Елена Арсеньева

КОШМАР ВО СНЕ И НАЯВУ

В основу романа положены реальные события.

Автор выражает глубокую признательность хирургу Н.Г.П., работникам Нижегородской областной прокуратуры, а также дорогому африканскому другу Алесану А. Сулайе за помощь в работе над книгой.

Часть I

АЛЬБИНА

Длинные белокурые пряди, разметавшиеся по полу, были первым, что увидел Гаврилов, когда загнал наконец прыгающий ключ в скважину и справился с замком.

В узком длинном коридоре горел свет. В другое время Гаврилов затосковал бы по поводу такого расточительства, не желают экономить электроэнергию, но сейчас он видел только эти волосы на полу рядом с кухонной дверью.

Гаврилов отшатнулся назад, невольно выпустив поводок. Задира Мейсон радостно кинулся вперед, огласив затаившуюся тишину хозяйственным лаем, обнюхал локоны неизвестной блондинки, вцепился в них зубами, рванул – и засеменил на своих коротеньких ножках к хозяину, волоча за собой спутанные пряди.

Гаврилов обморочно зашарил холодеющими пальцами по стене, силясь за что-нибудь уцепиться. Сейчас Мейсон вытащит в коридор отрезанную окровавленную голову…

Пес тявкнул, требуя внимания. Гаврилов осторожно повел глазами – и увидел у своих ног длинноволосый парик.

«Тьфу ты, пропасть!»

Спасительная струя сквозняка коснулась лица. Дышать стало легче, и все-таки он не переставал ждать новых подвохов…

О возможной беде и думал Гаврилов те несколько минут, пока на неверных ногах бежал по двору и трясущимися руками пытался отпереть дверь. Мысленно он готовился к самому худшему. Скажем, что вся квартира окажется обчищена. Но, судя по прихожей, где на вешалке, рядом с каким-то неведомым женским пуховиком, висит дорогущий кожан Рогачева, вещи не тронуты.

Однако сейчас до Гаврилова постепенно доходило, что существует нечто худшее, чем ограбление, и это худшее может его подстерегать.

Гаврилова просто-таки затрясло от мрачных предчувствий и от неистового желания оказаться сейчас дома, в тепле и уюте, перед телевизором, где шла бы очередная «классика советского кино»: тоже теплая, уютная и необременительная. Знать ничего не хотелось о разбитом стекле, так внезапно бросившемся Гаврилову в глаза… На беду, можно не сомневаться!

Хотя, с другой стороны, собаку-то все равно выводить надо было. У него уже вошло в привычку выгуливать Мейсона на этом пустыре между торцом панельной пятиэтажки и фасадом аналогичной девятиэтажки – правда, не достроенной. Никому и в голову не могло бы прийти, что Гаврилов здесь не только собачку пасет, но и Рогачева!

Привереде Мейсону этот пустырь жутко не нравился: здесь оставляли свои многозначительные следы доги, сенбернары и разные прочие овчарки – этакие собачьи авторитеты. А карлик Мейсон, смесь болонки с дворняжкой, хоть и знал свое место в собачьей иерархии, все-таки терпеть не мог, когда его в очередной раз тыкали носом в это самое: с дворняжьим-то рылом в сенбернарский ряд!

В этом он вполне походил на своего хозяина, который место свое на свете вообще и в московском мегаполисе знал отлично (Гаврилов служил во вневедомственной охране маслозавода и был первым кандидатом на сокращение), однако не выносил чужого превосходства. Именно эти качества: барственность и неприкрытое превосходство над всем остальным миром – и взбесили его в человеке, месяц назад пришедшем смотреть квартиру, которую сдавал Гаврилов. Фамилия нанимателя была Рогачев, однако Гаврилов, который накануне смотрел по телевизору старый-престарый, хотя и подкрашенный, фильм «Идиот», счел, что незнакомца следовало бы назвать Парфеном Рогожиным и никак иначе. Рожа у него была этакая – рогожная, с багровыми пятнами на щеках и опасным, затаенно буйным взглядом. Если бы Гаврилов не родился на свет бесталанным подкаблучником, он сразу дал бы Рогачеву-Рогожину от ворот поворот. Но… где черт не сладит, туда бабу пошлет: благоверная принялась незаметно тыкать в бок, щипать за ляжки – словом, всячески обозначать телодвижениями то, что она обычно выражала словами: «Ну чего цену ломишь? Сам знаешь, сейчас денег у народа – тьфу или чуть больше, ну кто двести баксов отдаст за панельную хрущебу, да еще на первом этаже, да еще с видом на пустырь? Уже год никому ее втюхать не можем. Сбавляй, сбавляй цену-то, не то упустим удачу!»

– Двести? – спросил в эту минуту Рогачев, бегая разбойничьим взглядом от Гаврилова к его напрягшейся в улыбке супруге. – А торг уместен?

– Уместен, уместен! – так и завилась Гаврилова половина, а сам он…

Господи, стоит только представить себе, что его жизнь обошлась бы без тревог сегодняшнего вечера, покажи он себя тогда настоящим мужчиной, – и плакать хочется!

– Уместен, отчего же? – буркнул Гаврилов и с облегчением ощутил, как супруга разомкнула на его тощем бедре пальцы, уже готовые к новому щипку.

По лицу Рогачева даже подобия довольной улыбки не скользнуло! Выложил сто баксиков задатку (сошлись на половинной цене) – и по-хозяйски двинулся «занимать апартаменты», как он выразился. Гаврилов, окончательно придавленный словом «апартаменты», тащился в кильватере, поскуливая что-то насчет цветочков, которые надобно поливать два раза в неделю отстоянной водой; штор, которые хорошо бы задергивать, когда включаешь свет, чтобы всякая шпана не зарилась на обстановку; да еще чтобы чистота блюлась в квартире, как физическая, так и нравственная, – в том смысле, что соседи недовольны, что жилплощадь сдается, значит, жить будет абы кто; ну и, конечно, чтобы хозяин, ежели он без предупреждения наведается проверить как и что, не оказался в неловком положении, столкнувшись с какой-нибудь…

Рогачев стал столбом, так что Гаврилов на полном ходу врезался в его широкую спину.

– Соседи умоются! – бросил новый квартиросъемщик загадочную фразу. – А если тебя вдруг занесет без спросу…

Он не стал продолжать – только повел могучим кожаным плечом, но Гаврилов всегда славился понятливостью.

И ведь послушался он Рогачева! И ведь не заглядывал в собственную, от родителей доставшуюся квартиру ни единого разочка за весь этот месяц… до той поры, когда, выгуливая Мейсона, увидел вдруг зияющую трещину в окне на первом этаже – как раз напротив щели между неплотно задернутыми (а ведь просил же, ведь нарочно же предупреждал!) шторами.

«Соседи умоются… соседи умоются…» – эти слова тикали монеточками в голове Гаврилова все те долгие минуты, пока он стоял в коридоре, напряженно уставясь в стену, словно хотел проникнуть сквозь нее взором и разглядеть, что делается в комнате. Почему-то страшно было шаг шагнуть.

Ну а Мейсон, убедившись, что хозяина не интересует находка, оставил возню с париком и, брезгливо скалясь, засеменил по коридору. У входа в комнату он вдруг замер, потом сел на задние лапы, задрал бесформенную, кудлатую голову и протяжно завыл незнакомым толстым голосом.

Мурашки ринулись играть в пятнашки на спине Гаврилова, и он принужден был вновь схватиться за стену. Однако кое-как справился с противной слабостью и на подгибающихся ногах дотащился до комнаты.

Шикнул на Мейсона. Однако тот, как профессиональная плакальщица, просто не мог остановиться, не доведя дела до конца, и продолжал выть.

Гаврилов осторожно заглянул… и схватился за грудь, увидав два полуголых тела, распростертых на полу в луже крови.

Стиснул руками горло, подавляя спазму. Со странной отчетливостью он различил у себя во рту вкус вчерашних разогретых, слишком жирных оладий, задубевших от соли прошлогодних огурцов и яичницы из трех яиц с непрожаренными кусочками сала. Все это было залито сверху кружкой чая, вкус которого тоже чувствовался самостоятельно.

Гаврилова мутило, ему было плохо, однако он почему-то не мог отвести глаз от волосатой, кустистой спины мужчины, придавившего всей тяжестью коротко стриженную женщину с грубоватыми чертами лица.

«Ее парик!» – понял Гаврилов, и от этого на диво логичного умозаключения муть перед глазами слегка прояснилась. Он смог даже осознать, что женщину видит впервые… в отличие от мужчины. Да, Рогачев запомнился в авторитетном кожане, а не в этих цветастых трусах, но это был он, постоялец! А в следующий миг Гаврилов разглядел аккуратную дырочку пониже левой лопатки Рогачева и понял, что оконное стекло было разбито не по рогачевской небрежности и даже не хулиганским камнем.

Оно было разбито выстрелом!

* * *

– Одной пулей, говорят, их и положили – вместе, разом, – торопливо бормотала тетя Галя, всовывая Альбинины руки в рукава халата. – Да скорей же, ну чего копаешься! Этого-то, мужика, насмерть под лопатку, прямо в сердце, ну а бабу его – тьфу, пакость! – в правое плечо. Рана-то легкая, навылет пуля прошла, кость не задета, но она башкой стукнулась, когда падала, – вот и отшибло память.

– Ее, значит, уже и допрашивали? Да тише ты, не дергай так! – Альбина вырвалась из бесцеремонных тетушкиных рук и, изогнувшись, сама завязала сзади халат. – И что она сказала?

– Допрашивали, а как же, – кивнула тетя Галя. – Опер тут с утра парился, ждал-ждал, не пил, не ел. Так в нее и вцепился, лишь только доктор разрешил. А она глазоньки вылупила: знать ничего не знаю и ведать не ведаю, даже имени своего, не говоря уж о том, как оказалась с простреленным плечом под убитым мужиком!

– Что, серьезно? – Альбина так и замерла с руками, воздетыми над головой. Накрахмаленный чепчик повис в воздухе. – Так-таки ничего не сказала?

– Ни-ни! Следователь как только ни извертался, чтоб ее пронять, да все впустую. Одни охи: не знаю, не помню, не имею представления. Там, в милиции, небось думали, что она в курсе, кто стрелял в этого, как его, а она-то… Конечно, сотрясение у нее легкое, я сама слышала, как доктор следователю говорил: мало шансов было мозги отшибить, а вот поди ж ты, проверь! Милицейский так и сказал: дескать, пользуясь этим легким сотрясением, она может имитировать какую угодно тяжелую амнезию. А мне кажется, здесь без обману. Ты сама услышишь, как она воет.

– Воет?.. – опасливо оглянулась Альбина. – Как это? Плачет, что ли?

– Говорю тебе! – громким шепотом выкрикнула тетя Галя. – Волком воет! Лежит в темноте, в потолок пялится – и… Ну иди, иди уже! – прекратила она живописное описание, заметив неподдельный ужас, сверкнувший во взгляде племянницы. – Иди, а то я просто с ног валюсь, глаза закрываются.

Глаза у тети Гали между тем совершенно не собирались закрываться, а были от возбуждения даже слегка вытаращены. И вообще вид у нее был на диво бодрый и оживленный. Впрочем, это ничего не значило. Альбина отлично знала за своей тетушкой эту особенность: засыпать, едва коснувшись головой подушки. Можно было не сомневаться, что, стоит Альбине оказаться за дверью, тетя Галя щелкнет задвижкой, бухнется на топчан – и мгновенно обнимется с Морфеем, да так крепко, что у Альбины не будет никаких перспектив освободиться от ночной кабалы, самое малое, до шести утра. Тогда тетя Галя вприскочку прибежит на пост – посвежевшая, отдохнувшая, взбодрившаяся, а ее многострадальная племянница украдкой переоденется и, страшно зевая, потащится на троллейбусе сперва на Щелковскую, домой: выпить кофе и смыть под душем больничные запахи, – а потом уже на метро на другой конец города, на Кутузовский: на работу. Совершенно непонятно, почему тетя Галя так уверена, будто Альбина сутками может обходиться без сна. Она жаворонок, у нее пониженное давление – наоборот, ей всякий недосып мучителен. Нет же. «Ты молодая! – вот и весь тетушкин сказ. – Я в твои годы, знаешь… ого-го! Вообще не спала, ночи напролет с парнями гулеванила!»

Может быть, может быть. Хотя Альбина слабо представляла себе тетю Галю, которая бы «вообще не спала». Скорее, упустив свое ночью, она в полной мере вкушала сладкого дневного сна.

Дневной сон… О, как счастлива была Альбина, когда работала в отделе постельного белья! Тогда ей несколько раз удавалось днем вздремнуть на той роскошнейшей итальянской кровати, что выставлена в витрине универмага, размять на том великолепнейшем разноцветном белье итальянского же производства свои замлевшие косточки, облаченные в чудную, расписанную хвостатыми птицами фланелевую пижаму (made in …). Теперь Альбине приходилось сидеть за огромным столом, уставленным несусветным количеством офисных прибамбасов, и изображать прилежную секретаршу. Конечно, очень может быть, что у таковой должны быть манеры гувернантки и русый узелок на затылке, но кто сказал, что при этом лицо ее должно иметь сонное и унылое выражение? А лицо Альбины из-за тети Гали трижды в неделю было очень сонным и более чем унылым, так что она не без оснований опасалась, что боссы универмага уже ищут ей замену.

Ищут! Да таких замен в Москве – только свистни!..

А тетушке ведь не возразишь. Сразу такое начнется… Ладно, лучше об этом не думать. Лучше верить в то, что вчера сказала Катюшка Калинина: «Если кого уволят, то явно не Богуславскую. У нее глаза до того лживые, что даже правдивыми кажутся. А начальство любит тех, у кого светлые, прозрачные, правдивые глаза!»

Альбина с трудом подавила желание свернуть в ординаторскую, чтобы там посмотреть в зеркало: в самом ли деле у нее такие глаза, как сказала Катюшка?

Сейчас, впрочем, было не до физиогномистики. Надлежало как можно скорее оказаться рядом с пятой палатой, где лежала раненая женщина и где, собственно говоря, и было предписано находиться тете Гале (в данном случае Альбине) большую часть ее ночного дежурства.

Осторожно приоткрыла дверь и постояла, вглядываясь в темноту.

Кое-что все-таки можно было увидеть, даже не зажигая ночника: на улице полыхала могучая реклама «Инкомбанка». Вот интересно, подумала Альбина, говорят, будто «Инком» рухнул, а реклама светит как ни в чем не бывало. Все равно как свет умерших звезд доходит через тысячи лет. Или вот еще подходящая цитата: «Он умер, но дело его (реклама его) живет!».

Глаза постепенно привыкли к полумраку, и Альбина разглядела две кровати по стенкам узкой палаты. Около каждой громоздилось таинственно мерцающее шаткое сооружение: капельница. По информации тети Гали, обе эти капельницы, что мертвому припарка. Больная слева лежала без сознания и могла отдать богу душу каждую минуту. Ну а справа находилась загадочная незнакомка. Ранение ее, строго говоря, относилось к разряду легких, сотрясение – тоже. Но все-таки жертва преступления, все-таки с амнезией… капельница была поставлена как бы для очистки врачебно-милицейской совести.

Ну, вперед!

Альбина осторожно вошла в палату и постояла над умирающей. Господи, сделай так, чтобы эта бедняжка не скончалась нынешней ночью! И опять мысли вернулись на привычный круг. Все-таки со стороны тети Гали жестоко подвергать племянницу таким испытаниям! Что из того, что Альбина живет в ее доме? Она платит тетке не меньше, а то и больше, чем если бы снимала комнату у посторонних людей. Конечно, тетя Галя чуть что – сулит оставить квартиру племяннице… после своей смерти. Но ей едва-едва пятьдесят, а с таким несокрушимым здоровьем она еще ого-го сколько проживет! Пусть живет, конечно… Вообще-то это была тети Галина идея, чтобы Альбина, приехавшая на завоевание Москвы, поселилась «у родного человека». Кстати, идея этого завоевания тоже не Альбине принадлежала, а тети Галиной сестре, матушке Альбининой. Сама-то она предпочла бы остаться в любимом Нижнем Новгороде, ну а уж если в Москве, то поселиться в общежитии. Может быть, и прижилась бы там, и полюбила бы пединститут, куда поступила опять же по матушкиному настоянию и где отучилась, так и не поняв, зачем, собственно, время тратила? Все эти книги, которые изучали на филфаке, она и сама могла бы прочесть, в порядке личной инициативы, а идти работать в школу Альбина никогда не собиралась. Вот уже третий год перебивается случайными заработками, которые почти все уходят тете Гале. Можно, конечно, вернуться домой, в тихий, а по сравнению с Москвой – просто-таки безжизненный Нижний Новгород, но маманя ведь на мелкие полешки испилит неудачницу. Всю жизнь Алина Яковлевна мечтала поселиться в Москве. То, что мечту осуществить самостоятельно не удалось, как-то не помнилось, а вот Альбину матушка поедом будет есть! Нет уж, лучше оставаться при тете Гале. Она ворчлива, конечно, и не без вздорности, и скуповата порою до тоски, но против ее сестрицы – просто шелест утреннего ветерка по сравнению с февральскими завирюхами!

Альбина оглянулась на раненую. Вроде бы спит. Слава богу. Не слышно жуткого воя, который сулила тетя Галя. Еще этого не хватало! И так боязно подойти к ней. Хорошо, если бы и раненой тоже ничего не понадобилось ночью: ни поильник, ни, наоборот, «утка». Хорошо, если бы ночью вообще ничего никому не понадобилось!

Увы, так не бывает. Ладно, Альбина согласна поухаживать за раненой, только бы умирающая как-то протянула ночь.

Склонилась над опасной больной и вслушалась в ее едва уловимое дыхание. Кажется, еще никому на свете Альбина так искренне не желала здоровья и долгих лет жизни, как этой почти незнакомой старухе! А тетя Галя все-таки дура. Сама себе яму роет. Или забыла, чем для нее закончилось вот такое же дежурство Альбины над умирающим в кардиологии?.. Строго говоря, она почти и не дежурила: у постели дремала на стуле жена инфарктника, а Альбина воспользовалась минуточкой – и прилегла на диване в коридоре. И вдруг – вопль:

– Сестра-а!

Альбина суматошно подхватилась: неужели игла капельницы выскочила из вены? Вроде бы все проверено… Но тут же до нее дошло: о капельнице так не кричат, таким голосом. И на бегу грохнула кулаком в дверь ординаторской.

Выскочил дежурный доктор: помятый, всклокоченный – видно, тоже пытался урвать минутку блаженного сна. Засветиться перед этим доктором Альбина не боялась: был из интернов, никого из сестер толком не знал.

Вместе они на рысях понеслись в палату, откуда исторгались непрекращающиеся крики. Одного взгляда хватило, чтобы понять: с капельницей-то все в порядке. А вот с больным…

Выпихнули рыдающую жену в коридор и взялись откачивать бедолагу. Ночь глухая за окном, но сна как ни бывало. И кололи его, и непрямой массаж сердца делали. Наконец доктор отчаялся и притащил дефибриллятор. По тому, как задумчиво разглядывал он матово мерцающие круги, Альбина поняла, что знакомство его с этим инструментом шапочное. Не исключено, даже еще более шапочное, чем Альбинино: она хотя бы видела действие дефибриллятора в кино «Забытая мелодия для флейты».

Конечно, можно было уже и не мучиться: душа несчастного инфарктника явно не стремилась вернуться в покинутое тело. Но молоденький интерн еще не забыл клятву Гиппократа, а потому сухим, ломким голосом приказал Альбине прижать дефибриллятор к неподвижной груди больного (только ни в коем случае не касаться металла!), а сам он будет пускать ток.

– Заряжается, есть пять киловольт!

Альбина изо всех сил притиснула круг к худой, ребристой груди, замершей в последнем вздохе, покрепче уперлась ногами в пол. Она ждала команды «Разряд!», и все же та прозвучала внезапно. Альбине показалось, будто этот самый разряд прошел сквозь ее тело…

А вслед за тем случился кошмар! Оказывается, кадры художественного фильма имели очень слабое отношение к действительности, потому что тело не просто резко, конвульсивно вздрогнуло. Нет! Конечности покойника взлетели высоко вверх – и руки заключили Альбину в жуткое объятие.

Конечно, длилось оно только миг, потом мертвые руки бессильно соскользнули и упали на пол, однако этого мига вполне хватило, чтобы Альбина испустила дикий, нечеловеческий крик, перебудивший всех больных в отделении. Всех – кроме несчастного инфарктника. И злополучной тети Гали.

С воплем:

– Что вы делаете, звери?! – в палату вбежала жена умершего. Бог знает, что ей померещилось, когда она увидела Альбину, в глубоком обмороке лежащую на груди покойника…

Потом был скандал. Его, к счастью, удалось замять. Тетю Галю чуть было не уволили, однако положение с медперсоналом было таким напряженным, что засоню оставили – только перевели в хирургическое отделение. Не меньше месяца – но и не больше! А потом тетя Галя взялась за старое…

Альбина вздрогнула. Послышались шаги в коридоре? А что, если дежурный врач не такой уж лентяй, каким живописала его тетя Галя, и все-таки отправился на обход?

Скрипнула кровать. А вот этот звук уж точно не послышался. Шевельнулась раненая. Тихо застонала, пытаясь повернуться на бок.

Альбина пересилила себя и склонилась над постелью:

– Вам что-нибудь нужно? Хотите пить? Нет, лежите на спине, на бок лучше не надо, а то повредите ране.

– Ты… кто? – выдохнула больная. Какой у нее хриплый, тяжелый шепот! Совершенно мужской. Неужели правда все то, что украдкой, захлебываясь от возбуждения, бормотала тетя Галя? – Ты кто такая?

– Сестра, – шепнула Альбина, всматриваясь в грубоватые черты. Ну и что, это еще не показатель. Некоторые женщины умеют наживать себе с годами такие личики…

– Чья? – опасливо спросила больная. – Будешь уверять, что у меня еще и сестра есть?

Альбина растерянно моргнула.

– Да нет, дежурная сестра. Вы ведь в больнице – неужели и этого не помните?

– А еще чего? – жадно спросила незнакомка. – Чего я еще не помню?

– Ну… не знаю, – пожала плечами Альбина. – Говорил же следователь, будто вы очень многое забыли после удара головой.

– По-нят-но… – протянула больная. – То-то смотрю, башка раскалывается, просто спасу нет. А где это я так тресну…

Больная запнулась, не договорив. У Альбины мороз по коже прошел. Интересная заминка!

В синюшном, бледном полусвете инкомбанковской рекламы она отчетливо видела, как больная ощупывает себя дрожащими руками. Движения были беспорядочны, путаны. Точь-в-точь так обирают себя умирающие, но глаза у больной блестели хоть и мрачно, но вполне живо.

Первым делом она ощупала длинные белокурые пряди, разметавшиеся по подушке и ее плечам. Один затейливо закрученный локон поднесла к глазам и даже понюхала.

– Парик, что ли? – спросила себя и с удовольствием констатировала: – Точно, парик.

Альбина непроизвольно кивнула. Тетушка говорила, что парик этой странной особе оставили нарочно. В приемном покое заартачились было, но милиция настояла. Дескать, надо учитывать каждую мелочь, которая позволит памяти вернуться.

Больная намотала на кулак роскошные кудри и дернула. Парик полетел на пол, а она принялась левой рукой ощупывать свою коротко остриженную голову.

Альбина пожала плечами. К чему вообще этот парик? Такие тифозные стрижки теперь носят очень многие, а если мелировать челку, вообще вид бывает очень даже недурной. Правда, челки у незнакомки не было: короткие волосы жестко топорщились надо лбом. Но все-таки ей без парика лучше. Белокурая путаница придавала лицу неприятное, лживое выражение. А так, пусть и грубоваты черты, но довольно приятны. Хотя…

Хотя без парика она еще больше похожа на мужчину.

Между тем раненая продолжала исследовать себя. Осторожно, чуть касаясь, трогала повязку, стягивающую правое плечо. На лице выражалась досада.

Рука скользнула на грудь, на живот и ниже.

Альбине стало неловко. Эта женщина с таким недоумением ощупывала собственное тело, как будто не может его узнать! А ведь небось все, что с этим телом сделано, произошло с ее собственного согласия. Впрочем… впрочем, амнезия порою вытворяет с людьми странные штуки.

Стоп… А что, если амнезия тут вообще ни при чем?! Недавно Альбина видела по телевизору в «Секретных материалах»: одновременно подстрелили преступника и полицейского, и когда врачам удалось одолеть клиническую смерть (кстати, не без помощи дефибриллятора!) и вернуть полицейского к жизни, в него каким-то образом вселился дух умершего преступника и начал принуждать совершать всякие гнусности, доведшие в конце концов опять до смерти. А тетка что-то такое говорила, будто эта женщина – или кто она там? – была ранена той же пулей, которой убили какого-то мужчину. Но что, если незнакомка тоже была убита? Что, если в миг убийства душа того человека вылетела из тела и через рану вселилась в новое? Теперь она обитает в новом теле, но никак не может понять, что же с ней произошло, куда она попала? То есть перед Альбиной сейчас находится мужчина, переселившийся не просто в тело женщины, а…

Альбина мысленно постучала себя по лбу. Все, конечно, гораздо проще. Говорят, операция вроде той, которую перенес (перенесла) этот (эта) особа, стоит безумных денег. Скорее всего, она (бывший он) просто беспокоится, все ли новоприобретенное на своем месте.

А может, тетя Галя, как всегда, что-нибудь напутала или наврала – с нее станется! – и перед Альбиной лежит самая обыкновенная женщина?

– Слушай, сестра! – В голосе чуть ли не рыдание. – А я – кто?

– Трудно сказать… – наконец проронила уклончиво. А и правда – трудно! Не брякнешь ведь вот так, с бухты-барахты: «Вы – мужчина, транссексуал, недавно перенесший операцию по перемене пола!» – Вы ведь ничего о себе не рассказали. На все вопросы милиции отвечали, что ничего не помните.

– Не помню, век воли не видать! – кивнула раненая (Альбина, умаявшись тасовать прилагательные, глаголы и местоимения из рода в род, решила все-таки принять за основу женский). – Они мне: каковы, мол, отношения с Рогачевым, как попала на его квартиру и кто в него стрелял? А я ни бэ, ни мэ! По идее, что-то ведь должно шевельнуться в мозгах, если его на мне чуть ли не без штанов нашли, а меня под ним, как говорят, и вовсе… – Она махнула рукой. – Ни-че-го! Ничегошеньки! Показали мне его фотографию – опять же абсолютный нуль. И вот сейчас лежу, мозги тасую, выжимаю, наизнанку выворачиваю – а ни капли информации. Кошмар прямо! Единственное, что помню, – какую-то девочку в белой шубке. Стоит, сапожком снег ковыряет… лет семи девочка. Глазки такие светленькие. И волосики светленькие, кудельками из-под шапки…

Шепот стал бессвязен и неразличим, а потом и вовсе стих. Больная замерла с закрытыми глазами, слабо перебирая простынку крупной красивой рукой. На среднем пальце мерцал перстень – массивная печатка. Об этой печатке Альбина тоже была наслышана от тетушки. Дескать, перстень красоты и ценности невиданной, с рельефной платиновой вставкой. Милиция будто бы пыталась снять его – в целях, так сказать, пущей сохранности личного имущества потерпевшей, – да не удалось. Только если с пальцем – так вросло кольцо. А в нем не меньше тридцати граммов золота!..

Алчный шепоток тети Гали прошелестел в памяти – и утих.

«Девочка со светлыми глазками, – задумалась Альбина, – в белой шубке… Может быть, у нее была дочка? Надо бы про эту девочку тете Гале сказать, пусть бы сообщила следователю. Наверное, это хоть какой-то след…»

Охотничья мысль была прервана легким порывом сквозняка. У Альбины зашевелились на шее легкие прядки, выпавшие из чепчика, а по спине снова пробежал озноб. Даже не сознавая, что делает, она невесомо отпрянула в сторону – в темноту, не тронутую мертвенными рекламными отблесками.

Фигура, стоящая в проеме двери, была неразличимо-темна, однако белизну халата Альбина заметила при слабом освещении из коридора.

Так и есть. Врач притащился.

Альбина уцепилась за спинку кровати, чтобы не сбежать панически и не угробить все дело. «В случае чего, скажу, что я из другого отделения, – решила быстро. – Скажу… скажу, что следователь, который сюда днем приходил, – мой знакомый, сосед, что ли, и он просил приглядеть за этой странной пациенткой».

Мысль показалась замечательной. Нет, все-таки она себя патологически недооценивает! Не столь уж она беспомощна и не приспособлена к жизни, как наперебой талдычат матушка с тетушкой!.. Только вот вопрос: первой поздороваться с доктором и начать объясняться или подождать взрыва его изумления?

Нет. Не стоит суетиться. Тем более, что он, кажется, и не замечает Альбину в ее укромном уголке за кроватью. И вообще доктор вроде бы не расположен к длительному осмотру. Может быть, он сейчас повернется – и…

Не повернулся, увы. Но и не сделал шага в палату. Стоял на пороге, пытаясь проникнуть взглядом сквозь синеватую полутьму.

Задремавшую больную, похоже, обеспокоил свет из коридора. Она приподнялась, опираясь на левую руку:

– Сестра? Сестра? Это вы? Пить мне дайте.

Альбина подавила милосердный порыв. Сейчас, сейчас. Вот только закроется за доктором дверь.

– Эй, кто там? – В голосе раненой зазвучал испуг. – Вам чего? Вы доктор, что ли? Ну так дайте попить.

Человек, стоявший в дверях, вошел в палату.

– Дашенька… – шепнул он чуть слышно, и Альбина почувствовала, как защемило вдруг сердце.

Кто такая эта Дашенька, чье имя он произносит с такой болью?.. А, вон что. Доктор перепутал ее с какой-то другой медсестрой.

«Я не Дашенька», – чуть было не заявила она, но онемела, услышав мучительный стон раненой.

Странная женщина уронила на подушку голову и забила по постели здоровой рукой. Игла капельницы вырвалась из-под полоски пластыря, но больная этого даже не заметила. Тело выгнулось дугой, с губ срывались бессвязные, хриплые звуки:

– Ты… ты пришел! Нет, нет, не надо больше! Отпусти, я не… Отпусти!

Альбина едва узнала голос раненой, так сдавил его страх.

– Тише, тш-ш! – успокаивающе шепнул доктор. – Я пришел за тобой. Пора домой возвращаться. Домой, понимаешь?

– Нет, нет! – Стриженая голова мучительно заметалась по подушке. – Больше не надо, не трогай меня!

– Вставай, вставай! – настойчиво шептал доктор. – Пора идти…

Раненая начала приподниматься, жалобно постанывая и поохивая.

– Нет, не хочу, не хочу! – слабо бормотала она, однако послушно спустила на пол босые ноги – и вдруг резко повернулась к Альбине, застывшей в полутьме так неподвижно, что она и сама, чудилось, забыла о своем существовании. – Сестра, сестра! Не отпускай меня! Спаси!

Альбину залило холодным потом от головы до пят.

Доктор угрожающе набычился, вглядываясь в нее, – и вдруг, вздрогнув, вскинул голову, замер, вслушиваясь в торопливые шаги, доносившиеся из коридора.

На миг Альбина увидела его четкий профиль, словно бы начерченный в ночи раскаленным лезвием: нахмуренный лоб с упавшей на него светлой прядкой, хищный нос, твердые губы. Нервно дернулась щека, и доктор прижал угол рта пальцем.

«У него тик, – подумала Альбина. – Нервный тик».

– Иду, иду, иду! – послышалось сладенькое пение тети Гали, и Альбина едва не рухнула, где стояла, – такое вдруг навалилось облегчение. – А я только на минуточку отвлеклась, список утренней раздачи лекарств проверить. Иду, Иван Палыч, вы не беспокойтесь, это я племяшку свою просто на всякий случай вызвала, присмотреть за раненой… Ой, это не Иван Палыч? Доктор, извините! Вы кто? Вы кто? Из какого отделения?

