себя как избалованный мальчишка. – В солдатских палатах полно раненых, так что я не смогу остаться с вами. Кроме того, вы не умеете себя вести. Так что вам угодно, чай или кофе?

Подпоручик тупо молчал, словно подавился от злости. И вдруг швырнул в нее полотенце и мыло, забытые на его постели. Мария поглядела на сердитую юношескую физиономию, еще более забавную от едва пробивавшейся бородки, и сказала голосом, сдавленным от усилий сдержать смех:

– Если вам что-то понадобится, позовите сиделку. Она за дверью, в коридоре, – и вышла с самым величавым видом, на который была способна. Впрочем, очутившись в одиночестве, она не удержалась и прыснула.

Судя по всему, офицерик был весьма раздосадован тем, что ему не удалось вывести из себя милосердную сестру, а может быть, тем, что его персона не вызвала у красивой женщины никакого интереса. В течение дня он несколько раз посылал за ней сиделку, но Мария не шла.

К вечеру привезли других раненых офицеров, и палата поручика заполнилась людьми. Мария занималась их перевязкой, переодеванием, размещением… Наконец она отправилась ужинать. И вдруг к ней подошла сиделка с известием, что у молоденького подпоручика истерика. Мария сразу догадалась, что произошло. Наверное, кто-то из вновь прибывших офицеров узнал ее и открыл ее имя.

Она пошла в палату. Мальчишка и впрямь рыдал, отвернувшись к стене. Ей стало и смешно, и жаль его чуть не до слез. Мария положила ладонь ему на голову и весело сказала:

– Ладно, ладно, все хорошо, я ни чуточки не сержусь.

Офицеры не могли сдержать хохота, потому что подпоручик продолжал отчаянно всхлипывать. И с тех пор, стоило Марии войти в палату, он немедленно отворачивался лицом к стене, а уход принимал только от сиделки. И уже в самый день выписки набрался наконец-то храбрости – тихо, срывающимся голосом попросил прощения…

Впрочем, с другими ранеными у нее были самые сердечные отношения. Мария чувствовала себя совершенно счастливой оттого, что занята полезным, благородным делом, и даже раскаивалась порой, что в такое трудное время, среди боли и страданий, может столь откровенно радоваться жизни. Однако именно эта ее радость и была по душе раненым, потому что оживляла, бодрила их. Ее про себя называли веселой сестрой. Ну а уж если кто-то узнавал ее титул…

Как-то раз, сразу после прибытия в Инстербург, сестры вышли посмотреть город. Вдруг к ним подъехал офицер на взмыленном коне, показал раненую руку, обмотанную грязной тряпицей, и попросил сделать перевязку. У Марии в сумке оказался бинт, она принялась менять повязку, как вдруг подошел кто-то из штабных офицеров с фотокамерой и сказал:

– Ваше императорское высочество, разрешите сделать снимок?

Раненый офицер слегка вздрогнул, глянул на Марию исподлобья, однако она как ни в чем не бывало продолжала бинтовать его руку. Когда закончила, увидела, что в глазах офицера стоят слезы.

– Позвольте узнать, кто вы, сударыня? – сказал он тихо.

Мария не видела причин скрывать свое имя и назвала его.

– Вы… вы двоюродная сестра императора? – Да.

Несколько мгновений офицер смотрел на нее, с видимым трудом скрывая волнение, потом вдруг опустился на одно колено прямо в дорожную пыль и, поднеся к губам край простого серого платья сестры милосердия, поцеловал его. Ошеломленная, растроганная Мария поспешила уйти…

Ее изумляло, насколько трогало солдат и офицеров то, что особа императорской крови делит с ними и опасности, и переменчивые военные успехи. Казалось бы, ну что в том такого? Это ее долг в трудное для всего народа время… Хотя временами, конечно, ей бывало страшно. Даже очень страшно. И спустя много лет она не могла забыть, как однажды над городом кружили вражеские дирижабли и сбрасывали бомбы.

…Ночь была звездная, ясная, но в небе вместо луны висело громадное серебристое чудовище, которое испускало неприятное гудение. И лучи, рыскавшие по земле и, словно щупальца, выхватывавшие из темноты здания, повозки, людей. Иногда раздавались оглушительные взрывы. В тот миг Мария впервые поняла, что такое смертельный страх… За работу по эвакуации раненых в ту ночь она была награждена орденом Святого Георгия.

Странно, но именно во время войны Мария ощутила, что ее существование, прежде казавшееся ей однообразным, словно раз и навсегда заведенный механизм, наполняется особенным смыслом. Кому бы рассказать, думала она порой со скрытой усмешкой, до чего же невесела жизнь особы царской крови… Воспитание Марии было поставлено так, что она оказалась больше подготовлена для монастыря, чем для жизни среди нормальных, обычных людей. И уж во всяком случае, оно подразумевало, что ей никогда и ничего не придется решать самой. Главное – следовать проторенным путем, который обеспечивало ей ее происхождение!

Ее мать, греческая принцесса Александра, умерла, когда Марии было полтора года. Преждевременное рождение сына Дмитрия стоило жизни этой молоденькой женщине. Великий князь Павел Александрович, дядя императора Николая II, остался вдовцом. Брат и сестра обожали своего красивого, веселого, приветливого отца. Однако в один отнюдь не прекрасный день он… исчез. Детей считали еще слишком маленькими, чтобы говорить им правду, и далеко не сразу они узнали, что их отец был отлучен от семьи императором и фактически выслан за то, что полюбил замужнюю даму, мать двоих детей, Ольгу Валерьяновну Пистолькорс, и согласился даже лишиться титула, только бы не расставаться с нею. Что и говорить, она была необыкновенная красавица. Однако мезальянс, морганатический брак и всякие такие вещи встречали самое строгое отношение со стороны молодого императора, который, женившись на Алике Гессенской, сделался блюстителем нравственности (хотя обе столицы отлично помнили его бурный юношеский роман с обворожительной балериной Матильдой Кшесинской). Ольга Пистолькорс развелась с мужем, а затем Павел Александрович увез ее за границу. Дети же были препоручены заботам опекунов: дяди и тети – великого князя Сергея Александровича и его жены, великой княгини Елизаветы Федоровны (старшей сестры императрицы). «Теперь я ваш отец, а вы – мои дети!» – сказал их дядюшка. Тетушка промолчала, храня на красивом лице привычно равнодушную маску…

Эти двое были очень странной парой. Гордые и застенчивые одновременно, замкнутые, избегающие откровенных проявлений чувств… Генерал-губернатор Москвы, печально прославленный своим высокомерием и, увы, непотребными пристрастиями, Сергей Александрович оставался любим своей женой и был самым заботливым, самым нежным дядюшкой для детей своего брата – в отличие, между прочим, от тети Эллы. Она была к племянникам совершенно равнодушна и интересовалась лишь собственной персоной: лелеяла свою нежную красоту (сама готовила кремы для лица из сливок и огуречного сока) и украшала себя (придумывала и рисовала дивные фасоны своих нарядов и тщательно подбирала к ним драгоценности, благо Сергей Александрович дарил их жене бессчетное количество). Лишь потом, с годами, жизнь смогла смягчить равнодушие Елизаветы Федоровны и к племянникам, и к людям вообще, превратила ее в совсем другого человека, полную противоположность той ледяной, чопорной красавице, какой племянница запомнила ее с детства. Началось это преображение в тот ужасный день 18 февраля 1905 года, когда анархист Каляев бросил бомбу в карету великого князя. Покушение должно было состояться двумя днями раньше, когда московский генерал-губернатор ехал в театр, однако террорист узнал, что вместе с ним в карете находятся дети, Мария и Дмитрий, и пожалел их. Террорист этот – звали его Борис Савинков, и имя его еще будет запятнано кровью многих жертв – был отстранен от выполнения задания. Каляев исправил его ошибку. Он не промахнулся, бросая бомбу: великий князь был убит на месте, буквально разорван на куски.

Елизавета Федоровна услышала взрыв и тотчас поняла, что произошло. Маша, у которой в это время был урок, видела из окна, как тетя Элла выбежала из дворца в едва наброшенном манто, без шляпы, вскочила в сани, которые ожидали ее, чтобы отвезти на склад Красного Креста (Россия воевала в те годы с Японией, и великая княгиня занималась организацией лазаретов и госпиталей), и исчезла из виду.

Спустя какое-то время детей отвели в церковь Чудова монастыря, где стояли носилки с тем немногим, что осталось от их любящего и любимого, заботливого и немилосердного, странного дядюшки. Останки его жена своими руками собирала по снегу, но еще спустя несколько дней части разметанного взрывом тела приносили в Кремль случайные прохожие. Сердце отыскали и принесли в тот день, когда тело отпевали. Елизавета Федоровна стояла на коленях подле носилок в запачканном кровью платье, с окровавленными руками. Лицо ее было белым, окаменевшим. И с этого дня в глубине ее глаз навсегда затаились страдание и боль. Она словно помешалась тогда, потому что вдруг поехала в тюрьму, чтобы встретиться с убийцей своего мужа. И сообщить ему, что он уничтожил не только великого князя Сергея Александровича, но и его жену…

Прежняя надменная Элла исчезла, и родилась будущая мученица, подвижница. Теперь Елизавета Федоровна считала своим долгом заботиться о детях, которых так любил ее муж. Она не отдала их отцу, который приезжал из-за границы, из своей вынужденной любовной ссылки, на похороны брата, а сама занялась ими. И она в самом деле полюбила Дмитрия и Марию, их воспитание стало целью ее жизни. Другое дело, что воспитание особ императорской семьи понималось и ею, и всеми другими весьма своеобразно. С одной стороны, держали их достаточно просто и требовали от них такой же простоты в отношениях с другими людьми, особенно с теми, кто был ниже по положению. К примеру, когда близ Ильинского проходила ярмарка, детей непременно вели туда и заставляли покупать подарки для слуг и крестьянских ребятишек. С другой стороны, раздача подарков выглядела так: Мария и Дмитрий бросали лакомства в разные стороны, а детвора дралась из-за них…

Вообще это было совершенно замкнутое воспитание, в юных великих князьях подавлялось всякое проявление самостоятельности, особенно в великих княжнах. Дело доходило до того, что тетя Элла даже не спрашивала у Марии, какую прическу она хочет носить, платья каких цветов предпочитает. С пятнадцати лет она вынуждена была носить высокую прическу, как у австрийской эрцгерцогини времен молодости тетушки Эллы: волосы зачесаны назад, длинная пепельная коса уложена узлом на затылке. Для первого бала племянницы Елизавета Федоровна приготовила ей платье из полупрозрачной вуали на тяжелом розовом чехле. Мария втайне предпочла бы простой легкий белый шелк, который не мешал бы танцевать, но ее мнение меньше всего интересовало тетушку. Она считала, что современным девушкам недостает той застенчивой робости, которая и придает очарование юным особам. Эту застенчивую робость она изо всех сил старалась привить племяннице, приучить ее покорно следовать своему предначертанию. А предначертание сие состояло, конечно, прежде всего в браке с отпрыском какого-нибудь царствующего дома. Для семнадцатилетней двоюродной сестры императора наиболее подходящим женихом сочли шведского принца Вильгельма.

О том, что судьба ее, собственно говоря, уже решена, Мария узнала совершенно случайно, прочитав лежащую на столе телеграмму. То, что телеграмма была на имя тети, Марию нисколько не смутило. Поскольку им с братом никто и ничего не рассказывал о том, что творилось в доме и что замышляли взрослые, они привыкли сами добывать сведения любым возможным образом, порою не гнушаясь подслушать или заглянуть в чужое письмо. И вот эта телеграмма о том, что шведская кронпринцесса хочет видеть последние фотографии Марии…

А вскоре в Москве появился и сам юный кронпринц, который путешествовал инкогнито, якобы для того, чтобы посмотреть Россию. На самом деле это были смотрины предполагаемой невесты. Нечего говорить, что и Марии было ужасно любопытно взглянуть на него.

Вильгельм оказался очень молод, изящен и даже красив, с этими его серыми глазами в тени пушистых ресниц. Но когда тетя завела разговор с племянницей о том, что он просит ее руки, Мария была потрясена. Она, конечно, всегда знала, что мужа ей подберут, исходя из соображений высшей политики, но… но ведь существует такое чувство, как любовь… Тетя все время твердила: это делается ради твоего счастья. А разве бывает счастье без любви?

Конечно, Марию не принуждали, но как бы предполагалось, что дело уже слажено. Она чувствовала, что деваться просто некуда, и особо не противилась. Побаивалась огорчить тетушку и повредить высшим интересам, в то же время ей хотелось пожить совсем другой жизнью, чем та, которую она вела до сих пор. Замужество, самостоятельность, возможность делать, что хочешь… Наконец-то она узнает, что такое быть взрослой, станет сама себе хозяйкой! И теперь-то ей никто не сможет запретить встречаться с отцом, которого она так любила!

