Елена Арсеньева

Химера светского видения

(Мата Хари, Голландия)

– Я так и не знаю толком, кто был мой отец. Думаю, что он был европеец. Голландский офицер. Не знаю, какова была его судьба, что стало с ним после того, как он увидел священные танцы в храме, и мало того, что увидел, – провел ночь с одной из танцовщиц.

– Как же ему это удалось?

– Ходили слухи, будто он охотился в джунглях, но отстал от своих, заблудился и случайно вышел к храму ровно в полночь, как раз когда юная девственница танцевала перед Шивой. Такой обряд – красавица танцует обнаженной, а потом выходит жрец, в которого вселяется Шива, и соединяется с девушкой. Родившееся у нее дитя живет под покровительством Шивы и принадлежит храму.

– То есть твой отец... вместо жреца...

– Ну да! Девушка была одурманена курениями, она увидела нежданно возникшего в храме мужчину и отдалась ему, как предписывал обряд. И когда появился жрец, он застал их вдвоем.

– А потом?

– Неизвестно. Думаю, что офицера убили. А может быть, он успел убежать. Но девушку не тронули. Сочли, что так было угодно Шиве, что он не пожелал совокупиться с этой девушкой и послал вместо жреца другого мужчину... Через девять месяцев танцовщица родила дочь. Это была я.

– И где сейчас твоя мать?

– Я ее никогда не видела – она умерла при родах. Ей было всего пятнадцать лет. Меня оставили в храме. Я знала, что меня никогда не отдадут богу, но все же ритуальным танцам обучили. Я приводила всех в восхищение своим искусством. Мне было всего тринадцать, когда я танцевала в храме среди других девственниц. Я слышала, будто верховный жрец выбрал бы меня за мое высокое искусство, если бы... если бы не мое происхождение...

(«Вроде бы в прошлый раз она рассказывала, что мать ее – голландка, а отец – индус, что ее родители скрывались от преследований религиозных фанатиков и прятали по монастырям в Азии дочь... Или я что-то путаю? Ох, она столько всего рассказывает о себе, что немудрено запутаться!»)

...Я была оскорблена, узнав об этом. И впервые ощутила в себе тягу к европейцам, на которых раньше смотрела, как на белых дьяволов. Я становилась старше, и кровь звала меня, звала все более властно. Тесный, пропитанный курениями мирок храмов стал мне душен и невыносим. Раньше, девочкой, я страдала оттого, что кожа моя не так смугла, как у других жриц, а теперь была счастлива от того, что становилась все больше похожей на европейскую женщину. И однажды до меня дошел слух, будто меня намерены принести в жертву. Нет, не Шиве – Черной Кали, богине смерти, которой угодно убийство «белых дьяволов». А голландских офицеров становилось все больше в городке близ нашего храма. Они часто заглядывали к нам – полюбоваться на хорошеньких танцовщиц. И среди них был Джон МакЛеод. Он влюбился в меня с первого взгляда, а потом предложил бежать с ним. Мне нечего было терять, и я, боясь смерти, согласилась.

– Но ты любила его? Скажи, любила?!

– Я никогда в жизни не любила никого, кроме тебя...

(«Я снова что-то путаю, или она рассказывала, что ее еще маленькой девочкой отправили в монастырь, но там случился у нее роман со священником, после чего родители отказались от легкомысленной дочери, и она отправилась в индусский храм учиться ритуальным танцам?»)

...Да, меня домогались многие мужчины, и, случалось, я им отвечала, но любовь... Поверь, я поняла значение этого слова лишь в тот день, когда увидела тебя, мой милый мальчик.

– Маргарет, я тоже не знал любви до той минуты, как встретил тебя. Даже не понимал, что она такое, слушал рассказы приятелей с усмешкой. Но теперь... Как бы я был счастлив жениться на тебе! Если бы не моя семья, если б не предрассудки моих родителей! Ты принадлежишь к другой религии...

– Я изменю ей. На самом дел мне безразлично и католичество, и протестантство. Ради тебя я готова сделаться ортодоксальной христианкой.

– Наша церковь называется православной.

– Я стану православной, если ты хочешь.

– И еще не все. У нас косо смотрят на браки с иностранками, а ты не то англичанка, не то немка, не то француженка, не то голландка, не то индуска...

– Я выучу твой ужасный, варварский язык и стану русской.

– А главное... понимаешь... я-то не замечаю, не чувствую, но моя семья... ведь ты...

– Ну да, я знаю, что старше тебя. Но разве, глядя на нас рядом, это можно сказать?

– О да, ты выглядишь, как девушка, но моя семья...

– Я больше не могу слышать, как ты лепечешь – моя семья, моя семья... Что нужно твоей семье?!

– Ей нужны деньги. Если бы у тебя было приданое в миллион франков, тогда, конечно, моя семья согласилась бы.

– Миллион франков?! И ты станешь моим? Мы сможем обвенчаться?

– Да. Я говорил с родителями. Они уже дали свое согласие. Они не хотят стоять на пути к моему счастью, но все же против, чтобы я женился на бесприданнице, да еще...

– Да еще невесть какой национальности, невесть какого вероисповедания, к тому же вдвое старше тебя? Хорошо, ты не женишься на бесприданнице. Я достану деньги. Но тогда мне немедленно нужно уехать в Париж. Ты будешь меня ждать? Ты... не станешь засматриваться на сестер милосердия, на этих глупых девчонок, которые так и вертятся вокруг тебя?

– Ох, у меня теперь, после ранения, остался всего один глаз, да и тот устремлен лишь на тебя, Око дня, моя Мата Хари!

Ее имя и впрямь означало «Око дня», то есть «Солнце». Звучало не слишком-то скромно, конечно, но она давно усвоила, что скромность только вредит женщине, если она одинока и может рассчитывать лишь на себя... ну и, конечно, на всех тех многочисленных мужчин, которые снуют вокруг нее, словно шмели возле пышной розы.

Они сновали, да. Они восхищались ею, они собирали мед ее красоты, таланта, ее легкомыслия и любвеобилия. Но вот настал день, когда тот, кого она любила больше всех на свете, отрекся от нее, предал. Настал день, когда именно мужчины ополчились против женщины. Мужчины выступили против нее, одинокой и всеми покинутой, сомкнутыми рядами – и обрекли ее на смерть.

* * *

Она всегда знала, что красавица. Зеркало говорило это ей напрямую. Отец ее, нидерландский негоциант Адам Зелле, только и делал, что хмурился, когда смотрел на дочь, что значило: он не одобряет расцветающей прелести Маргрит – так произносилось ее имя по-голландски. Но обычно ее называли Маргарет. Она была высокая, как многие девушки Нидерландов. Но в отличие от них не белокожая, не светловолосая и светлоглазая. Пышные темно-каштановые кудри, темные глаза, румяно-смуглое лицо – диковинная красота, неожиданная, яркая и, как бы поделикатней выразиться, слишком уж чувственная. Скромный протестант Зелле стыдился даже мысленно произносить это последнее слово, но про себя думал, что красота не доведет его дочь до добра. Красота и нелепые фантазии, которыми была просто-таки набита ее головка.

Однажды Маргарет заявила, что ее мать – баронесса. Ну а отец, понятное дело, барон. И вообще, она родилась в замке. В Камингхастате, старом фризском поместье. На самом же деле ее отец торговал шляпами, а Камингхастат – всего лишь красивое здание в центре Леувардена, города, где жила Маргарет Зелле. Но все же выдумка была очень хороша! Жаль только, что из школы ей приходилось возвращаться все же не в замок, а в довольно-таки унылый и чопорный родительский дом. Ах, она ничего так не желала, как поскорей выбраться оттуда!

Но вот умерла мать, и отец, вновь женившись, отослал семнадцатилетнюю Маргарет в Гаагу, к дядюшке – продолжать учебу (ей было предназначено стать воспитательницей в детском саду) и искать работу. В то время, в конце XIX века, в Гааге проводили отпуска многие офицеры голландской колониальной армии, расположенной в Восточной Индии. Ведь неподалеку находился знаменитый голландский морской курорт Схевенинген, где уставшие от тропической жары и враждебных индусов (вернее, индонезийцев, ведь Восточной Индией в то время называлась теперешняя Индонезия) вояки поправляли свое здоровье. Мужчин в офицерской форме там было полным-полно, глаза разбегались. И разве удивительно, что Маргарет влюбилась в мундир на всю жизнь?