Незнакомец резко обернулся к палате.

– Я еще приду, – достиг слуха Альбины его напряженный шепот. – А теперь – спать. Слышишь? Спать!..

Послышался тяжелый скрип кровати. Альбина увидела, как раненая тяжело, боком, рухнула на подушку. Дыхание тяжело вырывалось из груди. Она и правда уснула!

Альбина перевела взгляд на дверь – и вздрогнула.

Никого! Странный доктор исчез!

Альбина покрепче сцепила зубы, чтобы подавить дрожь. В ушах все еще звучал этот шепот: «Дашенька…» – и сдавленный хрип раненой. Вот странно: незнакомец назвал больную таким хорошим, ласковым именем, звал ее домой, а она так испугалась.

– Алька, ты здесь? – Тетушка, подслеповато щурясь, заглянула в палату. – Алька!

– Здесь я, здесь, – Альбина шагнула вперед, как всегда раздраженная этой собачьей кличкой, которая не сходила с теткиного языка. При этом Галина Яковлевна натурально на стенку лезла, если кто-то называл ее Галькой. – Тише, не шуми. Всех перебудишь.

– Кто это был, а? – Тетя Галя закрыла за собой дверь и зажгла ночничок.

Альбина перевела дыхание. Только сейчас она поняла, как давила, как угнетала эта синюшная мгла! Устало пожала плечами:

– Откуда мне знать? Доктор какой-то.

– Док-тор? – Тетя Галя с сомнением покачала головой. – Если доктор, чего же он так чесанул от меня по коридору? Только пятки засверкали. И не к лифтам, а к боковой лестнице, чтоб на черный ход… Интересно!

Альбина промолчала. Хотелось прекратить этот разговор как можно скорее. Какая-то темная жуть шевелилась в душе, стоило только вспомнить его шепот и как рухнула на подушку раненая женщина, как зашлась тяжелым сопением…

– Сестра! – донесся лихорадочный шепот. – Сестра, ты здесь?

– Тут я, тут! – успокоительно зажурчала тетя Галя. – Чего тебе? Уточку? Или попить?

Раненая припала к поильнику, сделав несколько жадных, хлюпающих глотков. Отстранилась. Вытерла рот рукой. Слабо блеснул перстень… И вдруг вцепилась в халат тети Гали:

– Спасите меня! Спрячьте меня! Не пускайте его!

Тетя Галя, от неожиданности едва не брякнувшая наземь поильник, с профессиональной ловкостью высвободилась:

– Да ты что? Нет тут никого. О чем ты?

– Не знаю… не помню!

Больная опрокинулась на спину. Перекатила голову по подушке, завела глаза к Альбине:

– Но тут был кто-то. Вот она видела. Видела, ну скажи?

Альбина, перехватив быстрый теткин взгляд, с сомнением покачала головой.

– Не было тут никого, – выдавила она и чуть не сморщилась – до того фальшиво прозвучал ее голос.

Тетя Галя досадливо причмокнула. Поверила ли больная, осталось неизвестным. Она зажмурилась; из-под крепко сжатых, дрожащих век медленно выползла слеза.

Альбине стало стыдно. Ну чего они с теткой издеваются над этой бедолагой, у которой и так ничего нет: ни имени, ни памяти, ни даже пола? Чтобы как-нибудь дать выход внезапно проснувшейся жалости, натянула одеяло на вздрагивающие плечи, одернула сбившуюся простыню. И с тоской воззрилась на тетю Галю, которая склонилась над второй больной. Неужели тетушка сейчас отправится досыпать и опять оставит Альбину одну? А если вновь заявится тот… доктор?

– А, мать твою так и этак! – не то изумленно, не то сердито сказала вдруг тетя Галя. – Надо же, вот старая дура, до утра дотерпеть не могла!

– Что, простыни менять будем? – уныло спросила Альбина.

– Какие простыни! – взвилась тетя Галя. – Ты что думаешь, она обделалась? Как бы не так! Померла, зараза!

Сокрушенно покачала головой:

– Ну все, кажется, я поспала! Вся ночь псу под хвост. А ну, мотай отсюда, Алька. Чтоб через минуту духу твоего в отделении не было. Черный ход открыт, там пройдешь. Давай-давай, а я за Иван Палычем пошла.

Тетя Галя бесцеремонно вытолкнула племянницу из палаты, хотя никакой особой нужды в том не было: Альбина и сама спешила, не чая оказаться как можно дальше. Но не только неиссякаемое желание выспаться вымело ее из больницы, как метлой. Страх гнал… страх, что за поворотом мелькнут вдруг широкие плечи, обтянутые белым халатом, бритвенно-четкий профиль с упавшей на лоб светлой прядью, снова послышится отнимающий силы шепот…

Обошлось: никто на нее не накинулся ни на лестнице, ни в коридоре. Альбина даже успела на последний троллейбус, так что не пришлось тратиться на такси. И все же долго еще колотилась дома под одеялом, не в силах согреться и уснуть, снова и снова слыша это пугающее, надрывное: «Дашенька… Дашенька…»

* * *

Первый раз Кавалеров увидел своего отца с вертолета.

Раньше он думал, что самое страшное, виденное им в жизни, – та черная марь на берегу Анадырки. Несколько обгорелых колышков торчали из вечной мерзлоты. Между колышками бродили олени, пощипывая мягкими, замшевыми губами ягель.

Кавалеров споткнулся о колышек и чуть не упал. Рассердился, хотел выдернуть его из земли – не удалось.

– Пупок развяжется, – сказал тогда проводник. – Не выдернешь.

Кавалеров удивился. Земля, что ли, удержит? Мерзлота мерзлотой, а лето на дворе, так и пляшет все под ногами, будто идешь по мшаве где-нибудь на родимой Нижегородчине. И перед ним не бог весть что – всего-навсего колышек, какие забивают, чтобы закреплять углы палаток. Одним ударом топора вгоняют в землю – чего бы не вырвать?

Просто из озорства попробовал дернуть еще раз. С тем же успехом. Только поясницу заломило. Смех один! На лесоповале такие кряжи ворочать приходилось, а тут на колышке полуметровом мышцу сорвал. Да бог бы с ней, со спиной. Почему-то показалось, что колышек этот уходит в самую глубь земную – далеко-далеко, будто корень давно срубленного дерева.

– Гнали тут колонну, – неохотно пояснил проводник. – Еще в сороковом году. Ну, стали ночевать. Палатки разбили. А среди ночи в одной пожар вспыхнул. Коптилка опрокинулась или еще почему – черт его знает. Пламя мигом перекинулось на другие палатки. Люди выскакивают – горящие люди, бросаются кто куда. Ночь, тундра… человек на три шага отбежит – и поминай как звали. Ну, начальник колонны дал приказ окружить палатки и стрелять. Вот уж правда что – из огня да в полымя. Положили всех. И трупы, и не дострелянных кидали прямо в пожарище. Потом здесь долго еще песцы да росомахи хозяйничали, подъедали, что не сгорело дотла. А начальника колонны все равно под суд отдали: мол, многие могли убежать. Сдох где-то на этапе, а может, придавили его, когда слух прошел про те дела…

– Но все-таки ушел кто-нибудь? – спросил Кавалеров.

– А то! – после некоторого молчания буркнул проводник. – Уходили некоторые, рассказывают. Только разве вот так, в чем есть, по тундре уйдешь далеко? Немало косточек окрест белеет среди морошки.

Кавалеров ни о чем больше не спрашивал, только задумчиво смотрел на обугленный столбик посреди бесцветного, как бы пожухлого ягеля. Да уж, неудивительно, что кажется, будто эти невеликие колышки намертво в мерзлоту вросли. Точно, точно – пустили корни и доросли до середины земли, а то и всю ее насквозь пронзили. Проклюнулись деревцем на той стороне земного шара, в какой-нибудь благополучной Канаде или вообще в Австралии, хрен бы ее взял. Сидит под тем деревцем благополучненький буржуйчик и в толк не возьмет, отчего видятся ему под сенью этого деревца жуткие сны про ночь, про мороз, про пустыню белоснежную, про тощих, измученных людей, бегущих из огня – и нарывающихся на пули… своих же, таких, как они, братьев. Хотя… есть же присказка: «Кто тебе выколол око? – Брат. – То-то же так глубоко!»

Тогда Кавалеров еще молодой был, глупый, мало чего знал. Это уж потом он убедился, что на планете Колыма всякое бывает. Как-то раз подрядился в геологическую партию разнорабочим. Шли на точку, думали, ночевать придется прямо в чистом поле, ан нет – наткнулись на обветшавший барак. Обрадовались: захмарило что-то, уже и дождь начал накрапывать, а в бараке сухо и даже, можно сказать, чисто. Стекла почти все целые – чудеса, словом.

Кавалеров с напарником, еще одним таким же, как он, быстрым зеком, вошли в комнату, зажгли фонарь. Вдруг дверь открывается и входит какой-то мужчина. Кавалеров глядит и думает: вроде бы не наш. И не сразу сообразил, что мужик-то – в чем мать родила. И тут они с напарником еще больше удивились. Вслед за тем мужчиной вошла женщина – тоже раздетая. За ней – двое ребятишек. И все молчаливые такие, серьезные! Не глядя по сторонам, прошли по комнате и один за другим исчезли в стене, будто в настежь распахнутой двери…

Было это, было. Окажись Кавалеров тогда один, еще можно бы что-нибудь… как-нибудь… закреститься, что ли. Но вдвоем же оказались! И напарник с таким воем бежать кинулся! Это уж точно не померещилось Кавалерову. А его самого потом еще долго трясучка била, стоило вспомнить.

Но и это оказалось еще не самым страшным. А вот когда вертолет завис в Сусумане над Долиной смерти…

Огромное ледяное поле, на котором почему-то не задерживается снег. Вертолет опустился как мог низко, поземка взвилась вихрем, отлетела с темного, прозрачного льда.

Кавалеров увидел тела и лица. Лед играл под солнцем, и казалось, будто тысячи людей ворочаются на земле, не в силах встать. Смотреть на это было невыносимо, но Кавалеров все-таки смотрел.

Солнце сходилось и расходилось дымящимися снежными столбами. Меркнул короткий проблеск полярного дня. Что-то трепетало, вздыхало вокруг… то ли рыдало, то ли давилось сухим старческим смехом, Кавалеров никак не мог понять. Он не слышал гула вертолета – а эти звуки, тонко дрожащие в небесах, слышал.

Опять поглядел вниз. Один из тысячи, лежащих там, под слоем льда, резко взмахнул рукой, обратив прямо на Кавалерова взгляд темных, провалившихся глаз. Улыбка чуть коснулась обветренных, покрытых коростою губ.

– Улетаем! Давай отсюда! – закричал кто-то рядом истошным, нечеловеческим голосом, и Кавалеров какое-то время тупо смотрел на человека, который на подламывающихся ногах пытался добраться до пилота, прежде чем сообразил, что это столичный журналист, ради которого, собственно, и затевалась эта поездка.

Вертолет резко клюнул вниз, и какой-то миг Кавалерову казалось, что они сейчас врежутся в оживший, дышащий, расступающийся лед. Но нет – словно подброшенная некой силой, машина выправилась, набрала высоту, бодро потянулась на восток, в темноту возвращающейся ночи.

Кавалеров оглянулся. Души тех, что лежали там, подо льдом, реяли на закате, кричали тонкими протяжными голосами, словно птицы, вспугнутые с гнезд.

– Я уж думал – все, гикнемся в эту льдину, – виновато сказал потом, на аэродроме, журналист, суетливо суя деньги и бутылку спирта пилоту и Кавалерову. – Никогда со мной такого не было. Точно – думал, разобьемся!

– Пустой звук, – хмыкнул пилот. – Не бывало еще такого, чтоб в этих местах… Они могилу свою берегут, чужих отталкивают. Хоть на полметра от кромки льда, а вытолкнут машину – только бы от себя подальше.

Журналист смотрел непонимающе, дрожа губами, но пилот только рукой махнул:

– А, ладно. И стыдиться тут нечего. Редко у кого, кто это впервые увидит, душа из тела не рвется. Такие крепкие ребята, как этот вон, – кивнул на Кавалерова, – редкость.

Кавалеров ничего не ответил. Отвернулся.

Хвалить его было не за что: у глаз, в горле стояли слезы.

Отец. Так вот где мы встретились, отец!..

Потом он еще не раз приезжал в Долину. Стоял на кромке льда. Хотел пойти поискать отца, но так и не решился. По трупам идти? Он был готов – только не по этим трупам! К тому же опасался, что отец захочет оставить сына у себя, а было еще не время. Не время!

Кавалеров тогда работал в морге городской больницы сторожем. При морге был анатомический театр мединститута, и Кавалеров иногда видел, как студиозусы потрошат трупы. Сначала молодняк рвет с этого зрелища, а потом, глядишь, пьют кефир, булочками закусывают, сидя над распотрошенным человеком и зубря:

– Фациес артикулярис супериор… туберкулум майор… – и всякое такое.

Ходили в морг и врачи. Чаще других Кавалеров видел там одного: низенького, бледного, с вечно потным лицом. Он был похож на старого мальчика и носил смешную фамилию Щекочихин. Вот упертый был мужик! Год, не меньше, самолично вскрывал трупы детей, умиравших один за другим от неведомой, неизлечимой хвори. Это в Магадане был настоящий бич: смерти детей. Не меньше полтыщи померло – один за другим. И чуть ли не всех исследовал Щекочихин.

Постепенно Кавалеров с врачом сошелся ближе и даже помогал ему. Ну, трупик подаст, какой надо, внутренности в физраствор сложит. Да мало ли! Ассистировал, словом. Иногда разговаривали, хотя Щекочихин вообще-то был не говорлив. Но нашел, нашел-таки он причину смертельной болезни! Кавалеров прочел об этом в «Чукотской правде» и со странным тщеславием подумал, что тоже причастен к открытию Щекочихина, который на этом деле защитил и кандидатскую, и докторскую диссертации.

Теперь на прием к Щекочихину началось просто-таки паломничество. Очередь записавшихся растянулась чуть не на год, родители больных детей на него молились. Но в морг он ходил по-прежнему. Только стал еще молчаливее.

А потом его как прорвало:

– Скольких я детей спас, а что получил за это? Десятку к зарплате прибавили! На кафедре у всех рожи от зависти оловянные стали. Плевать им на то, что малыши больше не мрут как мухи. Плевать на то, сколько я сил положил, дневал и ночевал в трупарне. Главное, что этот недоносок Щекочихин (они меня так втихаря называют) вдруг р-раз! – и возвысился над ними, р-раз! – и… – Он махнул рукой и огляделся со странно тревожным выражением. – И никому дела нет, что я чуть не оглох здесь. А главное, мне и самому все это вроде бы уже не важно. Ни радости, ни гордости не ощущаю. Только в ушах по-прежнему звенит…

И он снова огляделся с тем же диким видом, вытягивая шею и тараща блеклые глаза, и без того бывшие навыкате. А Кавалеров тогда впервые подумал, что Щекочихин, пожалуй, немного того… не в себе.

А он все больше привыкал к Кавалерову и разговаривал с ним все охотнее. От Щекочихина тот, собственно, и узнал про Долину смерти, благодаря ему познакомился с пилотом, который согласился бы туда отвезти. Очень, очень советовал там побывать! «Знаешь, – говорил, – какая там аура… Тончайшая, трепетная… Я ездил туда заряжаться. Души заключенных свили там себе гнездо и дежурят, как на посту. Меня они не любят, но все-таки подпитывают».

«Точно, спятил мужик», – опять подумал тогда Кавалеров. Однако потом, поглядев в глаза мертвому отцу, он уже рассуждал иначе. Сходство своих ощущений и слов Щекочихина его поразило!

Потом они с доктором общаться перестали. Кавалерову до того обрыдло в морге, что хоть вешайся. Да и Щекочихина он уже видеть не мог со всеми его фокусами. Тот совсем свихнулся: вдруг начал вводить трупам наркоз. А когда увидевший это Кавалеров чуть не грянулся оземь от ужаса, пояснил с этим своим безумным и в то же время убедительным выражением:

– А разве ты не слышишь, как они плачут, когда я их вскрываю? Маленькие ведь. Младенчики. Больно им… Да не смотри ты на меня, как на идиота! – вскричал вдруг, впадая в один из тех необъяснимых приступов ярости, которые внезапно накатывали на него и так же внезапно сходили на нет. – Знаю, что говорю. Я как-то разговаривал с рабочими крематория. Так вот: они, отправляя гроб в печь, тоже слышат крики! А как же, закричишь тут небось, когда огонь кругом, когда от тебя в минуту остается один пепел…

Жуткие разговоры, конечно. Однако, если честно, Кавалеров не столько из-за Щекочихина с этой работы ушел, тем более что тот опять изменился, притих, глупости болтать перестал и бросил колоть трупикам анальгетики. Платили в морге маловато, а Кавалеров в это время уже твердо решил: пора подаваться на материк.

Сезона два-три он ездил с артелью старателей. Вот где были заработки так заработки! Чуть ли не больше того, что некогда случалось Кавалерову выручать за карточным столом. Да уж, на ловкости своих рук он мог бы сделать состояние, но… однажды ловкость эта уже довела его… Вспоминать не хотелось! И он накрепко зарекся, стараясь держать слово.

Однако первые свои честно заработанные деньги Кавалеров спустил, как дурак. Давненько не держал в руках столько деньжищ – вот и ошалел. После возвращения с поля сняли на три дня кабак – и гудели днями и ночами. Кавалеров знал, что такое настоящая гульба. Это когда берешь толстенькую пачечку четвертных, на худой конец – червончиков, тасуешь, будто колоду карт, наслаждаясь взглядами официанток или девок, которые слетались откуда-то на запах деньжищ, как мухи на мед, а потом поджигаешь этот веер драгоценный. Если пачка тугая, в банковской упаковке, деньги плохо горят. А стоит расшеперить их, разворошить, свободы дать… Вот именно – стоит! Чтоб посмотреть на лица официанток, как они от злобы давятся, от зависти. Потом швырнешь бумажки под стол – и свора готового на все бабья ныряет следом, матерясь похлеще бичей и чуть ли не зубами вырывая друг у дружки смятые денежки с горелой кромкой.

Вот так Кавалеров, вспоминая дни золотые, молодые, и прожег чуть ли не все заработанное. На оставшемся едва дотянул до нового сезона. Но после возвращения он уже в кабак – ни-ни! Все деньги прямиком отнес в сберкассу. Прямо как на плакате получилось: «Кто куда, а я в сберкассу!» И так же поступил в следующий сезон, и в новый, пока не почувствовал: пора уезжать. Подкатил восемьдесят пятый год, и Кавалеров звериным зековским нюхом уловил: скоро, очень скоро повеет ветром таких перемен, что тот, кто посеял этот ветер, сам не будет знать, куда от него, с порывами до штормового, деваться.

Напоследок он, конечно, к отцу съездил – проститься. Мысленно поклялся ему, что все сделает, как надо. Однако сам такой уж уверенности не испытывал, поскольку толком не знал, что, собственно, надо сделать.

Мысленно же попросил у отца подсказки. И ответ не заставил себя ждать – прямой и страшный ответ!

Буквально на другой день купил Кавалеров в ларьке «Чукотскую правду» – а там заголовок во всю первую страницу: «Маньяк-убийца арестован! Наши дети отныне в безопасности!»

Да уж, еще та была история… длиной в несколько лет. Раз в три или четыре месяца исчезал ребенок. Маленький, не старше семи лет. Милиция, розыск, то-се… Потом его находили – чтобы похоронить. Когда одного, когда и вместе с матерью, а то и с бабкой или с дедом. Не всякие выдерживали… Трудно выдержать было, не для всяких нервов. Детей насиловали, потом убивали – медленно, мучительно, явно наслаждаясь их смертью. Писали об этом в газетах много, а слухов страшных по городу ходило еще больше. По странному стечению обстоятельств, в том окраинном барачном поселке, где жил Кавалеров, погибло двое детишек, один за другим. Он даже их родителей знал, даже выпивал когда-то с дедом, который помер на месте от разрыва сердца, увидев трупик внука.

Да… сказать, что в семьи приходило горе, – это ничего не сказать! Эпидемия была своего рода – наподобие той, которую остановил когда-то приятель Кавалерова по моргу, Щекочихин. Вот именно! Одну остановил, другую – вызвал.

Странно: Кавалеров как бы и не удивился, обнаружив в газете портрет своего знакомца с броской подписью: «Доктор Щекочихин – спаситель и душегуб». Да, Щекочихин и оказался тем маньяком, который несколько лет держал Магадан в страхе. Врач-убийца, злодей, дьявол, монстр… Как его только ни называли! За головы хватались: те же руки, что исцеляли, сверхжестоко лишали жизни!..

Это Кавалерову кое-что напомнило. Газетную статеечку под заголовком «Врач-убийца». Старую такую статеечку – образца 1952 года. Из прошлой, а может, и позапрошлой жизни. Вспоминал ее, вспоминал ту жизнь – и не мог ужасаться поступкам Щекочихина, не мог его судить!

Кавалеров не знал, конечно, как отвечал Щекочихин на вопросы следователей: что, мол, вас заставило, как вы могли, и все такое. Он-то знал – или думал, будто знал. Души тех детей, которые кричали, и плакали, и реяли над Щекочихиным, будто едва оперившиеся птенчики над разоренным гнездом, требовали от него пищи. Требовали жертв… Не зря он потом перестал заглушать крики мертвых. Наверное, привык наслаждаться ими. «Подпитывался» – как там, в Долине смерти. И хотел слышать еще, еще… А потом ему стало мало мертвых голосов – захотелось слышать и живые. Живые крики боли… Жестокость и кровь – они ведь слаще и приманчивей любого наркотика. Этому Кавалерова научил Щекочихин – и тот был «чудовищу-маньяку», «врачу-убийце» благодарен, что ли, за это.

И еще было, за что вспоминать Щекочихина. Теперь Кавалеров знал, что нет ничего ужаснее, чем смотреть на труп своего ребенка и видеть его рот, полный окровавленного крика.

* * *

Когда Бузмакин покинул наконец витрину, Альбина со вздохом облегчения подумала, что судьба ее, пожалуй, все-таки хранит. И украдкой, тая улыбку, глянула сквозь стекло, стараясь разглядеть того, чей облик на сегодняшний вечер приняла эта самая судьба: крепкого широкоплечего мужчину лет тридцати, широкобрового, темноглазого. В его лице было что-то по-восточному загадочное, но он не кавказец, это точно. Кавказцев Альбина не любила – а кто их любит, кроме правозащитников? Торчат вечно перед витриной, пялятся, похотливо лыбясь, а то движения неприличные делают, будто прямо вот сейчас приспичило им женщину, а взять ее негде, так что приходится обходиться собственными ресурсами.

Нет, это был не кавказец. Может быть, татарин? А может, просто, как почти у всех русских, столько в крови намешано, что и не определишь, от кого, какого предка достались эти сошедшиеся на переносице брови и нос с горбинкой.

Сама себе не отдавая в этом отчета, она поглядывала сквозь стекло все откровеннее.

– Альбина, как мужик-то на тебя пялится, вон, все глаза уже проглядел, бедолага, ну повернись к нему! – где-то с час назад сказала Катюшка Калинина, изображавшая в отделе офисной мебели бизнес-вумен, диктующую секретарше какой-то бесконечный приказ.

С чего так заколотилось вдруг сердце? Альбина мгновенно выскочила из роли усердной пишбарышни и обернулась с совершенно непристойным любопытством. Тревожным взором обшарила все обозримое пространство.

Слава богу, это не он! Не тот… Почему, интересно, Альбина с затаенным ужасом ожидала появления перед витриной ночного гостя в белом халате, она и сама не могла бы объяснить. Но отчего-то не сомневалась, что их пути еще пересекутся. Все тело, все существо ее было сегодня наполнено предчувствием чего-то недоброго, тягостным ожиданием какой-то подлости от судьбы. Не Бузмакин ли что-нибудь задумал? Не выговор ли готовит? Шеф всегда праф-ф, а кроме того, к Альбине всегда есть за что прицепиться… Или кошелек потеряет. Или с тетей Галей в очередной раз повздорит. Вернее, тетя Галя – с ней… Но больше всего Альбина боялась вновь встретиться с тем человеком, услышать его вкрадчивый, настойчивый шепот. Не было никаких причин для этого страха, незнакомец ее вряд ли разглядел там, в палате, она твердила себе это опять и опять, но страх не уходил. Так боишься неосвещенного двора со сгустками тьмы возле подъездов. Так боишься неуклонно возвращающегося кошмара. Так боишься странного ночного скрипа или шороха в квартире, где никого нет, кроме тебя… Не можешь объяснить, почему, а все-таки страшно до крика!

И по сравнению с тем загадочным, слабо освещенным профилем – даже в пряди, упавшей на лоб, было нечто зловещее! – лицо парня с широкими бровями и темными глазами показалось ей удивительно симпатичным и располагающим. Альбина с некоторым трудом заставила себя вернуться к перебору клавиш компьютера, впервые пожалев, что мебель в витрине переставили и теперь приходится сидеть к улице спиной. А с утра-то как этому радовалась, вспоминая свое сонное, осунувшееся лицо!

Катюшка понимающе кивнула и, поправив на переносице очки, которые совершенно изменяли ее забавное, легкомысленное личико субретки на хищно-уверенное лицо деловой женщины, раскрыла громоздкую синюю папку и принялась диктовать Альбине. Диктовала все подряд. Кулинарные рецепты и косметические советы, статейки из «простеньких» газетенок. При этом она постоянно была, что называется, в роли: то заглядывала Альбине через плечо, словно проверяя, не написала ли затюканная секретарша корову через «а», то озабоченно черкала в своей папке, то задумчиво прохаживалась в витрине, демонстрируя бесценный, хоть и совсем простенький костюмчик от Гальерри и ножки «made in Russia», которые вполне могли быть включены в список национального достояния страны.

На сей раз она читала статейку, разоблачающую или восхваляющую национального мага Кашпировского.

– Чушь какая! – Захлопнув папку, Катюшка с брезгливым видом уставилась на экран, словно собственный доклад, отчет или что там она насочиняла, ее совершенно не устраивал. – В жизни не поверю, чтобы голос… какое-то слово… Чтоб из-за этого с ума сойти, вообразить невесть что, забыть, кто ты есть… Из-за какого-то слова! Подумаешь, велика магия: «Будь здорова!» – и она здорова. Очень просто так лечить: «Не пить! Не курить! Похудеть! Спать!»

«Спать!» – резко, на выдохе шепнул кто-то рядом с Альбиной, и она чуть не ахнула, вспоминая ночные приключения. Нет, напрасно Катюшка не верит в силу слова!

Вдруг нестерпимо захотелось кому-то рассказать о том, что было ночью. И давно надо было это сделать, тогда все беспричинные страхи сразу рассеялись бы. Говорят ведь, что даже дурные пророческие сны не сбываются, если их сразу кому-нибудь рассказать.

– А вот и зря ты не веришь! – оживленно повернулась Альбина к Катюшке – и взгляд ее скользнул по лицу парня, подошедшего почти вплотную к витрине.

Альбина осеклась, и впрямь ощутив этот взгляд как прикосновение. Даже щека загорелась, будто от пощечины, а может, и от поцелуя.

Она беспомощно уставилась в миндалевидные ласковые глаза, начисто позабыв, о чем собиралась рассказать Катюшке, и в эту минуту послышался голос, от которого у Альбины затряслись поджилки:

– Не говорил ли я вам, барышни, что в витрине не следует допускать резких движений? Надо двигаться мягко, подчеркнуто женственно!

И Бузмакин, грациозно ступая с носка на пятку, будто балетный танцор, возник в витрине, являя взорам зрителей костюмчик от самого настоящего Версаче – подарок фирмы-хозяйки универмага.

«Много ты понимаешь в женственности!» – усмехнулась Альбина. Девушки-манекены Бузмакина не выносили, и вовсе не потому, что он позволял себе лишнее, хотя бы в виде намеков. В том-то и дело, что Бузмакин женщинами вообще не интересовался и, будь его воля, вообще ликвидировал бы их как класс, а детей (исключительно мужского пола, причем всех, как один, этаких кучерявеньких блондинчиков-херувимчиков) выводил бы только в колбах, минуя младенческий возраст, а сразу выдавая готовый продукт от пятнадцати до двадцати пяти лет. Именно Бузмакин ратовал за сокращение количества девушек в штате манекенов. Будь опять-таки его власть, он их всех повыгнал бы и нанял голубоглазых юнцов. И даже на месте секретарши Альбины сидел бы сейчас какой-нибудь сладенький птенчик, бесстыдно выставив из-под стола кривые волосатые ноги.

За то, что в витрине офисной мебели работали только девушки, следовало благодарить менеджера первого этажа Людмилу Викторовну. Обладая совершенно противоположной боевой раскраской, чем Бузмакин, она активно внедряла девушек куда только могла, и хотя предпочитала ярких итальянистых брюнеток, вроде Катюшки, могла понять, что скромняги-шатенки (вроде Альбины) создают приятный для глаз клиентов контраст.

Голубой Бузмакин и розовая Людмила Викторовна вели между собой непрекращающиеся боевые действия, в которых победа шаталась, будто непристойная женщина, из стороны в сторону. Сейчас она как раз льстиво прильнула к Бузмакину, и тот спешил воспользоваться недолгим перевесом сил.

Даже не нужно особенно напрягаться, представляя, какими были бы последствия, застань Бузмакин Альбину и Катюшку в оживленной, личной беседе. По витрине расхаживал бы с важным видом очередной бузмаковский кадр, другой кривлялся бы за компьютером, ну а Катюшке с Альбиной пришлось бы забыть наезженную дорожку на Кутузовский.

Однако в данном случае Бузмакин не смог найти состава преступления. А за «неженственное движение» не уволят даже при том гомосексуальном беспределе, который царил в универмаге. Так что придется Бузмакину еще поклацать зубами, поджидая своего часа, чтобы вцепиться в Альбину и перегрызть ей горло. А кого надо за это благодарить, кроме судьбы? Того любопытного парня, так и прилипшего к витрине, его настойчивый взгляд!

– Живы, вроде? – почти не шевеля губами, пробормотала Катюшка, когда голубой нимб, реявший над Бузмакиным, слетел с витрины.

– Живы, кажись, – так же конспиративно ответила Альбина.

– Ну, коли так, давай взбодримся!

«Секретарша» выбралась из-за стола и походкой послушной девочки направилась за кофе для начальницы и для себя.

Это им разрешалось, потому что кофеваркам, соковаркам и автоматам горячей пищи тоже требовалась реклама, и Бузмакин не нашел ничего лучшего, как забабахать их в отдел офисной мебели. Может быть, это была тщательно продуманная диверсия? В смысле, зловредный менеджер вполне мог надеяться, что барышни, то и дело прикладываясь к синтетическим супчикам, сдобренным всякими калорийными пищевыми добавками, постепенно растолстеют и потеряют форму?

Ну что ж, основания для такой вот голубой, не побоюсь этого слова, мечты у Бузмакина были. Катюшка с Альбиной рекламировали автомат горячей пищи с превеликой охотой. Супчики были отменно вкусны. А кофе – так себе, средней паршивости. Поэтому Альбина нацедила для кофеманки Катюшки дымящейся коричневой жидкости, а для себя – грибного супу, жалея сейчас только об одном: не может она угостить этой вкуснятиной того парня, который упрямо топчется за окном. Замерз небось!

И… интересно, скоро ли уйдет?

Он не ушел. Однако, когда универмаг закрылся, Альбина его больше не видела. Сразу стало скучно, настроение рухнуло, будто карточный домик. И главное, уйти нельзя, надо торчать, как дуре, на этой дурацкой витрине! Еще хорошо, что сейчас зима, манекены работают всего на час дольше, чем весь универмаг, а летом пришлось бы кривляться дотемна!