Между прочим, именно благодаря предстоящей свадьбе дочери великий князь Павел Александрович был «допущен» в Россию вместе с женой, которая в это время получила титул графини Гогельфензен. Наконец-то Мария смогла увидеться с этой редкостно красивой, обворожительной женщиной. Она уже оставила позади первую молодость (ее старшая дочь от прошлого брака ждала ребенка!), однако была страстно, по-девичьи и в то же время по-женски, влюблена в мужа. Как и он в нее, впрочем. Глядя на этих двух людей, Мария подумала, что брак – это, наверное, не так уж плохо…

Правда, накануне того дня, когда предстояло дать ответ принцу Вильгельму, Мария вдруг почувствовала себя за обедом так плохо, что вынуждена была встать из-за стола, и едва добрела до своей комнаты, держась за стенки. Ночью ее мучили неописуемые кошмары, а потом она проснулась от боли в щеке – возник нарыв, который пришлось немедля прооперировать. Конечно, такие предрассудки, как вера в Дурное предзнаменование, осуждались ее холодноватой и высоконравственной тетушкой, однако не худо было бы, если бы рядом с юной девушкой в то время оказался кто-то не столь суровый, но более опытный житейски, кто сказал бы ей, что сердце человеческое – вещун и его надобно слушать. В ту ночь Мария могла бы угадать, что брак ее с Вильгельмом будет несчастным, неудачным, однако… однако не угадала – и вскоре дала ему согласие. Впрочем, не за Вильгельма, так за другого, столь же мало знакомого принца ей все равно пришлось бы выйти рано или поздно. От судьбы принцессы императорского дома не уйдешь. И вообще Вильгельм оказался еще не худшим вариантом!

Честно говоря, Марии до того хотелось любви, что какое-то время она искренне верила, что влюбилась в своего жениха. Ее даже огорчило, что брак был отложен на год, пока ей не исполнится восемнадцать. Ну что ж, она с пользой провела это время, изучая шведский язык и «замыкая слух», когда тетушка пыталась посвятить ее в некоторые тайны супружества. Вся беда в том, что Елизавета Федоровна была слишком уж застенчива и горда, чтобы стать подходящей наставницей для юной девушки в таком сложном, деликатном деле, как отношения между мужчиной и женщиной. Именно поэтому Мария пребывала в убеждении, что в супружеской постели муж и жена преимущественно целуются, а все остальное не слишком важно.

И все-таки накануне свадьбы она вдруг страшно испугалась и даже попыталась отказать жениху. Ничего из этого не вышло, конечно. О ее испуганном письме принц Вильгельм даже не сказал тетушке Элле, которая в то время была больна.

А потом настал день бракосочетания. Это торжественная церемония для невест всех сословий, но для великой княжны это прежде всего церемония, а уж потом – торжество. И самая нудная церемония из всех, какие Мария видела! Кажется, единственным светлым моментом было появление перед ней баронессы Фалькенберг, статс-дамы шведской королевы, которую будущая свекровь послала быть фрейлиной Марии, пока у нее не образуется своя свита. Статс-дама сделала глубокий реверанс, и Мария от смущения спрятала обе руки за спину. Молодая баронесса надолго запомнила этот жест испуганной, смущенной девочки и от души полюбила юную принцессу. Потом, в дальнейшем, они были скорее подругами, чем госпожой и служанкой.

День свадьбы начался завтраком с императором и императрицей – ведь Николай был кузеном Марии, правда, гораздо старше ее, так что она росла вместе с его дочерьми, своими племянницами. Потом невеста отправилась одеваться – серебряная парча ее подвенечного платья была толстой, почти негнущейся. Когда отец и тетушка благословили Марию (в это мгновение она с радостью ощутила, что разделявшая их вражда наконец-то угасла), она отправилась в Большой дворец: именно там, согласно этикету, следовало завершить церемониальный туалет.

Если идти по полу в своем платье невеста еще как-то могла, то по лестнице ей помогли подняться – парча не давала согнуть колени! Ее ввели в одну из парадных гостиных. В центре находился туалетный столик, украшенный кружевами и лентами. И этот столик, и золотые безделушки на нем некогда принадлежали императрице Елизавете Петровне. На столике лежали драгоценности императорской казны, которые великие княжны надевали в день свадьбы. Была здесь и диадема самой великой Екатерины с невероятным розовым бриллиантом посередине. Была маленькая темно-красная бархатная корона, усыпанная бриллиантами. Предстояло надеть Марии еще и бриллиантовое ожерелье, браслеты и серьги. Все это было массивное, тяжелое – особенно серьги в виде вишен, которые тотчас же начали немилосердно оттягивать уши. И еще предстояло надеть фату, и прикрепить шлейф, и накинуть на плечи горностаевую мантию… Когда Марии прежде случалось видеть бракосочетание великой княжны, ее смешило, что невесту ведут под руки фрейлины, словно она не юная девушка, а немощная старушка. Только теперь она поняла, что немощная старушка сразу бы рухнула под тяжестью навьюченных на нее нарядов и ценностей! Юная девушка еще в силах удержать их на себе, не согнувшись вдвое, но сделать хоть шаг самостоятельно – о, это нелегко! Даже при том, что мантию и шлейф несли гофмейстер и два пажа. Когда император вел Марию к алтарю, она втихомолку радовалась, что он такой сильный, хоть и невысок ростом. Потом ее опускали на колени и снова поднимали на ноги пажи и шаферы. Она так побледнела во время венчания, что ей дали нюхательную соль. Она не думала ни о прошлом, ни о будущем, да и слова священника пролетали мимо ушей… прежде всего потому, что ей чудилось: мочки их оттянуты кошмарными серьгами чуть ли не до плеч, и все это видят!

И вот церковная церемония окончена. Миновала и полуторачасовая обязательная мука – прием поздравлений. И наконец-то можно снять тяжелую мантию!

Все уселись за праздничный стол. Мария настолько устала, что, не обращая внимания на императора, который сидел слева от нее, вынула из ушей эти пыточные устройства – серьги – и повесила их на край бокала с водой. Император тихонько хихикнул, но Марии было уже не до этикета. Сразу стало так легко! Правда, салфетка беспрестанно соскальзывала с ее парчового платья на пол, так что пажу приходилось то и дело нырять за ней под стол. Император забавлялся от души!

А затем начался церемониальный полонез, который не менялся с екатерининских времен. Эта традиция соблюдалась настолько тщательно, что в углу бального зала даже стоял карточный столик с зажженными свечами: ведь Екатерина Великая во время скучноватых церемоний любила перекинуться в картишки с самыми именитыми гостями.

Мария танцевала сначала с императором, потом с эрцгерцогом Гессенским, отцом императрицы, затем с наследным принцем Румынии. Каждая пара делала три тура по залу и при каждом новом круге менялась партнерами, причем кавалеры кланялись, а дамы приседали. Реверанс перед императором следовало делать особенно глубоко. Вот это было испытание… Марии казалось, что ее качает из стороны в сторону под тяжестью парчи, и она только надеялась, что зрители примут эти невольные движения за какие-нибудь новые па полонеза. И серьги снова оттягивали уши до плеч!

Когда официальная часть свадьбы закончилась, Мария с помощью камеристки переоделась в новый жемчужно-серый костюм и маленькую шапочку. У нее отчаянно разболелась голова, а на плечах остались две глубокие красные вмятины от швов парадного платья.

Наконец этот длинный – слишком длинный! – день подошел к концу. В сопровождении русского и шведского почетного эскорта молодые отправились во дворец князя Сергея Александровича. Тетя Элла встретила их хлебом-солью, а потом оставила одних.

«Мне было дано все, но я чувствовала себя беспомощной», – напишет спустя много лет в своих воспоминаниях Мария Павловна. Во-первых, замужество разлучало ее с братом, который раньше был самым близким другом и, по сути, единственным человеком, которого она любила. Во-вторых… во-вторых, Мария поняла, что те «неприятные тайны», о которых неуклюже пыталась ей рассказать застенчивая тетя Элла, были и впрямь не слишком-то приятны. Сначала принц никак не мог собраться с мыслями и силами, потом… Нет, поцелуями отношения – между мужем и женой не ограничивались.

«Неужели нельзя обойтись без этого!» – смятенно думала молодая новобрачная. Такое впечатление, что нельзя. Как было бы славно дружить с Вильгельмом, просто дружить! А это?! К чему оно? Но, может быть, со временем она привыкнет? Или даже начнет находить в этом некоторое удовольствие? (Забегая вперед, следует сказать, что немалое удовольствие в этом она и впрямь начала находить. Правда, принц Вильгельм оказался тут совершенно ни при чем… Ну что ж, дело обычное!)

Во время свадебного путешествия (Германия, Италия, Франция) она отчаянно пыталась отыскать хоть какие-то приятности в семейной жизни. Как ни странно, некоторые радости перепадали ей, когда принц был или занят, или болен. То удавалось поболтать и посмеяться с его братом, принцем Максом, который отличался от своих чопорных родственников веселым нравом, то – сбежать на экскурсию в замок Иф в компании работяг и солдат, потягивавших на пароходе вино, распевавших во весь голос и не скупившихся на соленые комплименты хорошенькой даме (разумеется, на эту экскурсию Мария отправилась инкогнито, а точнее – тайно от мужа). Именно тогда она начала понимать, что сможет выдерживать гнет и бремя супружеской жизни, только если время от времени станет давать себе волю. Что конкретно она вкладывала в понятие «воля», Мария пока не уточняла. В любом случае супружеская измена не входила тогда в число ее приоритетов.

В Париже она встретилась с отцом и братом. Увидев, как обрадовалась его холодноватая жена при встрече с Дмитрием, принц надулся. Впрочем, Марии не было дела до его настроения – она чувствовала себя слишком счастливой, оказавшись среди самых дорогих ей людей. На радостях она даже подружилась с мачехой – к превеликому удовольствию отца. Правда, у нее не было времени вкусить прелести парижских магазинов. Пробежавшись по ним бегом, она купила какую-то накладку для волос, совершенно ненужную при ее роскошной прическе, и потрясающее боа из желтых и синих страусиных перьев. Выбрав национальные цвета Швеции, Мария намеревалась щегольнуть по прибытии в Стокгольм. Вообще ей искренне хотелось понравиться шведам, и поначалу это удалось сделать. Экстравагантное боа сыграло тут, конечно, немалую роль: суровые северные сердца растопились от умиления и восхищения.

И вот бесчисленным праздникам, банкетам, увеселениям, балам и приятным путешествиям подошел конец. И Мария с изумлением убедилась, что, даже если между мужем и женой нет любви, у них все равно могут случиться дети.

Рождение сына, принца Леннарта, отвлекло ее ненадолго. С самого своего появления на свет он однозначно сделался принадлежностью шведской короны, а не просто ребенком своей матери. Из России никто не смог приехать на крестины, кроме гувернантки Марии, мисс Элен. Принц Вильгельм, который был морским офицером, отправился в путешествие. Томимая скукой, герцогиня Сёдерманландская (такой титул носила Мария в Швеции) попыталась завести друзей, найти хоть какое-то развлечение в унылой, размеренной, чинной жизни во дворце. Но…

«Меня, приехавшую из России, – напишет она позднее в своих воспоминаниях, – несколько удивляло отношение народа Швеции к королевской семье. Они, казалось, смотрели на нас с любовью, но воспринимали скорее как больших детей, любимых детей, чья жизнь, интересы и владения составляли свой особый мир, великолепный, волнующий и необходимый для красоты и полноты картины мира как такового. Любопытство, которое в Швеции вызывало каждое наше действие, даже самое незначительное, несомненно, было частью этой психологии толпы. Вся нация наслаждалась спектаклем. Наши характерные черты, хорошие и плохие, обсуждались с разных сторон безо всякого недоброжелательства, с добродушной усмешкой, как взрослые толкуют о выходках своих детей».

Уж кто-кто, а Мария, со свойственным ей переизбытком жизнелюбия, давала шведам массу поводов посудачить – как снисходительно, так и осуждающе. К примеру, она, ко всеобщему изумлению, училась в стокгольмской Академии прикладных искусств (и даже писала очень недурные картины!) и играла в хоккей с мячом в команде кронпринцессы Маргареты. В герцогском дворце Оук-Хилл (Дубовый холм), построенном специально для принца и его жены, Мария порою скатывалась с лестницы на серебряном подносе, вспоминая проделки своего детства, некогда приводившие в восторг покойного дядюшку Сергея и шокировавшие до обморока тетю Эллу.

Король Густав V с нерешительной улыбкой наблюдал веселые развлечения невестки. Русская принцесса ему чрезвычайно нравилась; хорошенькая женщина (а он считал свою невестку обворожительной!) может позволить себе иметь причуды и странности, они ее только украшают. Однако статьи в газетах нередко намекали, что герцогиня позволяет себе слишком много, что она настоящая сорвиголова и что молодые офицеры-кавалеристы, которые сопровождают в бешеных скачках герцогиню Сёдерманландскую, в последнюю очередь видят в ней высокую особу…

Да уж, ее шутки иногда переходили границы. Однажды, катая короля в пролетке, Мария, едва справляясь с лошадью, вспотевшая и разлохмаченная, промчала на всем скаку «короля свеев, гетов и вендов» в котелке набекрень по шведской столице – на потеху народу и на посмеяние «свободной прессе».