Притом влюбилась она не только в мундир, но в одного его конкретного носителя. Его звали Рудольф МакЛеод (иногда он писал свою фамилию как Мак-Леод, но разницы тут особой нет). Он был высок ростом (для Маргарет, барышни отнюдь не маленькой даже по современным меркам – выше ста семидесяти сантиметров! – это имело немалое значение), усат, лыс и жутко чувственен. Маргарет была сражена при первой встрече, которая произошла очень забавно.

Шутки ради приятель написал объявление в брачную газету от имени МакЛеода, но встречался с претендентками сам. Но однажды он оказался занят, и МакЛеод лично пришел на свидание, которое закончилось тем, что он с претенденткой тем же вечером оказался в постели. Ну, его можно было понять: семнадцатилетняя красавица экзотической внешности напомнила МакЛеоду столь любимых им малаек. А вот что двигало Маргарет? Конечно, на нее произвела впечатление необоримая мужественность этого человека. Пусть он был старше на двадцать лет, лыс и несколько угрюм – ничего страшного! Брутальность, да еще облаченная в мундир, только и влекла ее, влекла неотвратимо. К тому же женщины всегда используют мужчин в своих целях, порою даже не отдавая себе в том отчета. Очень может быть, и Маргарет не сознавала, что Рудольф МакЛеод – на данном этапе ее жизни – единственное средство выбраться из рутины, из прозябания, из обыденности, уже до смерти наскучившей, единственная ступенька, поднявшись на которую можно было приблизиться к тому волшебному миру фантазий, который привлекал Маргарет с самого детства (и в котором она будет жить всегда, всю жизнь).

Она рассчитала верно. Однако за все всегда приходится платить – и, как правило, куда дороже, чем хотелось бы. МакЛеод увез Маргрит (он называл ее Грит) из благопристойной Голландии на экзотическую Яву, где жизнь ее чудесным образом преобразилась, однако страсть мужа к чрезмерно изысканным, скажем так, способам любви порою пугала ее. Ну что ж, обыкновенное влечение быстро теряет свою остроту, а климат на острове жаркий, распаляет страсти, порою не оставляя в мужчине ничего человеческого. Всю жизнь потом Маргарет придется скрывать свою грудь, на которой зубы мужа оставили ужасные отметины. Правда, среди ее будущих любовников найдутся такие, которые сочтут их пикантными, но она от тех отметин удовольствия получила, мягко говоря, мало.

А ревность мужа порою превращала жизнь Маргарет в сущий ад.

«Мой муж не покупает мне платьев, потому что боится, что я в них буду слишком хорошо выглядеть. Он невыносим. Кроме того, за мной увиваются молодые лейтенанты и влюбляются в меня. Очень тяжело вести себя так, чтобы муж не начал ревновать», – писала вскоре после приезда в колонию Маргарет своей подруге юности в Голландию.

Идеальной для Рудольфа была беременная жена, занятая воспитанием детей. Маргарет родила двоих – сына и дочь, а затем принялась отговариваться от исполнения супружеских обязанностей, ссылаясь на женские недомогания. Она больше не хотела рожать. Не хотела быть привязанной к дому столь крепкими цепями, которые выковал для нее Рудольф! Смешнее всего, что сам-то он проходу не давал хорошеньким служанкам. Натурально, волочился за каждой юбкой... вернее, за каждым саронгом, что более соответствует местной этнографии. Отдаться белому господину – да они только об этом и мечтали!

Ну и до добра такая ситуация не довела. У одной из мимолетных любовниц Рудольфа оказался слишком пылкий поклонник. Ревнивец еще ревнивее МакЛеода! Узнав, что его невеста утратила невинность в объятиях «белого сагиба», он поклялся отомстить. И отомстил... Спустя несколько дней занемог, а потом и внезапно умер сын Маргрит и Рудольфа – Норманн Джон. Только взгляду непосвященного европейца могла показаться неясной причина смерти мальчика. Местные жители сразу распознали: ребенок отравлен. А поскольку поклонник служаночки исчез, ясно было, кто виновник. Его так и не нашли. Ну а нашли бы, изменилось бы что? Сына было не вернуть. И не вернуть мира в семью.

Рудольф МакЛеод умудрился все поставить с ног на голову. Он написал родным, что месть настигла ребенка из-за... непотребного поведения его матери, которая кокетничала-де с малайцем, завлекала его, а потом предпочла ему другого малайца. Так что, уверял МакЛеод, в обществе ее называют не иначе, как шлюхой и туземной подстилкой. Это не лезло ни в какие ворота, а написано было, очень может быть, спьяну (Рудольф в самом деле много пил с горя, он куда тяжелее, чем Маргарет, перенес смерть сына,. с горя же и оговаривал жену), однако голландские обыватели имели очень смутное представление о подлинной жизни в колониях. Они поверили! К тому же Рудольф адресовал свои инвективы сестре, которая невзлюбила Маргарет с первого взгляда и накануне свадьбы умоляла брата остановиться. Теперь она охотно упивалась всякой ложью, которую распространял МакЛеод, и столь же охотно выдумывала ее сама.

Маргарет, конечно, не была такой уж ангелицей, и ее одежды, белые ли, не белые, частенько бывали, так сказать, смяты мужской рукой. Однако, ища утешения в поклонении и отчаянно флиртуя с пригожими офицерами, она не преступал границ супружеской верности. И оставалась в неведении относительно тех слухов, которые распускала о ней любящий супруг, – до тех пор, пока не получила обличительное письмо от отца. Как иронически ни относилась Маргрит к своему папаше-неудачнику (а тот был таковым), он оставался отцом, и прочесть в его письме обвинения в распутстве и беспутстве было невыносимо. Да еще со ссылкой на слова мужа...

Маргарет не поверила, что Рудольф мог поступить с ней так подло. Она ринулась в его кабинет (МакЛеода не было дома) и переворошила письменный стол. А надо сказать, у супруга ее была некая особенность, свойственная обычно графоманам, – он не просто писал весьма многословные послания, но еще и снимал с них копии. Видимо, для истории. Ну, для того хрониста, который когда-нибудь, очень может быть, создаст историю жизни господина Рудольфа МакЛеода.

С личным хронистом Рудольфу МакЛеоду не слишком повезло, однако некоторые из его писем заинтересовали тех, кто спустя много лет собирал материалы о Маргарет МакЛеод, более известной как Мата Хари... Так что не зря трудился наш графоман!

Впрочем, не станем забегать вперед. Итак, Маргарет открыла бювар и, так сказать, перлюстрировала переписку супруга. Она узнала о себе так много нового и интересного, что какое-то время читала письма, как авантюрный роман, периодически разражаясь слезами ярости и обиды. Впервые она столкнулась с откровенным предательством, да еще с чьим – самого близкого человека!

Впрочем, чтение пошло и на пользу: Маргарет словно бы взглянула на себя со стороны. Описывая – с осуждением и даже отвращением – кошачью грацию движений супруги, ее музыкальность («Если она слышит отвратительные местные песнопения, непроизвольно начинает двигаться в их ритме, словно одурманенная»), ее способность принять на себя любой образ («Она лжива, словно колдуньи местных легенд, которые каждую минуту способны прикинуться другим существом и именно этим, а также своими вкрадчивыми телодвижениями и низкими, хрипловатыми нотками голоса прельщают мужчин»), МакЛеод, сам того не понимая, рассыпался перед ней в комплиментах.

Маргрит задумалась...

Ее словно осенило в то мгновение. Она и прежде задумывалась о том, что ее жизнь с МакЛеодом не удалась. Но страшно было представить, как это – остаться без мужа. Что она будет делать, как и чем жить? Она ведь может только одно – и тут Рудольф прав – кружить мужчинам головы! Кружить... кружиться... в танце...

Будущее забрезжило перед ней в новом свете.

Но пока оно казалось слишком нереальным.

Шло время. Муж и жена продолжали ссориться. Их не примирила ни отставка МакЛеода, ни возвращение в Гаагу. Они поселились у сестры Рудольфа, которая не выносила сноху, из чего не делала секрета. Результатом стало то, что Рудольф и Маргарет расстались. Дочь сначала жила с матерью, но потом Рудольф просто забрал ее. Не верил, что Маргарет будет образцовой матерью для девочки, а может быть, просто не захотел платить деньги на содержание ее – а соответственно, и бывшей жены.

Не то чтобы Маргарет обрадовалась... Нет, конечно! Она любила дочь (и потом не раз будет пытаться встретиться с нею, но Рудольф никогда ей не позволит), однако понимала: жить жизнью матери-одиночки – значит поставить на себе крест. Да и дочку довести до нищенского существования...