Катюшка мигом заметила ее состояние и прилипла к стеклу.

– Ого, – присвистнула, вглядываясь в темноту, – наш-то друг, оказывается, не из слабонервных! Похоже, он крепко клюнул на живца! – Катюшка хихикнула, довольная своим каламбуром. – В смысле, на живого манекена. В смысле, на тебя, Альбуся!

Вообще-то Альбина терпеть не могла, когда Катюшка так ее называла: бабуся какая-то, но сейчас она даже забыла огорчиться по поводу несчастья носить такое имя, от которого невозможно образовать нормальную уменьшительную форму.

– Ты имеешь в виду… – шепнула нерешительно.

– Да, да! – кивнула Катюшка, упругой походкой возвращаясь к рабочему столу. – Он сел в очень недурственный «фордик» и по-прежнему не сводит глаз с витрины. Иначе говоря, с тебя.

– А может, с тебя? – усомнилась суеверная Альбина, однако Катюшка со знанием дела покачала головой:

– Вот увидишь!

И Альбина в самом деле увидела: когда истек этот бесконечный час и они с Катюшкой вышли на улицу, нарочно решив обойти универмаг не дворами, как всегда, а с фасада, именно рядом с ней распахнулась дверца молочно-белого «Форда», именно на нее глянули ласковые карие глаза, именно ей было негромко сказано:

– Привет… Можно тебя подвезти?

Альбина растерялась. Его голос из теплой полутьмы салона звучал странно-интимно. Она не была избалована такими приглашениями, такими голосами… И до сих пор еще ныло на самом дне души воспоминание о том, как ее «подвезли» несколько лет назад. Тогда Альбина совсем недавно приехала в Москву и стояла на обочине дороги, поджидая тетю Галю, которая собиралась сходить с племянницей в милицию и оформить временную прописку. Наклонилась, дурочка-провинциалка, к открывшейся дверце «Волги», которая вдруг остановилась рядом. Два парня с невинным видом спрашивали, как проехать к какому-то там заводу, а Альбина попыталась их уверить, что завод этот вовсе не на Щелковской, а на Пресне.

Она и ахнуть не успела, как грубые руки втянули ее в машину – и та понеслась по шоссе под хохот довольнехоньких парней.

– Вы что, вы что? – бестолково закричала она и умолкла, увидев у самой своей щеки кривое лезвие ножа.

– Не шуми, – поморщился рыжий, сидевший рядом с Альбиной, и приобнял ее за плечи. – А то уйдешь вся полосатая. Кому это надо? Лучше ложись по-быстрому, ну?

Альбина от страха впала в какой-то полуобморочный ступор. Голос пропал, а нож, маячивший около щеки, отбивал малейшую попытку сопротивления.

«Перережут горло и выбросят на дорогу!» – эта мысль окончательно парализовала ее сознание и тело.

Не сводя глаз с ножа, она опрокинулась на сиденье, неумело растопырила колени.

– Что, любишь, когда тебя раздевают? – хмыкнул парень, отдавая нож приятелю, который перегнулся с переднего сиденья, внимательно наблюдая за происходящим. – А ну, закинь ногу на спинку! – И грубо рванул на Альбине трусики.

Легонькая хлопковая одежка распалась на два белых треугольничка. Помахав ими в воздухе, парень брезгливо искривил свое веснушчатое лицо и отбросил жалкие тряпочки.

«Как же я пойду без них?» – ужаснулась Альбина, а потом все тело ее пронзила боль. Она едва успела зажать рот ладонью и проглотить крик.

– Черт!.. – обиженно воскликнул рыжий, неуклюже привскакивая на колени и принимаясь отирать себя обрывками трусиков. – Да она целка оказалась!

– Повезло тебе, – меланхолически отозвался водитель. – В наше-то время… это не каждому так повезет!

– Блин! Да на хрен мне такое везение! – чуть не со слезами возопил насильник. – Я вон джинсы испачкал кровищей!

– Ну, без крови такие дела не делаются, – философски заметил водитель. – А штаны снять надо было, в штанах кто трахается?

– Хорошо, хоть «молнию» расстегнуть не забыл! – хохотал-заливался темноголовый, стриженный под нуль сидевший рядом с водителем. – Ой, не могу, держите меня четверо! Чтоб в Москве… посреди дороги… целку подобрать?! Ну, Толик, это только тебе так повезти могло!

– Чего регочешь, козел? – дрожащим голосом огрызнулся рыжий Толик, пихая Альбину так, что она почти скатилась с сиденья и замерла в нелепой позе, трясущимися руками пытаясь одернуть платье. – Кто же знал, что на обочине девочка стоять будет? И юбчонка на ней вся прозрачная была, я думал…

– Эй вы, ублюдки! – возопил вдруг водитель, придерживая руль одной рукой и полуооборачиваясь назад. – Хотите сказать, чехлы мне изгадили? Ну, увижу хоть одно пятнышко…

– Ты лучше на дорогу смотри, – предостерег бритый. – Не хватало еще из-за твоих чехлов врубиться тут!

Альбина осмелилась шевельнуться, встала на четвереньки – вдруг увидела около самого лица ручку на дверце. Не раздумывая, вцепилась в нее, нажала, метнулась всем телом вперед.

Что-то жестко чиркнуло по локтям, по коленям. Все гудело вокруг.

Свист, визг тормозов, хохот…

– Дура, задницу прикрой! – заорал кто-то хохочущим голосом.

В глазах мигала красная мгла. Альбина слепо ползла вперед, пока не уткнулась лицом во что-то мягкое, пыльно-прохладное.

Зелень… трава газона!

На четвереньках, с неожиданным проворством ринулась к темной разлапистой массе, маячившей впереди. Вломилась в нее, дрожащими руками отводя от лица какие-то хлесткие прутья. Да это же ветки. Ветки кустарника!

Тупо, упорно забивалась она в самую гущу неожиданного укрытия. Сжалась в комок, с трудом восстанавливая дыхание.

Вдруг, суматошно вскинувшись, выглянула.

Мимо изредка проносились по шоссе машины. У обочины пусто! Серая «Волга» исчезла!

Альбина опять нырнула в спасительную зеленую тень. И сразу колени и локти загорелись огнем. Конечно, все до мяса содрано. Сукровица наплывает на забитые грязью ссадины. И ползут по бедрам, внутри, ручейки крови…

Чуть не час отлеживалась тогда в кустах Альбина, будто раненое животное, боясь выйти – и собираясь с силами сделать это. Почему-то не было слез – ее изредка били сухие, мучительные рыдания, да и их она принуждена была глушить, смертельно боясь, что даже здесь, в этом пустынном месте, их может кто-то услышать… кто-то может узнать о том, что с ней случилось.

Никто не должен узнать! Наверное, Альбина дала себе эту клятву еще в тот кошмарный миг, когда чужая плоть порвала тайные глубины ее тела.

Никто! Никакая милиция, врач, тетя Галя… тем более мать. Эти двое потом всю жизнь будут попрекать, изведут намеками, в петлю загонят. Никто и никогда не узнает! Мелькнула пугающая мысль о возможной беременности, но Альбина только досадливо передернула плечами. Даже при своей просто-таки детсадовской неопытности она понимала: рыжий Толик не довел дело до конца.

Решено. Она промолчит. Но как уничтожить следы того, что с ней сделали?

Что-то стягивало левое запястье, больно давило. Альбина устало повела глазами – и ахнула, увидев свою сумочку, которая каким-то немыслимым образом не потерялась. Впрочем, чего же здесь немыслимого? Зная свою патологическую забывчивость и растеряйство, Альбина привыкла обвивать ремешок сумки вокруг руки. Не очень красиво, зато надежно.

Даже слезы на глазах от радости выступили. Альбина открыла тугую «молнию» – какое счастье, что она такая тугая! – и, как на чудо, уставилась на скомканный носовой платок. Была бы еще вода…

Воду она вскоре нашла – нюхом, не иначе, будто и впрямь обрела на время особое животное чутье. Нашла лужу – большую, чуть зацветшую. Плюнув на санитарию и гигиену, обмыла тухловатой водой свои раны. Даже если завтра начнется заражение крови, это будет завтра, а значит, не важно. Главное, чтобы сегодня тетя Галя ничего не заподозрила!

Убедившись, что ни на платье, ни на коже нет следов крови (кроме ссадин, конечно, но это ладно, нетрудно соврать), Альбина с трепетом открыла кошелек. Самое главное – раздобыть новые трусики: у тети Гали глаз как рентген. Если не найдется на них денег, можно сразу вешаться. Хотя… как же повеситься на кустах? Для этого нужно как минимум дерево, а ни одного не видно в обозримом пространстве. Можно, конечно, поискать…

К счастью, искать не пришлось: кошелек не был пуст. Альбина с новым приступом слез возблагодарила судьбу, а та, словно раскаявшись, принялась старательно заглаживать содеянное: в первом же доме, до которого через полчаса добрела Альбина, оказалась «Галантерея», а в ней – отдел женского белья, а в нем – точно такие же трусики, как бывшие у нее прежде. И завезти ее, оказывается, серая «Волга» далеко не успела: Альбина уже через час добралась до дома.

Правда, как ни молила она судьбу, чтобы тети Гали в квартире не было, на такой подвиг оказались не способны даже высшие силы. Но все-таки они сделали, что могли: тетка встретила ее до того озабоченная какими-то своими проблемами, что даже не обратила внимания на разбитые Альбинины коленки. Рассеянно открыла дверь, рассеянно буркнула:

– Где ты шляешься, интересно знать? Лучше бы ужин приготовила! – и скрылась в большой комнате, откуда тотчас донеслась оживленная скороговорка: к тете Гале пришла соседка.

Альбина сообразила, что тетушка, скорее всего, начисто забыла о том, что они договаривались встретиться и пойти в милицию. И слава богу! Не то нудная выволочка затянулась бы до ночи… нет, до двадцати сорока: сегодня как раз «Санта-Барбара», любимый тетушкин сериал!

Не чуя под собой ног, Альбина прокралась в ванную и еще раз, уже по-настоящему, вымылась. Под душем ее опять начало трясти, а когда вернулась к себе в комнату и погляделась в зеркало, увидела, что глаза распухли и покраснели. Наверное, она все-таки плакала, стоя под душем, но милосердная вода смывала слезы. Если бы она могла и воспоминания смыть!..

Их смыло, вернее, стерло время. Да и сама Альбина так старалась забыть! Запрещала себе даже думать об этом! А теперь вдруг воспоминания всплыли… нашли время, нечего сказать!

А между тем они с Катюшкой уже сидели в машине. Альбина даже не заметила, как это произошло. «Форд» двигался плавно и стремительно, несмотря на то, что водителя вовсю отвлекала разговорами Катюшка. Да-да! Она устроилась впереди, а Альбина в одиночестве – сзади.

Кого же он все-таки ждал, этот парень? Сомнения опять вернулись, и настроение, конечно, испортилось.

«Прекрати, – попыталась пристыдить себя Альбина, – да разве можно чувствовать себя счастливой или несчастливой только из-за того, посмотрел или не посмотрел на тебя совершенно незнакомый человек? Может быть, я его больше никогда не увижу».

Стало еще тоскливее. Это все из-за того, что Альбина слишком одинока. И она так была напугана тем давнишним случаем, что не только внешне, но и внутренне сторонилась мужчин. Видимо, они чуяли это глубинное отторжение, и сами старались держаться от нее подальше.

Катюшка совсем другая! Она со счета собьется, попроси ее перечислить всех ухажеров. Иной раз она очаровывала мужчин просто для того, чтобы убедиться в своей неотразимости. Вот и сейчас, кажется, готова пришпилить в свою коллекцию еще один экспонат. Но зачем тогда было убеждать Альбину, будто незнакомец торчит перед витриной только ради нее?!

– Ты слышишь, Алёк? – обернулась в это время Катюшка, сверкая антрацитовыми глазищами. – Мы решили, что Наиль подвезет сначала меня, а потом тебя.

Нате вам! Они уже познакомились! Наиль… странное имя. Наверное, татарское. Звучит мягко, но как-то… затаенно. Если бы Альбина сочиняла сказки, она назвала бы так какого-нибудь злого демона.

Глупости. Очень милое имя. Тем более что Катюшка сойдет с дистанции еще в Измайлове.

Путь до Измайлова показался Альбине особенно долог, но когда Катюшка наконец вышла, на прощание скорчив Альбине поощрительную гримасу и сладко улыбнувшись Наилю, в автомобиле воцарилась неловкая тишина.

В стотысячный, наверное, раз Альбина позавидовала Катюшкиной легкости в общении с людьми. Она не сомневается в том, что каждый ее взгляд, каждое движение восхитительны, а каждое слово – интересно. Альбина же, еще до того, как рот откроет, убеждена, что собеседнику с ней будет скучно. Как правило, результат бывал именно таков… а может быть, она сама себя заранее на это настраивает?

Вот и сейчас. Нет, чтобы мило болтать, перепархивая от глупости к глупости, подобно Катюшке, – сидит букой! Он тоже хорош, конечно: мог бы обернуться, поговорить с девушкой, если уж предложил подвезти. Или жалеет, что предложил? Печалится об упорхнувшей Катюшке? Нет, молчание становится просто неприличным!

– Наиль – это…

– Алёк – это…

Они заговорили разом – разом осеклись и засмеялись.

– Говорите, говорите!

– Нет, вы.

– Алёк – это значит, Алла? Или Алина?

– Альбина.

– О, как красиво! Никогда не встречал девушки с таким именем! А что оно означает?

– Белая.

– Белая… – повторил Наиль. – Чистая. Скромная…

– Нет, просто – белая, – смутилась Альбина этому более чем смелому синонимическому ряду. Скорее, если уж на то пошло, бесцветная!

Ну вот, опять она сама себя топчет. Крепко же вбиты в голову уроки мамани и тетушки!

– Вы такая тихая, молчаливая, – проговорил Наиль, полуобернувшись к ней и искоса поглядывая на дорогу. – Я даже не ожидал. Думал, что все девушки-манекенщицы смелые, острые на язык, вроде вашей подружки. Как только вы решились, с вашим-то характером, целыми днями выставлять себя на всеобщее обозрение?

Альбина несколько опешила, уловив в его голосе нотки явного неодобрения. Хотя да – у них-то, у мусульман, небось до сих пор такая работа женщины считается неприличной.

– Это, собственно, не моя была инициатива, – пробормотала растерянно. – Тетя через какую-то знакомую устроила. Конечно, в отделе дамского белья, например, – там совсем другая работа. А здесь у меня очень скромная роль. И я ведь не просто так за компьютером сижу. Это сегодня мы с Катюшкой дурачились, а чаще приходится для магазина какие-то документы набирать, отчеты, всякое такое. Да и вообще – меня ведь практически не разглядишь среди всей это офисной мебели…

– Но я ведь разглядел, – справедливо заметил Наиль и снова отвернулся к рулю.

Альбина с досадой смотрела на скользкую дорогу. До чего же некстати этот гололед! Требует всего внимания водителя, а они только что так замечательно разговорились.

– Вам, собственно, куда? – спросил Наиль, когда промелькнул перекресток с бурлящими выходами из метро и ярко освещенной коробкой Щелковского автовокзала.

– О, еще далеко, – виновато сказала Альбина. – Улица Красноярская. Это почти у кольцевой… Впрочем, отсюда чуть ли не все автобусы к нам идут, так что, если вы спешите, я могу са…

Наиль фыркнул так насмешливо, что Альбина подавилась словечком «сама».

Итак, он решил доставить ее домой! А потом? Наверное, логично будет пригласить его, но там ведь тетя Галя, а она чужих не переносит. Еще когда Альбина только переселилась к тетушке, было выдвинуто основное условие совместного проживания: «Мужиков не водить!» Альбина его исполняла свято. В этой связи отвратительным фарисейством казались ей тетушкины причитания: мол, до чего скучно и бесцветно живет племянница, никого не может себе завести… Заведешь тут, пожалуй!

Конечно, можно рискнуть и пригласить Наиля. Нет, лучше не рисковать. Если он хоть раз нарвется на теткину пилораму, как называла Альбина приступы нравоучительного занудства, то постарается как можно скорее забыть и саму Альбину, и дорогу на улицу Красноярскую.

Хорошо, если бы они просто поболтали в машине, а потом Наиль назначил Альбине свидание на завтра. Хотя что особенно назначать? И завтра, и послезавтра, и так далее она будет пылиться в своей витрине. Найти ее очень просто. И освобождается только в девять вечера, через час после закрытия универмага. Вот в чем секрет того, что текучка кадров среди манекенов ужасная: работают с девяти до девяти (а летом до одиннадцати) без выходных, за опоздание увольняют сразу, а если прогул – даже за расчетом можешь не приходить. То есть, если Наиль захочет еще пообщаться с Альбиной, им останутся только несколько вечерних часов. Ну и ночи, конечно, если уж на то пошло…

Альбину передернуло от отвращения ко всему тому, что крылось для нее в этом интимном понятии.

– Замерзли? – послышался дружелюбный голос Наиля.

Ого! Машина-то уже стоит на улице Красноярской – причем именно возле того дома, в котором живет Альбина. Как он угадал, интересно?

– Пойдемте, – сказал Наиль. – Я вас провожу.

– Да у меня там тетя… – обмирая от стыда, пробормотала Альбина. – Она… вы понимаете… – Я не напрашиваюсь к вам в гости, – сказал с улыбкой Наиль, – пока сами не позовете. Просто в наше время в подъездах такие страхи творятся, что девушке лучше не рисковать и не ходить так поздно домой.

– Да, ну я ведь хожу каждый вечер – и ничего.

– Больше не будете! – сказал Наиль с таким подчеркнуто грозным видом, что Альбина невольно расхохоталась и с легким сердцем выпорхнула из машины.

«Больше не будете!» Это что, намек? Она не будет ходить одна, потому что у нее завелся провожатый? Наверное, наверное!

– Ну вот, – озабоченно буркнул Наиль, когда они вступили в пропахшую интенсивной кошачьей жизнью темноту. – Я так и знал! Лифт не работает, конечно? Альбина хихикнула в знак согласия, тяжело опираясь на его руку. Было так невыразимо приятно чувствовать его рядом, так тепло на сердце!

«Если он сейчас меня поцелует, я… я не оттолкну его», – подумала, чувствуя, как замирает в радостном ожидании сердце.

Боже ты мой! Ей уже двадцать пять, а она даже ни с кем еще не целовалась, не считая тех дураков-одноклассников, с которыми играла когда-то в «бутылочку». В девятом, что ли, классе? Или в десятом? Да и разве это были поцелуи!

Она вспомнила темные, красивые губы Наиля, обрамленные подковкой усов, и споткнулась.

– Осторожнее!

Показалось, или он крепче прижал к себе ее руку?..

Чем выше поднимались, тем реже Альбине удавалось споткнуться: мрак рассеивался. И лестничная площадка четвертого этажа была воистину лучом света в темном царстве: лампочка горела только здесь.

– Ну, – сказала Альбина, – вот я и дома. Квартира шестнадцать.

Наиль так внимательно оглядел дверь под названным номером, словно решал: менять на ней обивку или не стоит. Менять, безусловно, стоило, и уже давно, однако не за этим же он, в самом деле, сюда шел!

Надежды на поцелуй растаяли при свете, как призраки от молитвы. Наиль ни слова не сказал о новой встрече. И даже сейчас, когда Альбина вот-вот уйдет, он молчит! А может, как раз и хочет, чтобы ушла скорее?

Альбина исподтишка взглянула на темно-вишневые губы, на длинные ресницы – как у девушки… И так же по-девичьи скромно потупленные. Нет, в самом деле, не Альбине же спрашивать первой: «Мы увидимся завтра?»

Наверху хлопнула дверь, заскрежетал в замке ключ, торопливо зашлепали по ступенькам тапочки.

Альбину точно кипятком ошпарило! Резко отвернулась, воткнула палец в кнопку звонка. Теперь ей хотелось, чтобы Наиль ушел как можно скорее. Какую-то соседку несет нелегкая: теперь тетя Галя непременно узнает, что Альбина «отиралась» в подъезде с каким-то парнем, да еще и с «черным». И еще неизвестно, какой синонимический ряд будет выстроен! Как минимум, отиралась-обжималась… ну и так далее.

– Вы к кому? – послышался настороженный голос. – Ко мне, что ли? Альбина удивленно оглянулась.

Тетя Галя! Тетя Галя в халате и тапочках спускается на площадку, опасливо озирая Наиля.

– Привет, – пролепетала Альбина. – Ты откуда? В гости ходила? Но ведь Надежда Ильинична уехала вчера…

– Она мне ключи оставила цветы поливать, ты что, забыла? – недовольно буркнула тетя Галя. – У нас гости?

Радушное выражение ее лица заставило бы обратиться в бегство даже каменного идола с острова Пасхи – если правда, будто они умеют передвигаться.

– Не беспокойтесь, – приветливо сказал Наиль. – Я только проводил Альбину, а теперь ухожу. Всего хорошего, спокойной ночи.

Мелькнула белозубая улыбка, застучали по ступенькам каблуки.

Тетя Галя проводила его взглядом, в котором читалось нескрываемое облегчение, и повернулась к Альбине:

– Кавалер, что ли? На вокзале подобрала? Другого не нашлось во всей Москве?

– Нет, это… знакомый Катюшкин. Они меня подвезли, ну, и он просто проводил: в подъезде темно.

– И что? Боялась заблудиться? Я же тебе сказала, чтоб не водила в дом кого попало!

От раздражения тетя Галя даже не могла попасть ключом в скважину.

Альбина почувствовала, как в глазах предательски защипало. Ох, ну до каких же пор она будет заливаться слезами от всякого недоброго слова?! Только бы тетя Галя не заметила.

– Я и не вожу, – шепнула, пытаясь скрыть дрожь голоса. – Говорю же: это Катюшкин знакомый, она… она его в машине ждет. А меня он проводил просто из любезности, тут ничего такого, ты зря подумала…

– Знаем мы таких любезных! – Тетя Галя наконец-то отомкнула дверь. – И скажи на милость, почему это у Катюшки твоей каждый день новый парень, а ты за столько лет никого подцепить не можешь? Что, решила до гроба с тетушкой вековать? Ни себе, ни людям! А я ведь тоже еще… – Тетя Галя поперхнулась с возмущенным подвизгом. – Никого в дом даже пригласить не могу из-за тебя!

Альбина молчком снимала ботинки и шубейку. Серенький китайский козлик показался облезлым как никогда. Вспомнился Катюшкин свингер из греческого каракуля, брючный костюм, не больно-то уступающий тому шику, который она демонстрировала в витрине. Альбина же старается переодеться в витринное обмундирование украдкой, чтобы никто не разглядел ее самовязанных свитерков и джинсов, в которых сначала «выросла вся Америка», а уже потом они попали на сэконд-хэндовскую свалку в России. Чего ж удивляться, если Наиля охладило превращение бабочки в гусеницу? Наверное, в витрине она и правда чем-то поразила его взор, но при ближайшем рассмотрении… особенно по сравнению с Катюшкой… То-то он сбежал быстрее лани!

Альбина прижалась лбом к косяку.

Беда ведь даже не в том, что Наиль смылся. Если совсем честно, не настолько уж он ей и понравился. Хуже другое! Она так измучилась от вечной своей затурканности, что готова завести роман буквально с первым встречным парнем – просто из благодарности за то, что на нее обратили наконец внимание!

– Лизочек? – зазвенел в комнате оживленный голос. – Слушай, у вас на фирме нет хорошего слесаря? Да нет, не сантехника, а из тех, кто сложные замки вставляет. И чтобы у него был такой резак… знаешь, для очень тонкой работы. Да… надо сменить замок, давно надо, вот я и решила.

Альбина слабо качнула головой. Спятила тетя Галя, что ли? Неужели это из-за Наиля ее так разбирает?!

Ладно, лучше не слушать всю эту чепуху. Сейчас под душ, потом спать. Чем скорее уснешь, тем скорее канут в прошлое все беды сегодняшнего дня. А завтра… кто его знает, что будет завтра! Вполне может статься, что глянет завтра Альбина сквозь витрину – и увидит на улице знакомую широкоплечую фигуру на фоне белого «Форда».

Что она виртуозно научилась в жизни делать, так это успокаивать себя несбыточными мечтами!

Альбина шагнула по коридору – и вздрогнула, когда за спиной закурлыкал звонок.

Она была совсем рядом с дверью, но все-таки тетя Галя, только что болтавшая по телефону в дальней комнате, оказалась у двери быстрее.

– Я сама открою!

Сноровисто завертела все ручки большого, сложного, дорогого замка, который ей вдруг вздумалось, непонятно зачем, заменять.

«Ждет она кого-то, что ли?» – удивилась Альбина.

Тетя Галя славилась своей недоверчивой дотошностью и обычно выпытывала у незнакомых визитеров не только все подробности их занятий, но и родословную чуть не до седьмого колена, прежде чем решалась открыть дверь и впустить Мосгаз, техника из домоуправления, электрика, лифтера, агитатора за нового кандидата в президенты и т.д. и т.п. А теперь даже не спрашивает, кто там!

Дверь приотворилась на длину цепочки, и Альбина так и ахнула, увидев Наиля.

– Вечер добрый, – сказал он со своей серьезной улыбкой. – Извините за вторжение, но у меня в машине кто-то оставил вот это. Не ваше?

Он помахал женской перчаткой.

– Мое! – воскликнула Альбина, испытав мгновенный приступ ужаса от того, что едва не лишилась одной из немногих своих по-настоящему хороших и дорогих вещей, а вслед за этим – восторг, что перчатка нашлась, что Наиль не поленился зайти, вернуть… Пожалуй, главное было именно это: что он пришел!

– Ой, спасибо вам!..

– Да, спасибо, – сдержанно (хорошо, что не воинственно!) изрекла тетя Галя. – Давайте ее сюда.

Она протянула руку поверх цепочки, однако Наиль спрятал перчатку за спину.

– Извините, – сказал с подкупающей задушевностью, – мне надо Альбине еще кое-что передать. Два слова буквально.

Тетя Галя хмуро оглянулась. Альбине даже показалось, будто она сейчас без разговоров захлопнет дверь. Но, пробормотав что-то невнятное, тетушка медленно сняла цепочку – и в тот же миг Альбина задохнулась и ослепла на миг. Какая-то тяжесть с силой ударилась в ее тело, отшвырнула к стене и сбила с ног.

Тяжесть всхлипывала и визжала. Альбина с трудом проморгалась – и увидела, что это тетя Галя. И еще некоторое время потребовалось ей, чтобы понять: их обеих швырнул к стене удар Наиля.

* * *

Вся деревня вышла из хижин. Но, как и всегда, мужчины стояли по одну сторону, а женщины – по другую.

Герман чуть скосил глаза влево и перехватил насмешливый взгляд Алесана. Ну да, конечно: только они двое удостоились чести стоять на женской стороне. Вождь племени и его высокий гость. Однако даже и от них женщины отошли на несколько шагов, так что оба как бы стояли между двух миров. Даже вчерашние жены обоих держались с холодноватым, отстраненным видом девушек-недотрог. Впрочем, Герман уже успел привыкнуть, что здесь женщины не ластятся наутро, предоставляя эту привилегию своим ночным мужьям.

По рядам пронесся громкий вздох: появилась сегодняшняя дукуни. Колдунья, ведьма, шаманка, жрица – как угодно. На голове высился зеленый тюрбан – знак, что она поддерживает постоянную связь с миром духов. Тюрбан являлся, можно сказать, единственной одеждой дукуни, не считая чисто символической опояски из хвостов священных зебр. Однако по местным понятиям считалось, что на ней слишком много одежды.

Дукуни вытянула правую руку и повела вдоль шеренги мужчин, начиная с Алесана. Глаза ее были закрыты, ни на кого конкретно она не указывала, однако Герман всем телом ловил слабый, отдаленный голос, выкрикнувший шесть имен. При этом он ощутил странную смесь облегчения и разочарования, оттого что выбор не пал на него.

Вперед вышли шесть молодых людей. Никого из них Герман не узнавал: лица и тела были раскрашены. Только они с Алесаном оказались сегодня избавленными от этой длительной, а порою и болезненной процедуры.

Избранные начали танец в кругу: сначала медленно, потом все стремительнее. Дукуни в центре их хоровода танцевала в том же бешеном ритме, и каждое ее движение было исполнено убедительной внутренней силы, которая зачаровывала всех присутствующих.

Ее груди прыгали, хвосты зебр плясали на смуглых бедрах, и Герман вдруг ощутил такой мощный разряд желания, что легкие хлопковые штаны, его единственная одежда, туго обтянули бедра. Он покосился на Алесана. Тот, соблюдая ритуал, стоял обнаженным, как и все остальные мужчины. Да… впечатляющее зрелище! С такими копьями вполне можно идти на бой. Точно так же выглядели и избранники дукуни.

Однако он отвлекся и упустил момент, когда в руках дукуни появилась чудовищно-яркая маска. Внезапным движением она приложила маску к лицу одного из молодых мужчин. Тот изо всех сил замотал головою, словно протестуя, стараясь сбросить личину… Напрасно: маска приросла к лицу.

А здорово перепугался бедолага! От его недавнего возбуждения в один миг осталось весьма жалкое воспоминание.

Впрочем, эротические чары слетели и с остальных. Все напряженно смотрели на парный танец дукуни и человека в маске, который точно копировал все движения шаманки, ни на миг не отставая от нее, словно ее мозг посылал импульсы одновременно в два тела.

Внезапно дукуни сорвала маску с человека – и заглушенный крик ужаса пронесся по толпе.

С человека ли?.. Ничего человеческого не осталось в его лице. Оно стало по-звериному ужасным!

Рухнув на колени, танцор свирепо бил по воздуху скрюченной ладонью. Герман мог бы поклясться, что это когтистая лапа… А голос? Разве это человеческий голос? Это рычание! По коже, лоснящейся от пота, волнами пробегает дрожь, и чудится, будто на ней чередуются темные и светлые полосы… как у тигра!

«Пасть» тигра приоткрылась. Герман увидел, как удлиняются, лезут изо рта зубы. Еще миг – и он бросится на дукуни!

Однако та стремительным движением вцепилась в волосы тигра и начала поднимать кверху его голову. Взгляд дукуни оледенел, все ее тело напряглось так, что под темной кожей рельефно заиграли мышцы.

Какой-то миг слышен был только рокот барабана. Голова тигра медленно никла. Рычание превращалось в тихий визг. И вдруг он простерся на земле, мгновенно перейдя из транса в кому.

Он лежал, распростертый, долго. И только когда она взвилась в воздух с пронзительным визгом, перекрывшим даже вой свирели, бывший тигр резко вскочил на ноги и, как ни в чем не бывало, включился в общий хоровод.

И снова дукуни выманила своего прежнего избранника на середину круга. Несколько мгновений они слитно вращали бедрами, почти прижавшись друг к другу. Эротические вихри вновь пронзили толпу зрителей. Дукуни на миг обняла свою жертву, а когда отдернула руки, вокруг его талии был обвязан узкий алый шнурок.

Человек, недавно бывший тигром, подпрыгнул, оглядывая присутствующих беспокойно-любопытным взглядом, почесывая голову и бока. Он горбился, поглядывал исподлобья, и Герман едва не рухнул от изумления: на сей раз он увидел перед собой человека-обезьяну!

Дукуни подняла барабан и, постукивая маленькой колотушкой, заставила обезьяну вернуться.

«Бог ты мой! – смятенно подумал Герман. – Какое многослойное кодирование! Музыка, голос, стук… Но когда дукуни успела закодировать его? Во время танца? Или подготовка велась заранее? А что станется с несчастным одержимым, если колдунья не сможет вывести его из транса?»

Почему-то иссякли силы смотреть на человека, лишенного человеческого облика. Он опустил голову. И вообще от дукуни Герман хотел бы получить совсем другое. От этого желания у него даже во рту сохло!