«Живой темперамент не позволял мне долго выдерживать придворный этикет, и это короля забавляло, – не без удовольствия вспоминала то время Мария Павловна. – С ним я всегда чувствовала себя свободно. Мы испытывали друг к другу полное доверие. Иногда он брал меня на охоту на оленей, никто из женщин, кроме меня, в этом не участвовал. Во время поездок на поезде в его вагоне я играла в бридж с седобородыми пожилыми мужчинами и радовалась даже небольшому выигрышу…»

Здесь стоит сделать некоторое отступление. Проблема денег очень волновала молодую герцогиню. Несмотря на громкий титул, она была весьма стеснена в средствах. Вот ее собственные отзывы о скудости ее кошелька:

«Изначально материальная сторона брака была плохо урегулирована тетей Эллой и русским двором.

Наше положение обязывало нас жить на широкую ногу, и все мои деньги шли на хозяйственные нужды, так что на личные расходы у меня практически ничего не оставалось. Я никогда не могла, к примеру, приехав в Париж, покупать платья в лучших домах моды. Я покупала готовую одежду в магазине «Галери Лафайет» и носила готовую обувь.

Это не казалось мне странным. У меня были очень простые вкусы, слишком простые, как я теперь понимаю, в отношении денег я вообще была малосведущей. А потому я не испытывала никаких переживаний на этот счет.

Единственное, что мне иногда хотелось, это иметь больше отличных лошадей. Мои средства позволяли держать только трех-четырех, а это меня не удовлетворяло».

Все на свете относительно, конечно, однако понятно, почему Мария так радовалась даже скромным выигрышам в бридж.

«Зимой я входила в круг лиц, которые ежедневно играли с королем в теннис на замечательных закрытых кортах Стокгольма. Короче, мой свекор баловал меня, и мы были такими добрыми друзьями, что я порой позволяла себе подшучивать над ним. Иногда сведения об этом просачивались в газеты, где подавались в сильно преувеличенном виде, но он вполне терпимо относился к моим выходкам.

Например, однажды зимой, когда мы специальным поездом в несколько вагонов поехали кататься на лыжах, мне пришла мысль притвориться старушкой и поднести цветы королю, который играл в бридж в головном вагоне. Мой план восторженно поддержали другие пассажиры нашего вагона, и я взялась задело. Грима у меня не было, лишь немного пудры. Я изобразила морщины при помощи жженой пробки, а щеки натерла кусочками свеклы. Глаза я спрятала за темными очками, а голову покрыла большой шерстяной шалью. Затем я одолжила у одной из горничных подбитую мехом накидку и надела ее наизнанку. Все было готово. Проводник остановил поезд на первой станции, и я вышла, прихватив завернутые в газету три увядших тюльпана. Один из адъютантов, который был в курсе затеи, сообщил королю о желании старой женщины засвидетельствовать ему почтение. Меня допустили в его вагон. Когда я вошла, он встал и сделал несколько шагов навстречу. Я вручила ему цветы, пробормотав несколько слов дрожащим голосом.

Но затем, видя нелепый букет в руках короля, ту серьезность, с которой он принимал меня, торжественный вид свиты, я не смогла дольше сдерживаться. Я упала на пол, давясь от смеха и надеясь, что это будет принято за слезы. Король решил, что у старой дамы нервный припадок, повернулся к гофмейстеру и с некоторым волнением сказал ему по-французски: «Выведите ее, она не в себе».

Два адъютанта подхватили меня. Я представила, как меня выводят на платформу и я остаюсь, глядя вслед уходящему поезду.

«Да это же я, отец!» – воскликнула я, покатываясь со смеху. Оторопевшие адъютанты отпустили меня. Король склонился надо мной, узнал и рассмеялся. Этот розыгрыш замечательно удался».

Ну, чувство юмора у герцогини Сёдерманландской было более чем своеобразное, что да, то да. Однако, глядишь, к ней и к ее шуточкам «свеи, геты и венды» рано или поздно притерпелись бы, но тут король, заметивший явную холодность, воцарившуюся между сыном и невесткой, вознамерился помирить их. Для этого он решил отправить их в романтическое путешествие на восток – в Сиам[5]. И это был как раз тот случай, когда благими намерениями оказалась вымощена дорога в супружеский ад.

Официальных поводов для путешествия было как минимум два: коронация сиамского короля, на которой принцу Вильгельму и Марии следовало представлять шведскую корону (приглашения были разосланы во все европейские дворы), а кроме того, торговые интересы Швеции в Сиаме требовали присутствия там принца для улучшения дел. Впрочем, никакого официоза Мария не замечала. Это было невероятное, экзотическое, фантастическое, а вернее – сказочное путешествие. Роскошь, которая окружала гостей сиамского короля, поражала даже самых искушенных гостей, ну а Марии чудилось, что она попала в волшебную страну, где ее окружают не пажи, адъютанты, фрейлины и царедворцы, а заколдованные обитатели иных миров.

Особенно поразил ее воображение молодой король Сиама. Он был удивительно красив: с огромными черными глазами, смуглой гладкой кожей, редкостно стройным, изящным станом. Он двигался, как танцовщик, словно бы даже не касаясь земли. Рядом с ним она – высокая, пышноволосая, светлоглазая, отнюдь не худенькая – представлялась себе безнадежно неуклюжей и с тоской вспоминала, как тетушка упрекала ее за недостаточную грациозность. Мало упрекала! Когда выпало танцевать вальс с молодым королем, Марии мерещилось, будто ее шаги так тяжелы, что заглушают музыку оркестра, а он легко скользил рядом… И глаза его имели такое странное, непостижимое выражение, и точеные губы чуть вздрагивали в загадочной улыбке…

«Он презирает меня!» – уныло решила Мария. И удалилась в тот вечер из дворца с испорченным настроением и глазами на мокром месте. Она была так печальна, что ее любимая фрейлина Сесиль решила ее повеселить местными сплетнями.

– А вы знаете, мадам, что король, который считается любимцем женщин и разбил множество сердец, не женат? – спросила она вкрадчиво, помогая госпоже снять бальное платье. – То есть официально не женат, но…

– Но? – переспросила Мария хмуро, почему-то ощутив приступ ревности. Так, значит, он считается любимцем женщин? И разбил множество сердец? Она с отвращением отшвырнула ручное зеркальце. На счастье, оно упало на постель и не разбилось.

– Но во дворце Парускаван в заточении – как и положено в этой варварской стране! – живет его любимая наложница. У нее растет сын от короля. И она – русская!

– Русская?! – так и ахнула Мария.

– Ну да! Ее зовут Катрин. – «Екатерина», – мысленно перевела Мария. А Сесиль возбужденно продолжала: – Она красавица с рыжими волосами, которые ни один мужчина не может видеть спокойно. Матушка короля – она была любимой женой прежнего государя – ее люто ненавидит и мечтает женить сына на другой.

– Ох, как это трудно! – усмехнулась Мария, которая кое-что знала об обычаях восточных народов. – У них же гаремы, серали или как их там?.. Одна жена, вторая, третья – чем больше, тем лучше.

– Но он же любит ее! – пояснила Сесиль. – Любит и больше ни о ком слышать не хочет. Ну и она, само собой разумеется, не желает терпеть рядом соперницу.

«Да, – подумала Мария, вспоминая загадочные, глубокие, чарующие черные глаза короля Сиама, – я бы тоже не потерпела!» И еще подумала: как странно, что такие темные глаза почему-то вызывают воспоминание о солнечном свете…

Сесиль была немало огорчена, что повеселить госпожу не удалось. Мария уныло слонялась по роскошной спальне, и лишь прибытие супруга слегка развлекло ее. Принц Вильгельм явился изрядно навеселе и что-то пытался рассказать о своем новом друге, французском герцоге Монпансье, который приглашал их с Марией на экзотическую охоту в самое сердце джунглей. В сбивчивом описании Вильгельма француз представал в облике этакого Портоса. А «Портосов», грубиянов, Мария терпеть не могла!

Она легла спать, и образ загадочной русской красавицы с пламенем рыжих волос тревожил ее воображение всю ночь. К утру Мария кое-как справилась со своей печалью. Ну надо же – почти влюбиться в какого-то туземца! Вдобавок имеющего рыжую любовницу! Мария сочла, что в этом есть нечто ужасно пошлое, а пошлости она на дух не переносила. С королем Сиама было покончено решительно и бесповоротно, и утром она согласилась с прожектом Вильгельма отправиться на охоту.

Он немедленно познакомил ее с герцогом де Монпансье, и Мария была немало изумлена, увидев изящного и в то же время отважного человека с темными, совершенно непроницаемыми глазами, которые тоже растревожили ее душу, как до этого – глаза короля Сиама. Очевидно, у нее была тайная склонность именно к темноглазым мужчинам – может быть, потому, что они редко встречались в ее окружении.

Охота длилась десять дней. Именитые гости жили в великолепно оборудованных хижинах на сваях, что предохраняло от нападения хищников и непрошеных визитов ядовитых змей. Целыми днями они не сходили с седел, преследуя диких буйволов. За это время свет солнечных черных глаз короля в памяти Марии изрядно померк, и она начала находить куда большее удовольствие, заглядывая в глаза, воистину темные, как ночь. В них была тайна… тайна неотразимого обаяния сильного, уверенного в себе мужчины – жизне – и женолюба. Герцог Монпансье был невероятным бабником, что отнюдь не уменьшало его очарования в глазах Марии. Пожалуй, даже если бы она узнала, что у него есть рыжая русская любовница, это только подогрело бы ее тягу к этому мужчине. Герцог Монпансье носил тщательно ухоженные усы с подкрученными кончиками и был необычайно изобретателен, находя массу способов выказать свое внимание к шведско-русской принцессе. Причем это внимание выражалось очень своеобразно: он не рассыпался в комплиментах – он просто норовил коснуться ее, и от этих прикосновений Мария, которая вообще-то считала себя холодной женщиной, просто шалела. Нет, ну что такого особенного в поглаживании края ладони кончиками пальцев?! Или у нее просто-напросто очень чувствительные запястья?

В один прекрасный день Мария внезапно обнаружила, что у нее множество очень чувствительных местечек на теле. И герцог, чудилось, заранее знал эти местечки наизусть.

Она изменила мужу без всяких угрызений совести, а с истинным восторгом и даже где-то с налетом мстительности. Казалось, герцог привел ее в некий таинственный мир, созданный лишь для них двоих. Мария отчаянно завидовала его жене… Ведь где-то была герцогиня Монпансье, впрочем, забытая мужем столь же прочно, сколь был отныне забыт своей женою злополучный принц Вильгельм.

Вернувшись в Бангкок после упоительного, экзотического адюльтера, Мария с недоумением разглядывала короля, когда он давал прощальную аудиенцию гостям. Слишком уж красив! Мужчина вовсе не должен быть таким изысканным. Его красота чрезмерно изящна, даже приторна. И никаких усов у него вовсе нет, тем более с подкрученными кончиками, которые так упоительно щекочут женское тело… Глаза, конечно… ах, какие у него глаза! Мария тихонько вздохнула, сама не понимая, о чем вздыхает: то ли о том, что больше не увидит этих глаз, то ли о том, что здесь, во дворце, нет никакой возможности тайно пробраться в палатку… то есть, пардон, в покои герцога Монпансье.

– О мадам, вы должны меня простить! – воскликнула Сесиль, когда причесывала госпожу этим вечером. – Я такая бестолковая! Я все перепутала!

Мария непонимающе вскинула брови.

– Ну помните, я рассказывала вам про русскую наложницу короля?

– Рыжую? – усмехнулась Мария. – Конечно, помню!

– Ну так вот – я все напутала. Эта особа и в самом деле русская, родом из Киева. Ее зовут Катрин Десницки. – «Екатерина Десницкая», – мысленно перевела Мария. – И у нее и в самом деле растет сын. Его зовут Чула Чакрабон! Вы понимаете?

– Нет, – зевнула Мария. – А что я должна понимать?

– Чула Чакрабон – значит младший Чакрабон. Чакрабон – имя брата короля! Это сын брата короля, и рыжая Катрин – любовница не короля, а…

– А его брата, я поняла, – кивнула Мария. – Да… забавно!

Она едва слушала болтушку Сесиль, потому что за окном мелькнула проворная фигура капитана Монти, адъютанта герцога Монпансье, обычного Меркурия в отношениях любовников. Сердце нетерпеливо забилось: кажется, восхитительный герцог намеревался продолжить «охоту на буйволов» в более комфортных условиях… Так оно и вышло, и эта прощальная ночь окончательно изгнала из памяти Марии и Чулу Чакрабона, и самого Чакрабона, и даже короля Вачиравута вместе с его солнечно-черными глазами.