Теперь Маргарет могла исполнить свою давнюю мечту. А мечта была – поехать в Париж. Бог ее знает, отчего она была убеждена, что все женщины, которые расстались с мужьями, должны непременно ехать в Париж...

Поехала.

Однако спустя месяц вернулась в Гаагу в полном отчаянии. Маргарет решила стать натурщицей, но ни один парижский художник не счел ее подходящей моделью для своих шедевров. В те времена в моде были полногрудые красотки, а у Маргарет мало того, что грудь оказалась невелика, она еще и скрывала ее от мужских взоров, стеснялась шрамов от укусов МакЛеода, а мэтры кисти принимали это за глупое жеманство. Ну кому, скажите ради Бога, нужна жеманная натурщица? Да такое вообще нонсенс!

Впрочем, в Гааге она тоже не зажилась. Нечего ей было там делать! И жить не на что. Маргарет решила сделать вторую попытку.

Потом, спустя много лет, она скажет репортерам: «У меня было всего полфранка, но я сразу пошла в Гранд-отель». Это фигуральное выражение, которое станет понятно чуть погодя.

Итак, что делать в Париже? Попробовать снова ремесло натурщицы? Ну нет... Ночные клубы? Театр «Фоли Бержер», где всегда требовались красивые девочки? Но она не умела танцевать канкан...

На время Маргарет устроилась наездницей в знаменитую школу верховой езды на рю Бенувилль. Обращаться с лошадьми она научилась еще в Восточной Индии. Хозяин, месье Молье, оказывал ей неослабные знаки внимания. Он несколько раз, визуально и на ощупь, обследовал тело Маргарет и сообщил, что, по его мнению, в танцах она будет иметь больше успеха, чем в работе с лошадьми.

И Маргарет вспомнила свои полубредовые видения около письменного стола мужа...

Но что ей танцевать?

Да разве это важно? Важно – как!

Из атрибутов у нее были только красота и очарование. Немалый капитал! Она довольно хорошо говорила на малайском языке и видела на Яве и Суматре танцы аборигенов, вот и все ее способности. Ну и ладно... Маргарет пошла ва-банк: сунулась в Гранд-отель со своей полуфранковой монетой – и выиграла!

«Я никогда не умела хорошо танцевать. Люди приходили посмотреть на мои выступления только потому, что я осмелилась показать себя на публике без одежды», – признается Маргарет позднее.

Честно говоря, время благоприятствовало рисковым и раскованным красавицам. Шел 1905 год, начало нового века получило название «прекрасной эпохи». Париж жаждал необузданных удовольствий, легкомыслия и очарования. На такой благодатной почве пышно и расцвел цветок по имени леди МакЛеод. Еще не Мата Хари...

Первое появление «восточной танцовщицы» состоялось в салоне мадам Киреевской, русской певицы, занимавшейся организацией благотворительных вечеров. Маргарет сразу же имела успех. Уже 4 февраля 1905 года английский еженедельник «Кинг» опубликовал восторженную статью «о женщине с Дальнего Востока, приехавшей в драгоценностях и духах в Европу, чтобы внести струю богатства восточных красок и восточной жизни в пресыщенное общество европейских городов». Газеты сообщали о сценических представлениях, на которых «покрывала поднимаются и падают».

Покрывала падают? Обнаженное тело?!

Париж с ума сходил только от намека на непристойность, а уж здесь-то...

«Эта неизвестная танцовщица из далеких стран – необычная личность. Когда она не движется, она завораживает, а когда танцует – ее обволакивает еще большая таинственность». Ну и все прочее в таком же роде писали журналисты.

На представлении у мадам Киреевской оказался некий вальяжный господин, который глаз не сводил с Маргарет. Его звали Эмиль Гиме, он был промышленником и знаменитым коллекционером. Чтобы разместить свою частную коллекцию, он построил Музей восточного искусства в Париже. Однако посетители не ломились туда. В танцах Маргарет месье Гиме увидел возможность сделать отличную рекламу своему детищу, а заодно заполучить в свою постель по-настоящему экзотическую игрушку.

Маргарет не отказала. Почему она должна была отказать? Ей понравилась идея! Ей все нравилось в Гиме! По его совету она изменила имя – и стала зваться Мата Хари. На самом обычном разговорном малайском языке «мата» означает «глаз», а «хари» – «день», то есть «Мата Хари» – это «Око дня», а проще – «солнце». Не очень скромно, конечно... Ну и что? Скромность украшает только монахинь, а монахиней наша героиня никогда не была.

Новое имя подошло ей наилучшим образом. 13 марта 1905 года Мата Хари стала сенсацией, о которой заговорил весь Париж. Целый мир пал к ее ногам... мир, который обожал ее, поклонялся и завидовал ей, а в конце концов предал ее и уничтожил.

Второй этаж круглого здания музея Гиме, на котором находилась библиотека, теперь выглядел как индийский храм. Восемь колонн в нем были украшены цветами, достигавшими круглого балкона третьего этажа. С каждой колонны на обнаженную Мату Хари смотрели статуи с неприкрытыми бюстами. Мерцание свечей придавало окружающему таинственность. Одна из самых дорогих статуй из коллекции месье Гиме – четырехрукий Шива (Южная Индия, XI век) трех футов высотой, окруженный кольцом из горящих свечей, – была окутана живописным светом, создаваемым лучами прожекторов, установленных на потолке. Тщательно подобранная маленькая группа гостей (библиотека была диаметром всего 8—9 метров) могла видеть восточную танцовщицу достаточно хорошо с любого направления. В перерывах невидимый оркестр играл музыку, вдохновленную «индусскими мотивами и яванскими мелодиями».

Окруженная четырьмя девушками в черных тогах, Мата Хари была одета в костюм из коллекции месье Гиме, который вполне мог считаться по-настоящему восточным. На ней была коротенькая белая безрукавка с индийским орнаментом на груди. Руки унизаны браслетами. На голове сверкала диадема. Блестящие ленты охватывали ее талию и придерживали короткий саронг, который скрывал ее тело ниже пупка и спускался чуть ниже середины бедер. Все остальное было открытым.

Костюм возбуждал. То, что скрывалось под костюмом, вызывало желание...

Это желание так и сквозит в стихотворении, которое посвятил преображенной Маргарет один из многочисленных поклонников:

О Шива, неужель останешься ты хладен,

Когда она склонится пред тобой?

Когда ее роскошнейшее тело

К твоим ногам покорно вдруг прильнет?

Великий бог, да неужель не воспылает

Желанье насладиться красотой,

Которую столь щедро и бездумно

Она дарует всем: тебе и мне?

Ну да, вот в чем таился секрет успехов Маты Хари. Она таила под флером искусства головокружительное очарование. Это было смело. Это было опасно. Это было волнующе. Она выглядела как невиданный цветок, который всякий желал обонять.

Или сорвать!

Один корреспондент писал: «Это было как заклинание. И казалось, что стены музея падут, что снаружи за ними не авеню Иены, а какой-то далекий, неизведанный горизонт. Вековые леса дрожали под огненными поцелуями вечного лета. Пластичные, не уступающие высотой пирамидам пагоды на краю этой длинной, обсаженной розовыми кустами аллеи дрожали в голубой дымке пахучих благовоний. И тут появляется прекрасная женщина, производящая такое сильное впечатление своим искусным молчанием и четкой игрой жестов. Она символизирует невинную природу со всеми ее соблазнами, слабостями и радостями...»

Вот так все началось.

Мата Хари в 1905 году танцевала около тридцати раз в фешенебельных парижских салонах. Кроме того, она шесть раз выступала в театре «Трокадеро». Повсюду во время выступления ее окружали восточные ковры, пальмы, расточительное богатство цветов и таинственный запах восточных благовоний.

Парижане начали сравнивать ее танцевальное искусство с номерами других дам, позволивших себе столь же рискованные раскованные танцы. Например, поминали Айседору Дункан. Но сравнение оказалось не в пользу Айседоры: «Мисс Дункан была весталкой, – писали газеты, – а леди МакЛеод – это Венера».

Вокруг нее так и роились легенды, в которых она и сама порой запутывалась. Но газеты и читатели с восторгом проглатывали все подряд. Особенно истории подобного рода: «Благодаря хитрости и уму – ведь это могло стоить ей жизни, если бы ее застали за этим, – ей удалось получить доступ к тайным храмам Индии, где вне досягаемости взглядов обычных смертных баядерки танцуют перед алтарем Вишну. У нее было природное, врожденное чувство поз и движений, потому даже самые фанатичные жрецы, охранявшие золотой алтарь, смотрели на нее как на священную танцовщицу».