– Спорим, я знаю, о чем ты сейчас думаешь? – все так же, почти не разжимая губ, пробормотал Алесан, с наслаждением щеголяя небрежной русской речью. – Как бы набраться опыта, верно? Нашего, черномазого, колдовского опыта? А что, может быть, такой потрясающий успех моего великого родича в России обусловлен именно тем, что русским по душе наше черномазое колдовство? Наверняка Пушкин был великим дукуном!.. Но то, что ты видел сегодня, – ничто по сравнению с воскрешением мертвых. Еще не так запросишь, чтобы тебя научили!

– А я смогу? – с замиранием сердца проговорил Герман.

– Вопрос неправильный! Неправильный вопрос! – забухтел Алесан. – Спрашивать следует так: может ли белый научиться черному колдовству? Отвечаю: может. Не всякий, но может. Однако это будет… как бы сказать… абстрактное колдовство. Потому что боги-творцы даровали истинную силу только африканцам.

– Понял, – кивнул Герман. – Понял, понял… то есть я могу быть только фокусником, но не целителем?

– Ответ правильный.

– А, к примеру, мстителем? – усмехнулся Герман.

Почему он так спросил? Почему?!

Алесан покачал головой. Что-то мелькнуло в глубине его темных глаз… Жалость, с изумлением подумал Герман?

Нет, показалось, решил он через минуту. Но потом… потом он понял: Алесан, африканский шаман, чертов дукун Алесан уже тогда знал, что его друг обречен стать мстителем. Но судьба лишит его обоюдоострого меча высшей справедливости и заставит сражаться тем же оружием, каким владел его враг: коварством и жестокостью.

* * *

Тетя Галя очнулась раньше и с воем кинулась в комнату, однако, наткнувшись на новый удар, отлетела к стене. Альбина прижала руки к лицу, пытаясь перевести дух. «Неужели это сделал Наиль? Да нет, мне почудилось, почудилось!»

Открыла глаза.

Наиль стоял, поигрывая улыбкой, сунув руки в карманы черной куртки. Почему-то впервые за этот вечер Альбина обнаружила, что одет он в блескучую, грубую куртку и мешковатые турецкие брюки, какие носят дешевые качки, либо наперсточники, либо из охраны мелких «комков». И шапка вдобавок норковая! И плечи у него такие же крутые, покатые, как у них всех. Куда же она смотрела раньше, что ничего этого не видела?!

Ясно, куда. На глаза его, на губы смотрела. Вот и досмотрелась… А он вор, значит? Обыкновенный ворюга?

Наиль обернулся к выходу, не выпуская из поля зрения беспомощно копошившуюся на полу тетю Галю и застывшую у стены Альбину.

Приоткрытая дверь в коридор чуть дрогнула – сердце Альбины зашлось в мгновенной надежде, однако по темно-вишневым губам Наиля скользнула улыбка:

– Все в порядке, Вольт. Входи.

Глаза Альбины с жадным любопытством приковались к лицу вошедшего. Тотчас где-то в глубине сознания рванулся панический вопль: «Не смотри на него!» – и она торопливо отвела глаза. Однако перед внутренним взором так и маячила эта фигура в тяжелой дубленке и низко надвинутой на глаза шапке. Человек был среднего роста, но ходил тяжело, увесисто. Пол загудел, когда, заперев дверь, он медленно прошествовал по коридору мимо женщин, заглядывая во все двери, даже в нишу, забитую вещами. Рукой в перчатке он придерживал большой белый платок, который прикрывал нижнюю часть лица.

Наиль пинком заставил тетю Галю подняться и швырнул ее в дверь той комнаты, куда наконец вошел человек с белым платком. На Альбину он только глянул – косо, насмешливо, – и она, еле удерживая дрожащие губы, которые так и стремились сложиться в льстивую, умоляющую улыбку, пошла за теткой.

Незнакомец брезгливо оглядел небогатое убранство. Открыл средний ящик серванта, профессионально переворошил белье, вытащил плоский сверточек, обернутый в полиэтилен и стянутый аптекарской резинкой.

Тетя Галя болезненно ахнула.

– Дура! – беззлобно сказал незнакомец. – Неужели до сих пор не знаешь, что первым делом ищут в белье и книгах? А у тебя круг поисков значительно сужен!

Он обвел взглядом комнату, в которой из книг был только потрепанный телефонный справочник, потом подошел к окну и приоткрыл узкую створку:

– Духота! Дурацкие эти окна без форточек, терпеть их не могу.

Прильнул к щели, жадно глотнул воздуху. Плюхнулся в кресло и вытянул ноги в тяжелых ботинках на толстой подошве.

– Ну вот что, – сказал все так же глуховато, через платок. – Мы можем уйти быстро, а можем и задержаться. Если сразу скажете, где…

– Господи, да нет у меня ничего! Какие заработки у медсестры? Что нашли, ваше, черт с вами, а больше нет ничего! Было б кого грабить, голь перекатную! – с провизгом выкрикнула тетя Галя, но тут же захлебнулась, получив от Наиля увесистый тычок под ребро.

– Не надо крика, – спокойно сказал незнакомец. – Для вас же лучше, если мы тихо спросим, вы – тихо ответите, а потом все так же тихо расстанемся и забудем друг о друге. – Он небрежно швырнул полиэтиленовый сверточек на телевизор. – Вот, видите? Ваши копейки мне без надобности. А нужно мне… – Настороженный взгляд заметался между Альбиной и тетей Галей. – Нужно мне знать, куда подевалась раненая женщина из пятой палаты? Та, которую под убитым Рогачем нашли?

Альбина почувствовала, как у нее поднимаются брови. Как ни было страшно, изумление пересилило сейчас все другие чувства. Та странная пациентка исчезла? Почему? Да, ведь она чего-то боялась, просила помочь… Но почему этот кошмарный, как его, Вольт, решил, будто Альбина и тетя Галя что-то об этом знают?

– Гляделки подбери, – посоветовал Вольт, мельком взглянув на Альбину. – Хватит рожи корчить и девочку строить. Быстро: где Хи… где та баба?

Альбина слабо качнула головой – и тотчас горло больно, до хрипа перехватила чья-то рука. Наиль! Подступил сзади, зажал под сгиб локтя, сильно, умело пережимая дыхание. Другая рука вкрадчиво поползла по затылку, спустилась на шею…

«Он хочет сломать мне шею!»

Панический ужас заставил забиться, выхрипеть:

– Не знаю, я ничего не знаю!

– Очень может быть, – задумчиво согласился Вольт. – Отпусти ее, Наиль… пока. Мне тоже кажется, что основной источник информации – тетушка.

Тетя Галя уставилась на него расширенными, выбеленными страхом глазами, тиская у горла ворот линялого халата. С трудом шевельнулись губы:

– Нет, нет…

– Ну как же – нет? – укоризненно спросил Вольт. – Привезли к вам раненую, в чем была, одежду ее заперли в кладовой. Не могла же она по морозу в одной рубахе, босиком сбежать! Кто-то ведь должен был ей помочь. Дать одежду, обувь, вывести из больницы. Больше некому, кроме тебя. Некому!

Альбина, с трудом восстанавливая дыхание, смахнула ладонью внезапно наплывшие слезы.

Лицо тети Гали, белое впрозелень, искажал страх, и все-таки… и все-таки что-то особенное было в этой дрожи расплывшихся сизых губ, в затравленном, мечущемся взгляде.

«Неужели это правда? Но зачем ей?.. Нет, быть не может! Ужасный риск! Узнали – выгнали бы с работы. Нет, не может быть. Тетя Галя пошла бы на такое только за большие деньги, а откуда деньги у той… у того? И все-таки она это сделала, и Вольт чувствует, что прав!»

– Я вам одну историю расскажу, – своим неторопливым, глуховатым голосом проронил из-под платка Вольт и чуть откинулся в кресле, так что тень от серванта совсем скрыла его лицо. – Ну и жарища здесь!.. Есть такой городок на свете – Котлас. Знаменит он своей пересылкой. Пересыльной тюрьмой, значит. Да хотя какая там тюрьма: кусок земли, разгороженный заборами на клетки, почти и без крыши. В зимний день помирало в этом санатории до пятидесяти человек, так что носилок не хватало – трупы в морг таскать. И вот как-то раз очередной страдалец копыта откинул. Вертухай послал за врачом, а морду трупа бушлатом прикрыл милосердно. И сыскался тут один ушлый паренек: сволок жмурика с нар и сунул на свои, а сам занял его насиженное место, прикрывшись тем же бушлатом. Правда, что ловкий парнишка оказался: выбрал день, когда тюремный врач с простудой слег, а к мертвякам посылали фельдшера, мотавшего срок за хищение медикаментов. Фельдшер даже пульса не щупал: велел санитарам грузить тело на носилки и волочь к моргу. Конечно, это было не то место, где хочется задержаться надолго. С соседями не больно-то за жизнь покалякаешь! Оглядевшись, беглец нашел грязный халат, забытый каким-то санитаром, и, затаившись среди ледяных жмуриков, стал ждать, когда кто-нибудь придет. Санитары пришли, приволокли очередного насельника в это теплое местечко, а наш приятель – фью! – из морга. И пошел бродить по зоне в своем маскхалате, ища, где бы форсировать заграждение. Но только, чтобы вы знали, Котласская пересылка – не то место, откуда вот так, запросто, можно через забор сбежать. И, побродив час-другой, выбросил наш дурень халат и сдался охране. Конечно, вертухаи отвели на нем душу, поточили об него кулачищи, но он клялся и божился, что и сам не знает, как очутился в морге. Валялся, мол, в камере без сознания, вдруг очнулся… мама родная!..

Тетя Галя громко сглотнула. Ее лицо обвисло мертвенно-бледными старческими складками. Глаза застыли.

Альбина стиснула руки в кулаки, удерживая слезы.

«Боже ты мой! Та женщина, которая умерла… Неужели и правда тетя Галя решилась на подмену? Но как мог угадать Вольт? Ну, предположим, пришел в больницу, разыскивая ту раненую, а в отделении шум, крик: обнаружен побег. Теоретически это возможно, конечно… И тетя Галя не так уж рисковала: ведь раненая как бы и сама могла до такого додуматься. Хотя верно: кто-то должен был дать ей одежду, приют. Но здесь ее нет, это ясно, они сами видели. И вряд ли она, даже скрывшись с помощью тети Гали, оставила ей свой адрес!»

– Штука вот какая, – с прежним спокойствием проговорил Вольт. – Я совершенно точно знаю, что этой сучке, из мужика переделанной, совершенно некуда податься – тем паче в полуголом виде. В Москве у нее никого нет. Значит, вы сговорились, – взгляд уперся в тетю Галю, и та слабо взвизгнула, – что не только поможете сбежать, но и приютите ее. Здесь никого нет, я проверил. Разве что под кроватью прячется, но это вряд ли. Впрочем, поглядим.

Он слегка свесился с кресла, но тотчас разогнулся и брезгливо проронил:

– Я так и думал – одна пыль.

Тетя Галя громко вздохнула. Наиль за спиной Альбины переступил с ноги на ногу. Вольт взглянул на него исподлобья и кивнул.

Наиль шагнул вперед и толкнул тетю Галю к стене. Зажав рот, осыпал короткими, но сильными ударами ее грудь и живот, а когда остановился, тетя Галя скользнула по стене и сгорбилась на полу, громко, со всхлипом переводя дух и тяжело отхаркивая кровавые сгустки.

– Беда в том, что будет еще хуже, – раздраженно сказал незнакомец. – Ох, ну и парилка у вас здесь! Долго я такого не выдержу. То есть времени на всякие к вам деликатные подходы у меня нет. И с каждой минутой у вас остается все меньше шансов выйти из этой ситуации не то что целыми и невредимыми, но хотя бы живыми. Вы способны понять, что вас будут бить до тех пор, пока не скажете, где эта чертова кукла?

Он встал и наклонился над тетей Галей:

– Дура, себя не жалеешь, так девицу пожалей. Представляешь, что с ней будет, когда Наиль ее во все дырки отдерет – на твоих, между прочим, глазах? А тебя в кашу измолотит. А утюжок горяченький на пузо – тебе как, понравится?

И внезапно сорвался на крик:

– Говори, говори, тварюга! Денег думаешь огрести? Что бы она ни наобещала тебе, это вранье, потому что нет у нее ничего, кроме перстня, а он мой, мой! Я за ним пришел!.. Наиль!

Наиль послушно сгреб тетю Галю с полу и, размахнувшись, ударил в лицо.

Та не вскрикнула. Крик ужаса вырвался у Альбины, увидевшей, как нелепо-невесомо пролетела тетка через комнату, врезавшись затылком в угол серванта. На миг замерла с вытаращенными глазами и широко открытым ртом, потом, будто в ногах вмиг исчезли кости, резко села на пол, мелко-мелко забив головой о шкаф.

«Что она делает, ей же больно?» – с ужасом подумала Альбина – и в голове воцарилась ослепительная пустота, стоило ей увидеть, как широкая лента крови хлынула из тети Галиного рта, как закатились глаза… а потом вздрагивающее тело мягко ссунулось на пол и замерло бесформенной кучей.

Альбина впилась зубами в край ладони. Сердце зашлось, ноги подкосились.

Что-то больно вздернуло ее за руку, не дав упасть.

Наиль! Сейчас он ударит ее, как тетю Галю, и тоже убьет!

– Мурло! – с отвращением сказал Вольт. – Козел ты подзаборный, что ж ты мне натворил, мудила? Это же не Рогачов какой-нибудь, на ком же ты жабу выместил, а?

Наиль молчал, нервно притопывая. Рука, державшая Альбину, тряслась, и та тоже тряслась.

– Отморозок, хоть эту не придави, бычара! – рявкнул Вольт.

Наиль разжал пальцы, и Альбина, не устояв на ватных ногах, тяжело рухнула на колени, а потом растянулась на полу.

Прохладное прикосновение линолеума к щеке вернуло ей подобие сознания. Открыв глаза, Альбина увидела прямо перед собой босую короткопалую ногу тети Гали, ее ужасно распахнувшийся халат с порванным карманом, из которого торчал длинный узкий ключ.

– Ну, девица, плохи твои дела, совсем плохи, – вздохнул Вольт, утирая платком вспотевшее лицо. – Сил у меня нет больше терпеть эту жару. Придется снять и шубу, и шапку… но очень бы мне этого не хотелось! Чтобы ты видела меня, не хотелось бы, потому что тогда уж точно… Все, решай. Скажешь, где та баба, – останешься жива. Нет – измордуем и задавим. Поняла? Все равно ведь все выложишь, да поздно будет. Еще и сама смерти запросишь. Говори скорее, ну! – выкрикнул он, снова теряя терпение и с силой утыкая в бок Альбины тяжелый башмак.

Горечь подкатила к горлу, она подавилась криком с привкусом желчи.

– Говори же! Наиль, а ну!..

– Нет, нет! – отчаянно закричала Альбина, выставляя руки и пытаясь остановить эту безжалостную боль, которая надвигалась на нее с каждым шагом Наиля, – и он вдруг замер.

– Стоп! – выдохнул с изумлением. – Я и сам знаю, где она!

Облегчение, разлившееся по сознанию, по телу, было обессиливающим, как смерть. Альбина блаженно простерлась на полу.

«Какое счастье! Значит, меня больше не будут бить!»

Осмелилась приоткрыть слипшиеся, заплывшие слезами веки, но тут же вновь зажмурилась, увидев стоптанный тапок тети Гали, слетевший с ноги.

Еще совсем недавно эти тапки воинственно шлепали по ступенькам. Боже мой, как быстро, нет, как мгновенно жизнь сменяется смертью! Вот только что тетя Галя ходила поливать цветы к соседке, бранилась с племянницей, болтала по телефону о каком-то резаке…

И вдруг ее словно бы раскаленным острием пронзило. Догадка вспыхнула так внезапно и отчетливо, что Альбина перестала дышать.

Перстень, врезавшийся в отекший, оплывший палец… резак для тонкой работы… яростная агрессивность тети Гали, эти ключи в кармане… уехавшая соседка!

– Я знаю, знаю, – давился словами Наиль. – Она здесь, на пятом этаже! Соседка уехала, просила цветы поливать, да? И вот ключи! Там, там она, больше негде!

– А вот это надо выяснить, – с расстановкой произнес Вольт.

Неторопливо поднявшись с кресла, он вытащил из кармана тети Гали связку ключей.

– Пойду посмотрю.

Жестом остановил Наиля:

– Я сам. Не волнуйся, мы найдем общий язык с этой… тварью.

Опустил руку в карман, вытащил пистолет, но тут же спрятал.

– Ой, как девица наша напугалась, а? Ничего, поживи пока. Вот я вернусь… Кстати, какая квартира у той соседки? Не слышу!

Угрожающе пригнулся к Альбине и довольно хохотнул, когда она прохрипела:

– Двадцатая!

– А ты за мной запри дверь, – велел Наилю. – Запри, запри, а то, неровен час, принесет какую-нибудь соседку… за луком или за солью. Стукну по-нашему – откроешь. Если найду, чего ищу, то задержусь, наверное, так что время у тебя есть.

– Можно, да? – обрадовался Наиль.

– А чего ж? Зря ты, что ли, целый день на морозе проторчал? Побалуйся, только без шума. И чтоб к моему возвращению…

– Понял, – кивнул Наиль, выходя вслед за Вольтом в коридор. – Я быстро. Но и ты там особо не задерживайся.

Послышалось щелканье замка, досадливое ворчание Вольта:

– Черт, наворочали тут…

– Сейчас, дай-ка я, – бормотнул Наиль. – Вот, готово!

Альбина приподнялась на локтях. Все плыло перед глазами, в ушах звенело. И вдруг почему-то вспомнилось, как она сказала – там, еще в машине, – Наилю: «Подумаешь, что такого, я каждый вечер одна хожу – и ничего!» А он многозначительно ответил: «Больше не будете!»

Ох, что только ни услышалось ей в этих словах, а на самом-то деле в них таились лишь издевка и угроза: не будешь ходить здесь, потому что я убью тебя сегодня же вечером!

Она затравленно огляделась. Телефонная розетка оторвана – и не заметила, когда они сделали это.

Что-нибудь тяжелое… ударить Наиля, когда вернется. Убить!

Господи, да она ничего не сможет поднять, такая слабость овладела телом. Руки подгибаются…

Вдруг прохладное дуновение коснулось лица.

Окно!

С внезапно вернувшейся силой Альбина вскочила, одним прыжком пересекла комнату. Узкая створка и для кошки тесна, а широкая заделана на зиму!

Вцепилась в шпингалеты, ломая ногти, потом рванула ручку.

Затрещала бумага, которой было заклеено окно, полетели пыльные клочья ваты. Порыв ветра ударил в лицо так, что Альбина задохнулась.

В коридоре грохнула дверь. Сквозняк! Они догадаются!

Не раздумывая, вскарабкалась на подоконник и, согнувшись, шагнула вниз, ничего не различая в морозной стеклянной мгле.

Чудилось, она летит вниз целый век – неуклюжим комом, кричащим от ужаса. Нет – кричало нутро, а рот был забит ветром. Но этот студеный клуб вылетел как пробка вместе с воплем, когда она с силой ухнула на что-то ледяное, как бы сырое, сильно прогнувшееся под тяжестью тела и при этом слегка спружинившее.

Альбина проползла по чему-то скользкому, блескуче-синему.

Боже! Да ведь это тент трейлера, который вечно торчит под окнами! Мужика, которому принадлежит этот трейлер, ненавидел весь дом, потому что он начинал прогревать мотор с пяти утра, еще раньше самых ранних собачников нарушая сладкий предутренний сон. Но если бы не этот трейлер, Альбина угодила бы прямиком на занесенные снегом кусты… как на копья!

Руки и ноги разъезжались, но она все-таки смогла сообразить, где будет лучше спуститься с благословенного тента, и сползла наконец на землю.

Глянула вверх – и странно-далеким показалось полураспахнутое, ярко освещенное окно на четвертом этаже. Однако в следующую минуту оно сделалось опасно-близким, потому что в нем обрисовался темный, широкоплечий силуэт. Мужчина пригнулся, всматриваясь вниз, и Альбине почудилось, будто он глядит ей прямо в глаза.

Рванулась мимо подъездов, среди машин, загромоздивших дорожку, прямо к шоссе. Замороженная, ярко освещенная коробочка наплывала из тьмы. Остановилась рядом с Альбиной, громыхнула дверями, впустила в задымленное, провонявшее бензиновым перегаром нутро.

– Не забывайте компостировать талоны. Проездные предъявляйте пассажирам. На линии контроль. Следующая остановка – магазин «Океан».

Альбина прилипла к заднему стеклу. Нет, никто не бежит сзади по дороге, не сверкает огнями зловеще-белый «Форд».

Она сбежала, сбежала от них!

Огляделась, лихорадочно сбивая ладонями слезы. На передних сиденьях дремлет несколько человек. Автобус, можно сказать, пуст, и никто не обратил внимания на перепуганную пассажирку в сползающих джинсах (при падении отлетела на поясе пуговица и лопнула «молния»), в свитерке с оборванным рукавом и в одних только носках.

Как это сказал Вольт про исчезнувшую раненую? Не могла же, дескать, она босиком, в одной рубахе сбежать по морозу? Ого! Если ей грозило то же, что Альбине, могла и босиком, и по снегу, и по льду, еще как могла!

Озноб ударил внезапно, как враг, и пробрал до самых костей. Альбина скорчилась на сиденье, поджав колени к подбородку.

Ничего. Это ничего, ничего. Только две остановки. Она выдержит, она не замерзнет.

Через две остановки – отделение милиции. И все наконец закончится!

* * *

»Ганнибал – «арап Петра Великого», негр по крови, прадед (по матери) поэта Пушкина. В биографии Ганнибала до сих пор много невыясненного. Сын владетельного князька, Ганнибал родился, вероятно, в 1626 г.; на восьмом году похищен и привезен в Константинополь, откуда в 1705 или 1706 году Савва Рагузинский привез его в подарок Петру I, любившему всякие редкости и курьезы, державшему и прежде «арапов».

И в Брокгаузе с Ефроном все, как и в других словарях: общие места, ничего конкретного ни о племени, ни о названии народа. «Арап» – вот и все дела. Но тогда так называли и арабов, и эфиопов, и кого угодно, тем более – мало кому известных лесных туарегов, иначе – асгаров. Пожалуй, придется поверить на слово. Или не поверить?..

Герман закрыл Брокгауза, нашарил выключатель над головой и, погасив свет, уставился в пронизанное бледным лунным лучом стекло, по которому струились белые разлапистые узоры.

«Побеги морозных растений вверх поднялись – к пущей стуже», – вспомнил он примету, которой его научила тетя Паша. Куда уж пуще! И так завернуло без жалости, за день столбик термометра рухнул от нуля до двадцати двух, а теперь уже к тридцати подбирается.

Натянул на плечи одеяло, поверх другое и свернулся калачиком, пытаясь подавить не утихающий озноб. После того длительного кровопускания его беспрестанно морозит. Да и вообще в том крыле больницы, где живет Герман, холодновато. А каково там бедолаге Абергаму Алесану… и все такое? Впрочем, в его палате должно быть тепло. Герман приказал топить там печи без перерыва, чем заслужил вековечную, пожалуй, ненависть истопника Сергеича, которого он таким образом лишил всей новогодней, рождественской и старо-новогодней сласти – напиться до одурения.

– Не будешь топить постоянно – выгоню вон! – тонким, злым голосом сказал Герман и показал Сергеичу заготовленный заранее приказ: за подписью, между прочим, не своей, а Маркелова, главврача.

При этом он держал бумагу двумя пальцами за край, очень ловко прикрывая число: трехмесячной давности. Тогда, по ранним октябрьским холодам, в больнице воцарилась стынь-стужа, а Сергеич гулял на всю катушку, отмечая наступление знаменитой болдинской осени. Образумила его сестра, узнав, что приказ об увольнении уже подписан и в больнице срочно ищут нового истопника. Что характерно, его почти нашли, и Герман до сих пор жалел, что Маркелов не довел дело до конца: сестра Сергеича, безответная и самоотверженная тетя Паша, уплакала-таки главврача. Хотя… хотя еще неведомо, как сложились бы отношения с новым истопником. Против Сергеича теперь хотя бы есть оружие в виде старого приказа, а если он и возненавидел на всю жизнь этого «хер-р-рурга», оставшегося в праздники в больнице и установившего сущую диктатуру, то вышеназванному на это глубоко плевать.

Главное, чтобы тепло было!

Герман усмехнулся, вспомнив, как вчера плакали от жары стекла в операционной палате. Больной, весь полосатый от повязок, будто зебра, лежал в чем мать родила, и старая ханжа тетя Паша стыдливо отводила взор от его вызывающе торчащего среди бинтов достоинства, которому глубокое беспамятство хозяина как бы даже на пользу пошло.

– Ишь ты, африканский жеребец! – восхитился Сергеич, заглянувший проверить «накал градуса», как он выразился, и вышел, утирая лисьим малахаем мигом взопревшее лицо и добавив крутую рифму к слову «жеребец».

А Герман подумал, что Сергеич, похоже, больше изумлен именно выдающейся оснасткой новогоднего пациента, чем самим фактом его появления в Болдине. Да и тетя Паша видела теперь в незнакомце только послеоперационного больного, которого надо терпеливо выхаживать и ставить на ноги, в чем она была великая мастерица. Сам же Георгий привык к пациенту, пока стоял над столом и орудовал иглами, сшивая рваные раны на этом черном, как антрацит, теле.

Но что было с ними троими, когда, услышав истошный сигнал под окнами, выскочили на крыльцо и увидели габаритные огни «КамАЗа», таявшие в снежной замяти, а на ступеньках – бесчувственное тело, на котором, чудилось, не было живого места!..

Незнакомец был весь покрыт коркой запекшейся крови, вдобавок – обожжен: так им сначала показалось. И только через несколько минут тетя Паша, срезавшая с тела клочья одежды, вдруг уронила ножницы, перекрестилась и воскликнула с ужасом:

– Аггел или чеченец?!

«Чи жид, чи москаль?» – вспомнил Герман анекдот про хохла, к которому дочка привезла мужа на смотрины, и прыснул было. А чего тут смешного? Тетя Паша небось только по телевизору негров и видела, а по телевизору, известно, всякое показывают, даже инопланетян, но это ведь не означает, что они на самом деле существуют!

За стенами больницы выло, било по стеклам, смерчи топотали по крыше, будто туда высаживался десант дьяволов. Ночь выдалась совершенно гоголевская, о такой говорят: «Черт украл месяц»; правда, не рождественская, а новогодняя. В больнице оставалось из всего персонала только трое: Герман – дежурный врач, тетя Паша – дежурная сестра и пьяненький истопник Сергеич, притащившийся ровно в полночь облобызать свою многотерпеливую сеструху, с Новым годом поздравить.

Пациенты и врачи на эту ночь разбрелись по домам, и вместе с боем кремлевских курантов, донесшимся из комнаты отдыха, где стоял телевизор, в сознание Германа ударила пугающая мысль, что операцию этому умирающему, жестоко искалеченному человеку вынужден будет делать он – немедленно и практически один.

Это, конечно, какая-то фантастика, но все врачи и медсестры родом были из ближних и дальних окрестных деревень, а потому теперь их не сыскать. Главврач, он же главный хирург, который, собственно, и должен был бы оперировать (Герману оставалось бы только ассистировать), жил, правда, в Болдине… Однако, точно по уговору со злодейкой-судьбой, он именно вчера, 31 декабря, сломал ногу в собственном дровянике. Герман ему сам же накладывал днем гипс и убеждал не тревожиться. Анестезиолог (рентгенолог по совместительству) опять-таки вчера на последнем рейсовом автобусе умчалась в Арзамас, где жила ее дочь, которую увезли на «скорой» с преждевременными родами.

Герман оказался один. И ждать нельзя: черный человек умирал.

…Он сам давал анестезию, сам и оперировал. Тетя Паша, причитая и молясь, ассистировала, почти не путаясь. А Герман работал, изредка вскидывая голову, когда очередной вихрь с особенным остервенением перебирал стекла в окнах, и вспоминал любимого Булгакова, «Записки юного доктора», про то, как герой в разгар операции бегал к себе в кабинет поглядеть в справочнике, чего дальше делать. Герман бы тоже с удовольствием сбегал, да боялся, что негр за это время помрет.

А потом выяснилось, что кончилась кровь… а дело завершилось тем, что Герман лежал на одном столе, негр, забинтованный с ног до головы, на другом, а их руки, белая и черная, были соединены красной пульсирующей трубочкой, по которой кровь Германа перетекала в чужое, бесчувственное тело.

От усталости и недосыпа кружилась голова, ну и, конечно, резкая и обильная кровопотеря давала себя знать (все-таки сдать пол-литра крови и выпить пол-литра водки – равно головокружительные занятия!). За окном по-прежнему металось, выло и ухало. Тетя Паша, от вечного умерщвления плоти и нынешней усталости белая и полупрозрачная, будто призрак, качалась между ними, вглядываясь то в одно, то в другое лицо, и чувствительно пощипывала Германа, когда он сонно заводил глаза:

– Нельзя спать! Нельзя!

Герман тупо таращился в окно.

– Мчатся тучи, вьются тучи, – начал он бормотать, чтобы хоть как-то разогнать обморочный звон в голове, – невидимкою луна освещает снег летучий; мутно небо, ночь мутна. Еду, еду в чистом поле; колокольчик дин-дин-дин… Страшно, страшно… но не боле… средь неведомых равнин…

«Почему это – страшно, но не боле? – спохватился вдруг. – Страшно, страшно поневоле, вот так надо! А, понятно, это уже бред».

Колокольчик в голове делал свой дин-дин-дин все громче и громче. Было страшно, но не боле. А вот спать хотелось отчаянно!

– Хватит, тетя Паша, – пробормотал Герман как мог более внятно, приподнимаясь на локте… или уверяя себя, что приподнимается. – Хватит импортировать русскую кровь!

И осекся.

Серые губы человека, безжизненно простертого на соседнем столе, дрогнули. Сначала с них сорвался хрип, потом какие-то бессвязные курлыкающие звуки, но вот Герман услышал слабенькое бормотание:

– Мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна освещает снег летучий; мутно небо, ночь мутна…

У Германа зашевелились волосы на голове. Этот хриплый, чуть живой голос повторял с ужасным акцентом те же самые слова, которые он только что нашептывал! Это что же… что же это получается, а? Незнакомый негр, занесенный новогодним ураганом в болдинскую глушь, с русской кровью впитал в себя русские стихи? То есть вместе с потоком красных кровяных телец Герман передал ему свои мысли и чувства?!

«Интересно, как он прочтет дальше: «поневоле» или все-таки «не боле»? – подумал Герман, не в силах решить, перекреститься ему на всякий случай или нет.

– Сил нам нет кружиться доле; колокольчик вдруг умолк; кони стали… «Что там в поле?» – «Кто их знает? Пень иль волк?»

Герман тихо ахнул. Другие слова! Те же стихи, но дальше. Он что, этот негр, читает Пушкина по-русски? Наизусть?!

Ну, бред, конечно. Снежная сумятица нашептала, надула в его бедную головушку бесовское наваждение. Вон клубится за окнами их хоровод, ежесекундно меняя их очертания!

– Бесконечны, безобразны, в лунной месяца игре закружились бесы разны, будто листья в ноябре, – прошептал он, роняя голову на подушку.

– Сколько их! Куда их гонят? Что так жалобно поют? Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают?.. – вторил ему глуховатый голос с акцентом, и тетя Паша истово крестила обоих чтецов: белого и черного.