Мария была бесконечно счастлива, что герцог Монпансье отправился сопровождать «принца Вильгельма с супругой» из Сиама в Индонезию, а потом и в Швецию. Предлог для его поездки был самый уважительный: заядлый спортсмен, герцог во что бы то ни стало хотел побывать на Олимпийских играх, которые должны были состояться в Стокгольме. Кстати, в конных соревнованиях принимал участие и великий князь Дмитрий Павлович. Впрочем, русская команда никак не проявила себя в соревнованиях, хотя все были прекрасными конниками. Подготовка к Олимпиаде понравилась Марии куда больше, чем она сама, – прежде всего потому, что имелся повод не сидеть во дворце, а пропадать в Манеже, где была масса укромных уголков. После Олимпиады Дмитрий сопровождал сестру в Париж. Предлог для отъезда из дому опять же был самый что ни на есть уважительный: русский император позволил великому князю Павлу Александровичу и его новой семье вернуться в Россию, поэтому Мария хотела проститься с отцом. Разумеется, герцог Монпансье – все-таки француз! – тоже ощутил в это мгновение тоску по родине и отправился вместе с Марией и ее братом, который всю дорогу был необычайно увлечен состоянием своих лошадей и почти не появлялся в вагоне сестры, выказывая этим необыкновенную тактичность.

Предаваясь плотским радостям, которые приобрели пряный привкус неминуемой близкой разлуки, Мария думала об одном: неужели оставшиеся годы жизни ей предстоит провести с мужем, этим чужим, холодным человеком, который чем дальше, тем больше вызывал в ней физическое отвращение? Она чувствовала необходимость принять какое-то решение…

Однако, как это часто бывает, судьба все взяла в свои руки. В то время как, проводив отца в Россию, Мария открывала для себя Париж в компании с милым герцогом (жившая тогда же во Франции княгиня Зинаида Юсупова писала сыну Феликсу – приятелю, между прочим, князя Дмитрия: «Мария Павловна Шведская – печальный пример безалаберной жизни без всяких принципов и основ!»), – так вот, в это веселое время ее настигла депеша короля, приказывавшая немедленно отправиться к королеве Виктории на остров Капри. Поскольку свекровь Марии почти безвыездно жила на Капри из-за слабого здоровья, причина для такой поездки была самая что ни на есть приличная. Однако тон телеграммы… эта безапелляционность некогда доброго, всепрощающего короля… Дело ясное: до свекра и мужа дошли слухи о «безалаберной жизни» герцогини Сёдерманландской!

Мария слегка струхнула. А герцог… герцог, скажем так, нравственно попятился. Он вовсе не желал быть замешанным в скандальные дела. Одно дело – скомпрометировать королевскую невестку, и совсем другое – выступать с нею на бракоразводном процессе в качестве соответчика! К тому же в те годы во Франции вновь обострилась неприязнь к отпрыскам аристократических фамилий, позволяющих себе всяческие эпатажные выходки, поэтому герцог счел за благо на время отъехать в столь любимый им Сиам, где дикие буйволы определенно заскучали по нему. Так Мария на собственном опыте постигла очередную житейскую истину: мужчина может быть потрясающим любовником, но при этом – не слишком-то надежной опорой для женщины. Понятие рыцарства представители разных полов понимают по-разному. Категорически по-разному!

Она приехала на Капри в столь растрепанных чувствах, что ей потребовалась помощь доктора. Так Мария стала добычей (увы, это самое подходящее в данной ситуации слово!) лейб-медика королевы Виктории Акселя Мунте.

Этот человек был личностью загадочной и неоднозначной. В одних людях он вызывал отвращение, в других – восторг. Он был много старше молодой принцессы, и отеческое, покровительственное отношение сочеталось у него с нескрываемым восхищением ее красотой. Его внимание завоевало доверие Марии, потому что казалось ей совершенно бескорыстным. Чудилось, будто доктором Мунте движет только забота о ее здоровье, которое он находил абсолютно расшатанным и требующим неустанной заботы. Особенно его беспокоило состояние почек принцессы. Вердикт был однозначен: жить в холодном климате Швеции принцессе нельзя!

Из диагноза доктора Мунте не делали никакой тайны. Наоборот, все шведские газеты писали о почечном недуге принцессы Марии. Сама же она с тоской вспоминала столь любимые ею зимние виды спорта, особенно игру в хоккей, но в принципе была рада, что на неопределенный срок откладывается воссоединение с супругом.

Однако Мария была слишком деятельной натурой, слишком думающим и чувствующим существом для того, чтобы вести растительное существование на Капри. Она даже обратилась к тете Элле, великой княгине Елизавете Федоровне, которая находилась в то время в Европе. Тетушка была совершенно удовлетворена жизнью в монастыре, и Мария попросила взять ее под свою опеку. Тетушка отказалась – после разговора с Мунте, который сумел убедить ее, что лишь он один способен излечить племянницу от великого множества почти смертельных хворей.

Что и говорить, доктор обладал очень сильным даром убеждения. Марии и самой-то после разговоров с ним чудилось, будто у нее болит то, что никогда раньше не болело! Это ее насторожило, и она стала внимательней присматриваться к Мунте. И убедилась, что в своем лечении он применяет… гипноз. Простодушную принцессу словно ледяной водой окатило! Она попыталась сопротивляться… И тогда Мунте, рассерженный тем, что бессловесная до того пациентка с подавленной волей что-то о себе возомнила, решил показать Марии, кто тут хозяин.

Однажды она лишилась сознания в кабинете доктора, а когда очнулась, почувствовала неладное. Не в силах еще поверить в свои догадки, она тем не менее заподозрила, что доктор изнасиловал ее, пока она была в беспамятстве! Причем не было никакой гарантии, что подобное не повторится.

Тут Мария пришла в ужас. Мало того, что весь мир с подачи доктора Мунте постепенно убеждается в ее расшатанном здоровье и необходимости жить в каприйском затворничестве! Мало того, что она будет находиться в разлуке со всеми, кого любит! Ведь тетя Элла была полностью убеждена доктором, что его действия направлены лишь во благо племянницы, Дмитрия не допускали к сестре… Так она еще принуждена будет сделаться безвольной любовницей этого стареющего гипнотизера с неаппетитной внешностью!

Мария решила действовать. Тайно списалась с отцом и братом и, воспользовавшись необходимостью совершить с принцем Вильгельмом официальный визит, отправилась в Париж. Остановившись в Булони, в доме отца, она сообщила принцу, что жить с ним больше не будет.

Отец был на ее стороне. Ну что ж, он и сам когда-то ради любви пошел против всего общества и даже против своего сюзерена-императора! Правда, Мария поступала так не ради какого-то мужчины – герцог Монпансье изъявлял желание быть ее любовником, но не мужем… Однако после вынужденного общения с доктором Мунте у нее образовалось сильнейшее отвращение к чистой физиологии, не освященной возвышенными чувствами. Поэтому бывшие любовники сказали друг другу последнее «прости», и Мария стала с нетерпением ожидать ответа от короля.

К ее изумлению, он не стал возражать против расторжения брака… Лишь впоследствии окольными путями Мария узнала, что свекор чувствовал себя виноватым перед ней. Именно по его замыслу к ней был приставлен доктор Мунте. Однако король не ожидал, что тот столь пошло воспользуется своим служебным положением! Кроме того, король давно понимал, что его унылый сын и эта буйная женщина – не пара. Таким образом, Мария получила свободу, что казалось в те времена событием почти фантастическим (развод в августейшем семействе!). Но ей пришлось проститься с сыном.

Да, король не собирался отпускать внука, и против этого Мария Павловна ничего не могла поделать. Утешало лишь то, что некоторый оттенок своего отношения к отцу этого мальчика мать перенесла и на ребенка, то есть пылкой любви там не было места. К тому же Мария не верила, что разлука затянется надолго, и надеялась хоть нечасто, но видеться с сыном. Возможно, так оно и было бы, когда бы весь мир не сошел с ума уже в следующем году…

Ну а пока «принцесса-разведенка» вернулась в Петербург и, хоть была встречена императором довольно сухо, все же удостоилась приглашения на бал в честь трехсотлетия дома Романовых. Чтобы доказать свою скромность, Мария на балу в Дворянском собрании семь раз подряд танцевала вальс-бостон с… братом Дмитрием. В конце концов император Николай II послал к ним адъютанта с приказанием танцевать и с другими гостями.

Это было последним светлым событием. В начале 1914 года Мария занималась своим пошатнувшимся здоровьем. У нее обнаружилась масса заболеваний – от плеврита до воспаления радужной оболочки глаз… которые только и оказались в превосходном состоянии!

Летом 1914 года началась мировая война. Мария вместе с братом слушала обращение государя к русскому народу с балкона Зимнего дворца.

С первых дней войны бывшую герцогиню Сёдерманландскую обуревала невероятная жажда деятельности. Она и не подозревала, что настолько соскучилась по России, настолько жаждет быть ей полезной. Мария с радостью и с восторгом стала помогать сербской королеве Елене организовывать военные санитарные госпитали. Она работала в Инстербурге, Петербурге, в Пскове… Ее хватало на все!

«Я была старшей медсестрой, – писала спустя много лет Мария Павловна в своих воспоминаниях. – То есть в моем подчинении находились двадцать пять женщин, и я должна была следить, чтобы они хорошо выполняли свою работу, защищать их интересы и заботиться о них. А мне никогда раньше не доводилось отдавать приказы.

Старшая медсестра не должна была работать в палатах, но мне не хватало работы, и, чтобы занять себя, я стала помогать в операционной и перевязочной и вначале очень этим увлеклась. Через некоторое время врачи уже доверяли мне сделать сложные перевязки, и ни одна операция не проходила без моего участия. Если ночью возникала непредвиденная ситуация, меня поднимали с теплой постели, и я в накинутом поверх ночной сорочки халате бежала в операционную, дрожа от холода. Потом, когда пациентов стало так много, что пятеро врачей не могли справиться с работой, я по необходимости выполняла несложные операции, к примеру, извлекала пулю или ампутировала палец. Поначалу ответственность меня пугала, но вскоре я привыкла. Иногда мне приходилось делать анестезию, и если у нас было много операций, меня одурманивали пары хлороформа, и я выходила из операционной на нетвердых ногах.

Раненые прибывали с фронта в ужасном состоянии – только после двух или трех ванн удавалось смыть с них грязь, накопленную за долгие месяцы пребывания в окопах. Приходилось сбривать им волосы, сжигать одежду. Повязки на них затвердевали, словно каменные, пропитывались запекшейся кровью и гноем. Снимать такие повязки было одинаково мучительно как для пациента, так и для медсестры.

Псковский железнодорожный вокзал находился вдалеке от города; транспортировка раненых превращалась в серьезную проблему. Я собрала старших учеников со всех школ Пскова, которые были в состоянии нести носилки, и руководила разгрузкой санитарных поездов. Растянувшись длинной цепочкой, носильщики медленно брели по дороге, увязая в глубоком снегу. В один из таких дней стоял сильный мороз, и я отморозила ноги. Несмотря на это, я продолжала работать, пока нам наконец не пригнали машины.

Отмороженные ноги меня беспокоили, но мне было некогда думать о них. У нас не было ни одной свободной минуты – целый день на ногах в душной перевязочной, операционной или в палатах. Крики и стоны, неподвижные тела под анестезией, хирургические инструменты, окровавленные бинты – все это на время стало нашей привычной обстановкой. Ноги отекали, руки стали красными от постоянного полоскания в воде и дезинфекции; но, несмотря ни на что, мы работали без устали. Сосредоточенно, с энтузиазмом.

Однажды Дмитрий оказался проездом в городе по пути на фронт и зашел ко мне в госпиталь, не предупредив заранее. Я была в операционной, когда мне сказали о его приезде. Я вымыла руки, но не посмотрела в зеркало и выбежала в холл, где он меня ждал. Он всегда с некоторым недоверием относился к моей работе в качестве медсестры, но на этот раз он смотрел на меня с благоговением.

– Что ты делала? – не поздоровавшись, спросил он. – Убила кого-нибудь?

Мое лицо и платье были забрызганы кровью. С тех пор Дмитрии был убежден, что я нашла свое призвание.

Поначалу я с трудом переносила вид страдающих людей и уставала от их мучений больше, чем от самой работы. Особенно меня угнетали ночные походы по палатам. В огромных помещениях царил полумрак, горела лишь одна лампа на столике дежурной медсестры. Тишину нарушало только тяжелое дыхание некоторых пациентов, и иногда из темноты раздавался чей-то приглушенный стон. Кто-то храпел, кто-то разговаривал во сне или тяжело вздыхал. Мне всегда казалось, что с наступлением темноты страдания обретают форму и живут своей собственной жизнью, дожидаясь лишь удобного момента, чтобы напасть на свою жертву и сломить ее, когда она меньше всего этого ожидает. Иногда меня посещало безумное желание сразиться с этими призраками или предупредить пациентов о грозящей опасности.