Парижанки приглашали ее в свои салоны, чтобы не отстать от моды (она умела себя держать вполне комильфо, что было оценено обществом), ну а парижане наперебой домогались ее.

Многим удавалось добиться чести затащить ее в свою постель, а заодно – осыпать деньгами. Кстати, не только богатым бонвиванам.

Встреча с неким пожилым господином сыграла огромную роль в жизни Маты Хари. Это был адвокат – мэтр Эдуард Клюне. После недолгой, но разорительной для него связи Клюне передал ее с теплыми рекомендациями своему другу, самому знаменитому импресарио Парижа Габриэлю Астрюку. Клюне обожал Мату Хари всю жизнь, оставаясь ее единственным другом. Но он прекрасно понимал, что ни возраст, ни положение, ни состояние кошелька не дают ему возможности содержать такую блестящую женщину. Астрюк же был всемогущ (именно он несколькими годами позже привезет на гастроли в Париж Шаляпина и русский балет Дягилева). Любовная связь скоро сошла на нет, но Астрюк навсегда остался менеджером и агентом Маты Хари. В театре «Олимпия» на бульваре Капуцинов она дебютировала за огромный по тем временам гонорар в 10 тысяч франков. Результат оправдал все вложения и хлопоты. Это был абсолютный триумф!

Вакханалия восторгов царила вокруг Маты Хари. 18 марта 1905 года газета «Ля пресс» писала: «Мата Хари воздействует на вас не только движениями своих ног, рук, глаз, губ. Не стесненная одеждами, Мата Хари воздействует игрой своего тела».

Она раздевается, она меняет костюмы... Ну нет, она не появляется на сцене совсем нагой. Все-таки слово церкви еще играло свою роль. Именно мнение церкви помешало Мате Хари представать голой, «как Ева до грехопадения». Она надевала под одежды тончайшее трико телесного цвета, которое и представало взорам зрителей. Кроме того, она прикрывала грудь и никогда не обнажала ее.

Но речь идет о сцене, не о постели...

Должное ее красоте отдали модные композиторы Пуччини и Массне. После того как она появилась в театре Монте-Карло, чтобы исполнить индийские танцы в опере Массне «Король Лахора», тот написал: «Я был счастлив, когда смотрел, как она танцует!»

Ну что ж, ведь они были прежде всего мужчинами.

В августе 1906 года, после череды гастролей, в том числе в Мадриде, где она познакомилась с французским послом Жюлем Камбоном, нежные отношения с которым у нее то прекращались, то возобновлялись последующие двенадцать лет, Мата Хари отбыла в Берлин. Она приехала по приглашению богатейшего помещика, лейтенанта Альфреда Киперта и вскоре стала его любовницей. Киперт вообще предпочитал женщин с яркой внешностью: его супругой была красавица-венгерка. Но она жила в родовом поместье мужа, а для Маты Хари он снял апартаменты недалеко от Курфюрстендамм, одной из главных улиц Берлина. Вместе с лейтенантом Кипертом Мата Хари побывала на императорских маневрах в Силезии, и это невинное развлечение дорого обойдется ей впоследствии... Киперт не позволял любовнице открыто выступать в городе, где он был известен и где была известна его жена. Наконец Мате Хари надоело потворствовать его желаниям, и она приняла предложение Астрюка отправиться на гастроли в Вену, где танцевала в венском Сецессионс-зале, а затем в театре «Аполло». И в австрийском обществе бесконечно повторялись те слова, к которым она уже привыкла: сенсация, фурор, потрясающе, ошеломляюще...

Но, вернувшись в Париж, Мата Хари обнаружила, что у нее появились многочисленные подражательницы. Немало женщин внезапно открыли для себя, что красивое тело легко находит почитателей, если продемонстрировать его частично или полностью обнаженным. В театрах и кабаре развелось множество голых плясуний.

Мата Хари задумалась. О, конечно, она по-прежнему популярна, каждый ее шаг обсуждается, ее туалеты производят сенсацию («На ипподроме в Лонгшамп появилась несравненная Мата Хари. На ней было возбуждающее воображение плотно обтягивающее платье из синего шифонового бархата, отороченное шиншиллой»)... Но ей уже за тридцать. По-прежнему ли ее тело излучает со сцены былую притягательную силу? И не пора ли расстаться с прошлым?

Она даже сделала такую попытку. Попытка была связана с парижским банкиром по имени Феликс Ксавье Руссо. Он увез красавицу в замок Шато де ла Дорсе, который снял для любовницы, выдавая ее за жену. Танцовщица теперь отзывалась на имя мадам Руссо и вовсю наслаждалась жизнью настоящей баронессы, вспоминая, как рассказывала, будучи еще Маргарет, байки подружкам в школе. Все приводило ее в восторг в замке, особенно спальня, которая была очень большой, примерно тридцать квадратных метров. Кровать с балдахином цвета мальв стояла на возвышении в середине комнаты. Чтобы подойти к ней, нужно было подняться на несколько ступенек.

Разумеется, Мата Хари не все время лежала в роскошной кровати. Ежедневно она скакала на какой-нибудь из четырех скаковых лошадей, какие были в конюшне при замке. Кстати, конюшня была обита красным бархатом!

Между прочим, Мата Хари по-прежнему была великолепной амазонкой. Как-то раз шестнадцатилетний юноша, родственник владельца замка, привез ей письмо из Парижа. Он прискакал из Тура на коне, очень гордился этой своей поездкой и рассказал о ней адресату доставленного послания. Мата Хари тут же вскочила в седло и проскакала на коне по лестнице замка вверх и вниз. Возвращая поводья изумленному юноше, она сказала:

– Вот если тебе удастся сделать то же самое, ты по праву сможешь сказать, что умеешь ездить верхом.

Мата Хари очень любила Ксавье Руссо, да и он отвечал ей тем же. В конце концов он купил ей маленький прелестный дом близ Парижа, в Нёйи-сюр-Сен. Руссо успел обставить дом, но так и не заплатил за мебель – умер, оставив без средств и семью, и любовницу, на которую просадил все деньги.

Шло время.

Мате Хари то везло, то не везло с выступлениями, деньги то появлялись, то исчезали, любовники сменяли любовников, причем она не скрывала, что любой мужчина может провести ночь с ней, несравненной красавицей, если... если у него отыщется в кармане сущий пустячок – семь с половиной тысяч франков.

У нее возникали новые планы. Очень хотелось поставить балет в египетском стиле и еще один, либретто для которого она придумала совершенно неожиданно. Мата Хари озаглавила его «Химера светского видения». В центре сюжета была история о мучениях юного священника, которого преследует видение женщины.

Как тут не вспомнить фразу: «Грядущие события и впрямь бросают тень перед собой...» Умный человек сказал ее! Но нашей героине так и не дано было узнать, что она невольно выступила в роли пророчицы чужой судьбы, придумывая свою незамысловатую историю.

Но опять же не будем забегать вперед.

Идет 1914 год. Наступают события, внезапно изменившие жизнь Маты Хари. Изменившие в последний раз и самым трагическим образом...

Весной она вновь поехала в Берлин, с удовольствием встретилась с по-прежнему богатым и влюбленным лейтенантом Кипертом, заодно подписала контракт с берлинским театром «Метрополь»на участие в балете «Похититель миллионов», премьера которого назначена на 1 сентября. Но 1 августа началась война.

Так вышло, что в тот вечер Мата Хари ужинала в ресторане с высокопоставленным полицейским чином, руководителем зарубежного отдела фон Грибалем. Внезапно раздался шум с площади. Перед императорским дворцом собралась огромная толпа. Все выкрикивали: «Германия превыше всего!»

Мата Хари только плечами пожала: ну, это ерунда, все скоро закончится. Ей вообще-то было чуждо предвидение...

Поскольку Германия и Франция теперь находились в состоянии войны, танцовщица решила отправиться в Париж через нейтральную Швейцарию. Но у нее не оказалось необходимых документов, и пришлось вернуться в Берлин. Багаж же ее бесследно исчез... А там были такие шубы! Их потерю Мата Хари так никогда и не смогла простить немцам. Отчасти из-за этого она вскоре ввяжется в одну опасную игру, которая будет стоить ей жизни.

В Берлине оставаться не хотелось. Выбраться оттуда в Амстердам ей помог какой-то состоятельный немец... О нет, ничего личного, просто безграничная мужская доброта по отношению к беспомощной красавице! Когда его жена позднее спросила, отчего Мата Хари не соблазнила ее мужа, наша героиня чистосердечно призналась: «Потому что у меня была всего одна рубашка. Все остальное уехало и было потеряно. Честно скажу – я чувствовала себя не особо чистой...»