Наутро выяснилось, что ни к бесовщине, ни к бреду ночные происшествия отношения не имели: полуживой, но удивительно живучий негр действительно знал наизусть чуть не всего Пушкина. И по-русски! А едва не погиб он в эту ночь именно потому, что должен был во что бы то ни стало оказаться нынче в Болдине. В месте, связанном с именем своего великого родственника…

Да, да! Великий Бык, Слон Могучий. Первый Леопард Джунглей, Сын Неба и Белой Горы… и так далее и тому подобное, Алесан Сулайя уверял Германа, что происходит из того самого племени лесных туарегов, в некоторых источниках более известных как имазирги или асгары, которое и было родным племенем легендарного Ибрагима Ганнибала [1]. И его имя – Алесан – не что иное, как Александр: в транскрипции туарегов.

В свое время отцу Алесана, Абергаму Сулайе, изучавшему историю, философию и право в Кембридже, случайно попал в руки томик стихов Пушкина с тем самым юношеским портретом поэта, в котором, как нигде сильно, проступали африканские черты: курчавые волосы, вывернутые губы, сверкающие глаза. Фамильное сходство этого незнакомца со своими предками поразило молодого короля в самое сердце. Он узнал о «русском туареге» все, что мог, и чем дальше, тем больше убеждался, что Ибрагим Ганнибал, «арап Петра Великого», – не кто иной, как похищенный в раннем детстве Абергам – старший сын Великого Быка Сулайи VIII. Нынешний Сулайя был четырнадцатым носителем родового имени. После этого похищения правящий титул перешел к младшему сыну короля. Но если бы не исчезновение Абергама, младшей ветви не видать бы трона, как своих ушей! В память о похищенном принце всех мужчин из рода Сулайя теперь называли Абергамами.

Абергам Сулайя ХIV не был чужд исторической справедливости. Он попытался разыскать в России потомков своего родича, однако в конце шестидесятых годов это было не так-то просто сделать. Вдобавок, атмосфера Туманного Альбиона вредно отражалась на здоровье молодого короля. Он поспешил вернуться на родину, чтобы назначить наследником старшего из своих немногочисленных (всего лишь тринадцати) сыновей, разница между которыми составляла несколько дней, неделю, едва ли месяц. Согласно законам лесных туарегов, отправляясь в дальний путь, король должен постараться оплодотворить как можно больше женщин, чтобы семя его (воплощение бессмертной души) рассеялось в родных местах и не переставало звать к себе из тех чужедальних далей, куда он был намерен отправиться. За отведенный для этого месяц Абергам возлег с девяносто пятью женщинами племени. Результатом обряда стало сорок детей. Однако мальчиков родилось только тринадцать, из чего дукуни племени сделала вывод, что нынешний Сулайя довольно скоро уступит место следующему.

Однако в ту пору он был еще жив и вполне дееспособен.

Наследному Великому Быку к тому времени едва исполнилось три года, и у него еще не было имени. Его называли просто даку – мальчик, иногда даку соле – мальчик короля, и он не сразу привык к тому, что теперь его имя – Абергам Алесан, будущий Сулайя ХV, и прочая, и прочая, и прочая…

Ради спасения собственной жизни королю запретили покидать Африку: дукуны и дукуни туарегов оказались в этом единодушны с белыми врачами. Да у него и на родине хватало дел: нелегко бороться с влиянием белых на черном континенте, желая и коренную Африку сохранить в неприкосновенности, и дать ей все блага западной цивилизации! Чтобы лучше узнать врага изнутри (самым сильным врагом, конечно, была Америка), он послал сына не в Кембридж, а в Гарвард, дав свой родительский наказ: непременно побывать в России.

В 1990 году Алесан исполнил волю отца. Впрочем, без особой охоты. Он, конечно, съездил в Михайловское и даже в Тригорское, однако в Болдино, затерявшееся где-то в глубинах дремучей Нижегородчины, его не тянуло. Алесан превесело проводил время в Москве, расцвеченной огнями столь смелых демократических преобразований, что сама Америка казалась по сравнению с ней старушкой-пуританкой, как вдруг получил известие, что английский сплин догрыз-таки его отца: тот лежит на смертном одре и призывает молодого принца немедленно вернуться.

В том, что отец первым делом спросит, отдал ли Алесан родственный долг великому русскому африканцу, он не сомневался ни минуты. Перед ним стоял выбор: солгать умирающему или огорчить его. Алесан решил не делать ни того ни другого: прыгнул в белый джип «Шевроле», более других его автомобилей напоминающего любимого белого слона, который ждал хозяина в джунглях, и погнал его в Нижегородскую губернию, пытаясь повторить путь своего родича.

Алесан уже приближался к месту своего назначения, когда солнце скрылось, сделалась метель. Вскоре в полуметре ничего нельзя было разглядеть. Алесан даже не заметил «КамАЗа», выскочившего навстречу на полной скорости. Помнил только боль… которая терзала его долго-долго, а потом чудесным образом почти прошла при звуках тихого голоса, бормотавшего любимые стихи умирающего короля лесных туарегов:

– Мчатся тучи, вьются тучи…

Потом Алесан уверял Германа, что его спасла не только смелая операция, не только щедро отданная кровь, но и эти слова, которые принц с детства помнил и привык считать чем-то вроде колдовского заклинания. Было нечто непостижимое в том, что белый человек, отдавший Алесану свою кровь, вдруг начал читать именно эти стихи! Принц не понимал, что, живя в Болдине, невозможно не дышать Пушкиным, и уверял Германа, будто дух отца вселился в русского доктора, чтобы воскресить сына-наследника.

Но все это было сказано потом, потом… Потом они условно восстановили картину аварии: шофера, едва не убившего Алесана, но все же доставившего его в больницу, так и не удалось разыскать. Потом вместе помянули короля лесных туарегов – он так и не дождался сына. Потом назвали друг друга побратимами и поклялись в вечной дружбе. Потом Алесан взял с Германа слово непременно навестить его и уехал восходить на трон, который, судя по косвенной информации, начал ощутимо шататься под отсутствующим королем. Герман слово-то дал, но подумал, что съездить в Африку ему так же реально, как побывать в поясе астероидов.

Узнав, что его сестра Лада вышла замуж за Кирилла Смольникова, он ощутил, что ему хочется оказаться подальше не только от Нижнего Новгорода и от Москвы, где поочередно решили жить молодые, но и вообще от России. Как можно дальше! Желательно на краю света.

В Африке, например.

Он дождался вызова от Алесана и уехал. Он хотел пробыть в Африке как можно дольше, например, год!

Герман вернулся через семь лет.

* * *

– И что было потом? – сочувственно спросила Валерия.

– Отпечатки пальцев взяли. Ты представляешь? Как будто я…

– Дело не в тебе. Вполне обычная процедура. Надо же отделить в квартире твои и теткины отпечатки от чужих. Недавно в газете читала: маньяк убил девочку, задушил. Милиция сразу взяла отпечатки у родителей, так из этого журналисты такое раздули… Дальше что?

– Дальше…

Альбина тяжело вздохнула и чуть не с головой погрузилась в ванну. На поверхности воды пузырились хлопья мыльной пены. Хотелось нырнуть туда с головой и уже никогда не показываться. А что? Сделать под водой глубокий вдох – и…

Конечно, глупости: Валерия рядом – выдернет за волосы. Да и вообще – по своей воле трудненько утонуть в ванне, даже если это и джакузи. Однако мысль «сделать под водой глубокий вдох – и…» уже посещала ее сегодня. Не так определенно, чтобы непременно утопиться, а просто – мысль о покое как средстве спасения. Выхода. Освобождения…

О нет, пришла эта мысль не в ту минуту, когда, перевалившись через подоконник, Альбина грохнулась в морозную ночь. Тогда она и впрямь хотела сохранить жизнь. А вот потом, через четыре-пять часов… а может быть, и через шесть-семь, она уже и не помнила хорошенько. Словом, когда тот капитан или лейтенант – Альбина не разбиралась в званиях, да и вообще все в отделении казались ей на одно лицо – угрюмое, недоверчивое – вдруг глянул на нее насмешливо и брякнул:

– Что, призраков боитесь?

Альбина робко пожала плечами. Она только сказала этому оперу, что не хочет оставаться одна в квартире, в которой весь пол испещрен грязными следами, видны пятна крови, рядом с сервантом, где лежала мертвая, обрисован бесформенный силуэт, а с окна содрана занавеска. Убрать что-либо, даже вывернутые из ящиков вещи (милиционеры почему-то первым делом сделали тщательнейший обыск) ей запретили: «Вдруг что-то еще понадобится прояснить в картине преступления».

Но вовсе не поэтому Альбине нестерпимо хотелось исчезнуть из дому. В ушах еще звучал подлый хохоток Наиля, вкрадчиво-нетерпеливый голос его сообщника, крики тети Гали… Да, слова о страхе перед призраками были не так уж далеки от истины! Однако еще больше она боялась живых: боялась возвращения тех, кого этот опер в протоколе округло назвал «подозреваемыми» – все еще подозреваемыми, а не убийцами и грабителями, хотя Альбина совершенно ясно рассказала ему, как было дело!

– Причем тут призраки? – спросила она, с трудом сдерживаясь, чтобы не зарыдать в голос от ни с чем не сравнимой усталости, которая так и гнула к земле, путала мысли в неразличимый ком. – Я же свидетельница – кажется, единственная? Я видела их, могу опознать. Вдруг они вернутся, чтобы все-таки разделаться со мной?

– А зачем же им с вами разделываться? – с удивительным тупоумием поинтересовался опер. – Разве вы им еще не заплатили?

Альбина растерянно моргнула. В каком смысле? Это он так шутит, что ли?.. И вдруг, вглядевшись в равнодушные глаза, внезапно ставшие цепкими, просто-таки высасывающими, она поняла, что в этой шутке нет ни доли шутки. Он говорит серьезно!

И залилась краской, как дурочка, и уставилась на него жалобно, потерянно и залепетала что-то вроде:

– Да как вы можете… да как вы смеете… да как вам такое в голову могло прийти?..

– А что? – спросил он быстро, напористо. – Что тут особенного? Я вам столько всяких сюжетов рассказать могу, что если б взялся описывать какой-то писатель, ему сказали бы: ну, брат, ты это зря, такого в жизни не бывает! А между тем бывает всякое. К примеру, живут вместе мать и дочь, отец и сын или, как в данной ситуации, тетка с племянницей. Плохо живут: не лучше, чем кошка с собакой! У тетки характер прескверный, осточертели племяннице ее придирки, она и думает: чего эта старая мымра мой век заедает? Неплохо бы, чтоб в один прекрасный день ее черти в ад уволокли!.. Однако время идет, тетушка догрызает племянницу, а чертей что-то не наблюдается. И начинает племянница сама вступать в контакт с этими самыми чертями…

Альбина заметила, что слушает с открытым ртом, и поспешно сжала губы. Неловко улыбнулась – и вдруг ее охватил страх. Так страшно не было, даже когда увидела алую ленточку крови на тети-Галином подбородке, даже когда человек в дубленке сказал Наилю: «Чтоб к моему возвращению все было кончено!», даже когда летела с четвертого этажа не то в спасительную, не то в губительную тьму. И тогда она поняла, что подписка о невыезде была взята с нее в милиции совсем не для того, чтобы Альбина в любую минуту могла опознать преступников. И совсем не для того был проведен обыск, чтобы обнаружить какие-то новые их следы. И отпечатки пальцев сняли у нее отнюдь не только затем, чтобы отличить их от «пальчиков» убийц. Ее подозревали… может быть, даже сильнее, чем тем двоих, которые пока и в самом деле представлялись милиции какими-то нереальными существами, а она, Альбина Богуславская, – вот она, здесь, вполне конкретный человек, к тому же имеющий свой животрепещущий интерес в теткиной смерти…

– А ты им, конечно, и про завещание Галины Яковлевны выложила, да? – спросила Валерия, окуная палец в воду. – Добавь-ка горячей, добавь.

– Да я тут скоро сварюсь, – простонала Альбина.

– Разве что всмятку, – утешила Валерия и сама отвернула кран. – Лучше свариться, чем свалиться с воспалением легких. Ты же чуть не сутки пробегала раздетая и босиком!

Да уж… Почему-то никому, в том числе и самой Альбине, не пришло в голову, что свитер и джинсы – не самая подходящая одежда для января, а шерстяные носки – не самая подходящая обувь. То есть она, конечно, потянулась машинально к шубке и ботинкам, когда опергруппа еще только появилась в квартире, привезя с собой и Альбину, но эксперт-криминалист так рявкнул на нее: «Ничего не трогать! Пальцы!» – что она сочла за благо забыть о такой мелочи, как собственная одежда. И забыла, да настолько прочно, что даже к Валерии прибежала все в тех же носках, свитере и джинсах… правда, волоча за собой сумку, в которую сложила шубку, ботинки и шапочку. И паспорт не забыла, главное! Это был, конечно, уже настоящий шиз! А поскольку на дворе стоял белый день, неудивительно, что встречные – кто шарахался от нее, а кто, наоборот, сбегались поглазеть. По улицам слона водили… И у Валерии было приблизительно такое же выражение лица, как если бы к ней на второй этаж хорошенького, кокетливого особнячка вдруг ввалился сбежавший из зоопарка слон. Альбина почему-то даже не подумала о том, что Валерия начисто забыла их единственную встречу, может не узнать ее, вообще с лестницы спустит…

Не спустила. Хотя некоторое время и стояла в ступоре. И вдруг, тихо ахнув, вцепилась Альбине в плечо, втащила в тесную прихожую, а оттуда погнала прямиком в ванную.

Альбина дрожащими губами улыбалась, мечтая только об одном: не рухнуть в обморок прямо сейчас, на этот черный кафельный пол, а Валерия, сурово сведя тонкие длинные брови, содрала с нее одежду и затолкала в невиданно широкую ванну, со всех сторон которой на Альбину полились струи почти что кипятка. Шелестя шелком халата и звеня браслетами, во множестве обвивавшими ее худые запястья, Валерия исчезла, но тотчас вернулась с большим хрустальным стаканом. Прижала его к губам Альбины:

– Пей! Живо!

Та подумала было, что ей сейчас же придет конец от коньяка, однако в голове помутилось только в первое мгновение, а потом волшебным образом прояснилось: настолько, что она перестала трястись, всхлипывать и нервно дергать веками, обрела власть над мыслями, справилась с заплетающимся языком и даже смогла более или менее связно пересказать Валерии все, что происходило в последние дни.

– … Про завещание? – Альбина рассеянно снимала с волос хлопья пены. – Нет, я про него и сама не знала. Тетя Галя говорила что-то в этом роде, но раньше. А в последнее время и правда наши отношения как-то так напряглись… И потом, я думала, что по закону будет наследницей моя мать. Они ведь с тетей Галей родные сестры. А этот листочек, заверенный нотариусом, нашли при обыске, под тети-Галиным матрасом. Там были и документы на квартиру, и все такое. Ну и после этого ко мне еще пуще прицепились. Господи, да я эту квартиру вместе с этой Москвой… – Она хохотнула. – Велика ценность!

– Ну, об этом твоем отношении никто ведь, кроме тебя, не знает, – рассудительно сказала Валерия. – А додуматься до такого москвичу не только трудно, но и невозможно. К тому же твой знакомый опер небось и впрямь столько навидался на своем рабочем месте, что его трудно винить в подозрительности. Чего бы он тебе ни наговорил.

– Ага, – покорно кивнула Альбина. – Много чего наговорил, это уж точно. Например, что только с моих слов можно составить портреты предполагаемых убийц. Предполагаемых, заметь! Вообще он был так осторожен в выражениях по отношению к ним, будто боялся права человека нарушить. Зато на мой счет не стеснялся высказываться… Так вот относительно этих мерзавцев. Ни соседи их не видели, никто. Так что еще неизвестно, был ли мальчик-то. А если и был, то, вполне возможно, не мужик лет тридцати с восточными чертами лица и еще один, среднего роста, в дубленке, а вообще какие-нибудь толстый и тонкий, Гаргантюа и Пантагрюэль… В смысле, еще не факт, что я их точно обрисовала – могла ведь и соврать. Что тут скажешь? И правда – у того, второго, я могла описать только дубленку, да ботинки, да белый платок. Ну и голос, да и тот был приглушен платком. А если он, к примеру, переоденется и заговорит с другой интонацией – я ведь его в упор не узнаю!

– Ладно, со вторым все ясно, – кивнула Валерия. – Но этот Наиль… имя, конечно, татарское, но совсем даже не факт, что это его имя, его ведь, кроме тебя, видела эта твоя подружка из универмага, не так ли? И возможностей разглядеть его подробно у нее было не меньше, чем у тебя. Ты догадалась сказать в милиции про эту Катерину, или как ее там?

Альбина снова сползла на дно ванны, так что пена поднялась до подбородка.

– Догадалась, а как же! – буркнула зло. – Почему ты думаешь, что я такая уж тупая? И они, заметь, в этом отделении тоже востры оказались. Не поленились съездить в универмаг, выдернуть Катюшку прямо из витрины и допросить. Надо полагать, у Бузмакина разрыв сердца случился от такого святотатства! Не сомневаюсь, что Катюшка здорово от этого допроса пострадает. Ну а мне дорога в универмаг, само собой, закрыта, тут и говорить нечего!

– Не отвлекайся, – нетерпеливо сказала Валерия. – Итак, допросили ее. И что?

Альбина вздохнула.

– А ничего. Она сказала, что никакого Наиля в глаза не видела.

– Как это? – Валерия высоко вскинула брови.

– Да так уж. Ну, пялился на нас сквозь витрину какой-то парень, но ведь каждый день кто-нибудь да пялится. Разве упомнишь всех? А после работы мы с ней пошли, дескать, в разные стороны: она на метро, а я не знамо куда.

Валерия усмехнулась.

– Я так и думала. Уж очень настойчиво она обращала на этого парня твое внимание, уж очень старалась тебя настроить, чтобы поехать с ним. И даже сама села в машину, чтобы тебе легче было решиться. А это может означать только одно: что Катюшка этого самого Наиля прекрасно знает, более того – весь день по его наводке действовала. Да нет, погоди бледнеть! – махнула она рукой на Альбину, которую и впрямь, несмотря на курящуюся паром воду, опять пробрал озноб. – Не думаю, что Катюшка знала, какая участь тебе уготована. Этот Наиль мог ей чего-нибудь наплести: мол, умирает, хочет с тобой познакомиться, а робеет подойти… что-то в этом роде. Поднес ей цветочки, коробку конфет, к примеру…

– Катюшка шоколада не ест, – мрачно перебила Альбина. – У нее от шоколада аллергия страшнейшая.

– Что, судороги начинаются? – усмехнулась Валерия. – Ну, не шоколад – духи, а то и просто баксовую бумажку сунул. А когда нагрянула милиция, Катюшка смекнула, что милая и приятная шуточка кончилась для тебя плохо, и рванула наутек. Вряд ли стоит ее так уж строго судить.

– То есть ка-ак?! – ахнула Альбина.

– Осторожно, не захлебнись! – схватила ее за плечо Валерия. – Еще только твоего трупа в этом деле не хватало. Представляешь? Тогда твой ушлый оперок запросто сможет меня обвинить в организации всей этой жуткой цепочки. Понимаешь, о чем речь? Кто-то же убил через окно Рогачева – так, кажется, его называли? – под которым нашли недоделанного транса. Кто-то же послал к вам этих двух убивцев! И все из-за транса, бесследно исчезнувшего! Кому же он так насолил, интересно?

– Интересно, – кивнула Альбина. – А он и вправду исчез бесследно. Если сначала милиционер еще пытался мне как-то поверить, то, побывав в соседкиной квартире, сразу перестал. Нет, говорит, там никаких следов пребывания постороннего человека, тем более – раненого. И никаких следов борьбы, которые бы свидетельствовали, что оттуда кого-то силой выволокли. То есть он имел в виду, что и это вранье. А если эта женщина… ну, транс этот, почуял неладное и сбежал еще раньше, чем бандит пришел за ним? Тот явился – а квартира пуста. И что это означает: нет следов пребывания раненого? Там что, окровавленные бинты на полу валяться должны? Так это ведь только в кино бывает.

– Не только. – Валерия, охнув, поднялась с низенькой табуретки. – Все ноги отсидела. Пойду приготовлю чего-нибудь на ужин, а ты вылезай, хватит мокнуть. Думаю, после такой парилки тебя никакая пневмония не возьмет!

И, сунув Альбине огромное розовое полотенце, она ушла, сопровождаемая, как всегда, шелестом шелка и перезвоном серебра.

Альбина постояла под душем, а потом благоговейно обернулась душистым розовым облаком. Поглядела на халат, который предстояло надеть. Боже, какие красивые вещи! До чего же отличается жизнь Валерии от ее жизни… от которой теперь и вовсе остались одни осколки…

И вдруг Альбина замерла, незряче уставившись в запотевшее зеркало и воздев к спутанным волосам щетку. Ее поразила жуткая в своем бесстыдстве мысль, что среди всех многочисленных, перепутанных, будто клубок старых ниток, событий последнего дня не нашлось даже малюсенького местечка для элементарной жалости – о прошлом, о прежней разбившейся жизни, худо-бедно налаженном укладе. Все, все в этом прошлом, оказывается, опостылело ей настолько, что она даже с помощью угрызений совести не могла заставить себя сокрушаться о былом.

Да уж, той ночью она пережила настоящий кошмар, однако… с каждой минутой он отдалялся все дальше и дальше. И Альбина уже знала, что, сделав все необходимое для тети Гали и ее памяти, дождавшись наказания преступников, она постарается забыть случившееся как можно скорее. Ибо тот вечер и та ночь принадлежат мертвому прошлому, а она… она еще жива!

«Вот именно – еще, – напомнила себе Альбина. – Еще. Пока. Чудом! Так что не больно-то мечтай о новой жизни. Как бы из старой не протянулась рука – и не…»

– Как ты думаешь, – сказала она, входя в ало-золотистую от хохломской посуды кухню и усаживаясь на мягкий кожаный табурет, – они будут меня искать?

– Да уж наверное! – Валерия со страшной силой крутила ложку в чаше, полной чего-то, обильно политого майонезом. – Однако я бы на твоем месте им непременно позвонила и сообщила, где поселились. На всякий случай.

Альбина так резко выпрямилась, что чуть не сбила с полки над своей головой деревянную вазу с белыми, серебристыми лунариями.

– Что?.. Ка-ак? Позвонила бы?!

Валерия задумчиво лизнула ложку.

– Да. А что? Найдут какой-то след, опознание какого-то подозреваемого проведут. В конце концов, додумаются устроить тебе очную ставку с этой сучкой Катюшкой, хотя на их месте я именно с этого начинала бы…

– О господи, – перебила Альбина, обвисая на табурете. – Так ты о милиции! А я-то…

Валерия растерянно моргнула.

– Да уж! Мы оба были: я у аптеки, а я в кино искала вас… Это называется – не поняли друг друга! Мое предложение позвонить преступникам и сообщить адресок снимается в первом чтении. Вовсе не хочу, чтобы сюда нагрянули эти ухари и разорили мое гнездышко!

Валерия одобрительно оглядела стены кухоньки, более напоминавшие выставочные стенды. Но тут же она взглянула на Альбину и заметила тоску, мелькнувшую в ее глазах.

– Кстати, чтобы сразу снять все вопросы. Само собой разумеется, ты останешься у меня, пока все не уладится и ты не захочешь вернуться домой. И не возражай: во-первых, другого выхода у тебя нет, а во-вторых, тебе именно этого хочется, правда?

Альбина не то кивнула, не то качнула головой.

– Я сюда прибежала сама не своя, – сказала глухо. – И спасибо тебе за доброту, за все. Но ты не обязана… а денег у меня нет, совсем нет.

– Деньги приходят и уходят, – беспечно сказала Валерия. – Лучше, конечно, когда приходят… Но если думать только о них, свихнуться можно. Конечно, я надеюсь, что когда-нибудь поправятся все твои дела, в том числе и финансовые. Тогда и поговорим о моем гонораре. А насчет квартиры – вообще не волнуйся: в трех комнатах можно ухитриться не мешать друг другу. Вдобавок, не думаю, что это надолго. А теперь давай поедим.

Она шлепнула на тарелку перед Альбиной немалую горку белой массы, из которой торчали желтые зернышки консервированной кукурузы и красненькие кусочки крабовых палочек, и принялась накладывать себе.

– Мне это дело не представляется таким уж сложным, – сказала Валерия с улыбкой. – В конце концов, трансов у нас не так уж много, а врачей, которые делают операции такого рода, и того меньше. Для начала главное – найти хирурга, который по описанию узнает беглянку и даст нам ее имя и фамилию. Таким образом, мы постепенно обозначим ее старые связи, среди которых, конечно, окажутся и Наиль, и дядька с платком, и, возможно, тот бродячий доктор, который произвел на тебя такое жуткое впечатление. Он, разумеется, такой же доктор, как я мисс Марпл…

– А по-моему, он все-таки доктор! – оживилась Альбина. – Может, не терапевт и не хирург, но уж наверняка психиатр! Я же тебе рассказывала, как он одним только словом транса в ужас поверг? А потом – спи! И тот рухнул…

– Ну, не знаю… может быть. Я также не исключаю, что этих крутых ребяток к вам с теткой послал именно он.

– Конечно! Как я сразу не подумала? Тетя Галя при нем сказала, еще когда не разглядела, что это чужой: «Это племянница, она мне помогает». Ну, он меня выследил, наверное, а потом навел своих сообщников. Почти факт, что так и было!

– Очень может быть, – кивнула Валерия. – Смотри, какие оперативные ребята! Ты ушла из больницы ночью, там все было тихо-мирно, раненая еще никуда не собиралась бежать, а за тобой уже следили. Зачем? Нет, скорее всего, выследил он именно тетю Галю с этой загадочной особой. Но то ли сомневался в чем-то, то ли не мог решиться действовать в одиночку. А потом созвал своих боевиков и поручил обтяпать дело как можно деликатнее. Тогда Наиль действительно проследил тебя до универмага, быстренько втерся в доверие к Катюшке…

– Да, она в тот день опоздала, прибежала такая запыхавшаяся, – вспомнила Альбина.

– Вот-вот. Им хотелось проникнуть в вашу квартиру без шума, не привлекая к себе внимания. Видимо, не были уверены, где именно тетя Галя спрятала транса, боялись его спугнуть. Наверняка тот, второй, следил днем за твоей теткой. А коли она не выходила из дому, решили, будто беглянка прячется у вас в квартире. Кстати, а ты не думаешь, что доктор и тот человек в дубленке – одно и то же лицо?

– Быть не может. Доктор выше раза в полтора.

– У страха глаза велики, нет?

Альбина невольно усмехнулась:

– Ого! Еще как велики! Но все-таки это не он. Доктор молод, лет тридцати с небольшим. А этому под пятьдесят. Вот просто-таки разило от него возрастом, понимаешь?

– Н-ну, предположим… – кивнула Валерия и вдруг холодновато взглянула на Альбину. – Только имей в виду: я буду работать по этому делу с одним условием.

– С каким? – опять испугалась Альбина и даже вилку отложила.

– Чтобы ты съела весь салат. Это мое фирменное блюдо, и я воспринимаю как оскорбление… А что, разве его надо подсолить?

Альбина покачала головой, пальцами ловя слезы, которые вдруг посыпались со щек, и пытаясь улыбнуться.

– Умоляю – не надо! – взмолилась Валерия. – Конечно, денек у тебя выдался – не всякому пережить, а все-таки… все-таки она вертится! И ты жива, а могло быть совершенно наоборот, верно? Взгляни на ситуацию именно с этой стороны – и твои слезоньки сразу иссякнут.

– Это от усталости, – с извиняющимся видом улыбнулась Альбина. – И еще… еще… ты…

– Ой, вот этого не надо! – Валерия, протестуя, выставила узкую ладонь с длинными, худыми пальцами. – Не надо делать из меня добрую самаритянку, я этого совершенно не выношу! И работать буду не столько для тебя, сколько для себя. Я сейчас совершенно не у дел. Ты даже не представляешь, сколько у людей еще предрассудков! По-прежнему верят в то, что их милиция их бережет. Конечно, иногда у нее это получается, и бывают случаи, когда без нее вообще не обойтись. Но после милиции клиенты куда охотнее обращаются к вымогателям под вывеской «Частное детективное агентство», чем ко мне. Потому что я работаю в одиночку! Потому что на моих дверях нет черно-золотой вывески с идиотским названием, в прихожей не зевает тупорылый качок, я не бью с порога по башке суммой несусветного гонорара, а главное – потому что я женщина. Вот дурь, верно? Кажется, это осталась последняя сфера деятельности, в которой женщине еще надо доказывать свои приоритеты, но почему это должна делать именно я?!

– Мисс Марпл, – вспомнила Альбина, невольно улыбаясь. – Мисс Марпл работала в одиночку – и ничего!

– Вот-вот, – сумрачно кивнула Валерия. – А еще я недавно прочла потрясающую историю. Вообрази: XVI век. Где-то под Вильно разбойничает шайка настолько свирепая, что путь к этому городу называли черным. Что ни месяц – новые жертвы! Великий князь поручил расследовать это дело минскому судье Ваньковичу, который был известен своим хитроумием, и обещал за головы бандитов полпуда золота – невиданную награду! И Ванькович сказал князю: «Или передушу шайку до октября, или собственной саблей горло себе перережу!» Обещание серьезное, тем паче, что на ноябрь была назначена свадьба судьи с красавицей вдовой Ядвигой Русиновской, чей муж тоже пал жертвой убийц.

Настала осень. И вот как-то раз в усадьбу одного старого пана прибыли с десяток хвастливых гуляк, которые клялись, что со дня на день покончат с разбойниками и огребут награду. Свое дело они начали с грандиозных пирушек. Через некоторое время, в латах и шлеме, туда же прибыл атаман. Однако, войдя в дом, обнаружил, что все его сообщники повязаны, а его поджидает сам Ванькович. Однако и судью ожидало страшное открытие! Когда с главаря сорвали шлем, Ванькович увидел свою ненаглядную Ядвигу.

Перед казнью она сказала: «Скучно мне было жить. Я рыцарем должна была родиться, но, видно, черт вмешался: мужское сердце с женским телом соединил. Это я убила своего мужа, а потом уже никого не жалела. Наслаждалась запахом крови, видом убитых людей! Но тебя, судья, любила по-настоящему…»

После того как Ядвигу повесили в Вильно перед двадцатитысячной толпой, соседи сожгли ее подворье, а пепел развеяли по ветру.

Ну и сюжетец, а? – зябко повела плечами Валерия. – Так вот, надеяться надо только на себя! Скажешь, эгоцентрично? – усмехнулась Валерия, вновь принимаясь за еду. – И эксцентрично, вдобавок? Но такая уж я есть. И хотя живу на гонорары, иногда сокращаю их до минимума, если человек не может заплатить, а дело интересное, меня задевает. Как твое.

– Что ж тут интересного? – Альбина вяло возила вилкой по тарелке. – Пришли… убили…

– Ты ничего не понимаешь! – Валерия махнула на нее тоненьким ломтиком батона. – Еще вспомнишь мои слова, я такие вещи безошибочно чую: сколь много нам открытий чудных готовит эта история, ты и вообразить не можешь! И кроме того – я ведь перед тобой в неоплатном долгу. Не забыла, надеюсь?

Альбина недоверчиво взглянула в отважные блестящие глаза – и ничего не смогла с собой поделать: начала хохотать вместе с Валерией.

Знакомством они были обязаны все той же страсти тети Гали спать на дежурствах. Тогда тетушка работала в терапии: самом спокойном отделении больницы. В терапии только-только появились так называемые коммерческие палаты: в них могли спокойно хворать пациенты, предпочитавшие это делать в одиночестве и имеющие возможность свое одиночество оплатить.

Среди платных пациентов однажды оказался мужчина лет сорока пяти с обострением язвенной болезни. Супруга несчастного язвенника все отделение извела голосом и повадками электропилы, «за свои деньги» требуя влажной уборки через каждый час, неусыпного внимания врача, сиделки у двери палаты и вообще неизвестно чего. Вдобавок порывалась остаться в палате на ночь и уже начала требовать себе кровать или хотя бы раскладушку. Однако дежурный врач поймал отчаянный взор больного, брошенный на ночной столик, где рядом с неочищенным яблоком лежал нож, и понял, что, если он уступит вздорной даме – быть беде. Поэтому любящая супруга после некоторых усилий была выдворена домой, взяв на прощание с персонала страшную клятву, что на ночь у постели больного останется сиделка.