Чаще всего умирали люди в промежутке от трех до пяти часов утра, и хотя я жила, так сказать, бок о бок с ангелом смерти, я так и не смогла привыкнуть к его победам. Наши солдаты умирали с полным спокойствием, но меня это не утешало, а пугало. Их духовное смирение было всепоглощающим; они покорно принимали смерть; но их тела сохраняли волю к жизни и боролись до самого конца.

Некоторые, чувствуя приближение смерти, разговаривали со мной, выражали последние желания, передавая послания своим близким. Я очень боялась этих разговоров, однако никогда не пыталась от них уклониться.

Мой плеврит никак не проходил. Всю зиму у меня поднималась температура, и на протяжении двух лет я страдала от периодического воспаления и приступов боли. Но я оставалась на своем посту. С начала войны я ни разу не сняла серую униформу или белую косынку, даже когда уезжала из госпиталя. Для удобства я коротко подстриглась, это было в 1916 году: отец пришел в ужас, когда увидел меня. Мои руки огрубели от постоянной работы с дезинфицирующими средствами, я давно забыла о кремах и пудрах. Я никогда не проявляла особого интереса к своей внешности, а теперь попросту о ней не думала. Мои серые платья выцвели от стирки, на туфлях стерлись каблуки. Я не знала никаких развлечений и не скучала по ним. Я была полностью довольна своей жизнью.

Теперь, оглядываясь назад, могу со всей искренностью сказать, что военные годы были самыми счастливыми в моей жизни. Каждый день приносил мне многостороннее общение, свежие впечатления, новые возможности сбежать от прежних запретов. Я потихоньку расправляла крылья и испытывала свою силу; в толстых стенах, которые отгораживали меня от реальности, наконец-то появились просветы».

Там, в госпитале, она и получила известие, что любимый брат Дмитрий был участником заговора, в результате которого оказался убит Григорий Распутин.

«Все, что приключилось с Россией благодаря прямому или косвенному влиянию Распутина, можно, по-моему, рассматривать как мстительное выражение темной, страшной, всепоглощающей ненависти, веками пылавшей в душе русского крестьянина по отношению к высшим сословиям, которые не старались его понять или привлечь на свою сторону.

Его смерть пришла слишком поздно, чтобы изменить ход событий. Его зловещее имя стало символом беды. Храбрецы, убившие его ради спасения своей страны, просчитались. Все участники заговора, за исключением князя Юсупова, позже поняли, что, взявшись за оружие для сохранения старого режима, они в действительности нанесли ему смертельный удар.

Да, Распутина нужно было уничтожить, но гораздо раньше и не поднимая шума. Тогда императорской чете не пришлось бы столкнуться с унизительной необходимостью наказать своего родственника за убийство, которое вызвало всеобщую радость».

Сформулировать эти мысли Мария Павловна смогла, конечно, значительно позднее. А тогда, в декабре 1916 года, ее раздирали самые противоречивые чувства: гордость за брата и страх за него, сосланного в Персию, где находились тогда наши войска; сожаление, что он ничего не сделал для страны, хотя готов был отдать за нее жизнь; сочувствие к императрице Александре Федоровне, которая верила Распутину как богу и теперь жила в постоянном страхе за жизнь царевича Алексея, больного гемофилией; раздирающее душу презрение к императору, который не нашел в себе силы отречься от своих ошибок, а вместо этого отрекся от престола…

Теперь уже ничто не могло остановить те темные силы, которые завладели Россией. Как-то вдруг, внезапно – во всяком случае, так казалось Марии – революция, понятие отвлеченное, принадлежащее лишь учебникам истории, грянула, разразилась над бывшей великой державой, которая была теперь обречена на позор, поношение и разграбление восставшим простолюдьем, которое воистину не ведало, что оно творит.

Где оно, то ощущение счастья, которая русская великая княжна, бывшая принцесса шведская, испытывала от сознания полезности своему народу, своей стране?

«Среди всего этого хаоса я чувствовала себя потерянной, – писала она о том времени. – Меня не оставляло ощущение беспомощности; меня словно бросили в волны, которые вот-вот сомкнутся над головой; плывущие на обломках люди смеялись надо мной и были готовы при первой же возможности утопить. Казалось, они не замечали, что волны вздымаются все выше и им самим грозит смертельная опасность.

Больше никто во мне не нуждался; я превратилась во врага своего народа – своих соотечественников, которым я отдала все силы. Для них я была хуже чужой; они перестали со мной считаться».

Мария вспоминала случай из прошлого: когда она была еще девочкой и гостила в Ильинском, имении великого князя Сергея Александровича, однажды ночью в дом проникли воры. Хозяева спокойно спали в одном крыле дома, а в другом, в той комнате, где великий князь с семьей обычно проводили вечера, ночные грабители пировали… Ели, курили, а потом ушли, даже не таясь, оставив в снегу глубокие следы и унося столовое серебро. Разумеется, наутро все были потрясены. И более всего – той наглостью, с какой воры забрались в дом московского генерал-губернатора, великого князя. Это казалось чем-то невообразимым, вопиющим! И ей казалось, что нынче с такой же наглостью воры проникли в огромное здание, именуемое Российской империей, и норовили разорить его до основания.

С большим трудом Мария вернулась из Пскова в Петербург и поселилась в Царском Селе, в доме отца. Лишившись Дмитрия, она находила утешение в дружбе со своим единокровным сводным братом Володей. Это был удивительный, умный, романтический юноша, поэт, драматург. К нему часто приходили друзья – братья Путятины, сыновья князя Путятина, коменданта Царского Села. Они были старше Володи, особенно Сергей – блестящий боевой офицер Четвертого снайперского полка. Вокруг царила такая страшная неразбериха, такая всеобщая сумятица, что Мария даже не сразу разобралась в той буре, которая вдруг воцарилась в ее голове и сердце. Что-то такое происходило с ней, когда в доме появлялся Сергей Путятин…

Но вот как-то раз он признался Марии в любви, и она почти со страхом поняла, что любит его тоже. Как и всем влюбленным от сотворения мира, ей казалось, что, во-первых, она никогда и никого раньше не любила так, как Сергея, а во-вторых, что никто в мире не любил так, как она. Насчет всего мира – это, конечно, вряд ли, а вот относительно своих собственных чувств она все понимала правильно. Даже то вожделение, которое вызывал в ней фатоватый охотник на диких буйволов, не могло идти в сравнение с ее желанием быть с Сергеем всегда, неразлучно… Поскольку в Царском Селе встречаться им было негде, Мария, буквально рискуя жизнью, ездила в Петроград, где у нее был дом. И такова была сила этой первой – без преувеличения сказать, первой! – любви, что Мария даже не замечала, какому риску подвергается ежедневно. Молодая женщина ехала на свидание, думала только о любимом, а между тем…

«Эти поездки я совершала одна, что было для меня внове – ведь я никуда не выезжала без сопровождения. Прежде для нас на вокзале открывали царский зал, даже если мы отправлялись в короткую поездку из Петрограда в Царское Село и обратно, и резервировали специальное купе или даже целый вагон. Теперь мне приходилось покупать себе билет и ехать с другими людьми, большинство которых отказывались признавать классовые различия. Я сидела на бархатных сиденьях в вагоне первого класса рядом с солдатами, которые курили отвратительный дешевый табак, стараясь пускать дым в сторону своих соседей, ненавистных буржуев».

Конечно, домашние знали об этих поездках. Конечно, они тревожились за Марию. И вот однажды отец сказал:

– Никто не знает, что будет с нами. Может быть, нам придется расстаться. Тебя некому будет защитить: я – старик, а Дмитрия нет с нами. Ты должна выйти замуж.

Он дал свое благословение очень вовремя: Путятин уже сделал предложение Марии и, конечно, получил ее согласие. В эти дни, когда счастье мешалось со страхом, Мария стала его женой. И она, и Сергей отчетливо сознавали, что прошлая жизнь не вернется. Но все же они не могли представить того безумия, в которое вот-вот будет ввергнута Россия. И вместе со всеми даже с облегчением вздохнули, когда свершился большевистский переворот, потому что никто уже не верил во Временное правительство, а Керенский всем опротивел бесконечными речами, страстью к роскоши и лицемерием. Пребывая в радужных иллюзиях, они не предполагали, что ожидает страну, и не помышляли уехать из России.

Эти самые иллюзии длились недолго. В последних числах октября Мария и Сергей поехали в Москву, чтобы забрать из банка драгоценности, которые там хранились. И угораздило же их угодить в старую столицу именно в то время, когда и там свершался большевистский переворот!

Некоторые улицы были вообще перекрыты, а с других извозчика беспрестанно заворачивали вооруженные солдаты. Наконец Сергей и Мария пошли пешком. На углу увидели труп мужчины… Внезапно началась стрельба. Еще не вполне осознав риск, которому они подвергались, Путятины упрямо шли к банку. Однако на его дверях висел замок. Повернули обратно. То, что происходило на улицах, напоминало страшный сон: мимо проносились грузовики с вооруженными солдатами, и те стреляли во все стороны; прохожие то и дело падали. Мария и Сергей пробирались какими-то проулками, перебегали от угла к углу, надеясь лишь на счастливый случай, который спасет от шальной пули, от внезапно разорвавшегося снаряда.

Неожиданно перед ними появился отряд солдат. Улица шла под уклон, и они надвигались, угрожающе нагнув головы, на сгрудившихся в кучку прохожих. Было видно, как солдаты заряжают ружья. В нескольких метрах они остановились, выстроились в шеренгу, подняли ружья и прицелились. И лица, и взгляды их были совершенно равнодушны, это и пугало больше всего. Мария и Сергей стояли первыми в небольшой группе людей, которые в смертельном ужасе жались к стене. Увидев направленные на них черные дула, все упали на землю. А Мария осталась стоять. Она не чувствовала ни страха, ни отчаяния: она просто не могла лечь на землю. Это ее состояние было сильнее страха.

Грянул залп, затем второй. Пуля ударила в стену прямо над головой Марии, потом еще две. Мария вяло удивилась, что еще жива. Потом все словно бы подернулось туманом, и она так и не поняла, куда делись солдаты. Помнила только, что повернула голову – и увидела три глубокие белые ямины в желтой стене, около которой стояла. Туда вошли пули. Все последующее слилось в сплошной кошмар. Какие-то люди бежали мимо… падали, поднимались или оставались лежать в лужах крови… крики, стоны, грохот выстрелов и разрывы снарядов… в воздухе пыльная завеса… Измученное сознание уже ничего не воспринимало…

С великим трудом Марии и Сергею удалось выбраться из Москвы. Чуть ли не самым большим потрясением оказалось то, что они ехали в самом обычном, чистом вагоне первого класса, в спальном купе со сверкающим бельем, электрическим освещением… Это был последний привет старого мира! Такого спокойного. Такого прекрасного… Потерянного окончательно.

Впрочем, в то, что прежняя жизнь рухнула и никогда не поднимется из руин, еще никто не верил. Все чудилось, что эта вакханалия ненадолго.

Каждый день был пропитан страхом. Слуг теперь приходилось бояться: они могли донести о любом неосторожном слове, они «боролись за свои права», беспрестанно требуя денег за молчание, превратившись во врагов, в опасных шантажистов… Большое потрясение Мария испытала, когда они с мужем выбрались в театр.

«Прежде я всегда входила в Императорский театр через специальный вход и сидела в императорской ложе. Я подумала, что даже интересно будет посмотреть спектакль из партера, как простой зритель. Мы купили билет и пошли. В то время даже в голову никому не приходило наряжаться в театр, поэтому мы пошли в обычной одежде… Я подняла глаза… и увидела ложу, которую с незапамятны?: времен занимала императорская семья. В обрамлении тяжелых драпировок, в креслах с золочеными спинками сейчас сидели матросы в каких-то шапках на лохматых головах и их спутницы в цветастых шерстяных платках. Если поразмыслить, в этом не было ничего необычного, но это зрелище произвело на меня страшное впечатление. В глазах помутилось; я начала сползать вниз и схватила за руку мужа, который шел рядом. Больше я ничего не помню. Я пришла в себя после получасового обморока – первого и последнего в моей жизни – на кушетке театрального медпункта… Мои зубы клацали, я дрожала всем телом. Путятин завернул меня в пальто и отвез домой. Окончательно я пришла в себя только на следующий день».

Они теперь стали «бывшие». Они узнали унижение, страх. И, конечно, голод и холод. Самая несуразная еда стала немыслимой роскошью: конина, гречневая мука, сахарин, печенье из кофейных зерен. Из Швеции, где стало известно про отчаянное положение бывшей герцогини Сёдерманландской, пришла посылка с едой… Ее распаковывали с благоговейным трепетом!