Снова оказавшись на родине, Мата Хари не ощутила никакой радости. У нее совершенно не было денег. Правда, в Гааге жил один очень богатый поклонник – барон Эдуард Виллем ван дер Капеллен. Но Мата Хари хорошо знала, какое значение для этого чувственного мужчины имеет бумажка, в которую обернута конфетка, то есть то, как одета женщина. Ну вот была у него такая слабость: раздевать только хорошо одетых женщин. А у нее не имелось даже рубашки переменить, не то что платья...

Положение было сложным, поэтому однажды, выходя из церкви в Амстердаме и заметив какого-то мужчину, который глядел на нее с вожделением, Мата Хари позволила незнакомцу заговорить с собой. Тот оказался банкиром по имени Генрих ван дер Шельк. Он стал ее любовником, причем чрезвычайно щедрым... Невесть почему Мата Хари выдавала себя перед ним за русскую. Она вообще любила уверять друзей, будто в то время, когда все думали, что она живет в замке, снятом Ксавье Руссо, она ездила в Россию и брала уроки мастерства у знаменитой Преображенской. Конечно, это была одна из ее выдумок. На самом деле весь опыт ее общения с русскими исчерпывался знакомством с Дягилевым, который совершил две непростительные, с точки зрения нашей героини, вещи: во-первых, решил устроить просмотр ее танцев, вместо того чтобы не глядя, с восторгом, подписать с ней контракт, а во-вторых (после просмотра), контракт не подписал, объяснив, что Мата Хари и русский балет – понятия взаимоисключающие.

Ван дер Шельк был добрым и чрезвычайно щедрым человеком – до тех пор, пока кто-то не открыл ему глаза: мол, что ты мечешь бисер перед свиньями? Это всего лишь голландка, актрисулька из Парижа, танцорка, баядерка, которая танцует голой и ночь с которой можно купить. И отнюдь не ценой жизни, как ночь с Клеопатрой!

Что характерно: поразила ван дер Шелька отнюдь не скандальность репутации Маты Хари, а то, что она не была русской. Связь с экзотической иностранкой была блестящим событием в его донжуанской биографии. А с голландкой, пусть даже баядеркой... Фу, какая пошлость!

Мата Хари получила отставку. На счастье, ван дер Шельк остался достаточно джентльменом, чтобы заплатить за отель и по всем многочисленным счетам любовницы. Не успела Мата Хари испугаться грядущего одиночества, как встретила давнишнего своего поклонника Вернера фон Мирбаха. Он-то и познакомил ее, как бы случайно, с консулом Карлом Крамером. А тот сыграл в ее жизни роковую роль... хотя и не имеющую отношения к любви.

Впрочем, сначала это была обычная и привычная для нашей героини связь. Одновременно Мата Хари встречалась с бароном Капелленом, не отказывала в своих милостях Мирбаху, устраивала ангажемент в Гаагском королевском театре, танцевала... Но ей постоянно не хватало денег – что поделать с привычкой жить на широкую ногу! И тогда Крамер открыл ей свое истинное лицо. Он оказался руководителем официальной германской информационной службы в Амстердаме, под крышей которой скрывался отдел германской разведки. Он предложил танцовщице заработать – и немало! – совершенно необременительным путем: путешествуя из страны в страну и общаясь с высокопоставленными офицерами, собирать кое-какую информацию, а потом передавать ее Крамеру. Мужчины, мол, в обществе красивой и умной женщины охотно развязывают языки.

«А что тут такого?» – подумала Мата Хари. И согласилась, отмахнувшись от всех опасений при виде тех сумм, которые получила, мечтая о суммах, которые еще может получить.

Она подумала о своих любимых шубах, пропавших при отъезде из Берлина, и решила, что будет справедливо, если она вытянет из бошей максимум того, что сможет.

Куратором ее был майор фон Репель. Новоиспеченной шпионке присвоили кодовый номер Н-21. Проинструктировали, как вести наблюдения, шифровать сведения, пользоваться химическими чернилами... Инструктаж проходил очень серьезно и скрупулезно.

Мата Хари струхнула. Конечно, она была авантюристкой до мозга костей, но немецкая педантичность, отношение к ней, артистке, как к некоему инструменту шпионажа не только разочаровали, но и испугали. Она и рада была бы отказаться, но деньги... их как бы надо отработать... Впрочем, она столько раз в своей жизни брала деньги у мужчин и не отдавала их! Ей прощали. Крамер и иже с ним – мужчины, значит, привычный номер пройдет, подумала Мата Хари.

«Я кое-что сделаю для них, – решила наша героиня. – Совсем чуть-чуть, чтобы отвязались. А потом скажу, что эта работа не для меня!»

Не то чтобы она была глупа... Легкомысленна – да. Порою по-детски. Порою преступно. Кроме того, она привыкла считать мужчин дураками и соответственно вела себя с ними.

Ну, может быть, они и в самом деле дураки. Но при этом – мстительные и беспринципные. Потому они и предали ее. Любимые, нелюбимые, любящие, ненавидящие... Все.

Конечно, Мата Хари не знала, что в тот день, когда продала душу дьяволу – Крамеру, – она вступила на путь, который приведет ее к осознанию столь простенькой аксиомы. Но заплатит она за это жизнью.

Первым заданием было выяснение в Париже ближайших планов наступления союзников. Кроме того, Н-21 должна была фиксировать, где происходят передвижения войск. Ее обязали поддерживать постоянную связь с двумя координационными центрами германской разведки против Франции: с центром «Запад» в Дюссельдорфе, руководимым майором фон Репелем, и агентурным центром германского посольства в Мадриде, возглавляемым майором Арнольдом Капле.

И вот наконец-то Париж! Немедля устроившись в пресловутом «Гранд-отеле», Мата Хари занялась устройством своих контрактов, выкачиванием денег из мужчин и новыми любовными приключениями. Среди ее кавалеров оказались бывший военный министр Адольф Мессими, лейтенант Жан Аллор, который служил в военном министерстве, Жюль Камбон, генеральный секретарь министерства иностранных дел... В то время кругом речь шла только о войне, поэтому наводить разговор на интересующие темы не приходилось: он сам шел только в этом направлении.

Вскоре у Маты Хари, практически без усилий с ее стороны, собралось достаточно сведений о намерениях союзников на германском фронте. Выходило, что французы, по крайней мере в ближайшее время, не планируют наступательных операций. Ее донесения подтверждают информацию, полученную из других источников, поэтому германское командование готовило очередное наступление лишь к началу 1916 года.

Агент Н-21 получил одобрение, деньги – и новое задание. Теперь Мата Хари должна была поехать в Испанию, а также провести наблюдения на железнодорожных узлах Центральной и Южной Франции за перемещением военных эшелонов и за скоплениями войск. На выполнение этого задания Мата Хари потратила сутки. Все, что она увидела на франко-испанской пограничной станции Андэй, она выдала за результат многодневных наблюдений и передала в Центр через атташе германского посольства, который, в свою очередь, обязан был доставлять информацию в свой МИД с помощью радиограмм.

Однако британская служба радиоподслушивания перехватила его донесение и сообщила в Форин Офис. Поскольку вся кодовая книга германского МИДа была передана англичанам их шпионом Спеком, там мгновенно установили, кто скрывается под псевдонимом Н-21. Имя Мата Хари никого особенно не удивило, а лишь подтвердило сообщения разведчиков из Голландии о том, что французская актриса слишком часто встречается с людьми, которые имеют отношение к германской разведке. Сначала англичане думали, что она только спит с ними. Теперь оказалось, что не только...

Об этом было немедленно сообщено союзникам – в Париж. И когда Мата Хари собралась в свой любимый город снова, ей отказали в визе. Однако буквально через несколько дней – наша героиня еще не успела воззвать к своим высокопоставленным покровителям во Франции – разрешение было дано. Сюрте женераль решила присмотреться поближе к любительнице приключений... как выяснилось, не только эротических.

И все же именно они, приключения, были главными в жизни Маты Хари!

Во время одного из своих кратковременных визитов в Париж она случайно – в ее жизни все происходило совершенно случайно! – познакомилась с капитаном русской армии Вадимом Масловым. Вообще-то звали его Владимир, но имя Вадим казалось танцовщице более благозвучным, а главное – легче произносимым.