– Конечно, о чем речь! – с энтузиазмом сказала тетя Галя врачу, однако, едва дождавшись его ухода, позвонила племяннице и с тем же энтузиазмом принялась готовить себе постель в процедурной, на клеенчатом топчане, где страдальцам днем делали уколы, ставили клизмы, брали кровь… Тетя Галя была профессионально не брезглива.

Альбина покорно пришла, переоделась и потащилась выполнить тети-Галин наказ и даже сунулась внутрь, однако больной глянул на нее с такой тоской, на таком взводе воскликнул рыдающим голосом:

– Дайте же мне хоть ночью покоя! – что Альбина сочла за благо выскочить в коридор и больше не показываться.

Альбина устроилась в кресле, которое стояло в темном и уютном закоулке коридора, и робко возмечтала о недолгом сне. Мечта уже начала сбываться, когда она услышала слабое дребезжанье, словно кто-то постукивал по стеклу.

«Ветер, наверное», – решила Альбина, сжимаясь в комок, чтобы согреться, и тут что-то резко звякнуло, а потом струя сквозняка пронеслась по коридору и коснулась ее голых колен, на которые никак не натягивался коротковатый халатик тети Гали.

Ветром открыло форточку в коридоре, догадалась Альбина и нехотя спустила ноги с кресла: не хватало ей только разбитого стекла!

В этом крыле палаты располагались только по одну сторону коридора, а другая была украшена громадными, от пола до потолка, окнами, которые в ветреную погоду и зимой становились сущим наказаниям. Из-за туч вынырнула луна, и Альбина невольно загляделась на нее, но тут же уловила краем глаза какое-то движение на больничной стене.

Припала к стеклу – да и ахнула, обнаружив что-то темное на пожарной лестнице как раз на уровне своего этажа, рядом с одним из окон.

Это был человек. Присмотревшись, Альбина различила очертания худощавой фигуры, затянутой в темный комбинезон. Держась одной рукой за перекладину лестницы, человек пытался забросить в форточку какое-то приспособление, но оно срывалось и царапало по стеклу. Этот скрежет и встревожил Альбину.

Она так и застыла, стиснув руки у горла. Что делать? Позвать на помощь? Но тетя Галя спит и не погладит по головке, если ее разбудить! Потревожить кого-то из больных? Но тогда ее присутствие станет явным… это опять же ударит по тете Гале.

Пока Альбина соображала, неизвестный совершил последнее отчаянное усилие – и поймал-таки створку окна.

«Сорвется же!» – чуть не вскрикнула Альбина… и зажала рот рукой, глуша еще один вопль – на сей раз изумленный.

Черная тень отнюдь не сорвалась, а с непостижимой ловкостью вползла в форточку и просочилась в коридор, нашумев лишь самую малость, когда, совершив немыслимый кульбит, приземлилась на четвереньки, как кошка.

Почти невидимая тень неслышно заскользила по коридору. Альбина перестала дышать, зажмурилась… и тень бесшумно миновала ее, оставив в воздухе слабый аромат.

Альбина открыла глаза и недоверчиво повела ноздрями.

Ничего себе! Сигареты с ментолом и французский «Climat» – любимые духи! Неужели это женщина?

Вытянула шею и успела увидеть, как открывается последняя по коридору дверь. Боже ты мой… Не зря так беспокоилась жена несчастного язвенника, а все считали ее вздорной дурой. Конечно, конечно – это какая-нибудь конкурирующая фирма наняла убийцу прикончить бедолагу!

Альбина понеслась по коридору. Она еще не знала, что собирается предпринять, однако подлетела к двери и припала к глазочку, мастерски процарапанному на закрашенном стекле.

Этой маленькой больничной хитрости ее научила тетя Галя. Оказывается, на всех дверях были сделаны такие самодельные глазки, и медперсонал осуществлял за больными негласный надзор. Однако Альбина могла бы спорить, что ни тете Гале, ни кому бы то ни было не доводилось видеть ничего подобного тому, что открылось в свете ночника ее испуганному взору!..

Вот черная фигура вскинула руку к голове и потянула капюшон. Альбина едва не вскрикнула, когда на плечи незнакомца обрушился водопад темно мерцающих кудрей! А потом темный комбинезон соскользнул на пол, будто лягушачья кожа, и Альбина обнаружила, что под ним скрывалась совершенно голая женщина.

Небрежным движением скинув башмаки, она ринулась вперед и оказалась сидящей верхом на несчастном язвеннике, который с готовностью откинул одеяло. И он тоже был голым!

Альбина отпрянула от двери, зажмурилась, но перед глазами так и плясала кровать под тяжестью сплетенных, счастливо стонущих тел.

– Боже мой, боже мой… – бестолково шептала она не то всхлипывая, не то смеясь. – Любовь… любовь?

Ее не держали ноги. Кое-как добрела до кресла и плюхнулась в него, унимая внутреннюю дрожь и со странным умилением прислушиваясь к ритмичному скрипу кровати, доносившемуся из-за двери.

Послышались чьи-то шаги, и Альбина воинственно вскинулась, полная необъяснимой решимости преградить дорогу, никому не позволить помешать действу, которое почему-то растрогало ее до глубины души.

То, что она увидела, показалось пугающим и прекрасным. Несомненно, это было самым потрясающим впечатлением ее жизни! И наконец-то отвратительная сцена в машине, которая, будто черная тень, наползала на все мысли о любви (Альбина даже дамских романов не читала!), вдруг съежилась до микроскопических размеров, почти исчезнув из памяти.

Шум утих. Альбина расслабилась в кресле. Ах, как это было восхитительно… под покровом ночи, рискуя жизнью… тайно, будто эротическое сновидение…

Она блаженно вздохнула – и неожиданно для самой себя уснула мертвым сном.

Разбудила ее боль в скрюченном теле и голоса вдали.

Громыхали ведра. Идут санитарки. Проспала! Надо скорее будить тетю Галю и бежать.

Вскинулась, с трудом ступая затекшими ногами, и вдруг вспомнила ночные приключения. Припала к двери той палаты.

Она была абсолютно уверена, что ночная гостья исчезла так же таинственно, как и появилась, и сначала не поверила глазам, увидав ворох темно-рыжих кудрей на подушке. Любовники спали! Они забыли обо всем на свете, сейчас их обнаружат! Что будет сейчас, что устроит мужу «электродрель» – ведь такое происшествие не сохранить в тайне!..

Альбина ворвалась в палату и тряхнула крепко спящую женщину за худое, смуглое плечо.

Та вскинулась – и огромные черные глаза стали еще больше при виде Альбины.

Она приложила палец к губам:

– Уходите скорее! Сюда идут!

Рыжая соображала и действовала мгновенно. Перед Альбиной мелькнуло поджарое веснушчатое тело – и незнакомка вскочила в свой комбинезон с тем же проворством, с каким освобождалась от него. Причем каждое ее движение было бесшумным, так что любовник только улыбнулся во сне, не заметив, что остался один.

Альбина высунулась в коридор и махнула рукой – путь свободен!

Побежали мимо дверей, причем Альбине казалось, что она ужасно топает, а рыжая неслась невесомо, как ведьма.

На ходу выхватив из кармана ключ, Альбина постаралась отпереть дверь на запасную лестницу, но ничего не получилось.

– Секунду, – хрипловато шепнула рыжая и взяла у нее ключ.

Дверь открылась мгновенно.

Рыжая мельком усмехнулась в ответ на изумленный Альбинин взгляд и протянула ей ключ.

– Нет, нет, – замотала головой та. – Вам еще внизу надо пройти. Оставьте ключ в дверях, я потом заберу. И скорее, скорее же! – бормотала, тиская руки в непонятном волнении.

– Ну, спасибо, сестра!

Рыжая махнула Альбину по щеке сухими губами, сверкнула колдовскими очами и ринулась вниз по лестнице. Однако не по ступенькам, а – ей-богу, провалиться мне на этом месте, если вру! – пав животом на перила и со свистом исчезнув в глубине лестничного колодца.

Впрочем, Альбина, наверное, не удивилась бы, даже если незнакомка пробежала бы сквозь стену или улетела на швабре, стоявшей в углу на площадке…

Только вернувшись в процедурную и торопливо снимая тети-Галин халат, Альбина заметила, что сжимает в руке твердый картонный квадратик. Наверное, его сунула рыжая, а когда, Альбина и не заметила.

На темно-синем, будто ночное небо, фоне змеились буквы, серебристые, как лунный свет:

«Валерия Стародомцева. Частный детектив. Телефон… Адрес…»

Именно эту забытую, давно потерянную темно-синюю карточку Альбина неожиданно нашла среди вороха вещей, валявшихся на полу после обыска.

Вот так она и оказалась у Валерии.

* * *

В подъезд Кавалеров попал без труда: доска, которой была якобы забита дверь, держалась даже не на честном слове, а просто чудом каким-то. Колупнул ногтем – и все. И то ладно, что менты, обшарившие, конечно, это местечко сверху донизу, дали себе труд хотя бы инсценировать закрывание подъезда. Могли бы и так бросить: ходи кому не лень!

Судя по многочисленным окуркам, гнусной вонище и ссохшимся кучкам по углам, сюда ходили, и весьма. Кавалеров обнаружил даже два или три презерватива и только головой покачал, дивясь парадоксам человеческой психики: валяются на грязном, захарканном, заблеванном полу, однако при этом думают про безопасный секс. Уроды, право слово, уроды! В сознании Кавалерова слово «презерватив» сопрягалось почему-то с роскошной двуспальной постелью, тяжелыми шторами на окнах, дорогими бутылками на столике… Словом, со всем тем, чего у него никогда не было и не будет. Да ладно, не больно-то и хотелось. И при надобности обойдется не заморским словечком «презерватив», а нашенским, простым – гандон. Свое надежнее! К тому же эти, которые делают деньги на красивенькой эротике с двуспальными кроватями, небось и не подозревают, от чего может получить удовольствие женщина. Все это чушь, будто ей нужен презерватив с усиками или крылышками, вдобавок бананового цвета, и шелковое белье, и чтоб, как в анекдоте, медленно и печально!

Кавалеров со знанием дела огляделся. Совсем не обязательно, чтобы на этом вот подобии ложа из потертых, рваных газет валялась, задрав грязную юбку, какая-нибудь бичиха-записиха. Чистеньких на грязненькое иногда тоже тянет, да еще как! Вышел и у него один случай… До сих пор были причины вспоминать, хоть произошло это лет двадцать пять назад.

Он тогда первый раз оказался на материке и малость опьянел от вольного воздуха и от Москвы. Вел себя, конечно, как дурак: вместо того, чтобы сразу сменить кожу, ходил по столице в прожженной телогрейке, треухе черт знает каком, штанах, которые колом от грязи стояли, и в сапогах, просивших каши. Еще чудо, что не замели его сразу на вокзале и не отвели под белы рученьки в предвариловку до выяснения личности, пусть даже на руках у него и была справка об освобождении. А деньжата у него тогда водились. Почему в первый же день не ринулся по магазинам, чтобы одеться как человек – неведомо. Хотя, пожалуй, именно потому она к нему и прицепилась, та женщина…

Кавалерову тогда удалось раздобыть необычайно ценные для него бумаги, жизненно важные, а скорее, смертельно. То ли счастливый этим, едва сдерживая слезы, он набродился по Москве и уже к полночи тащился на метро в Измайлово, где один кореш держал хазу для братвы. Сидел и сидел себе в уголке вагона, клевал носом – и вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд. Его привычно обдало холодом: замели! Нет, очнулся: кто, за что, он же чист, аки ангел… временно, но чист. Повел глазом по сторонам и увидел, что смотрит на него женщина. Собственно говоря, девка. Молодая, да, чувствуется, ранняя! Волосы платиново блестят – крашеные, конечно, а то и парик, ресницы так намазюканы, что глаз не видно, на губах полпуда помады. Но фигуристая – все при ней, любо посмотреть. Кавалеров всего один разочек-то и глянул: опасно на таких-то пялиться! Однако девица по-прежнему глазела на него. Он не удержался, опять посмотрел – да чуть не заматерился. Как она сидит! Юбка задралась чуть не до пупка, видно, где кончаются черные ажурные чулки и начинаются розовые трусишки.

Кавалеров облизнулся. Мысленно, само собой разумеется. Нет, такая не для него. Однако рисковая девка, с огнем играет!

К счастью, тут объявили нужную станцию. Кавалеров, уставившись в пол, побрел к эскалатору. И тут девка оказалась рядом с ним. Встала впритык, прильнула горячим бедром и ручонкой шаловливой – цап! За что надо, за то и цапнула. У Кавалерова ноги подкосились…

И все-таки он еще не верил и рукам воли не дал. Хоть полторы калеки кругом в это время в метро катается, а все ж… Кто она – и кто он! Однако пришлось поверить, когда девица буквально затолкала его в подъезд ближайшего к станции дома, потащила в подвал и там, на его заскорузлой телогрейке… Кавалеров тогда, конечно, был мужик изголодавшийся, усердствовал с ней во всю мочь молодого тела, однако, похоже, девице все было мало. Высосала его, выжала, наизнанку вывернула, а сама все губы дует.

– Ладно, – говорит наконец. – Иди уж!

Кавалеров и побрел на подгибающихся ногах, чуть не заблудился, потому что даже в голове пусто стало, не то чтоб где-то еще. Конечно, он ей ни копейки не дал, да и непохоже было, чтоб она этим делом промышляла. Скорее всего, захотелось барыньке вонючей говядинки! Да, она была настоящая барынька: вся такая белая, чистая, шелковистая… Жаль, дура дурой! Хоть секс у них был опасный, в том смысле, что ни презерватива, то бишь гондона, не сыскалось, а все же был Кавалеров с ней бережным, ничего не порвал. А небось другой не постеснялся бы изуродовать! Это еще счастье, что она нарвалась на такого тихоню, как Кавалеров. В нем еще от прежней жизни осталось благоговение перед беленькими девочками. Хоть и битый-перебитый был в то время мужик, а во многом оставался тем же первоклашкой, которого мама водила в школу за ручку и приговаривала: «Ради бога, сынуля, помни, что девочек обижать нельзя. За девочек надо заступаться, они слабенькие!» Чего уж так волновалась? Да он и мухи в те годы не обидел бы. Да и потом, сколько себя помнил, ни одну женщину не ударил, даже распростерву какую-нибудь.

Но запомнил он ту встречу вовсе не из-за особенного удовольствия. Рядом с той девкой умудрился, как последний лох, выронить единственное, что было у него в жизни ценного, – то, что вчера с таким трудом и риском раздобывал. А что, конечно, с риском! Вроде бы плевое дело вырезать две статьи из старых подшивок в районной библиотеке, а поймай-ка его кто за этим занятием – небось не помиловали бы, сдали милиции. Конечно, обнаружив через несколько минут пропажу, он сразу вернулся в подъезд, но там уже никого и ничего не было. Подумаешь, старые газетные вырезки, обернутые целлофаном! Девка или кто-то другой выбросил. Для всех – мусор. А для него…

…Кавалеров переступил очередную кучу и сбоку подошел к оконному проему, на котором еще кое-где болтались клочья полиэтиленовой пленки. Выглянул осторожно – и сразу отпрянул.

Точно! Здесь!

Дороги нынче услуги блюстителей порядка, однако Кавалеров не привык мелочиться: Денис для него за сто баксов узнал у приятеля-мента и адресок, по которому пришили Рогача, и предполагаемую версию убийства, и даже место, откуда стреляли. Вот отсюда, с первого этажа этого загаженного долгостроя.

Среди братвы все таращили глаза, когда Кавалеров подступал с расспросами, никто этого выстрела на себя брать не хотел. И правильно: зачем чужой жернов на свою шею навешивать?

«Преступление на экономической почве», – как выразился осведомитель Дениса. Дурак! Испокон веков все преступления только на экономической почве и совершались.

Хотя нет. Не все…

Кавалеров мотнул головой, отгоняя ненужные мысли, и опять глянул на дом напротив. Ишь, какой хозяин-то расторопный оказался! Уже и стекло новое вставил!

Так… это еще что? Чудится Кавалерову или впрямь промелькнуло что-то в окне? И опять… Наверное, хозяин зашел квартиру проверить, а то и новых съемщиков привел.

А может, и не хозяин. Вор, к примеру! Нынче народ обнаглевший, в любую щель влезет, любую нору ограбит. А то и не вор…

Все-таки хорошо он сделал, что пришел сюда. Проверить квартирку надо, надо…

Кавалеров зевнул, огляделся. Пол был усыпан окурками. Совсем разленились менты, разучились работать. В старое время все бы тут подчистили, подобрали для анализа и розыска убийцы Рогача. Но, похоже, осведомитель сказал правду: это изначальный висяк. Работал профессионал, но отнюдь не из тех, которые в ментовских компьютерах зачалены. Свободный наемник! Сейчас таких – хоть пруд пруди.

Забавно: едва Кавалеров прослышал, что здесь отдал богу душу его старинный знакомец по Владимирскому сизо Вадя Рогачев, сразу подумал: ну, достал его какой-нибудь обиженный мужик. Рогач специализировался на шантаже, это правда, а на досуге он больше всего любил пороть женщин. Даже не насиловать – рога Рогачев никому не наставил, вопреки распространенному мнению, – а просто оттягивать ремнем по голой розовой. В этом деле он предпочитал обоюдное согласие, обговаривал с женщиной гонорар и, что характерно, платил без обману, не как бюджетникам у нас платят. И все-таки бабенки частенько спохватывались задним (поистине!) числом и, потирая поротые попы, бежали жаловаться либо в милицию, либо отцам и мужьям. Ну и зря! Рогачев при всей своей устрашающей внешности был сущее теля. Именно поэтому все его дела по шантажу проваливались. Вот и новое провалилось: за шантаж, судя по всему, его и шпокнули из этого вот окошечка, разбив противоположное. То самое, за которым теперь мелькает загадочная тень…

Загадочная, да… Ну что ж, чем скорее Кавалеров разгадает эту загадку, тем спокойнее будет у него на душе!

* * *

Герман шел вслед за Алесаном по тропе, то и дело ныряя под низко нависающие ветви. Чудилось, он не вперед идет, а выписывает нескончаемые петли вокруг одного и того же дерева. В застоявшемся воздухе трудно дышать. Солнце едва прокалывало своими раскаленными иглами многоярусную крышу леса.

Герман поднял руку, чтобы отереть с бровей пот, и оступился, когда рядом с ним что-то взметнулось из травы. Отнюдь не «что-то», конечно. Это басенджи – «немые собаки», которые сопровождают их с Алесаном. Лесные туареги выменивали их у пигмеев на соль, которая ценилась теми дороже золота. Герман усмехнулся. Один раз он видел, как пигмеи управляются с солью!

Заполучив пакет, они достали из своих головных уборов, напоминающих тюрбан, корень дикого имбиря, а с ближайших бананов нарвали листьев. Потом развели небольшой костер. Рядом вырыли ямку, орудуя заостренными палочками и собственными ногтями. Банановые листья пигмеи держали над огнем, и когда те пожухли и стали мягкими, тщательно выложили ими ямку. Обрызгав листья водой, пигмеи уселись вокруг ямки и стали жевать имбирный корень. Жеваную кашицу они сплевывали в ямку, потом насыпали слой соли, опять сплевывали – и так до тех пор, пока корень не был изжеван почти весь, а соль не была высыпана. Затем содержимое ямки тщательно перемешали, чтобы оно превратилось в однородную массу. Пигмеи свернули листья совочками и быстро опустошили ямку. По их круглым маленьким лицам, совершенно лишенным характерных негроидных черт, разлилось огромное наслаждение…

У Германа при виде этой трапезы сухо стало во рту, ужасно захотелось пить. Алесан, сохраняя приличествующий королю невозмутимый вид, проговорил, почти не разжимая губ, по-русски:

– Пигмеи не умеют сохранять соль и, заполучив, съедают ее всю. И на здоровье! За этот пакет они отдали нам пять отличных м'мбва м'кубва!

Это было другое название басенджи: прыгающие вверх. Немые собаки таким образом предупреждали хозяина об опасности или сообщали: можно идти собирать трофеи. Великолепные охотники, басенджи в одиночку загоняли мелких лесных антилоп: сонду, ленду, мболоку, синдула – всех не перечесть. Однако на той охоте, куда шли сейчас Герман и Алесан, ловчие качества басенжди едва ли пригодятся.

Охотники шли на тигра. Нет, не ради драгоценной шкуры, которую вождь, к примеру, желал бы подарить своему высокому белому другу. Это был тигр-людоед, а первое право защищать свой народ от опасности принадлежало именно королю.

Тигр-людоед! С точки зрения охотника, существо исключительное. Тигр, конечно, может разозлиться на человека и убить его, но не станет есть, потому что не в силах побороть врожденный страх перед запахом человека.

Однако…

В трех милях от «столицы» Алесана лежала маленькая деревушка; на окраине ее жил с молодой женой владелец маниокового поля. Сутки назад, ближе к полуночи, из джунглей выскочил тигр и, сломав дверь хижины ударом лапы, схватил бедную женщину за ногу и уволок в ночь. Муж ее лишился сознания. Шок был настолько силен, что прошло немало времени, прежде чем крестьянин очнулся и смог сообщить о беде соседям, которые тотчас послали вестника к королю.

Теперь рыдающий муж неотступно тащился за охотниками. Алесан пытался убедить беднягу вернуться домой, но ничто не могло заставить его уйти.

Охотники шли еще час с небольшим, пока следы тигра вдруг не оборвались среди низкорослого кустарника. О засаде в таком месте нечего и думать. Деревья, на которых можно замаскировать помост, поблизости не росли. Да и людоеда не возьмешь на обычную приманку в виде связанного козленка.

– Он слишком дерзок, – пробормотал Алесан, когда пошли обратно к деревне, – и его погубит собственная дерзость.

В деревне король тут же послал за плотником. Тот явился с несколькими помощниками, и, следуя указаниям Алесана, они довольно быстро соорудили небольшой домик. Герман только наблюдал, ни во что не вмешиваясь, однако удивлялся, насколько все-таки схоже работает охотничья мысль у разных народов, на разных континентах! Однажды ему пришлось почитать, как ловят тигров в Уссурийской тайге. Вряд ли когда-нибудь имел место обмен опытом между русскими тигроловами и королем лесных туарегов, но Алесан собирался проделать то же самое, о чем некогда читал Герман.

Незадолго до заката, вооружившись двумя тяжелыми штуцерами, Алесан и Герман заняли позицию в домике-западне. Играть роль живой приманки здесь было куда приятнее, чем прятаться на помосте: можно курить, с хрустом растянуться на соломе – вообще, чем больше афишируешь свое присутствие, тем лучше для дела.

Ни Алесан, ни Герман, впрочем, не курили. Зато они разговаривали.

– Вчера у меня была Саринана, – сказал Алесан, сквозь жерди следя, как сгущаются тени вокруг. Светлячки уже начали свое перемигивание на опушке леса, однако их голубоватые, поющие огоньки никак не напоминали короткого, режущего проблеска тигриных глаз, – насчет тебя.

Герман молча кивнул. Он ожидал чего-то в этом роде с тех пор, как Саринана встретилась на узкой дорожке с Габу-Габу и в ультимативной форме сообщила той, что белый дукун должен принадлежать ей одной и только ей. После этого в столице не утихали возмущенные пересуды. Что за бред! Мужчины – собственность всех женщин! Кроме короля, разумеется. Не зря же один из титулов Великого Быка – Сам Выбирающий. Конечно, белому дукуну далеко до короля, однако они побратимы, а значит, почетный титул распространяется и на него. И вот теперь Саринана требует, чтобы Габу-Габу, и Найна, и Сция, и Лина-Лин, и еще десять или двенадцать женщин, которые считали себя признанными наложницами белого дукуна, оставили его в покое, как если бы он был самым обыкновенным охотником, лишившимся своей мужественности! Конечно, если белый дукун скажет, что сам хочет оставить себе Саринану и готов признать ее третьего сына своим, назначить его старшим…

– Что, она опять хотела, чтобы я признал ее третьего сына своим и назначил его старшим? – уныло спросил Герман.

– Именно так, – промычал Алесан, с трудом сдерживая смех.

Они уже не раз вели подобные разговоры. Но когда женщина за ночь зовет к себе четырех или пятерых мужчин (тутошние дамы отличались просто-таки невероятной нимфоманией!), довольно трудно угадать, кто отец ребенка. По идее, дети Германа должны были отличаться более светлой кожей, однако, исподтишка приглядываясь к своим предполагаемым потомкам, он не находил никакого отличия между ними и другими детьми. Даже характерные негроидные черты ничуть не менялись. Конечно, конечно, женщины лесных туарегов генетически много сильнее мужчин (поэтому все дети больше похожи на матерей, чем на отцов), но чтоб вообще никакого сходства…

Всему этому могла быть еще одна причина. Сначала Герман изо всех сил гнал от себя эти мысли, но с течением времени они одолевали его все чаще. Быть может, он бесплоден, вот в чем штука! Поэтому все здешние дамы во главе с Саринаной пытаются навязать ему чужих детей…

Герман смотрел, как медленно, словно бы с опаской, вспыхивают в небе первые звезды, и думал, что все на свете когда-нибудь кончается. И хорошее, и плохое – только хорошее еще быстрее подходит к концу. Хотя семь лет – это не так уж и мало. Он был поистине счастлив все эти годы и если так и не смог научиться всему, о чем мечтал, все-таки узнал достаточно много. Или недостаточно? Пожалуй, так, но на большее нельзя рассчитывать, не став здесь своим полностью: то есть не признав детей. Сначала-то был готов на это – особенно в первый год. Та же сила, которая когда-то погнала его в болдинскую больничку из хирургического отделения областной нижегородской, куда он попал сразу после института, та же сила, что оторвала от семьи и почти рассорила с сестрой, теперь побуждала окончательно разрушить старые связи и раствориться в новой жизни, сулившей столько открытий и уникальных знаний. Он даже всерьез размышлял, стоит ли вообще прощаться с сестрой перед отъездом!

– Одумайся, – жалобно сказала мама, – Герочка, образумься, ведь это ни на что не похоже!

Отец мрачно кивнул, исподтишка оглядывая сына. Герман, как всегда, совершенно точно мог сказать, о чем думает тот. Мать и Лада (с некоторых пор) оставались для него совершенно закрытыми. Может быть, оттого, что они женщины? Ну вот… сейчас Герман совершенно точно знал, что отец его одобряет. Что он даже гордится сыном, который взял и отказался от престижной работы в двухстах метрах от родительского дома, уехав за двести кэмэ от него, и даже не позволил отцу поговорить с главврачом. Так что если кто-то и увязал отчество и фамилию Германа с именем и фамилией знаменитого нижегородского хирурга, теперь директора областного департамента здравоохранения, то сделано это было без участия угрюмого и молчаливого «молодого специалиста».

И еще отец сейчас завидовал ему – это Герман тоже ощущал. Завидовал свободе принятия решений, свободе сорваться с насиженного места и все начать сначала… И при этом жалел, жалел – эта жалость колола Германа, будто иголки! – потому что знал: отвязаться от самого себя невозможно, хоть сбеги ты в Африку, хоть в тот же пояс астероидов, хоть вовсе провались в черную дыру Вселенной.

И он был прав, конечно. От себя Герман так и не отвязался.

Странно, почему именно сегодня к нему так липнут воспоминания – особенно детские? Вчерашний день встревожил? Ну что за беда – не дозвонился в Москву! В первый раз, что ли? Вообще-то это уже стало традицией: каждое воскресенье в девять вечера по московскому говорить с сестрой и племянницей. Иногда трубку брал Кирилл, тогда Герман просто здоровался – вежливо, но сухо, и просил позвать Ладу или Дашеньку.

Однако на сей раз трубку никто не взял, даже сторож Никита Семенович, даже повариха. Учитывая, что кто-нибудь всегда оставался дома, при любых обстоятельствах, объяснить молчание можно было только неполадками на линии. Герман перезвонил родителям в Нижний – и там молчал телефон! Набрал соседку. Звук был плохой, однако Герман смог понять, что родители уехали на какие-то похороны или поминки в деревню, но с ними все в порядке. И в Москве, насколько ей известно, – тоже. А как там Герочка, среди диких-то зверей?..

– В Африке акулы? – хохотнул Герман. – В Африке гориллы? В Африке большие, злые крокодил-лы? Нет, тетя Тоня, здесь тишь да гладь.

Невдалеке падало в джунгли солнце, в болоте кричали гиппопотамы, два белых попугая бестолково носились мимо окон…

Соседка со всхлипом втянула воздух:

– Вот и хорошо. Ну, я пошла лекарство принимать. Счастливо, тебе, Герочка, ты уж небось на миллион наговорил!

С тяжелым вздохом тетя Тоня положила трубку, и Герман тотчас забыл о ней,

«В деревню? В Дрюково, что ли? На поминки или на похороны… Но к кому?»

Он мысленно перебирал всех деревенских знакомых, друзей отцова детства, с которыми тот не переставал поддерживать связь, жалел каждого, жалел отца – тот с каждым годом все тяжелее переживал уход ровесников, ворча, что скоро вообще жить страшно будет, ни одного знакомого лица не увидишь на улице…

Господи, если бы он только знал, если бы только мог вообразить, что стоит за этой тщательно отрепетированной ложью во спасение! Если бы знал, он бы…

Хотя что он мог сделать тогда, чего не сделал бы потом?..

Странно только, что эти слова – поминки, похороны – не затронули в его душе никаких вещих струн. Он просто вышел из комнатки, откуда звонил, и отдал мобильный телефон его хозяину, веселому французу Жерару, который был начальником метеостанции и составлял весь ее штат. Метеостанция в этом районе держалась на деньги короля лесных туарегов, поэтому Жерар никак не возражал, что сам король и его русский друг используют ее как переговорный пункт.

Они распрощались, но, выходя на террасу, Герман успел увидеть мелькнувшую в соседней комнате высокую худощавую фигуру в развевающейся юбке. Не удержался – испытующе глянул в глаза Жерару. Тот мгновенно залился краской, но смотрел с вызовом: а твое, мол, какое дело, ты там можешь с утра до ночи и с ночи до утра трахаться, а мне что, коз пасти?

Герман улыбнулся примирительно, пожал руку Жерару – у того явственно отлегло от сердца, – и вышел из бунгало, насквозь пронизанного горячим вечерним ветром.

Господи, да почему бы ему не привести в дом женщину? Вот он и привел… Только вся заковыка в том, что миль на пятьдесят, а то и сто в округе можно найти только женщин лесных туарегов или пигмеев. Та дамочка, которую только что видел Герман, могла бы составить гордость любой баскетбольной команды, то есть о пигмеях тут и речи не было. Значит, женщина лесных туарегов? Нет, нет и еще раз нет! Герман не мог себе представить ни одну из них, которая легла бы с белым. Сам он не в счет. Во-первых, Герман – побратим короля, все равно, что свой. Во-вторых, он не англичанин, не француз, не немец – эти нации для туарегов «орхо», то есть нечистые, запретные. Табу, словом. Разговаривать с ними можно – но не более того.