Впрочем, Путятиным, породнившимся с бывшей великой княгиней, еще повезло. Ее драгоценности удалось выручить из банка прежде, чем началась конфискация частной собственности, принадлежавшей императорской семье. Кое-какие ценности носили на себе, зашив в одежду, чтобы можно было при всяком удобном случае достать и продать, а главные спрятали, причем очень хитроумно.

«Мы уже знали, что во время обысков особое внимание обращают на печи, шторы, мягкие сиденья, подушки и матрасы. Избегая таких мест, мы придумали другие тайники. Должна сказать, что мы проявили удивительную изобретательность. К примеру, у меня была старинная диадема с длинными бриллиантовыми подвесками. Я купила большую бутыль чернил и вылила ее содержимое; потом распустила подвески, сложила на дно бутыли, залила сверху парафином и вылила обратно чернила. На бутыли была большая этикетка, поэтому разглядеть, что у нее внутри, было практически невозможно. Она много месяцев стояла на моем столе у всех на глазах.

Некоторые украшения мы спрятали в пресс-папье собственного изготовления; другие – в пустые банки из-под какао; мы окунули их в воск, вставили фитиль, и они стали похожи за большие церковные свечи. Мы обернули их золоченой бумагой и иногда зажигали перед иконами, чтобы отвлечь внимание слуг».

В 1918 году Урицкий, глава Петроградской ЧК, издал указ, согласно которому все мужчины семьи Романовых подлежали обязательной регистрации. Накануне прошла регистрация всех бывших офицеров царской армии: теперь они чистили снег, в том числе и Путятин. Но это можно было расценивать как милость властей, потому что родственники его жены были арестованы и отправлены в ссылку. Вместе с ними был арестован и Володя, сводный брат Марии. Ольга Валерьяновна пыталась отстоять сына под тем предлогом, что он-де не Романов, и Урицкий дал ему шанс – если он отречется от этого имени. Однако Володя не согласился. Он был сослан в Алапаевск, где встретил мученическую смерть – вместе, между прочим, с тетей Эллой, Елизаветой Федоровной. Примерно в тот день, когда свершилась их казнь, у Марии родился сын. Его назвали Романом… понятно почему. И есть нечто мрачно-мистическое, жутко-судьбоносное в том, что ребенок, названный в честь уничтоженной императорской фамилии, прожил на свете всего лишь год…

Это будет немного позже, а тогда… Мария и Сергей Путятины уже подумывали о спасении, о бегстве из России. Отец Марии, Павел Александрович, на этом настаивал, предвидя и свою трагическую участь. В конце концов решение было принято. Бежать намеревались через Украину, потому что часть ее территории была оккупирована немцами. Парадокс – бывшие враги теперь стали единственной надеждой на спасение.

Чтобы выбраться из Петербурга и доехать до Украины, необходимо было собрать немыслимое количество документов. У бывших офицеров, бывших князей Путятиных (бежать сначала решили втроем – Сергей, Мария и брат Сергея, Алек, с тем чтобы встретиться со старшими Путятиными уже на юге) не было никаких шансов собрать эти бумаги. Еще меньше шансов было у бывшей великой княжны Романовой. Единственное, чем удалось запастись Марии, это бумага из шведской дипломатической миссии, которая удостоверяла ее происхождение. Она потом сама диву давалась, какая вышняя сила надоумила ее раздобыть эту бумагу, а потом спрятать в кусок мыла, сделав в нем некое подобие коробочки. Ну уж правда что – вышняя, потому что именно благодаря ей Марии удалось спастись.

Мария прощалась с отцом почти без надежды, что когда-нибудь увидит его.

Поезд на Оршу шел медленно, то и дело останавливался. Беглецы, у которых не было документов, умирали от страха на каждой внезапной остановке. Их единственной охранной грамотой была довольно крупная сумма, которую Сергей сунул проводнику. И тот ее честно отработал, ни разу под самыми неожиданными предлогами не пустив проверяющих в купе, где сидели трое беглецов.

Но вот они сошли на перрон, Сергей и Алек пошли за вещами, а к Марии, стоявшей в одиночестве, подошли два солдата и потребовали показать документы. От страха она онемела. Чудилось – под скуластой бледной маской солдатского лица скрывает свой оскаленный череп сама Смерть… На счастье, ее ангел-хранитель был где-то неподалеку (кстати, в этот день, 4 августа, были ее именины!), потому что Мария вдруг нашлась: документы-де у мужа, а когда он вернется, неведомо. Обошлось – солдаты почему-то поверили ей.

Они ехали в Оршу, надеясь на помощь человека, который иногда занимался переводом беженцев через границу. Однако тот наотрез отказался. Оставалось рассчитывать только на себя.

Около пограничного пункта яблоку негде было упасть. Наврав с три короба о каких-то родственниках, от которых они отстали, Мария и Сергей пробрались через толпу и приблизились к забору, означавшему вожделенную границу. Алек остался «в залог» на той стороне. Иначе остальных не пропустили бы через контрольный пункт. Если бы они не вернулись с документами, он был бы убит.

«Мы подошли ближе и заглянули внутрь. За забором спокойно прогуливались или стояли группами офицеры. Совсем недавно мы воевали с этими людьми, а теперь я была вынуждена просить у них защиты от своего народа.

Я достала мыло из кармана и, вскрыв его перочинным ножом, вытащила бумагу, удостоверяющую мою личность, – наш единственный документ! Я заметила, что один из офицеров, явно дежурный… так близко от нас, что я могла заговорить с ним. Однако мне потребовалось время, чтобы собраться с духом. Наконец, с трудом вспомнив забытый немецкий, я окликнула его:

– Пожалуйста, не могли бы вы подойти к забору? Мне нужно с вами поговорить.

Он остановился и… подошел к забору. Я заговорила смелее:

– Благодаря счастливому случаю нам удалось перейти большевистскую границу, но у нас нет ни документов, ни паспорта, ни разрешения на выезд, ни украинской визы. Если вы нас не впустите, нам придется вернуться к большевикам. Со мной мой муж и его брат; оба они гвардейские офицеры. Большевики начали преследовать офицеров, и мы не можем больше оставаться в России. Ради бога, позвольте нам войти.

Офицер подошел поближе и пристально осмотрел нас сквозь щели в заборе. Я сразу увидела, что он понял суть ситуации… Тогда, скатав в трубочку бумагу от шведского посольства, я протолкнула ее сквозь доски.

Он взял ее, прочитал и молча посмотрел мне в лицо.

Наши глаза встретились.

– Открыть ворота, – приказал он часовым. Сбежав от большевиков, мы оказались в стране, которой правили немцы, однако это все еще была Россия. О боже!..

Вскоре муж благополучно вернулся вместе с Алеком».

Они добрались до Киева, помылись и побывали в парикмахерской, а потом в кондитерской, где Мария, как школьница, съела двенадцать пирожных сразу. Алек решил остаться в Киеве, а Сергей с женой уехали в Одессу. Там они пережили страшное испытание: горели склады с боеприпасами, грохот взрывов стоял такой, что невозможно было разговаривать, земля дрожала под ногами. Пожар длился тридцать шесть часов. В тот день Мария узнала о том, что в Петрограде арестован ее отец.

А союзные войска уже готовились уходить из Одессы. Мария не могла и помыслить о том, чтобы еще раз пережить встречу с большевиками. Да и Петлюра, о военных успехах которого ходили легенды и который сражался со всеми иностранцами подряд, тоже казался не лучше… В это время пришло приглашение от румынской королевской семьи поделиться у них. Решено было уезжать через Бендеры и Бессарабию.

Итак, Россия осталась позади. Для великой княжны Марии Павловны начались годы изгнания.

Когда во дворец Котрочени явилась странная особа с облезлым чемоданом, в котором лежала пара перешитых платьев, носовые платки со споротыми императорскими вензелями, несколько побитых пузырьков и баночек вместо туалетных принадлежностей, румынская королева Мария отдала своей тезке-беженке собственные платья, чулки и белье (Сергей Путятин получил несколько костюмов от короля). Новейшие парижские туалеты, естественно, были изгнаннице не по карману. Кстати, в числе подаренных туалетов было коричневое вязаное платье от Шанель, восходящей звезды на небосклоне парижской моды. Мария припомнила, что бывала в шляпной лавочке Шанель на рю Камбон. Не та ли самая девушка?

Жизнь в Бухаресте была спокойной и счастливой, но именно здесь Мария получила одно из самых тяжелых известий в своей жизни: ее отец расстрелян большевиками. Вместе с ним погибли и трое других великих князей, ее дядей. Пришло также сообщение с подробностями гибели тети Эллы и Володи. Страшная российская реальность не оставляла в покое. Мария тревожилась за Дмитрия, за княгиню Ольгу Валерьяновну и ее дочерей, за семью мужа…

Тяжелей всего было то, что теперь изгнанники из России – даже члены царской семьи! – никому не были нужны на чужбине. Прежде всего – именно они! Европейские демократические державы стремились найти общий язык с новым русским режимом. Румыния подлаживалась к Европе, и когда королева предложила Марии и ее мужу ехать в Париж вместе с ней, министры, правительство Румынии решительно этому воспротивились. Ну что ж, Путятины поехали одни.

Первым делом Мария наведалась в предместье Булонь, где был дом ее отца. Это было словно паломничество на могилу. В русском храме на рю Дарю ее узнал старый священник, но кивнул лишь украдкой. Чудилось, в самом парижском воздухе разлита враждебность. О происшедшем в России судили все, кому не лень, – и каждый понимал случившееся «согласно своей испорченности».

Но не только прямые оскорбления павшего величия приводили в отчаяние.

«Перемены в нашем положении стали особенно очевидны в Париже. В послереволюционной России мы были гонимым классом. В Румынии я была кузиной королевы. А в Париже мы стали обыкновенными гражданами и вели, как полагается здесь, обыкновенную жизнь, и вот эта ее „обыкновенность“ была мне внове.

Никогда прежде я не носила с собой денег, никогда не выписывала чека. Мои счета всегда оплачивали другие: в Швеции это был конюший, ведавший моим хозяйством, в России – управляющий конторой моего брата. Я приблизительно знала, во что обходятся драгоценности и платья, но совершенно не представляла, сколько могут стоить хлеб, мясо, молоко. Я не знала, как купить билет в метро; боялась одна пойти в ресторан, не зная, как и что заказать и сколько оставить на чай. Мне было двадцать семь лет, но в житейских делах я была ребенок и всему должна была учиться, как ребенок учится переходить улицу, прежде чем его одного отпустят в школу».

В Париже не удалось обрести душевный покой, и семья Путятиных решила перебраться в Лондон. Там состоялась долгожданная встреча с Дмитрием, которая ошеломила Марию: перед нею был взрослый мужчина, а не мальчик, чей образ сохранился в ее памяти. Удалось также узнать, что княгиня Ольга Валерьяновна с дочерьми смогла выбраться из Петрограда в Финляндию.

Радостной новостью оказалось и то, что шведские родственники бывшей герцогини Сёдерманландской сохранили ее драгоценности (те самые, присланные из России в самодельных тайниках: в свечах, бутылках и тому подобном), и теперь их привез в Лондон шведский кронпринц Густав Адольф. Это оказалось очень кстати: жить было не на что, на эти украшения оставалась вся надежда.

Увы, она не получила за них подлинную цену – ювелирный рынок в то время был переполнен русскими драгоценностями, скупщики камней нарочно сбивали стоимость. Драгоценности таяли, не слишком-то поправляя бюджет. А что будет, когда их запасу придет конец?

Об этом она думала непрестанно, и мысли навевали одну тоску. Ни она, ни ее любимые мужчины, муж и брат, совершенно не были приучены работать, что-то делать. Боевые качества русских офицеров никому не были нужны… Да и Лондон скоро опостылел Марии – прежде всего потому, что ей решительно нечем было себя занять.

И вот как-то раз она вспомнила, что в прошлые времена была недурной рукодельницей. Ее научили вязать, шить, вышивать. А в Лондоне вошли в моду вязаные вещи. Мария купила спицы, шерсть… Первый блин вышел комом: свитер получился необъятным. Со вторым блином, то есть свитером, тоже случилась промашка: вязаное полотно сквозило, словно сито. Зато третий получился – загляденье, и Мария отнесла его в магазин. Хозяйка заплатила 21 шиллинг и попросила приносить подобные вещи еще. От изумления Мария почувствовала себя неловко: так легко заработать так много денег?!

Ну, насчет «легко» и «много» – это она напрасно, конечно… Не выпуская спиц из рук с утра до вечера, освоив еще и вязку платьев (за них платили в два раза больше), доводя до исступления брата и мужа беспрестанным мельканьем спиц и счетом петель, она все равно не могла заработать больше шести фунтов в неделю. Сущие гроши! Поэтому Мария перестала тратить силы на вязание и решила заняться шитьем. Кстати, у нее получалось очень недурно! Для какого-то званого обеда она скопировала вечернее платье от модного модельера Калло. И жадно ловила выражение лиц гостей: все ли в порядке с платьем? Учитывая, что спинку подгонял на ней муж, за эту часть своего платья она волновалась больше всего. Но вроде все обошлось. В конце концов она обшила и себя сверху донизу, и своих мужчин.