Встреча была из разряда тех, которые романтически настроенные писатели называют любовью с первого взгляда. Мата Хари, когда хотела, производила на мужчин не просто сильное – сногсшибательное впечатление. А тут она очень хотела добиться своего... Вадим был красавец как раз в том стиле, который всегда ей нравился: высокий, светловолосый, со светлыми глазами, с холодноватым выражением точеного лица. Однако без арийской замороженности, от которой она уже порядком устала, общаясь с красивыми германцами. На лице нового знакомого стояла некая печать, которой Венера помечает своих любимцев. Ее не каждый способен заметить. Как правило, женщины наделены большей зоркостью, вот Мата Хари ту печать и разглядела.

Страстность, впрочем, была несколько подавлена в Вадиме строгим воспитанием и привычкой к дисциплине. Однако при встрече со знаменитой баядеркой он совершенно потерял голову. Ну что ж, его можно понять. Мата Хари была в то время в самом расцвете своей чувственной красоты и начисто ставила с ног на голову все обывательские представления о возрасте.

Маслов находился во Франции в составе русской союзнической группировки и в Париже бывал не часто. Но вот они встретились – и поняли, что не могут жить друг без друга. С мужчиной и женщиной такое иногда бывает...

Маслов был, конечно, не мальчик, но все же еще не очень искушен. А Мата Хари принадлежала к числу тех счастливиц, для которых всякая любовь (будь их хоть двадцать!) – первая. Самый убедительный довод для них: со мной такого никогда не было.

И в самом деле – не было... Теперь наша героиня, принципиальная противница супружества, мечтала только об одном: выйти за Вадима замуж. Однако осуществить мечту было сложно. Слишком сложно! Во-первых, Маслов себе не принадлежал: он офицер, боевой офицер, а шла война... То и дело свидания срывались оттого, что Вадим отбывал на театр боевых действий, и тогда Мата Хари совершенно теряла разум.

Вот как описывает одну встречу с ней полковник граф Алексей Игнатьев, руководитель Русской миссии в Париже:

«По установленному порядку моей канцелярии, всех посетителей женского пола, как не серьезных, хотя подчас и очаровательных, должен был принимать толстяк Ознобишин, и потому я был немало удивлен, когда мой адъютант Тэсье стал упрашивать меня, в виде исключения, принять в конце дня какую-то даму. Она наотрез отказалась идти к Ознобишину и уже третий день сидела в приемной, настойчиво прося пропустить ее в мой кабинет. Фамилии своей она не назвала.

– Ну впустите, – раздраженно ответил я, но через минуту, сознаюсь, смягчился, увидев перед собой элегантную, очень высокую, хорошо сложенную смуглую брюнетку, непринужденно и почти вызывающе расположившуюся на моем диване. Приглядевшись к грубоватым чертам лица и толстым чувственным губам, я несколько разочаровался. Особенно неприятен был какой-то горловой тембр голоса, а тяжеловатый фламандский акцент во французском языке выдавал ее иностранное происхождение, заставляя даже насторожиться.

– Я безумно влюблена, – без всяких церемоний заявила мне красавица брюнетка, – и очень несчастна. Вы не можете себе представить, как мы друг друга полюбили, и только вы один можете рассеять мою бесконечную тревогу за моего любовника.

– Но кто же он такой? – спросил я в конце концов, терпеливо выслушав все подробности романа, происходившего в излюбленной всеми русскими гостинице «Гранд-отель» в самом центре Парижа.

Не без труда удалось добиться, что сидевшая передо мной героиня романа оказалась отмеченной уже шумной рекламой танцовщицей Мата Хари, а героем – капитан нашего первого полка, некий Маслов.

– Вот уже неделю, как я не имею о нем известий и прошу вас сказать мне, где находится его полк. В лагере или на передовых позициях?

Подобный вопрос был так плохо увязан с романом «Гранд-отеля», что невольно вызвал если не прямое подозрение, то, во всяком случае, какое-то сомнение в правдивости всего длинного рассказа посетительницы.

Я отговорился неосведомленностью, обещал позвонить в бригаду и просил зайти за ответом через два-три дня. Любопытство Мата Хари меня, правда, меньше всего интересовало, но зато я был обеспокоен любовной связью скромного нашего офицера со столь шикарной женщиной. Маслова я отметил еще в Марселе, как симпатичного молодцеватого блондина с Владимиром с мечами на груди. Лохвицкий и Нечволодов дали мне о нем наилучшую аттестацию и обещали предупредить об опасности...»

Может быть, конечно, Игнатьев в мемуарах несколько преувеличил собственную бдительность, а может быть, и нет. Если мужчина не был сражен красотой и шармом известной танцовщицы, а мог судить о ней объективно, то ее настойчивый интерес к событиям, относящимся к разряду секретных, не мог не вызывать подозрения, особенно у профессионального разведчика. Но здесь Игнатьев дул на воду: Мата Хари интересовали не дислокация и передислокация русских – ее интересовал только Вадим Маслов. Их страсть достигла апогея, Вадим сказал, что мечтает видеть ее своей женой... но вот семья требует, чтобы он женился на богатой женщине.

Вообще условие было очень похоже на требование калыма, после уплаты которого Масловы соглашались отдать своего молодого красавчика в пожизненное пользование немолодой и прожженной даме. Однако Мата Хари, во-первых, такого слова – калым – не знала, а во-вторых, была так влюблена, что совершенно потеряла голову.

Отныне все ее мысли крутились вокруг одной темы: где взять миллион? Ни один из ее поклонников не был столь состоятелен. Да и покажите мужчину, который даст любовнице миллион на покупку нового любовника?! Собственности, которую можно было бы продать, у Маты Хари не было. Да и вообще у нее не было ничего, что она могла продать... Вот разве что себя!

Нет, не свое тело. Не свое искусство – сейчас, во время войны, оно не приносило доходов, не те времена. Мата Хари вознамерилась продать себя как шпионку. Если на нее клюнули немцы, то почему не могут клюнуть французы, рассудила она.

Она как раз обдумывала маневры в данном направлении, как до нее дошли вести о Вадиме. Оказывается, он ранен и находится на курорте Виттель в Вогезах. Курорт расположен в запретной фронтовой зоне, поэтому на въезд нужен пропуск. Мата Хари попыталась получить его через лейтенанта Жана Аллора из военного министерства, заодно обмолвилась о своих затруднениях. Ну, она знала, кому и где, а главное – о чем нужно обмолвиться как бы невзначай... Лейтенант посоветовал ей обратиться к его другу в военное бюро по делам иностранцев.

Бюро располагалось на бульваре Сен-Жермен, 282. Другом оказался капитан Ладу, сотрудник французской контрразведки, и он принялся расспрашивать Мату Хари о ее отношениях с лейтенантом Аллором и капитаном Масловым. Такой поворот был для нее неожиданным. Она спросила: «Так вы завели на меня дело?» В ответ Ладу сказал: «Я не верю сообщению англичан, что вы шпионка». Более того, он помог получить пропуск в запретную зону. Мата Хари уже собиралась попрощаться, но тут капитан Ладу предложил ей стать французским агентом и спросил, сколько бы она хотела получить за согласие на такое сотрудничество. Танцовщица решила немного поломаться и обещала подумать.

Пропуск в Виттель ей дали, и Мата Хари совершенно упоительно провела там время в объятиях Вадима. (Потом, спустя некоторое время, в ее номере найдут разные фотографии Вадима и его визитную карточку. На одной из фотографий была подпись: «Виттель, 1916 – воспоминание об одних из самых чудесных дней моей жизни, проведенных с моим Вадимом, которого я люблю больше всего на свете». Именно тогда она дала ему слово, что во что бы то ни стало достанет деньги – а потом станет его женой.)

После возвращения в Париж Мата Хари отправилась к Ладу и сообщила о своей готовности стать его агентом. Она сказала, что сможет добыть среди своих любовников в Берлине планы германского верховного командования, касающиеся ближайшего наступления. На прямой вопрос о причинах согласия Мата Хари ответила: «Для этого у меня есть только одна причина – я хочу выйти замуж за того мужчину, которого люблю, и хочу быть независимой». И назвала сумму гонорара, которую хотела бы получить.

Миллион франков.

На некоторое время Ладу онемел.

Потом согласился.

Впрочем, он ничем не рисковал. Ведь он солгал, когда говорил, будто не верит информации, полученной из Англии. В том-то и дело, что верил: она – германская шпионка. А если не верил на все сто процентов, то допускал это.