И только женщины одного сорта позволяли себе отдаваться чужеземцам-орхо. Те, которые еще совсем недавно были мужчинами…

Это было какое-то поветрие, просто заразная болезнь! Иногда Герман с искренним отчаянием думал, что скоро в племени не останется ни одного собственно туарега – то есть мужчины. Кроме разве что короля. И еще не известно, кто придет к власти после смерти Алесана. Ведь не секрет, что пока его отец учился в Англии, предпринималась попытка государственного переворота. Во главе движения стояла первая дукуни. Конечно, Алесан покрепче духом, чем его батюшка, и еще более европеизирован, точнее, американизирован и русифицирован, однако и он внутренне бессилен перед этим наступлением матриархата, в котором Герман уже видел что-то патологическое. Нет, в самом деле! Геродотовы амазонки просто убивали своих мужчин. Соплеменницы Алесана пошли гораздо дальше: они изменяли внутреннюю сущность человека, которая называлась шеба. А может быть, даже заменяли одну шеба на другую. Мужскую – на женскую. Странные случались иногда совпадения! Скажем, стоило какой-то женщине умереть, и буквально на другой день перед дукуни являлся мужчина в ситцевой юбке, возглашавший, что его шеба желает перерождения. Со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде перемены оперативным путем вторичных половых признаков. Герман замечал, что у этих несчастных безумцев (с его точки зрения, они все предварительно спятили) вид совершенно потерянный, и относил это на счет бурных переживаний. А тут вдруг призадумался: не действуют ли мужчины по принуждению? Под психологическим давлением? Герман здесь такого навидался, что ничуть не удивился бы, узнав, что шеба умершей женщины ищет себе места в мужском теле и требует его изменения.

Ну, шеба шебой, а некоторых предрассудков даже туареги не могли в себе одолеть. Среди них был и такой: ни один лесной туарег не имеет права под страхом позорной казни предаться страсти с женщиной, которая утратила прежнюю, мужскую сущность раньше, чем через два года и девять дней. Однако ненасытная шеба, обретя живую плоть, желала ее тешить… поэтому, собственно, Герман не очень удивился, когда на метеостанции мелькнула ситцевая юбка.

Что же касается его самого… Чем дальше шло время, тем чаще Герман, пребывая в объятиях темнокожих любовниц, крепко жмурил глаза, воображая рядом другое тело, другое лицо… Нет, оно не имело каких-то определенных или знакомых черт, одно он знал твердо: это была женщина с белой кожей, светлыми глазами и русыми волосами до плеч. Или до пояса. Прошлой ночью это видение было настолько сильным и властным, что он едва не оскандалился перед дукуни, в неподходящую минуту открыв глаза и увидев рядом черное лицо и алые чувственные губы.

Однако ему помог страх за жизнь Алесана, которому пришлось бы идти на тигра в одиночку. Герман снова зажмурился, усилием воли вызвал в памяти вожделенный образ – и вот уже дукуни протяжно застонала, забилась… Сам он тоже достиг желаемого – неотрывно глядя в переменчивые, словно речная вода, глаза и целуя розовые губы, пересохшие от страсти…

– Почему ты никогда не рассказывал мне о своей сестре? – проговорил в это мгновение Алесан, и задумавшийся Герман подскочил так, словно лапа тигра, которого они ждали, вдруг просунулась сквозь решетку.

Да, про тигра он уже и позабыл, если честно… Однако еще неизвестно, что хуже: тигр или вопрос Алесана.

Впрочем, ничего нет в этом вопросе особенного, с этими призраками Герман давным-давно справился… а если честно, они существовали только в испуганном воображении его матери, которая слишком много порока навидалась в своей комиссии по делам несовершеннолетних!

– Ты любил ее?

Ну вот! И Алесан туда же!

– И любил, и люблю, – спокойно ответил Герман. – И всегда буду любить. А как же иначе. Мы ведь с ней близнецы.

– Я видел фотографию. На самом деле вы не так уж похожи.

– Ну, все-таки она женщина, а я мужчина, – усмехнулся Герман. – С годами сходство уменьшилось, но в детстве оно было поразительным. Одно лицо, буквально. Нас часто путали, да и мы сами вовсю этим пользовались. Как все близнецы, наверное. Однако уже лет с четырнадцати мы вряд ли смогли бы изображать Себастьяна и Виолу.

– Тебя это больше всего и огорчало? – спросил Алесан, и Герман удивился не столько тому, что этот черный колдун, его друг, попал, как всегда, в самую точку, сколько остроте своего желания стряхнуть пыль со старых чувств, поковыряться в давно заживших ранах. Мазохизм, конечно…

– Ну да, можно и так сказать.

– Мне трудно понять. У нас все иначе, ты знаешь.

Да уж. Дети племени не ведали отцов, а матери считали себя сестрами. И все туареги были если не родными друг другу, то двоюродными. Понятие кровосмесительной связи в таком случае становилось более чем условным. Что характерно, туареги искренне полагали такие отношения нормальными и для других народов. Одно племя – одна кровь, какая разница, кто с кем спит, если все изначально дети одной праматери, а значит, братья и сестры? Так что если бы Герман сейчас признался, что всю жизнь тайно вожделел к своей сестре-близнецу и рассорился с семьей именно из-за того, что не смог одолеть убийственной ревности, Алесан вполне понял бы это и только посочувствовал другу.

Но ведь дело было как раз не в этом. Не в этом!

– Представляешь, у нас с Ладой был шанс стать чем-то вроде сиамских близнецов, – мрачно буркнул Герман. – Мы родились практически одновременно, чуть не прикончив при этом маму. И пальчики на ногах, мизинчики, у нас были сросшиеся. В смысле, Ладушкин мизинчик – с моим. К счастью, это оказалась просто перепоночка, кожа, которую благополучно разрезали – и нас разъединили. Но я всю жизнь помнил, что когда-то мы были единым целым. Сестра этого почему-то не чувствовала так остро. А я как бы жил сразу двумя жизнями – своей и ее. Ужасно, скажем, смешно было, что я любил играть бумажными куклами, платьица им рисовал, причем классно, хотя при том ходил на фехтование и в секцию карате. И куколок любил маленьких, пупсиков таких, – невесело усмехнулся он. – В одиннадцать лет у меня уже был детский разряд по плаванию, а дома – пупсики… Но мне все это не мешало. Это ведь была не собственная моя жизнь, а жизнь Лады. Сейчас я бы сказал – alter ego, параллельный мир, другое пространство… ну, как в лес из города съездить и вернуться, понимаешь? А потом… – Герман тяжело вздохнул. – Потом нам стало по двенадцать лет, и я начал ощущать, как все меняется.

У Лады начались все эти женские штучки, и те несколько дней, пока они продолжались, она была закрыта от меня наглухо. Будто непроницаемой стеной! Сначала я чувствовал себя просто кошмарно, бесился, не понимая, что происходит, даже температура поднималась! И превращение девочки в женщину воспринимал как отмирание части самого себя. То сеть, конечно, это теперь я нахожу нормальные слова и говорю вполне спокойно, а тогда была одна сплошная нерассуждающая боль и протест, протест… Как говорится, я был трудным ребенком. Мама в сорок лет стала седая из-за меня. А, что рассказывать!

Он перевел дыхание, слушая эхо своих слов, катившееся до самого леса.

– Что-то я слишком раскричался, да? – спросил, понижая голос. – Как бы не спугнуть эту тварь!

– Не волнуйся, – отозвался Алесан. – Тот бедолага рассказывал мне, что его жена как раз пела, когда тигр ворвался в хижину.

– Петь я не умею, что нет, то нет, – искренне огорчился Герман.

– Тогда говори. Тебе же надо наконец выговориться… на прощание.

Герман насторожился.

Неужели Алесан уже чувствует то, что лишь зарождалось, смутно брезжило в нем? Может, Герман еще передумает! Но про себя знал, что нет, не передумает, и Алесан догадался об этом раньше него. Для Алесана мысль, чувство, даже импульс – такая же реальность, как слово или даже поступок. Только Алесану он может рассказать о том, что испытывал к Ладе, только Алесан знает, что ужасаться в этих чувствах было решительно нечему. И стыдиться нечего.

– Мы учились в девятом классе, когда появился Кирилл. Он был старше нас – остался на второй год из-за болезни: катаясь на лыжах, упал, сломал обе ноги, позвоночник повредил… И вот пришел в наш класс. Не знаю, понимаешь ли ты, но в школе один класс, один год – это страшно много, это рубеж выше десятилетия в сорок и пятьдесят! Для нас это был человек другого поколения. Мы все на него невольно смотрели снизу вверх – и все, все поголовно девчонки в нашем классе в него влюбились. Разумеется, и Лада.

Она совершенно потеряла голову! Кирилл тоже. Я бы удивился, если бы не потерял… Лада никогда по глазам внешностью не била, но если на нее взглянешь, то уж не оторвешься. Итак, они друг друга полюбили. Ну а я…

Кирилл – он был странноватый такой. Отец то ли существовал, то ли нет, никто о нем не слышал. Его вырастила мать – известная в нашем городе тележурналистка. Очень хорошая, сильная – ее потом в Москву взяли, да она и была оттуда родом. Они уехали, но Кирилла с Ладой уже нельзя было разлучить.

Мы боролись за Ладу, как дикие звери, дозволенными и недозволенными приемами. Но если Кирилл боролся за свою любовь, то я… я защищал себя. Ту часть себя, которая отрывалась с Ладой. А это было не то что пальчик от пальчика отрезать!

Конечно, это был в какой-то степени шиз. Тогда я и начал интересоваться психиатрией, хотя всегда, сколько себя помню, хотел быть только хирургом, как отец и дед.

– Знаменитый Григорий Налетов? Тот, что из рода колдунов? – с уважением сказал Алесан, для которого пребывание в болдинской больничке отнюдь не прошло бесследно.

– Вот-вот. Не забыл? Деревня Дрюково и ее обитатели. Ведьмы-кошки, «хомуты» на редьке, осиновые поленья в колыбельках вместо детей-обменышей, украденных лешими, домовые шастают по ночам, оборотни бродят в округе… Фантастика большая и малая! Дед, впрочем, был сугубым реалистом. Мог сделаться знахарем, но сбежал в город и стал хирургом. Мы с отцом уже следом. Предполагалось, между прочим, что Лада тоже в медицинский пойдет. Не пошла. Думаю, из-за меня и Кирилла. Выбрала нечто среднее, ни нашим ни вашим, – химбиофак. Ты вообще понимаешь, о чем я говорю? – спохватился он вдруг: Алесан как-то подозрительно притих за спиной. Не заснул ли часом?

– Не сплю, не бойся, – зевнул тот. – Давай еще говори.

– Собственно, я все уже рассказал. Что было потом, ты и сам знаешь. Мама простыми словами дала мне понять, что вражда к Кириллу вызвана причинами «непристойными и противоестественными». Это меня так потрясло… не оскорбило даже, а поразило: вдруг и в самом деле?! – что я съехал из дому в общежитие. Потом уехал в Болдино, потому что Кирилл и Лада по-прежнему встречались. Все надеялся, что в один прекрасный день сестра мне позвонит и скажет: все кончено, ты был прав, – но вместо этого она вышла за него замуж…

Алесан сидел тихо-тихо. Потом опять зашевелился, распрямляя затекшие ноги, и сказал с ноткой нерешительности:

– И все-таки я одного не понял…

«Одного? – едва не расхохотался Герман. – В этом-то море бессвязной, фрейдистской, психоаналитической чепухи не понять только одного?! Интересно, чего же именно?»

– Ну? – пошевелил он локтем.

– Почему ты все-таки так ненавидел Кирилла?

И опять Алесан угодил в точку. Задал тот самый вопрос, который всегда стоял перед Германом! Но все же он попытался ответить – не столько другу, сколько себе самому:

– Да очень просто. Дело здесь даже не в Ладушке. Просто всегда, с первого мгновения нашей встречи, я знал, что он тоже ненавидит меня. И все, что он делал, он делал не из любви к ней, а из ненависти ко мне!

Он еще успел расслышать удивленное восклицание Алесана, и тотчас спокойная тьма за пределами охотничьего домика вдруг вспыхнула двумя белыми огнями и с рычанием набросилась на него.

Когти пронзили сапог, и Герман не сдержал крика.

Одним ударом проломив перекладину, тигр просунул лапу в домик и запросто выдернул бы Германа наружу, если бы три другие жерди не оказались более прочными.

Герман как безумный шарил по полу, пытаясь найти штуцер. Да где он?! Только что рядом был!

Что-то вцепилось ему в плечи сзади, рвануло, повалило.

Как, и там тигр?!

До Германа не сразу дошло: это Алесан опрокидывает его наземь, чтобы удобнее было стрелять.

Ну уж нет! Тигр напал с его стороны – значит, это его тигр!

В этот миг правая рука наткнулась на штуцер, стиснула.

Герман выстрелил сразу из обоих стволов полулежа, и отдача была так сильна, что его буквально придавило к полу. Все же он увидел, как темный ком отлетел от решетки. И тотчас над головой дважды оглушительно полыхнуло: Алесан, конечно же, не мог остаться не у дел!

Мгновение царила непроглядная тьма, а потом…

За свою жизнь Герман не раз приходил к выводу, что луна просто поразительно коварна и любопытна. Вот и теперь: позволила тигру подкрасться вплотную к охотникам (которых он уже считал своей законной добычей), а потом выкатилась на небеса, чтобы полюбоваться, кто кого.

Но уж сомнений быть не могло! Эффект от разрывной пули чудовищный, а уж от четырех-то… Потом, при свете дня, Герман нашел множество разбросанных клочков тигриной шкуры.

А тогда он просто сидел в клетке, предоставив более проворному Алесану выскочить наружу и единолично принимать почести от восхищенных подданных, которые со всех ног мчались с факелами от деревни, призывая благословения всех богов на голову Великого Быка, Слона Могучего… и прочая, и прочая, и прочая. Герман сидел, потирая ноющее плечо и боясь поглядеть на ногу, и как-то очень медленно и длинно думал, что, похоже, пора возвращаться домой: он сделал здесь все, что мог. Вот даже тигра-людоеда пристрелил. Да, все-таки первый выстрел был его, что бы там ни думал о себе Сулайя XV!

А еще Герман думал, как странно все-таки, что тигр бросился на него именно в тот миг, когда он впервые обозначил словами биотоки, которые всегда исходили от Кирилла. Словно бы та необъяснимая ненависть вдруг обрела вещественное воплощение – и вырвалась из тьмы!

* * *

Мейсон тащил Гаврилова в скверик. Он каким-то непостижимым собачьим чутьем знал, что победил-таки хозяина: тот больше не водил Мейсона на ненавистный пустырь, наполненный угрожающими, а что еще хуже – высокомерными запахами.

Гаврилов угрюмо брел за оживленным псом. На заводе опять (третий раз подряд!) задержали зарплату. Жена принесла свои семьсот тридцать и заплакала:

– Видела сегодня рекламу: в Египет, мол, поезжайте, пирамиды смотреть. А мне в магазин зайти страшно, там каждый день новые цены! Двести за квартиру отдаем, за свет да плюс не меньше сотни за телефон, сотня за Светкин английский – ну и на что жить? Втроем-то!.. Чего сидишь сиднем, ищи другую работу. Вон, в магазине опять грузчик нужен – попросись, может, возьмут!

– Да ведь у меня на заводе сутки через трое, – заикнулся Гаврилов. – Разве возьмут в магазине не на полную ставку? Надо же кого-то на оставшиеся дни искать, а кто захочет?

– Сутки через трое! – уже взрыдала жена. – Плюнь ты на этот завод, в конце концов! Тоже мне профессия – стрелок военизированной охраны! У тебя и пистолет незаряженный отродясь!

– Тебе откуда знать? – смертельно обиделся Гаврилов. – И что, грузчик в гастрономе – хорошая профессия, да? Престижная?

– Престиж нынче денег стоит. Где зарплату вовремя выдают, там и престиж, – огрызнулась жена. И совершенно другим, безнадежно-усталым голосом спросила: – Ну что, звонил кто-нибудь насчет квартиры?

– А то, – вяло откликнулся Гаврилов. – Трое звонили. Одна женщина даже собиралась прийти в три-четыре.

– Ну и?.. – Ну и не пришла, конечно.

Вот именно – конечно…

После той злосчастной истории квартиру словно заколдовали. Люди интересовались, звонили, назначали встречу, однако дальше этого дело не шло. Ей-богу, можно было подумать, будто всех их на подходе к дому перехватывает какая-то злая сила и дает от ворот поворот.

Гаврилов иногда всерьез думал, не выставили ли соседи добровольные пикеты вокруг дома, и чуть только кто-то начинает интересоваться квартиркой номер восемьдесят, ему сразу выкладывают жуткий рассказец о том, как неделю назад здесь, в этой самой квартире, был найден застреленный мужчина, а под ним – недострелянная женщина, которая вроде бы даже и не совсем женщина, а…

Гаврилов и сам не знал, откуда пошли эти слухи про не совсем женщину, однако его ушей они тоже достигли. Видимо, кто-то где-то ляпнул в милиции или в больнице, там вовремя оказались чьи-то знакомые – ну и, как обычно бывает, теперь все всё знали. Иногда Гаврилову казалось, что если бы дело было только в убийстве, разговоры утихли бы скорее. Подумаешь, ну что такое в наше время убийство?! Сообщениями о них наша жизнь полна с утра до вечера, от первых, самых ранних новостей и до последнего фильма «после полуночи». Нет, было что-то особенное, невыносимо позорное в том, что эта, недобитая, была вдобавок недоделанной женщиной! Несколько раз Гаврилов ловил соседские взгляды, полные не насмешки, не любопытства, даже не злорадства (о сочувствии, конечно, и говорить нечего!), а нескрываемой брезгливости. Как будто он сам был в чем-то виноват! Как будто он сосватал этому, как его, Рогачеву, тетьку-дядьку!..

Нет, знал бы Гаврилов, кто тот доброхот, снабжавший потенциальных квартиросъемщиков «нужной информацией», собственноручно язычок выдрал бы!

Мейсон вдруг сильно рванулся. Гаврилов по инерции пробежал за ним несколько шагов и только потом сообразил, что Мейсон тащит его к собственной жене (в смысле – Гаврилова: Мейсон-то жены не имел, потому что был в свое время кастрирован, бедолага), которая бежит-катится по тротуару, будто колобок, размахивая руками и крича:

– Ваня! Ваня, она пришла!

– Кто? – растерялся Гаврилов, вглядываясь в высокую женскую фигуру, которая в этот миг выступила из сумерек и остановилась за спиной жены.

– Она! Та… – Жена чуть оглянулась и с особенным пиететом отрекомендовала: – Та дама, с которой ты договорился квартиру посмотреть.

О господи! У Гаврилова даже ладони вспотели, и он принялся суетливо стаскивать перчатки, как бы намереваясь на радостях поручкаться с долгожданной клиенткой.

Дама, впрочем, такого желания не выразила и по-прежнему держала руки в карманах короткой дубленки, отороченной ламой. Лицо ее пряталось под капюшоном, и сколько Гаврилов ни вглядывался, видел только твердый, решительный подбородок. Голос у дамы оказался тоже решительный, властный, правда, чуть хрипловатый. Возможно, от курения: от нее пахло духами и хорошим табаком.

Гаврилов по жизни терпеть не мог курящих женщин, был в этом смысле ужасным пуританином и даже разговаривал с «ходячими табакерками» подчеркнуто грубо, однако на сей раз решил поступиться принципами и быть терпимее к человеческим слабостям. В конце концов, почему бы денежной даме не покурить хороших, дорогих сигарет? В квартире он ей дымить запретит, конечно… но не сразу, а как только получит задаток!

– Ваня… – фальшиво промурлыкала жена, и Гаврилов очнулся от мечтаний о том, как он распорядится этим самым задатком.

– Ну что, пошли поглядим квартирку, коли есть охота, – промолвил с небрежным пожатием плеч. Совсем ни к чему, чтобы эта долговязая поняла, до какого зарезу она нужна Гаврилову! Надо знать себе цену, он всегда говорил! Довольно и того, что эта круглая дура, на которой он женился пятнадцать лет назад, бегает тут на задних лапках! – Я вас, правда, к трем ждал, ну что ж, опоздали, так опоздали…

– К трем? – удивилась дама. – Вряд ли мы с вами договаривались. Я только что позвонила, буквально четверть часа назад. Правда? – Она полуоглянулась, и Гаврилов только сейчас разглядел стоявшую за ее спиной неприметную и молчаливую фигуру в сером китайском «козлике» и вязаной шапочке. Фигура кивнула, подтверждая. – И оказалось, что мы находимся поблизости от вашего дома. Решили взглянуть на квартиру сразу. Но ваша супруга сказала, что ключ у вас – вот мы все и отправились на поиски.

Гаврилов внимательно слушал. Мейсон – тоже: совершенно как хозяин, склонив на бок кудлатую голову и подергивая правым ухом. Правда, в темноте было не разглядеть, шевелит ли ухом и Гаврилов.

– Хотя да, – задумчиво согласился он. – Точно, звонили не вы. У той голосочек был такой звонкий, молоденький, как у синички, а у вас…

Он поймал исполненный ужаса взгляд жены и осекся, поняв, что слегка переборщил с чувством собственного достоинства.

– А у меня старческий, хриплый, как у вороны, – закончила дама и расхохоталась без всякой обиды. – Да уж какой есть! Но, может быть, мы уже пойдем, а?

Гаврилов, от замешательства не чуя под собой ног, побрел по асфальтовой дорожке.

– Ну, я тогда домой пойду, – постукивая зубами, сказала жена, и Гаврилов только сейчас заметил, что дура-баба впопыхах выскочила в сапогах на босу ногу и без шапки. – Ваня, ты там смотри хорошенько…

– Ладно уж, как-нибудь не глупее тебя, – буркнул он, ускоряя шаг и едва удерживаясь, чтобы не побежать на полусогнутых перед дамой, которая неторопливо шествовала следом, все так же держа руки в карманах и пряча лицо в тени капюшона. Подружка в сером «козлике» тащилась позади, и Гаврилову при взгляде на нее почему-то стало легче. Эта уж точно не из победительниц жизни, так что он не одинок.

Мейсон, сообразив, что его лапе вновь суждено ступить на ненавистную территорию, рвался с поводка, скулил. Гаврилов еле справлялся с этим придурком, исподтишка поглядывая на знакомые окна. Новое стекло как-то особенно поблескивало в бледном вечернем полусвете. Гаврилов испытал что-то похожее на гордость. Ужасно захотелось обратить на стекло внимание надменной дамы: вот, мол, стеклышко свежевставленное, чистенькое, мы не как иные-прочие, изолентой крест-накрест не заклеиваем! Но это было глупо: пришлось бы объяснять, почему да отчего вставляли… Она еще успеет узнать все, когда поселится! Если еще поселится, конечно.

Гаврилов тяжело вздохнул, дергая к себе Мейсона, который сделал отчаянную попытку удрать.

Дурак беспородный, сбесился, что ли?!

Вошли в подъезд – и Мейсон вдруг завыл.

– Что это с ним? – изволила спросить дама. – К покойнику, что ли?

Гаврилов споткнулся. Господи, да неужели она уже знает?! Но откуда? Кто успел разболтать? Когда?! Или это у нее юмор такой? У денежных дамочек бывает юмор – закачаешься!

Гаврилов нервно тыкал ключами в замок. Не надо заставлять гостей ждать! А то вдруг повернутся и уйдут. Скажем, не понравится, что в подъезде кошками воняет. Или, не дай бог, откроется дверь напротив, вылезет раскосмаченная соседка и начнет выдавать информацию.

Чертова сила! Да что же это с ключом?! Почему не открывается замок?

И вдруг Гаврилов осознал, что замок не открывается потому, что он уже открыт.

Он даже отпрянул. Неужели три недели назад, когда приходил проверять квартиру, до такой степени погрузился в мысли о своей неудачливости, что с расстройства не запер дверей?

Господи… Господи!

– Какие-то проблемы? – проявила нетерпение дама. – Замок заедает? Дайте я попробую.

– Ничего, уже все в порядке, – залепетал Гаврилов, толкнув дверь. Нельзя, ни в коем случае нельзя, чтоб они догадались. Надо во что бы то ни стало заманить их в квартиру. Им там понравится, не может не понравиться!

Вошли в прихожую. Гаврилов включил свет, сделал широкий жест – проходите, мол, – но сукин кот Мейсон вился в ногах, шагу не давал шагнуть и выл как резаный.

– Да пошел ты! – взвизгнул Гаврилов и уже ногу занес, чтобы хорошенько пнуть урода, однако тот вырвался и помчался в комнату, откуда донесся новый приступ воя.

– Убью! – хрипло выдохнул Гаврилов, ринувшись за ним, однако был перехвачен неожиданно сильной рукой дамы.

– Минуточку! – Она сбросила капюшон и прямо в душу глянула громадными черными глазами. – Дверь была открыта, верно? Какого же черта вы прете на рожон? Мало ли что там может быть!

И, отстранив Гаврилова, она легкими прыжками, под стеночкой, начала перемещаться по коридору, двумя руками держа невесть откуда взявшийся пистолет.

У Гаврилова пересохло во рту.

Рядом тяжело дышала подружка – судя по всему, такая же перепуганная, как и он.

Дама тем временем заглянула на кухню, в спальню, безошибочно находя выключатели и всюду зажигая свет, и осторожно приблизилась к большой комнате, где разорялся Мейсон.

Вошла, включила свет – и сразу стало тихо. Мейсон, поджав хвост, вылетел вон, панически простучал когтями по коридору и прижался к ногам хозяина.

Тишина показалась оглушительной. Слышно было только, как дама ходит по комнате. Вот резко задернула шторы, вот остановилась…

Потом выглянула в коридор. Брови озабоченно сдвинуты, пистолет исчез.

– Ох, господи, – вздохнула как бы в нерешительности. – У вас неприятности, сударь. Новые неприятности на старую тему.

– Что?.. – выдохнул Гаврилов, пытаясь сделать шаг, но не в силах совладать с ногами. – Что такое?

– Милицию надо вызвать, и поскорее, – сурово сказала дама. – Вот же черт, а? – Это адресовалось подружке, которая ощутимо тряслась рядом с Гавриловым. – Ты представляешь? Труп!

Гаврилова бросило к стене.

– Возьмите себя в руки, вы, мужчина, – досадливо сказала дама. – И ты, моя дорогая, не вздумай хлопнуться в обморок. Во всяком случае, пока не взглянешь на этого красавца и не скажешь, что о нем думаешь. Ну, давай побыстрее.

Она опять исчезла в комнате. Подружка откачнулась от стены, которую они делили с Гавриловым, и, чуть пошатываясь, двинулась по коридору. Гаврилов потащился следом, ничего не видя перед собой.

Поначалу слепо озирал комнату, пока в глазах не прояснилось и он не разглядел лежащего на полу мужчину с дыркой во лбу.

«Как же? Как же? – бестолково забилось в голове. – Стекло ведь было целое!»

И вдруг до Гаврилова дошло, что означало целое стекло и незапертая дверь. На сей раз убийца стрелял не через окно, а прямо в упор! Он был в квартире! Был и ушел! Оставив на полу этого совершенно незнакомого Гаврилову человека в черной кожаной куртке…

Норковая шапка свалилась с головы, открыв коротко стриженные, слипшиеся от крови волосы. Брови сошлись к переносице со страдальческим выражением. Красивые темные губы исказились болезненной гримасой.

«Черные чего-то не поделили? – подумал Гаврилов, вглядываясь в мертвого, в лице которого было что-то восточное. – Но причем тут я? Причем тут моя квартира? Я его впервые в жизни вижу! Кто он?»

– Наиль, – севшим голосом вдруг произнесла подружка дамы, и Гаврилову стоило некоторого труда понять, что она не ему отвечает, а обращается к своей спутнице: – Господи, Валерия, да ведь это Наиль!..

* * *

…И как-то сразу все уткнулось в некую стену – уперлoсь, как, бывало, говорила на нижегородский манер тетя Галя покойница. А сначала шло весьма даже лихо! Альбина, сказать по правде, и не представляла, что частный детектив может работать такими методами. Хоть Валерия и презирала милицию, однако не гнушалась пользоваться информацией органов. Альбина думала, что речь пойдет о каком-нибудь платном осведомителе, который за приличную сумму выдаст… ну, если не государственную тайну, то служебную – уж точно. Сумму, конечно, выложить пришлось, но не работнику органов. Оказалось, на тайном жаловании у Валерии и нескольких подобных «частников» состоял один из крутейших хакеров Москвы, для которого не составляло труда взломать любую программу. В числе его последних достижений было проникновение в картотеку МВД. К чести этого золотоволосого гения с внешностью Иванушки-дурачка (он второй год учился на втором курсе физтеха и имел все шансы быть отчисленным за академическую неуспеваемость) следовало сказать, что этими секретами он направо и налево не торговал. Валерия когда-то оказала его семье немалую услугу, избавив главу семьи, крупного строительного подрядчика, от непомерного рэкета, и мальчик считал себя ей обязанным. Однако и при этом, прежде чем выдать информацию, он подробнейшим образом выспросил, для какого дела это нужно, каков может быть результат.

– У тебя у самого код надо ломать, – пожаловалась Валерия, когда юный хакер, выслушав рассказ Альбины о ее злоключениях, начал задумчиво барабанить пальцами по краю грязноватого стола: встреча происходила на нейтральной территории – в блинной. – Ты пойми, этот Рогачев – единственная реальная фигура в деле, все остальные – безымянные призраки. Вольт и Наиль – почти наверняка клички, и зафиксированы они или нет – неведомо. Но ты проверь. Имя Наиль – тоже проверь, очень тебя прошу!

Хакер слегка кивнул:

– Ладно, тетя Лера. Только для вас. Что-нибудь еще?

– Да. Всю информацию по врачам, которые делают операции по изменению пола.

– Да вы лучше в Интернете погуляйте! – фыркнул хакер, однако тут же качнул золотоволосой головой: – Хотя да, вам небось и леваки нужны?

– В каком смысле? – не поняла Валерия.

– Как и во всяком бизнесе, – снисходительно пояснило юное дарование, – в этом деле существуют свои нелегалы. Ведь на пути человека, решившего изменить пол, стоит море препятствий. Сама по себе операция дорогущая, да еще, прежде чем ее делать, надо в милиции получить паспорт с указанием нового имени и пола. А как это сделать, если ты весь еще прежний? Делать же операцию без новых документов запрещено. Замкнутый круг, верно? И тут на помощь приходят вышеназванные леваки… Им лишь бы платили, а уж как потом человек будет доказывать, что он был Федя, а стал Таня – его личные трудности!

Валерия подтолкнула Альбину локтем и сладким голосом спросила:

– Скажи, милок, откель тебе все это ведомо? Звучит в твоих словах глубокое, не побоюсь этого слова, знание темы! А ведь в вашей семье уже есть девочка… Тебе что, лавры сестрички покоя не дают?

Карие глаза гения высветлились презрением до янтарной желтизны. Однако мальчик оказался воспитанный: умел держать себя с пожилыми леди, даже если они чепуху порют!

– Интернет, – брякнул коротко. – Школа жизни. Очень рекомендую. А теперь, извините, мне на зачет пора.

– Ах ты, бедолага, – покачала головой Валерия. – Ну да, у вас же сейчас сессия.

– Сессия месяц назад кончилась, и я ее завалил, – признался хакер, и первая нотка человечности прозвучала в его компьютерном голосе. – У всех нормальных людей каникулы, а я как дурак шестой раз пересдаю… это… забыл, как называется. Только вы, тетя Лера, отцу не говорите, ладно, а то мне только и останется, что пол менять. Зашибет!

Хихикнув на прощание, гений компьютерного воровства исчез, однако этим же вечером Валерия с Альбиной уже читали распечатку по убитому Рогачеву. К распечатке прилагались адреса хирургов в два столбца: в правом значились официальные, ну а в левом, само собой, левые. Присутствовала и записочка от руки: «Вольт и Наиль – глухо. Зачет сдал!»

Валерия передернула плечами:

– Ну, глухо так глухо. Я чего-нибудь в этом роде и ожидала. Кличка у этого Вольта говорящая!

– И что она такое говорит?

– Вольт у циркачей – внезапный переворот, а у карточных шулеров такой приемчик есть: переворачивать вольт, то есть вернуть колоду в первоначальное положение незаметно для лоха, с которым играют.

– Думаешь, Вольт – шулер?