Однако ее усилия хоть и давали изрядную экономию, но денег не прибавляли. Мария не могла придумать, чем бы еще заняться, какую найти работу. Что характерно, она не чувствовала себя ни униженной, ни несчастной оттого, что принуждена трудиться, но хотелось, чтобы при этом можно было и получать хоть какое-то удовольствие, а не просто уныло зарабатывать деньги.

В то время пришла весть из Парижа: туда добралась княгиня Ольга Валерьяновна, вдова отца. Путятины с мужем немедленно поехали во Францию, где Мария увидела лишь тень прежней роскошной красавицы…

Несмотря на трагические воспоминания, Париж на сей раз произвел на Марию гораздо более приятное впечатление. Жизнь здесь бурлила, так, может быть, здесь ей удастся найти какое-то применение своим силам?

Кстати, этот год был ознаменован еще одним очень важным событием. Марии удалось – с согласия шведского короля, ее бывшего свекра, – встретиться в Копенгагене, на нейтральной территории, со своим сыном Леннартом. Это имело для нее тем большее значение, что приехали из России родители Путятина и привезли страшную весть о смерти внука, сына Марии Романа. Теперь она поняла: какое счастье, что где-то есть еще и Леннарт!

Что характерно, встреча с бывшим свекром, который приехал с частным визитом в Париж, прошла более живо, более тепло и эмоционально, чем свидание с Леннартом. Густав Шведский не забыл свою несколько взбалмошную, но такую обворожительную сноху и давно простил ей тот скандал, который она некогда учинила в августейшем семействе. А касаемо отношений с подросшим, но до сих пор не знавшим матери Леннартом… то, забегая вперед, можно сказать, что после этой первой встречи мать и сын встречались еще несколько раз и если не стали друзьями, то уж близкими людьми точно остались. Мария как-то раз даже уберегла сына от династического брака с голландской принцессой Юлианой (слишком уж печален был ее собственный опыт в супружеских отношениях такого рода!). И остаток дней своих она прожила рядом с сыном…

Но вернемся в Париж, к делам семьи Путятиных. Почти сразу Сергею удалось устроиться на работу в банке, а брат Марии Дмитрий получил место в фирме по продаже шампанских вин в Реймсе. Дела у него пошли весьма хорошо, и, очень может статься, он сделал бы карьеру виноторговца, когда бы случайно не познакомился на курорте в Биаррице – благодаря Феликсу Юсупову, который вел во Франции весьма рассеянный образ жизни, – со знаменитой модисткой Габриэль Шанель, которую все звали просто Коко. Утонченная красота «подлинного Романова» произвела такое впечатление на овернскую крестьянку, что она не называла Дмитрия иначе, чем «мой нежный принц». И это при том, что она презирала даже намеки на титулы и «голубую кровь»! То, что он, аристократ, спал теперь с бывшей крестьянкой, придавало этой связи тот оттенок извращенности, которая была по душе Дмитрию Павловичу. Не зря же он столько лет числился другом великого распутника Феликса Юсупова, известного самыми неожиданными пристрастиями…

Между тем Мария продолжала шить себе и на продажу наряды, занималась благотворительностью для русского Красного Креста, отдавая этому огромные силы и гораздо больше денег, чем могла себе позволить, страдала от откровенного отчуждения соотечественников, от пренебрежения и даже презрения тех, кто раньше заискивал перед ней, продавала драгоценности… и непрестанно думала, где найти источник дохода. Через Дмитрия она ближе познакомилась с Шанель, и Мария искренне восхитилась этой поистине великой художницей, чья деловая хватка позволила ей оставить позади многих мужчин, в том числе в мире моды – мире, как раньше считалось, сугубо мужском.

«Деловые женщины были в Париже наперечет, их не принимали всерьез, но блестящие способности Шанель уже привлекли к ней внимание, – рассказывала о своей новой знакомой Мария. – Она не обучалась ни искусству модельера, ни портняжному делу – просто у нее была толковая, думающая голова. Родившись в провинции, происхождения самого скромного, она кем только не перебывала, даже „мальчиком“ на конюшне. Наконец открыла в Париже маленькую мастерскую дамских шляп на средства умного друга, который сам был деловым человеком и хорошо направил ее.

Ко времени нашего знакомства она была немногим старше меня, но при взгляде на нее ни о возрасте, ни о внешности не приходилось задумываться. Запоминались твердая линия подбородка и решительная посадка головы. Вас буквально сминала ее будоражащая, заразительная энергия. До Шанель парижские дамские мастера составляли немногочисленную касту, ревниво оберегавшую свои права. Они шли на поводу у сравнительно небольшой группы привередливых модниц… Тогда не было сезонных продаж и предложений на следующий год. Мода подстраивалась под прелестную графиню такую-то или княгиню сякую-то, которым этот наряд был к лицу… Шанель первой пошла навстречу публике, делая всем одинаковое, первой, помня про кошелек, сделала моду демократичной. После войны людям хотелось простого, безыскусного; Шанель воплотила это в одежду, и это был правильный шаг…

Каждый день ей приходила свежая, оригинальная идея, которая тут же запускалась в дело, и шли нарасхват как первые, дорогие образцы, так и более доступные повторения. Известность Шанель в значительной степени основывалась на том, что ее модели были просты в производстве».

Как-то раз явившись к Шанель (а Мария бывала у нее почти запросто), она застала знаменитую модистку отчаянно торгующейся с некой мадам Батай. Та поставляла в мастерскую Шанель вышитые шелковые блузки, которые в этом сезоне входили в моду.

– Нет, нет и нет! – резко говорила Шанель, размахивая обрезком ткани. – Шестьсот франков? Я не стану платить за блузку такую несуразную цену.

Пышнотелая мадам Батай покрылась красными пятнами и запальчиво пыталась объяснить, что блузка вышита китайским шелком, который очень дорог: килограмм ниток стоит…

Шанель перебила ее, не дослушав:

– Милочка моя, смысл в том, чтобы сделать таких блузок как можно больше! Неужели вы в этом не заинтересованы? Снижайте цену, не то я найду другую вышивальщицу. Их в Париже полно, и каждая с удовольствием будет работать для меня!

И она снова взмахнула куском шелка, словно штандартом.

У Марии заколотилось сердце. Она ведь была изрядной вышивальщицей, причем не только на домашнем, так сказать, уровне: ее учили вышивке и в художественной школе в Стокгольме… Не так давно, устраивая для русского Красного Креста благотворительный вечер распродажи предметов рукоделья, она появилась в клубе «Серкль интеральс» в наряде своей работы, вышитом собственноручно: это было платье-рубашка из малинового крепа, усыпанного серебряными листьями. Конечно, главную ценность наряда составляло жемчужное ожерелье, некогда подаренное Марии тетей Эллой, но само платье было необычайно красиво, что отметил даже журнал «Вог». То есть вкус у нее есть…

И неожиданно даже для самой себя Мария выпалила:

– Мадемуазель Шанель, вы отдадите мне заказ, если я буду брать за блузку на 150 франков меньше?

– Конечно! Однако это машинная вышивка… – растерялась даже никогда не терявшаяся Шанель. – Вы что-нибудь знаете о ней?

– Ничего не знаю, – откровенно призналась Мария. – Но попробую научиться.

– Попробовать можно… – с сомнением в голосе сказала Шанель.

Мария выскочила из дома на рю Камбон, заплетаясь ногами и путаясь мыслями, словно после доброго глотка шампанского. В состоянии ажиотажного опьянения она схватила такси и ринулась на поиски вышивальной машины. Наконец нашла, причем оказалось, что на этой же фабрике можно обучиться и работать на машине. Марии вовсе не улыбалось афишировать свое имя и звание – вот те на, русская великая княгиня в вышивальщицы подалась! – поэтому она назвалась первым пришедшим в голову именем, сняла фамильные брильянты, надела скромный рабочий халат и приступила к обучению. Старшая мастерица поглядывала на нее пренебрежительно, не упускала случая уколоть неумением, другие ученицы таращились с ленивым любопытством. Стежки никак не хотели ложиться ровно, педаль выскальзывала из-под ноги, пыль щекотала нос, в грязные окна едва проникал свет… Вот с чего начиналось. И только когда курс был окончен и Мария начала скупать машины для своего будущего ателье, на фабрике узнали, с кем имели дело. Конфуз был полный! Однако радости от унижения надменной старшей мастерицы Мария не испытывала. Гораздо приятнее было одобрительное:

– Ишь, герцогиня, а работать умеет!

Да, сейчас титул утратил всякий смысл. На хлеб его не намажешь, платья из него не сошьешь. В счет шли совсем иные ценности!

Итак, разговор зашел о создании вышивальной мастерской. Свекровь Марии Павловны всячески ее поддерживала. Мужчины осторожничали. Тогда решено было махнуть рукой на мужское мнение, и женщины сами стали думать о постановке дела. У всякой фирмы должно быть название, и дамы Путятины выбрали для него звучное слово «Китмир» – это волшебный пес мусульманской мифологии, а заодно так звалась чудная собачка их добрых знакомых, Бахметьевых. Ну, теперь осталось самое «простое»: начать трудиться…

«Очень вовремя подоспела эта работа, – отмечает Мария в своих записках, – она позволит мне вести деятельную жизнь, затребует сил и воображения, а мне как раз нужно чем-то загрузить себя и отвлечься от мыслей о собственной персоне. Я долго витала в облаках, пора действовать, и сейчас требовалось доказать себе, что я могу действовать; требовалось исполниться веры в себя и рассчитать собственные силы; и еще нужно вернуть самостоятельность и свободу рук, какие были у меня в войну, а с тех пор куда-то подевались.

Чем дальше, тем больше убеждалась я в том, что лучшей работы для себя не могла придумать. Во-первых, у меня будет оптовый сбыт, мы не будем конкурировать с ателье дамской одежды и магазинчиками розничной торговли, которые завели в Париже нуждающиеся в работе русские женщины; во-вторых, я буду работать на рынок, а не на частных заказчиков, и мне будет проще отказывать друзьям и знакомым; в-третьих, у меня надежный заказчик, Шанель, и с этой стороны, думалось мне, я вряд ли чем рискую. И наконец, я сделаю доброе дело, дав работу и русским девушкам.

Я безоглядно, до смешного, верила в будущее. Не имея никакого опыта в делах, я ни на минуту не задумалась об ожидавших меня трудностях; а задумайся я, и при всей моей жажде деятельности я вряд ли решилась бы продолжать. А так мне кружили голову азарт и отвага молодого генерала накануне решающего сражения.

Около месяца потребовалось для того, чтобы я досконально разобралась с вышивальной машиной, приобрела определенные навыки работы с нею и спорый темп. И я распорядилась перевезти машину ко мне на квартиру. Дома поставила ее посреди гостиной и, усевшись на диван, издали любовалась на нее. Она стояла на ковре между двумя креслами и уставленным безделушками и фотографиями столом – основательная, устойчивая, сама по себе, холодно посверкивая стальными частями… Я почувствовала головокружение, словно с огромной высоты свалилась на землю. Машина была символом нового уклада моей жизни… Если одолею первые трудности и многое переломлю в себе, тогда мир будет моим. Игра стоила свеч. Еще несколько дней машина бросала мне вызов, но мой дух был непоколебим».

Это была поразительная женщина! Воспитанная для того, чтобы ничего не делать, ни о чем не заботиться, полагаться только на других людей и прежде всего – на мужчину, который находится рядом, она во всем шла наперекор своему – удобному, спокойному – предначертанию. И дело не только в том, что так складывались объективные обстоятельства. Покорного, как говорится, судьбы влекут, строптивого – волокут. Она не влачилась по стезе своей судьбы – она влеклась по ней с таким достоинством, с такой жизненной силой, что, увы, ни один мужчина из встречаемых ею на пути просто не мог ей соответствовать. Пожалуй, только герцог-охотник, неутомимый покоритель сиамских джунглей и женских сердец, был бы ей под стать… но где он, тот герцог? Канул в Лету.

Мария, бывшая великая княжна Романова, бывшая принцесса Бернадот[6], испытывала органическое, внутреннее неприятие позиции женского подчинения мужчине. Да, традиционно женщина должна быть замужем. Вообще мужчина – существо, в хозяйстве нужное, иногда полезное, иногда приятное. Но наступает минута в жизни неуемной, сильной женщины, когда он становится или опорой для нового рывка вперед, или камнем, тянущим на дно. И если все же он камень, значит… значит, тем хуже для него.

Другое дело, что Мария Павловна, возможно, неосознанно или повинуясь все тем же судьбам, которые неумолимо влекли ее, всегда выбирала именно таких мужчин, от которых могла душевно и физически освободиться в любое мгновение.

Но, впрочем, мы несколько забежали вперед.