Согласие Маты Хари сотрудничать с французской разведкой значило для Ладу только одно: она хочет стать двойным агентом и морочить головы и тем, и другим. И вовсе не исключено, что дамочка действует по указке Берлина.

По опыту он знал, что первоначально все «двойники» из кожи вон лезут, чтобы вызвать к себе доверие. Поэтому какое-то время он мог быть уверен, что информацию Мата Хари будет давать ценную. А потом...

Ну что ж, надо будет не пропустить момент, когда настанет это потом...

Ладу ошибался – Мата Хари самовольно приняла решение о двойной игре. Однако у немцев были шпионы и во французской разведке. И скоро знаменитые английские радиоперехватчики и дешифровальщики перехватили и перевели следующую информацию для Берлина: «Агент Н-21 прибыл, был завербован французами. Просит денег и дальнейших указаний». Крамер ответил информатору: «Дайте ей указание вернуться во Францию и продолжить выполнение задания».

Крамер рассудил так же, как Ладу: «двойник» какое-то время будет поставлять правдоподобную информацию, чтобы упрочить доверие к себе. Ну а потом...

Он тоже намеревался не пропустить это «потом». И если по поручению Ладу Мата Хари должна была добыть информацию о немецких субмаринах у берегов Марокко, то Крамер тоже дал ей очередное задание, причем заранее оплатив его исполнение. Она спокойно взяла деньги, не видя в том ничего особенного. Она ведь все равно не собиралась ничего делать для немцев, а значит, вреда в своих действиях не видела.

Логикой наша дама, конечно, обладала весьма своеобразной...

Она сочиняла какие-то полуправдоподобные истории-донесения для одних и для других, не понимая, что это все уже давно не игра, что она имеет дело не с недалекими и легковерными репортерами, как раньше, когда измышляла варианты своей биографии, а с опытными и циничными контрразведчиками военного времени. Любой ценой она хотела доказать, что она важное и полезное лицо.

Какое-то время Ладу и Крамер выжидали наступления «момента». Постепенно немцы начали понимать, что Мата Хари больше не двойной агент, а работает на Францию. Между прочим, она этого и не скрывала, а наоборот – рассказывала всем своим любовникам направо и налево. Многие из них имели отношение к МИДу Франции или Форин Офис Англии и, без преувеличения можно сказать, начали сомневаться в умственных способностях дамы.

Крамер был так разъярен, что готов был убить неверную агентку. Однако повел себя совершенно иезуитски: подсунул ей «достоверную» информацию о том, что немцы держат подводные лодки – целый флот! – у берегов Марокко, что на самом деле было полной ерундой. Но выглядела информация очень правдоподобно.

Обошлась она французам довольно дорого. Ладу был в ярости! Итак, он пропустил момент! Он был сам виноват, но винил только Мату Хари. И с этой минуты она была обречена. Спасти свою репутацию контрразведчика Ладу мог только одним способом: свалив ошибку на другого, выдав на расправу кого-нибудь подходящего.

Мата Хари с ее скандальной репутацией была самым что ни на есть подходящим объектом для того, чтобы оказаться преданной... И не одним Ладу.

Первый сигнал грядущих неприятностей поступил от Вадима. Он прибыл в краткосрочный отпуск в Париж и сообщил любовнице, что в русском посольстве в Париже его предостерегли от продолжения каких-либо отношений с «опасной шпионкой». Нет, конечно, они не расстаются, но... Не лучше ли хотя бы какое-то время держаться подальше друг от друга?

Вадим уехал, оставив невесту обеспокоенной, расстроенной. Чуть ли не впервые в голову Маты Хари начали закрадываться мысли о том, что она несколько заигралась и все может плохо кончиться. Увы, поздно... Задумалась она слишком поздно!

Утром 13 февраля 1917 года в дверь ее номера в «Элизе-палас-отель» – она по непонятной причине изменила «Гранду»: может, просто по привычке изменять? – постучали. Открыв дверь, Мата Хари увидела шестерых мужчин в форме. Это были шеф полиции Приоле и его подчиненные. Ей предъявили ордер на арест по обвинению в шпионаже и отвезли в тюрьму Фобур-Сен-Дени в Сен-Лазаре.

Мата Хари отчаянно не повезло со следователем. Его фамилия была Бушардон, он был женоненавистник и редкий зануда. Сам по себе он уже был карой арестованному. У него имелась неприятная привычка внезапно вспрыгивать со стула во время разговора, а затем ходить взад-вперед по комнате и барабанить пальцами по стеклу. К тому же он постоянно грыз ногти. Все это постепенно вызывало раздражение у допрашиваемого. Вот так же начало трясти и Мату Хари. Но самое главное – в Бушардоне не было ни жалости, ни сочувствия, ни желания разобраться в деле. Его трясло от ненависти при виде попавшей к нему женщины – нет, не потому, что она, очень может быть, была германской шпионкой. Бушардон вообще ненавидел красавиц, которые выкручивают мужчине душу, а потом бросают его – он пережил неудачную любовную историю, предательство женщины, которой верил, на которую надеялся, и долгие годы мечтал сам предать женщину, которая смотрела бы на него, как на единственную надежду. Но он был одинок, у него не было с кем исполнить свою мечту. А вот теперь... У него был выбор – помочь Мате Хари или предать ее на смерть. Он выбрал второе. Каждую историю, рассказанную арестованной, он превращал в еще один пункт возможного обвинения. Например, невинный пузырек с противозачаточным средством был представлен им как пузырек с невидимыми чернилами (странно тогда, почему Мата Хари не попыталась даже выбросить его, когда в номере шел обыск). Каждое тихо пробормотанное слово тщательно взвешивалось им, он обдумывал, можно ли как-то приспособить его к делу. Потому не имело значения, было то слово правдивым или нет. И его ничуть не трогало то, что многие проступки арестованной были продиктованы любовью.

Мата Хари считала вопросы Бушардона совершенно бессмысленными – по ее мнению, он вообще не понимал, что происходит в голове женщины.

– Я никогда раньше не занималась шпионажем, – твердила она. – Я жила только ради любви и удовольствия. Никогда намеренно не встречалась с людьми, которые могли бы достать для меня информацию. Я люблю офицеров. Я любила их всю мою жизнь. Для меня лучше быть любовницей бедного офицера, чем богатого банкира. Самое большое для меня удовольствие – спать с ними. Причем я не думаю о деньгах. Кроме того, я охотно сравниваю людей разных национальностей. Клянусь вам, что мои отношения с офицерами, которых вы упомянули, были продиктованы только тем чувством, которое я вам сейчас описала. К тому же все эти господа сами приходили ко мне, а я со всей душой говорила им: да. Они уходили от меня полностью удовлетворенными и ни словом не упоминали войну. Я не спрашивала ни о чем секретном. А постоянно я встречалась только с Масловым, потому что люблю его.

К этой любви Бушардон прицепился надолго. Скажем, у него вызвало подозрение прибытие Маты Хари в прифронтовую зону. Она объяснила, что ездила ради встречи с любимым:

– В Виттеле я узнала, что капитан Маслов был сильно отравлен ядовитым газом. Он перестал видеть одним глазом и мог остаться абсолютно слепым. Однажды ночью Маслов спросил меня, как я поступлю, если он на самом деле полностью ослепнет. «Я никогда тебя не брошу. Для тебя я всегда останусь одинаковой», – ответила я ему. Тогда он попросил меня выйти за него замуж. Я согласилась, а самой себе сказала: «Все будет хорошо. Я потребую от Ладу достаточно денег, чтобы мне не пришлось изменять Вадиму с другими мужчинами. Я оставлю маркиза де Бофора. Оставлю барона ван дер Капеллена. Сделаю то, что требует Ладу. А потом выйду замуж за моего любимого мужчину – и стану самой счастливой женщиной на свете».

– Это ложь, – резюмировал Бушардон. – В Виттеле, куда вы поехали якобы ради встречи с любимым, вы занималась тем же, чем всегда, – с головой на подушке.

«Тем же, чем всегда» в понимании Бушардона означало, что она спала с бесчисленными мужчинами в форме, у которых выведывала военные тайны для германской разведки.

А между тем мысли Маты Хари были заняты только Вадимом Масловым. С момента ареста она не получала вестей от него. Потом Бушардон сообщил, что русский офицер в госпитале, состояние его ухудшилось. В отчаянии Мата Хари написала Бушардону: «Я благодарна вам за известие о капитане Маслове. Я очень беспокоюсь и постоянно плачу из-за этого. Пожалуйста, попытайтесь связаться с госпиталем в Эперне. Я очень вас прошу. Я так страдаю от мысли, что он, возможно, умер, а я не была рядом с ним. И он даже, наверное, думает, что я забыла о нем. Вы не можете себе представить, как я страдаю. Пожалуйста, выпустите меня отсюда. Я этого просто не вынесу...»

Жестокость Бушардона состояла не в том, что он непременно хотел доказать, будто Мата Хари – шпионка. Он хотел причинить ей боль. И это ему удалось, когда он предъявил показания капитана Маслова.

Они сводились к тому, что связь его с Матой Хари была мимолетна, он смотрел на нее только как на проститутку, а потому предупреждение командования об опасности встреч с данной особой не имело значения. Он НИКОГДА не делал ей предложения выйти за него замуж, НИКОГДА не говорил с ней о миллионе, НИКОГДА не считал ее достойной своей любви.

Равнодушное предательство любимого сразило Мату Хари. Может быть, оно даже убило бы ее, если бы она не была объята страхом за свою жизнь, во-первых, а во-вторых – если бы к тому времени не испытала предательства других мужчин – тех, кто когда-то говорил ей о любви, а теперь открестился, отшатнулся, отрекся от нее.

Как-то раз Бушардон предъявил обвиняемой письмо, которое Мата Хари написала мэтру Клюне. В письме она описывала попытки флирта со стороны полковника Данвиня. «Полковник принес мне только один маленький букетик фиалок и попросил меня целый день носить его на груди. А вечером он придет, чтобы забрать его. Кроме того, он пожелал ленточку от моего корсета, которую он сам заберет в читальной комнате отеля, если мы будем там одни. Он играл в любовника, как молодой человек».

Бушардон допросил Данвиля, и ответы полковника дали ему основание записать следующее:

«Мата Хари, дерзкая во всем, что она делала, успешно сблизилась с нашим военным атташе Данвилем. Она заставила его поверить, что сама служит Франции, и предоставила ему некие сведения, которые – как она утверждала – хитростью выманила у военного атташе германского посольства фон Калле. Не стоит и упоминать, что эти сведения были устаревшими и не имели никакой ценности. Но полковник, поддавшись на кокетство этой красивой дамы, не разгадал, кем она была. Он влюбился, как молодой лейтенант, о чем теперь горько сожалеет».

– И Данвиль... – беспомощно пролепетала Мата Хари, может быть, даже не зная, что отчасти повторяет слова одного великого человека, также ставшего жертвой своего легкомыслия, а главное – предательства.

Данвиль был всего лишь каплей в той чаше, которую пришлось испить Мате Хари. Незначительной каплей! Лейтенант Аллор. Генерал Жюль Камбон. Военный министр Адольф-Пьер Мессими. Министр внутренних дел месье Леон Мальви... Их было много, и все отказались от нее.

Только мэтр Клюне, тот самый первый обожатель Маргарет МакЛеод, не покинул и был ее адвокатом на процессе. Остальные не отрицали, что обвиняемая Маргарет Зелле (после развода у нее в паспорте была проставлена девичья фамилия) обращалась к ним с вопросами, которые имеют касательство к военной тайне. Возможно, кто-то из ее германских любовников и оказался бы столь же благороден, как мэтр Клюне, но вызвать их на допрос было, понятное дело, невозможно.

Суд над Матой Хари начался, когда военный кризис во Франции достиг апогея. Атмосфера недоверия была такой, что даже сам капитан Ладу угодил в тюрьму... по обвинению в шпионаже. Хотя он был признан невиновным, сам факт показывает, в какой обстановке психоза и взаимной подозрительности жила тогда Франция.

В этой ситуации у Маты Хари не было никаких шансов выкарабкаться.

Капитан Бушардон сам написал обвинительный акт. Он обрисовал свою жертву как женщину, «знание языков, незаурядный ум и врожденная или приобретенная аморальность которой только способствовали тому, чтобы сделать ее подозреваемой. Бессовестная и привыкшая пользоваться мужчинами, она тип той женщины, которая создана для роли шпионки».

Под давлением атмосферы всеобщего недоверия и подозрения и несмотря на то, что суду были предоставлены исключительно косвенные улики, суд не нашел возможности или мужества признать обвиняемую невиновной. Подготовленное Бушардоном обвинение превращало самое безобидное ее действие в подозрительное. А каждое подозрение становилось виной. Процесс мог завершиться только одним приговором: «Виновна!»

Речь шла о жизни человека. Но во время войны, когда потеря сотен тысяч жизней стала ежедневной рутиной, это значило мало.

Мата Хари не имела представления о том, что ее ожидало, когда после полудня 24 июля вошла в зал суда. На ней было синее платье с глубоким вырезом, на голове – шляпа, похожая на треуголку. Спустя несколько часов, прижав руки к груди, она яростно выкрикнет:

– Это невозможно! Это невозможно! – И шляпа упадет с ее головы.

Мэтр Клюне поднимет ее и заплачет.

Потом он добьется приема у президента Пуанкаре, падет перед ним на колени и будет безуспешно умолять главу государства помиловать его подзащитную.

Мата Хари вернулась в ее камеру № 12 в Сен-Лазаре. Пока тянулось время до исполнения приговора, ее взяли под свое покровительство две монахини – Леонида и Мари. Она сдружилась с ними, особенно с первой.

Кассационный суд не нашел никаких оснований оспорить приговор. Теперь оставалось только ждать смерти.

За все восемнадцать ночей, минувших между днем отклонения апелляции и днем казни, Мата Хари сравнительно спокойно спала лишь три раза – по субботам. Она знала, что по воскресеньям казней не бывает.

В понедельник, ставший последним днем ее жизни, вскоре после четырех часов утра в Сен-Лазар прибыл капитан Бушардон и другие лица, которым надлежало присутствовать при казни.

Сестра Леонида провела всех в камеру № 12. Открыв ее, она показала на среднюю кровать. Мата Хари спала. Когда ее разбудили, она снова воскликнула:

– Это невозможно! Это невозможно!

И тут же сказала сестре Леониде, которая еле сдерживала слезы:

– Не бойтесь, сестра, я сумею умереть!

Мужчины покинули помещение, чтобы дать ей возможность одеться. Только доктор Бизар оставался в камере. Пока Мата Хари сидела на кровати и надевала чулки, были хорошо видны ее ноги. Сестра Леонида попробовала их прикрыть. Мата Хари усмехнулась:

– Оставьте, сестра. Сейчас не время для чопорности.

Мата Хари надела жемчужно-серое платье, соломенную шляпу с вуалью, свои лучшие туфли (красивая обувь всегда была ее страстью) и накинула на плечи пальто. На ней не было никаких украшений – когда ее арестовали в феврале, все драгоценности были конфискованы. Она закончила свой туалет, надела перчатки и поблагодарила врача за все, что он для нее сделал. Ей снова пришлось утешать сестру Леониду, готовую расплакаться.

В сопровождении конвоя, сестры Леониды и преподобного Жюля Арбу Мата Хари села в автомобиль, ожидавший ее. От центра Парижа до пригорода Венсен довольно далеко, но улицы ранним утром были пусты, и автомобили проехали путь быстро.

Во дворе Венсенского замка, служившего военной казармой, двенадцать солдат Второго зуавского полка выстроились в два ряда по шесть человек. Офицер зачитал приговор: «Именем французского народа...»

Мата Хари отказалась быть привязанной к столбу, потому ей лишь слегка накинули веревку вокруг талии. И она просила не завязывать ей глаза.

Было 6 часов 11 минут. На небе как раз открылось око дня – взошло солнце.

Офицер поднял саблю.

Раздался залп из двенадцати выстрелов. Офицер подошел к столбу, чтобы произвести «выстрел милосердия» в уже безжизненное тело. Доктор Робийар удостоверил, что Мата Хари мертва.

На часах было 6.15. «Око дня» закрылось, «Солнце» зашло.

* * *

Спустя несколько месяцев капитан Владимир Маслов вышел в отставку по ранению, но в Россию не вернулся, а остался во Франции. Здесь он принял католичество, а потом и постриг в одном из монастырей на юге страны. Никто не знает, полностью ли, мыслями и чувствами, отрешился он от мира – или все же посещала его порой химера светского видения, все же являлся ему призрак прекрасной, легконогой, соблазнительной танцовщицы-шпионки, которая из-за любви к нему натворила столько смертельных глупостей... от которой он трусливо отрекся, которую предал...

Впрочем, не он один!

Возможно, это его утешало.

Возможно, и нет.

Content

Елена Арсеньева
Химера светского видения
(Мата Хари, Голландия)