Первая блузка была продана Шанель, как и договорились, за 450 франков, и дело пошло. Мария нашла помещение для мастерской на задворках улицы Франциска I.

В начале 1921 года Шанель начала готовить новую весеннюю коллекцию, которая должна была быть представлена 5 февраля. То есть времени в обрез… как всегда на осуществление великих замыслов. Вышивки были в большой моде, поэтому дому «Китмир» не приходилось страдать от недостатка заказов. Вдобавок Шанель предоставила Марии практически карт-бланш в выборе узоров, ниток и материи для вышитых блузок и платьев. Разумеется, основные идеи Шанель тщательнейшим образом были обсуждены. То есть она давала направление, стиль, а в остальном доверялась вкусу Марии. И ее вкус не подвел…

Ткани раскраивали у Шанель, потом части пальто, туник, блузок перевозили в «Китмир», где их расшивали, а для окончательной «сборки» снова перевозили к Шанель. Для первой коллекции Мария придумала серию сарафанов (или туник) из легкого, струящегося серого шелка, которые были вышиты серыми нитками разных оттенков с добавлением красного. Получилось нечто совершенно невероятное! Когда позже на этот сарафан пошли заказы, она всегда выполняла их сама, потому что это были самые трудные узоры. А впервые на публике Мария увидела его в «Ритце», на даме за соседним столом. И ей стоило огромного труда не глазеть на даму и удержать руки, рвавшиеся ощупать знакомый рисунок.

Модные журналы того времени – «Вог», «Сад моды», «Искусство и мода» – полны рисунками, представляющими «прелестные вышивки „Китмира“. Это шали, летние платья, пальто, блузки, сумочки, пояса и сарафаны, сарафаны, сарафаны…

На первом же показе коллекции Мария получила множество новых заказов. Именно тогда она плакала от счастья в такси, именно тот день ознаменовался вынужденной стрижкой…

Однако если кто-то думает, что хозяйка нового дома вышивки теперь с легким сердцем бросилась в омут светской жизни, наверстывать упущенные удовольствия, то он сурово ошибается.

Мария все взвалила на свои плечи – и административные обязанности, в которых, к несчастью, не слишком-то разбиралась, и работу в мастерской, и участие в выставках… Сведущие люди советовали ей нанять побольше профессионалов, однако Мария не спешила это делать, стремясь дать работу прежде всего своим, русским.

У бывшей великой княгини работали бывшая баронесса Кира фон Медем, жена знаменитого художника Мстислава Добужинского, актриса Лидия Копняева, Вера Судийкина, которая вскоре вышла замуж за композитора Стравинского; администратором был барон фон Герц… Впрочем, каждое русское предприятие в эмиграции могло похвастаться самыми что ни на есть громкими именами, потому что работу искали все.

Пока работы в «Китмире» хватало. Количество заказов превзошло самые смелые ожидания Марии Павловны. Это было хорошо, но исполнение их поглощало все время: ведь в «Китмире» было только четыре профессиональные вышивальщицы, умеющие работать на машинах. Случалось, Мария и за полночь давила педаль машины с единственной мыслью в усталой голове: завтра отдавать. Свекровь всегда была рядом и от работы отрывалась только за тем, чтобы пойти к примусу, где постоянно клокотал кофейник, и для поддержания сил налить по чашке крепкого черного кофе.

А в это время муж Марии гонял на автомобиле по дорогам Франции, маялся от безделья (он был органически не способен долго работать, хотя, берясь за какое-то дело, поражал всех хваткой и сметкой и мог бы, конечно, достичь огромных успехов, когда бы не презирал в глубине души всякий труд как таковой и не работал, по словам Марии Павловны, «словно отбывая роль в ненавистной ему комедии») и методично разорял свою жену. Нет, он не опускался до пошлости – не играл, к примеру, в казино, спуская фамильные романовские изумруды и рубины. Однако именно последние изумруды из тех, что были спасены из России, продали ради вложения в некое его предприятие в Голландии, которое еще не приносило такую прибыль, чтобы можно было делать ощутимые вложения, и которое скоро прогорело, нанеся весомый удар по «Китмиру».

Однако «Китмир» пока держался. И держался весьма стойко, несмотря на конкуренцию с домом Жанны Ланвен, которая демонстрировала изделия с румынскими и славянскими вышивками, и с заведением Бабани – оно представляло вышивки в восточном и венгерском стиле. Шанель настаивала, чтобы к каждому сезону ассортимент вышивок обновлялся. Мария стала серьезно изучать искусство орнамента и собрала отличную искусствоведческую библиотеку.

Между тем семейная атмосфера накалилась. Ссоры, непонимание, взаимные упреки… Занятие жены казалось Сергею Путятину сущей дичью, хотя он охотно пользовался деньгами, которые она зарабатывала. Мария уехала из дому, а потом и разошлась с мужем. Самым тяжелым стало для нее расставание со свекровью. А на любви, на чувствах, как ей казалось, она поставила крест.

Впрочем, оказалось, ей это только казалось. Когда «Китмир» набрал обороты и Мария начала общаться не только с Шанель, но и с другими мастерами высокой моды, у нее вспыхнул роман с Жаном Пату.

Этот неисправимый холостяк слыл большим любителем красавиц. Особенно предпочитал он чистый славянский тип, живым олицетворением коего и была высокая пепельноволосая Мария – с ее прозрачными глазами, прямым носиком, неумолимо прямыми бровями, высоким лбом, твердым, суровым ртом и чуточку тяжеловатым подбородком. В конце концов, сразила же некогда ее спокойная, даже холодноватая красота любителя диких буйволов герцога Монпансье! Жан Пату был не менее экспансивен – именно поэтому начал неистово домогаться русской красавицы, которая была моложе его на десять лет и прекрасно вписывалась в интерьеры роскошных особняков Пату (он был очень богат). Поскольку печать называла Пату «парижским принцем», свет уже строил домыслы о том, что именно он, носитель этого титула, может оказаться достойным супругом Марии Павловны. К тому же русские красавицы в то время вообще пользовались большой популярностью – то одна, то другая эмигрантка составляла себе недурную партию: Мария Кудашева стала женой Ромена Роллана, Пикассо женился на Ольге Хохловой, Елена Дьякова (Гала) сменила Элюара на Дали… Таких примеров много было и в мире моды, русские манекены частенько вступали в брак с иностранцами, княжна Гали Баженова вышла замуж за графа Станисласа де Люара, Ия Ге стала леди Абди после брака с английским баронетом Робертом Абди, Евгения Горленко вышла за виконта де Кастекса, Лидия Багратени стала женой лорда Детерлинга, Соня Кольбер вышла за хозяина модного дома «Шарль Монтень», очень состоятельного голландца, а княжну Наталью (сводную сестру Марии Павловны) сделал своей женой знаменитый кутюрье Лелонг…

Однако роман Марии Павловны и Жана Пату так и не кончился свадьбой. То ли привычка «парижского принца» к холостяцкой жизни взяла вверх, то ли слишком много гонору было у бывшей великой княжны и принцессы – причем гонору не «бывшего», кастового, а вновь приобретенного, заработанного своим собственным трудом… Так или иначе, они расстались.

Примерно в то же время Мария рассталась с Шанель. Ей казалось, что ее подруга и заказчица стала настоящим диктатором. Коко перестала доверять Марии, когда та вступила в связь с Жаном Пату – чуть ли не главным ее конкурентом. Это недоверие вполне объяснимо – ведь Шанель боялась, что ее идеи будут переданы конкуренту.

Были у Шанель и другие поводы для неудовольствия. И еще какие! Дмитрий ушел от любовницы-модистки, и она стала срывать свою обиду на его сестре, подозревая Марию в интригах. А когда именно сестра познакомила Дмитрия с богатой наследницей американкой Одри Эмери, на которой тот вскоре и женился (в данном случае имел место трезвый и честный товарообмен – титул продавался за миллионы), Шанель откровенно охладела к Марии. Впрочем, и сама Мария возжаждала уже самостоятельности и начала брать заказы от других модных домов. Шанель обвинила ее в неблагодарности – последовал разрыв.

На первых порах Мария не ощутила, что сделала ошибку. Теперь на нее работали сотни вышивальщиц, ее работы шли нарасхват! К тому же появились заказчики из-за границы – это было выгодно, с них брали дороже. Мария завела связи в Америке – и благодаря американцам впервые столкнулась с такой беззастенчивой штукой, как реклама. Главным же в заокеанской рекламной кампании «Китмира» было то, что возглавляет его «русская великая княгиня»!

А для Марии ее титул был плюсквамперфект, давно прошедшее время. Все ее титулы уже утратили определяющее значение, в счет шло только то, что сделано ее руками, ее собственными силами. Совсем другой титул на этом этапе ее жизни приносил ей гораздо большее моральное удовлетворение. Какой именно?

В 1925 году в Париже должна была состояться Всемирная выставка декоративного и промышленного искусства. Разумеется, «Китмир» был в числе участников. Вскоре стало известно, что приглашены и мастера l'art deco из Советской России: Ламанова, Мухина, Давыдова, Прибыльская, Макарова. Имя Надежды Ламановой было известно Марии Павловне по прежним временам: еще в 1910 году в Москве был модный дом Ламановой, она шила костюмы для Художественного театра и даже числилась поставщицей двора, тетя Элла заказывала у нее платья для своей воспитанницы… В Париже Ламанова представляла наряды в стиле не просто а-ля рюсс, но рюсссоветико, если так можно выразиться: серые холст, лен, алые орнаменты из серпов и молотов, бусы, скатанные из хлебного мякиша… Суровые реалии времени! Манекенщицы все как одна были из внештатных кадров ГПУ, в числе их – небезызвестная Лиля Брик, муза и «повелительница» поэта Владимира Маяковского.

Обратимся вновь к воспоминаниям Марии Павловны.

«Я решила, что мы, со своей стороны, должны показать, на что мы способны. Будет справедливо доказать, что и в изгнании люди работают главным образом те, кто прежде не работал, а таких у меня в мастерской было много. Я не пожалела сил и средств, чтобы заполучить место в главном здании и заполнить витрину своими вышивками. У меня был большой французский патент, выставлялась я в своем разряде, в одном ряду с лучшими парижскими «вышивальщицами. Когда вместе с модельерами мы кончили заниматься нашей витриной, я впервые подумала, что мои вещи смотрятся совсем неплохо.

Выставка продолжалась несколько месяцев, под конец я и думать забыла о своей витрине. В положенный срок нас попросили забрать образцы, мы их забрали. Через несколько недель из расчетного отдела выставки пришло приглашение явиться к ним. Я отправила администратора, ожидая каких-нибудь очередных неприятностей. На сей раз я ошиблась.

Администратор вернулся с оглушительной новостью: мы получили две награды – золотую медаль и почетный диплом.

Когда пришли бумаги, я была счастлива вдвойне. Организаторы выставки, очевидно, ничего не знали обо мне, потому что документы были выписаны на имя «Господина Китмира»…»

Вот на этой светлой ноте мы и закончим историю блистательной изгнанницы, великой княгини дома Романовых Марии Павловны, принцессы Шведской, герцогини Сёдерманландской, не вдаваясь в подробности ни последующего разорения «Китмира», ни ее увлечения писательским ремеслом, результатом коего стали две книги мемуаров, ни попыток продавать в Париже шведские изделия из стекла и открытия парфюмерного магазина (это были неудачи). Оставим в стороне отъезд Марии Павловны в Америку и работу консультантом в фирме модной одежды «Бергдорф и Гудман», поездки ее по стране с лекциями, что в США обычный способ подработать. В жизни этой женщины было еще очень много разного. Например, знаменитая библиотека ее отца была продана в Америку, и Мария Павловна потратила немало сил, чтобы собрать библиотеку воедино, а затем подарить Стокгольмскому университету. Некоторое время она жила в Буэнос-Айресе, где увлеклась фотографией, особенно цветной, которая тогда была редкостью. Позже она переехала на остров Майнау, где жил ее сын Леннарт с семьей – он женился на женщине недворянского происхождения. Так же, кстати, как и его отец, принц Вильгельм, который отказался от престола. Там Мария Павловна впервые за несколько десятков лет повидалась с первым мужем.

На Майнау, в городке Констанце, «господин Китмир» встретил свой последний час и обрел последнее пристанище.

Примечания

1

Слова «манекенщица» во французском языке нет, поэтому девушки, демонстрирующие модели, называются тем же словом, что и манекены, которые стоят в витринах, – le mannequin.

2

Названия модных домов, которые были особенно популярны в Париже в 20-е годы XX века.

3

Высокой моды.

4

Великая княгиня Мария Павловна родилась в 1890 году.

5

Так раньше назывался Таиланд.

6

Фамилия шведской королевской семьи, к которой одно время принадлежала Мария Павловна.

Content

Елена Арсеньева
Господин Китмир
(Великая княгиня Мария Павловна)

ОТ АВТОРА

Примечания