– По жизни – определенно! Однако карты тут, вполне может быть, и ни при чем. Скорее всего, ведет двойную жизнь, как очень многие из этой среды. Не исключено, по основным документам обычный, так сказать, налогоплательщик. А к нашей даме-трансу у него всего лишь марьяжный интерес.

– Он говорил что-то про перстень! – вспомнила Альбина.

– Ну, я уж не знаю, что это за перстень может быть, чтоб из-за него такие страсти устраивать, – покачала головой Валерия и уткнулась в бумаги по Рогачеву.

Альбина тоже начала было читать, но вдруг слова слились в одну неразличимую массу, в горле появился противный железистый привкус. Опрометью бросилась в туалет, но приступ тошноты прошел так же внезапно, как накатил. И все-таки Альбина сочла за благо не возвращаться в комнату, где Валерия шелестела тоненькими листочками с перфорацией, а села на кухне под окошко и уставилась на серое небо, из которого уже вторые сутки без передышки сыпался снег.

Настроение было самое отвратительное, и энтузиазм Валерии эту отвратность еще более усугублял. Положа руку на сердце, Альбина совершенно не хотела знать, кто этот транс, каким образом был связан с Рогачевым, почему его с таким пылом искали Вольт и Наиль и какую роль во всем этом играет платиновый перстень, который тетя Галя, судя по всему, собиралась спиливать с пальца, в который он безнадежно врос. Больше всего на свете она хотела бы сейчас уехать из Москвы и все забыть: лживый голос Наиля в полумраке подъезда, ключ, торчащий из рваного кармана тети-Галиного халата, ночь, бьющую ветром в лицо, промерзший автобус… вкрадчивый, страшный шепот: «Дашенька…»

Она умела забывать обиды, глушить в душе боль, заталкивать ее в самые дальние закоулки памяти. Если порыться, там много чего нашарить можно! Однако и для новых впечатлений вполне нашлось бы местечко. Но пока не удавалось прибегнуть к обычному средству спасения. Ее держала здесь чертова подписка о невыезде, а главное – холодное подозрение, светившееся в глубине глаз того опера, капитана, а может, лейтенанта. Если у него в руках окажутся хоть мало-мальские намеки на связь Альбины с этими двумя… Да ну, ерунда, она их тем вечером видела впервые в жизни! Какая может быть связь? Хотя нет, это не факт… Вдруг тот человек в дубленке так старательно прикрывал лицо вовсе не потому, что боялся, как бы Альбина не опознала его при будущей встрече, а оттого, что боялся каких-то ее прошлых воспоминаний? Вдруг Альбина знает его, только сама не догадывается об этом?

Сколько ни напрягала она память, оставалось только головой качать: нет, не было у нее такого знакомого – среднего роста, вроде бы немолодого, в дубленке и тупорылых ботинках. Увы, этот дядька может чувствовать себя в полной безопасности: Альбина его не узнает, даже столкнувшись нос к носу. Наиля – да, конечно! Но как найти Наиля в Москве, если его даже нет в милицейском компьютере?

– Я спорола глупость, – сказала в эту минуту Валерия, входя на кухню и бухая чайник на газ. – Надо было запросить у нашего взломщика также информацию по всем живущим в Москве татарам. Подумаешь, проверили бы всех Наилей, подходящих по возрасту.

– А может, он такой же Наиль, как я – Галина Уланова? – мрачно спросила Альбина. – Что тогда? И ты представляешь, сколько тысяч их, «подходящих по возрасту»?

– Да уж. Такие вещи можно себе позволить, только имея под рукой солидный штат, готовый сутками ноги бить. Так что зря я себя браню. Частный детектив от обычного следователя отличается чем? Нестандартностью мышления и действий. Вот и попробуем мыслить нестандартно. Твои ночные гости говорили, что трансу в Москве совершенно некуда податься. Поверим на слово, тем более что иначе он не просил бы тетю Галю его приютить. Предположим также, что ему в эту ночь удалось удрать от Вольта с Наилем. А податься по-прежнему некуда… Вряд ли он пойдет искать спасения в первом попавшемся отделении милиции. Но все-таки есть такое место, где он может какое-то время перекантоваться!

– Это где же? У того врача, который делал ему операцию?

– Едва ли. Мог бы, небось сразу отправился бы туда, а не прятался в вашем доме. Я говорю о той квартире, на которой их вместе с Рогачевым подстрелили.

– Да что он, больной? – недоверчиво отмахнулась Альбина.

– В чем дело? Квартира сейчас пуста. Если там произошло убийство, опыт жизни подсказывает мне, что так скоро ее не сдадут. Кстати, проверим. Возьми «Где жить?», полистай.

Валерия сунула в руки Альбины газету и один из хакеровских листков, исчерканный красным фломастером. Нависла над плечом:

– О, вот, смотри, на ловца и зверь бежит. Так и есть, сдается по-прежнему. Сейчас глотнем кофейку и поедем, попросимся посмотреть. Позвоним откуда-нибудь поближе, чтоб не тянуть: мол, мы тут рядом, нам некогда…

– А что мы ему… в смысле, ей, скажем, если там столкнемся?

Валерия замерла с дымящейся чашкой в руке:

– Бог с тобой! Если она там отсиживается, то только глухими ночами: слишком велик риск столкнуться с хозяином. Берлога, последнее пристанище изгнанника… Если мы что-то и найдем, то самые косвенные следы ее пребывания.

Увы, следы оказались отнюдь не косвенными.

Альбина предоставила Валерии и хозяину квартиры объясняться с милицией, которая подъехала очень скоро, и сама сидела на диване, незряче смотрела на простреленную голову Наиля и тупо удивлялась, насколько Валерия оказалась права. Надо же так угадать! Но, получается, не она одна умела мыслить нестандартно. Убийцы тети Гали – тоже. Причем они вычислили убежище беглянки еще раньше.

Ну и хорошо, что раньше! А то еще неизвестно, кто тут лежал бы с пулей во лбу: Наиль или кто-то из них с Валерией. Даром, что тот мужик переделал себя в женщину – ухватки у него остались совершенно прежними, мужскими! И тут Альбина впервые задумалась над тем, почему он решился на рискованную и страшно дорогую операцию. В поисках новых сексуальных утех? Очень может быть. В конце концов, Рогачев и он были почти раздеты, когда их нашли. То есть новообразованная женщина, проще сказать, промышляла этим делом…

Стоп. А где ее нашел Рогачев? Валерия рассказывала, в той распечатке говорится о своеобразных наклонностях Рогачева. Так что неудивительно, что он привез к себе транссексуала, сняв его прямо на улице… но где именно? Вроде бы на Сухаревке они промышляют, эти сексменьшинства, что-то такое слышала Альбина. Наверное, и еще есть места. Может, хотя бы на Сухаревку сходить, поспрашивать? Но о ком? В памяти Альбины сохранились только самые общие черты. Именно поэтому, предчувствовала она, напрасным окажется поход к хирургам, проводящим операции по перемене пола. Если бы тот, с перстнем, все делал легально, он не скрывался бы так отчаянно. А «левые» доктора просто вышвырнут их вон. Даже если у них существуют картотеки, их хранят небось за семью печатями. Конечно, можно «нестандартно» забраться в кабинет к какому-нибудь такому хирургу, взломать сейф, но где гарантия, что Альбина вообще узнает «фигуранта», даже если увидит его фото?

Бог ты мой, до чего же она невнимательная, беспамятная! Как бы в ответ на ее тяжкий вздох тяжело скрипнул диван. Альбина испуганно встрепенулась, увидев крупного человека в сером костюме, который уселся рядом с ней и принялся так же задумчиво рассматривать убитого.

– И все-таки, барышни, – сказал он вдруг, остро глянув на Альбину, – за каким чертом вы сюда приперлись?

– Я же вам говорила! – бурно начала Валерия, но осеклась, остановленная властным взмахом руки.

– Слышал, спасибо. Теперь желательно подружку вашу послушать. Итак?

– Н-ну, – нерешительно промямлила Альбина, с усилием вспоминая лихорадочный инструктаж Валерии накануне приезда милиции, – недавно была убита моя тетя. В ту квартиру возвращаться мне страшно, там даже убрать еще не разрешают, а у подруги долго жить неудобно. Решила снять жилье, пока все немного утрясется. Пришли посмотреть, а тут…

– А тут – полный капут, – вздохнул следователь. – Да уж. Кстати, адресочек этот вы откуда взяли?

– Из газеты «Где жить?»

– Ну-ну, я так и думал, – покивал своей большой белобрысой головой следователь. Ему было явно под пятьдесят, однако в этих льняных волосах не разглядишь никакой седины. – Наверное, в «Где жить?» огромный выбор предложений? А какие-нибудь еще квартиры успели посмотреть?

– Вообще-то нет, – пролепетала Альбина. – Мы только сегодня начали…

– Ну, барышни, вам везет, – усмехнулся следователь. – Выбрали навскидку квартирку, пришли – а там труп. Что характерно, труп знакомый…

Альбина вскинула на него самые большие глаза, какие только могла сделать, но тут же угрюмо повесила голову. Нечего из себя дурочку корчить, хозяин-то прекрасно слышал, как она верещала: «Наиль! Наиль!» Дернул же черт за язык!

– И мало, что знакомый, – задумчиво продолжал следователь. – Оказывается, будучи живым, этот труп отличался большой агрессивностью и даже угрожал вашей жизни. И в убийстве тетушки принимал активное участие… И даже существует мнение, будто вы с ним были знакомы куда короче, нежели хотели бы это показать!

Альбина опять вытаращилась на Валерию, но та метнула молниеносный взгляд на телефон.

А, понятно. Это вовсе не Валерия сообщила ему такую кучу ненужных подробностей: следователь просто снял трубку, позвонил в отделение, которое ведет дело об убийстве тети Гали, поговорил с тем противным опером, связал концы с концами…

– Между прочим, – сказала Валерия, – если вы забыли, то напомню: мы с хозяином пришли сюда вместе. И «знакомый труп», как вы изволили выразиться, уже лежал на полу. Мы пришли в семь, а, судя по состоянию крови и кожи, он был убит минимум три часа назад.

– Люблю профессионалов! – с восхищением уставился на нее следователь. – Ну нравятся мне они! Вы это что, на взгляд определили, сами?

– Тут ваш эксперт работал, – ласково пояснила Валерия. – Имеющий уши да слышит.

– Так, так, – покивал следователь. – Насчет времени убийства – это вы правильно сказали. Однако вам, к примеру, никто не мешал заглянуть сюда часика в три-четыре, застрелить бедолагу, а затем вернуться – уже с хозяином, изобразить изумление, испуг…

– А возвращаться-то зачем? – отнюдь не возмутилась, а просто удивилась Валерия. – Это в том смысле, что преступника непременно должно тянуть на место преступления? Ох, если бы… Тогда их искать вообще не надо было бы, расставляй сети – и все. Нет, ваше предположение психологически недостоверно.

Следователь поджал губы. Альбина взглянула на него с мстительным торжеством.

«Это не только недостоверно, но даже просто глупо. Идти в квартиру вот так, наобум Лазаря… А вдруг хозяин именно в это время появился бы? Нет, надо точно знать, что он сидит дома, например, ждет кого-то… Стоп! – что-то словно бы звякнуло в голове. – Вроде бы кто-то договаривался с ним на три часа. Какая-то женщина! «Голосочек звонкий, молоденький, как у синички» – так, кажется? Эта женщина вполне могла быть уверена, что хозяин в три будет дома, ждать ее будет, а значит, в этой квартире не появится. Можно сюда беспрепятственно проникнуть и все осмотреть. Но «беспрепятственно» не получилось…»

Она взглянула на Валерию и по азартному блеску ее глаз поняла, что подруга думает о том же.

Следователь заметил их молчаливую переглядку и заволновался:

– Нет, это не честно! Вы о чем друг другу глазами семафорите, а, барышни? Ну-ка, выкладывайте!

– Ладно, – сказала с запинкой Валерия, – скажем, так и быть. Только с одним условием.

Даже диван, на котором сидела Альбина, чудилось, вздрогнул от такой наглости! Что же говорить о следователе!

– С ус-ло-ви-ем? – повторил он с издевательской растяжкой. – Это вы – мне? Я не ослышался?

– Вам, вам, – кивнула Валерия. – А что такого? Мне всего-то и нужно – узнать точные данные этого парня. – Носком сапожка она прочертила по полу стрелку по направлению к трупу. – Подумаешь, государственная тайна!

– Его данные? – с облегчением сказал следователь. – Ну, это чепуха. Это хоть сейчас. Мы у него документики возьмем и в них заглянем. Странно только, что вы до этого сами не додумались, пока нас тут еще не было…

Валерия смотрела на него молча, поджав уголок рта. Альбина же с трудом удержалась от совершенно неуместного в данной ситуации хихиканья.

Этот следователь простой, как три рубля! Предполагается, Валерия сейчас должна ляпнуть: «Конечно, до вашего приезда мы добросовестно обшарили его карманы, но ничегошеньки там не нашли, даже трамвайного билета, по которому можно установить маршрут поездок покойника!»

И в самом деле – карманы Наиля были пусты-пустехоньки. Валерия до появления милиции каждый шов прощупала. Но, похоже, этот каждый шов кто-то другой прощупал еще раньше!

Не дождавшись желаемой реплики, следователь вздохнул:

– Ну что я вам могу обещать, какую сделку? Если этот Наиль хоть каким-то боком в нашей базе данных обозначен – имя, пальцы, портрет, – я его найду. Если нет, дело затянется до заявления родственников о пропаже и опознания трупа. Это понятно?

Валерия кивнула.

– Как видите, я был готов к сотрудничеству, однако обстоятельства сильнее меня.

– Как всегда, – пробурчала себя под нос Валерия.

Следователь сверкнул на нее глазами, но, видимо, счел, что ослышался, и продолжал:

– Вы свой секрет скажете, или как?

– Подумаешь, большое дело! – Валерия тряхнула головой, и ее длинные серебряные серьги мелодично зазвенели, вторя перебору монист, которые, подобно кольчуге, покрывали грудь.

Следователь вздрогнул так, что невзначай толкнул Альбину локтем, но как бы и не заметил этого, не сводя глаз с Валерии.

– На три часа – заметьте себе! – у хозяина был назначен осмотр квартиры, но звонкоголосая дама, которую он терпеливо ожидал у себя дома, не пришла.

– А откуда вы знаете, что она звонкоголосая? – встрепенулся следователь.

– Вы лучше у хозяина об этом спросите, ладно? – Валерия зевнула. – А нас, может, теперь отпустите, а? Все наши данные есть, вызовите повесткой, если что, или позвоните, как водится…

Следователь набычился, но, наконец, с видимой неохотой кивнул.

Альбина, повинуясь властному знаку Валерии, вспорхнула с дивана, но в дверях оглянулась.

Следователь, откинувшись на спинку, смотрел им вслед, и на лице его выражалась такая неприкрытая печаль, что Альбину даже озноб пробрал.

«Жалеет, что нас отпустил! Сейчас передумает!» – испугалась она и заспешила так, что едва не наступила на хозяйского пса, наконец-то угомонившегося и спавшего под дверью, на коврике.

У подъезда завивал вихри ветер, было сыро, снег бил в лицо. Валерия накинула капюшон, Альбина уткнула нос в шарф.

– Пошли скорее. А то он еще спохватится да снова нас задержит. Вообще подозрительно даже, что он нас так просто выпустил из своих лап!

– Ничего подозрительного, – Валерия похлопала по карманам в поисках сигарет. – А, черт, кончились. Разве что вернуться, попросить прикурить у Всеволода Васильевича?

– Я тебя умоляю! – вцепилась в нее не на шутку перепуганная Альбина. – И откуда ты вообще знаешь, что он Всеволод Васильевич? Он что, удостоверение показывал?

– Ты его не узнала? – Валерия, смеясь, выглянула из капюшона. – Хотя да, сколько лет прошло! Помнишь мужика, к которому я в больницу по стенке лазила? Ну, ты меня тогда через черный ход спасала – помнишь?

Альбина мгновение смотрела на нее непонимающе, потом всплеснула руками:

– Да брось ты! Тот язвенник?! Да нет, не может быть! Он же был какой-то бизнесмен, я помню…

– Господи, ну какой из Севочки бизнесмен? – нежно, снисходительно усмехнулась Валерия. – Он мент, мент до кончика… ну, скажем так: до кончиков ногтей. Причем правильный мент! И никакой язвы у него тогда не было. Просто охотился на него один сукин сын, ну, Севку на время задержания и спрятали в больницу, ловушку устроили. Не сомневались, что преступник клюнет, а он взял да и попал в аварию. Совершенно нечаянно, судьба, что называется, рассудила. Так Севка и продолжает трудиться на ниве правопорядка. Жаль только, что наша с ним бурная любовь постепенно сошла на нет. В основном из-за профессионального недосуга. А ведь это было лучшее время моей жизни! – Валерия печально вздохнула, но тотчас вновь сверкнула глазами: – И все-таки что-то мне подсказывает, что Всеволод Васильевич отдаст нам Наиля. Он меня в свое время просто засыпал подарками! Так что по старой памяти… Вот увидишь!

Однако прошел день и другой, а увидеть Альбине ничего такого не случилось: вестей от бывшего язвенника не поступало. Не то чтобы Валерия и Альбина сидели все это время у окошка, выжидательно вглядываясь в даль. Альбина пыталась выхлопотать распоряжение о тети-Галиных похоронах, но ей опять отказали: следствие не закончено, могут всплыть непредвиденные обстоятельства.

«Господи, ну какие еще обстоятельства? – подумала она, покорно кивая. – Ударился человек головой, мгновенное кровоизлияние в мозг… Что тут расследовать?!»

Нет, следователь был непреклонен: как минимум еще две недели предстояло тете Гале мерзнуть в морге. И на столько же Альбине была продлена подписка о невыезде.

Она попыталась возмутиться (как учила Валерия):

– Но ведь подписка о невыезде – это мера пресечения. Разве я в числе подозреваемых?

Опер даже не ухмыльнулся, хотя и мог. Просто глаза у него стали совсем уж скучные-скучные – рыбьи.

– Идите, – только и сказал. – Понадобитесь – вызовем.

Она и ушла.

Единственное толковое, что сделала в эти дни Альбина, – это убралась наконец-то в квартире. Немножко легче стало на душе, когда все вывернутое из шкафов и ящиков комода затолкала обратно и намыла пол. Когда запихивала образовавшуюся гору мусора в пластиковый пакет, раздался телефонный звонок. Альбина взяла трубку с опаской – и не зря: звонила маменька. И началось: как Аля может позволить, что бедная Галочка до сих пор… где ты вообще шляешься днями и ночами, я звоню, звоню… имей в виду, что частично эта квартира принадлежит и мне тоже, я имею все юридические права на половину ее стоимости, так что смотри!..

– Ма, что-то я тебя совсем не слышу, – с тоской сказала Альбина. – Может, позднее перезвонишь?

И ничего не добилась: трубка начала орать во всю мочь, отчеканивая каждое слово, чтобы лучше было слышно.

Альбина вздыхала, вздыхала – да и нажала на рычаг. Это произошло настолько неожиданно, что она даже испугалась собственной смелости. И потом с трудом удерживала себя, чтобы не отвечать на другие попытки дозвониться. Телефон поразорялся разиков пять, потом выдохся и смолк. Наверное, матушка решила, что она ушла.

Однако Альбина не ушла. Сидела с ногами на продавленном диване, где спала все эти московские годы, бестолково включала и выключала бра, слушала тихо-тихонечко Вертинского по старенькому, обмотанному изолентой магнитофону, и, глядя в примороженное окно, тихо удивлялась, почему мама ее не любит. Подобные размышления не были для Альбины новостью – им она посвятила, можно сказать, всю свою жизнь, и со временем они несколько утратили болезненную остроту, но сейчас вдруг как-то снова подкатило… Почему, собственно, матушка не сделала в свое время аборт и не избавилась от неизвестно кого прижитого ребенка? Версий о своем отце – погибшем на задании летчике, подводнике, геологе, секретном разведчике и т.д. и т.п – Альбина наслушалась в свое время великое множество. Алина Яковлевна отличалась буйной фантазией, но короткой памятью, и постепенно многочисленные варианты отцовской биографии начали наезжать друг на дружку и вступать между собой в явное противоречие. А со временем придуряться матушке и вовсе надоело. И Альбина поняла, что была результатом случайной интрижки и проблемой всей материнской жизни. Нет, конечно, она не голодала, не ходила оборванкой, а скорее, наоборот, бита-шлепана бывала не чаще своих подружек… а любовь – что такое материнская любовь, как не каждодневная забота? Если так – значит, ее любили.

Да ладно, глупости все это. Со временем все плохое должно забываться, а она, Альбина, и впрямь какая-то моральная уродка: вспоминает плохое все чаще и чаще. Например, как мать приходила в школу и жаловалась на нее учительницам. Или кричала исступленно: «У тебя все из рук валится! Никому нужна не будешь!»

«Ага, ты еще поплачь!» – зло сказала себе Альбина и съехала с диванчика.

Огляделась. Может быть, что-нибудь забрать с собой к Валерии? Безделушку, цветок с окна, хоть открытку какую-то?

Нет. Все чужое. Даже то, что она сама купила себе! И если когда-нибудь эта квартира и впрямь достанется Альбине, надо ее продать, не задумываясь!

Вышла в коридор, мельком глянула на себя в зеркало: наконец-то вылезла из надоевших джинсов и свитерка! – и взялась за шубу. Рядом с сапогами лежал обрывок бумаги, и Альбина покачала головой: хорошо же она одевалась!

Она бы выбросила бумажку, да невзначай зацепилась взглядом за цифру 16. Это был номер теткиной квартиры. Машинально развернув обрывок, Альбина обнаружила на нем и весь адрес: улицу, номер дома, квартиры, этаж.

Адрес был знакомый, а почерк – нет. И обрывок сам по себе довольно странный: плотная бумага, по которой тянется ряд голубых квадратиков, перетекающих один в другой, от еле различимого до очень яркого. А сверху шариковой ручкой довольно коряво нацарапан адрес.

Конечно, вполне это могла записать одна из приятельниц тети Гали, чтобы не перепутать. Только вот в чем штука: насколько знала Альбина, ни одна из теткиных знакомых не работала ни в типографии, ни в книжном издательстве. Зато в типографии недолго работала Алина Яковлевна – давно, Альбина тогда еще в школе училась. И она прекрасно знала, что держит в руках краешек пробы цветоделения. Прежде чем напечатать цветную иллюстрацию или обложку, цвет разделяют на несколько составляющих: голубой, пурпурный, желтый, черный. Все остальные оттенки получаются от смешения этих цветов в разном процентном соотношении. Вот на таком обрывке чистой голубой пробы и был записан адрес, по которому еще недавно жили тетя Галя и Альбина.

Совершенно чужая в этом доме бумага. Незнакомый почерк… «Шведская спичка!» – мысленно ухмыльнулась Альбина и бросила бумажку в пакет с мусором.

Уже стемнело, когда она вышла на улицу. Синий спаситель-трайлер стоял на своем обычном месте, перегораживая подъезд. Неожиданно для себя самой Альбина поклонилась ему в пояс и побежала к остановке.

Валерия открыла ей дверь, запахивая халат, надетый на голое тело:

– Хорошо, что пришла. Я тут просто умираю, в ванну хочу залезть, а когда колонка шумит, звонка не слышно. Иди ешь, там сосиски еще горячие.

Ничего не спросила: наверное, по Альбининому лицу и так все ясно. А она не удержалась – бросила-таки на подругу вопросительный взгляд. Валерия наморщила свой веснушчатый, несколько длинноватый и, прямо скажем, хищный нос:

– Дохляк. Со мной даже не стали разговаривать. И мои барашки в бумажке – такая жалкая мелочь по сравнению с их гонорарами, что им нет ну никакого резона нарушать врачебную тайну.

– А ты им сказала, что этот транс, возможно, человека убил? – вспыхнула Альбина, сразу сообразив, о чем речь. О визитах Валерии к специалистам по изменению пола! Итак, она не выяснила, кто та женщина-мужчина (нужное подчеркнуть). Да и со скудным набором примет, который имелся у Валерии, выяснить это было просто невозможно.

– Честно говоря, это не лучший ход, – сказала Валерия, подбирая распадающиеся кудри. – В конце концов, его могли прооперировать и в Питере, и в Киеве, и в Париже – с тем же самым успехом.

– Или в Нью-Йорке, – уныло согласилась Альбина.

– Точно! Или в Лондоне.

– Или в Мадриде, Монреале, Пекине…

– Или в Урюпинске…

– А вот это вряд ли! – Альбина наконец-то рассмеялась.

Глаза Валерии довольно блеснули, и, помахав на прощание, она унесла шелест своих шелков и запах духов в ванную. И промельк хорошего настроения – тоже.

Альбина уныло дожевывала вторую сосиску, когда зазвонил телефон. Перегнувшись через стол, она сняла трубку.

– Привет, это я, – промурлыкал мягкий мужской голос.

– Привет, – робко отозвалась Альбина. – Вам, наверное, Валерию?

– А что, это не она?

– Не-а…

– Она дома?

– Вообще-то, да. В ванне. Но я могу отнести ей телефон. Хотите?

– Какой смысл? – удивился звонивший. – Я же далеко, не увижу. Лучше прими для нее телефонограмму. Бери ручку, записывай.

Альбина схватила фломастер и под диктовку незнакомца покорно нацарапала на пластиковой доске, пришпиленной к стенке над телефоном:

«Акулов Денис Данилович. Год рождения 1967. Домашний адрес: улица Маршала Бирюзова, 43, квартира 119. Квартиру снимал. Одинок, родственники живут в Казани. Последнее место работы – издательство «Аякс». Уволился оттуда в октябре прошлого года, теперешнее место работы не установлено. Об исчезновении заявила соседка, которой Акулов задолжал кругленькую сумму: показалось, что он ударился в бега. Она же опознала труп. Связь Акулова с криминальными структурами не установлена. Друзья, знакомые, служебные связи выясняются. Чао».

«Чао» она тоже приписала. Потом, когда мужчина положил трубку, стерла: наверное, это все-таки предназначалось ей.

– Кто-то звонил, что ли? – крикнула Валерия.

– Звонил какой-то.

– А чего меня не позвала?

– Хотела, а он отказался. Я, говорит, далеко, все равно ее не увижу.

– Да ведь это Севка звонил! – завопила Валерия. – Всеволод Васильевич! Что-нибудь путевое сообщил? Неси сюда.

Альбина понесла доску в ванную, дивясь собственной недогадливости. Ну как можно было не узнать его мурлыкающий, уютный голос, совсем не похожий на тон сурового следователя?

Валерия нетерпеливо потянулась к доске мокрой рукой, но тотчас отдернула ее:

– Ради бога, перепиши все это на бумагу, чтобы ничего не стерлось!

Она снова сунула руки в воду, чтобы уберечься от искушения, а Альбина, путаясь в тапочках, побежала искать бумагу и ручку.

Ох, какая же она дура, дурища! Что, сама не могла догадаться? Правда, что криворукая, ни к чему не пригодная – как и говорила мама. И, судя по всему, она окажется права и в главном: «Никому нужна не будешь!»

Альбина прижалась лбом к косяку, и ее вдруг затрясло в рыданиях. Голос Всеволода Васильевича воскресил в памяти одну из прекраснейших картин, какую ей только доводилось видеть в жизни: картину любви и взаимного желания. Альбине же, видно, остаются только руки насильников, для которых она – всего лишь плоть, безликое женское тело. Те в машине… Наиль…

И внезапно до нее дошло, чьи данные она только что записывала под диктовку Всеволода Васильевича!

Схватив со стола какой-то блокнот и ручку, отшвырнув непослушные тапки, снова ворвалась в ванную:

– Валерия! Ты понимаешь! Акулов – это Наиль! То есть никакой он не Наиль, а Денис Данилович!

– Что и требовалось доказать, – удовлетворенно кивнула та. – Родом из Казани! Видимо, в память об этом и называл себя татарским именем. Хотя по ФИО о его происхождении и не скажешь. Ишь ты – Акулов! Судя по повадкам, акула натуральная.

– Кстати, акула, в смысле рыба, тут совершенно ни при чем, – пробормотала Альбина, устраиваясь на табуреточке и коряво переписывая с доски в блокнот. – Акула – это искаженное «аквила», по-латыни «орел». То есть женщину по имени Акулина зовут, строго говоря, Орлица, ну а Акулов – это Орлов.

– Ни фига себе Орлов! – взвизгнула Валерия. – Скорее уж Стервятников. А откуда такая эрудиция?

Альбина чуть надулась. «По-вашему, я вообще ничего не должна знать?!»

– Кстати, от Катюшки. Пока мы с ней в витрине сидели, я уйму всякой всячины под ее диктовку печатала. Помнится, кто-то ей дал «Словарь фамилий» на один день почитать, так она оттуда делала выборки про всех своих знакомых. Там объясняются десять тысяч фамилий, ты представляешь? Ну и в том числе моя. Оказывается, Богуславская – церковная фамилия. В смысле, кто-то из предков был священником или хотя бы учился в духовной семинарии. Так появились, например, Знаменский, Троицкий, Рождественский, Вознесенский…

– Надеюсь, Евтушенко – не из священников? – с брезгливой гримасой уточнила Валерия и вдруг замерла, уставившись на Альбину, причем ее огромные глаза стали еще больше.

– Делала выборки для знакомых, говоришь? Не просто так, а для знакомых? Получается, этот Акулов – знакомый Катюшки?

– Получается, – медленно кивнула Альбина.

– Вот так номер!

Валерия вскочила в ванне, направила на свое худощавое веснушчатое тело струю душа, а потом сразу завернулась в халат, забыв о полотенце.

– А Катюшка-то, оказывается, не просто случайная пособница, но в деле по самые уши! Акулов… Ах, чтоб тебя!

И она полетела в комнату.

– Погоди, – пыталась урезонить ее Альбина, плетясь следом. – Это, может, еще ничего и не значит. Совпадение, к примеру. Мало ли у нее знакомых.

– С такой фамилией? – уничтожающе глянула Валерия. – У тебя есть хоть один знакомый Акулов? У меня лично – нет!

– А у меня есть, – упрямо мотнула головой Альбина.

– Этот самый Наиль, да? – хохотнула Валерия, с неимоверной быстротой заплетая в косу свои буйные кудри и аж приплясывая от возбуждения.

– Нет. Девушка знакомая есть, ну, была. Мы с ней вместе учились на филфаке. Тамара Акулова ее зовут. Теперь живет в Мурманске, замуж за подводника вышла.

– В Мурмaнске – надо говорить. Не в Мyрманске, а в Мурмaнске!

Валерия пронеслась по комнате и рванула дверцы гардероба:

– Давай, одевайся скорее.

– Ты куда это собралась? – озадачилась Альбина. Она и так находилась сегодня до одури. Совершенно не улыбалось опять одеваться, тащиться невесть куда по ноголомной скользоте, воцарившейся на улицах.

– Не переживай, не в Мурмaнск, – блеснула Валерия через плечо огненным взглядом. – Поближе. На Кутузовский поедем! Сейчас сколько? Седьмой час? Ну и отлично. Твоя Катюшка наверняка в витрине торчит и еще час будет торчать. Возьмем ее тепленькой!

Альбина хлопнула глазами. Интересно, когда Валерия успела одеться и даже обуться, в то время как она стоит, в чем была?

Пока она удивлялась, Валерия успела вскочить в дубленку и теперь открывала уже запертую на ночь дверь, бормоча:

– Кажется, кому-то понравилось бегать по снегу в одних носках? Конечно, дело вкуса, но по-моему – мазохизм!

– Ты… ты электровеник! – обреченно вздохнула Альбина и начала надевать сапоги.

Ей удалось не очень разозлить Валерию своими темпами, а вернее, отсутствием таковых, и в Кутузовском универмаге они оказались с помощью удачно подвернувшегося такси не более чем через час. Однако взять Катюшку тепленькой все-таки не удалось: в витрине ее просто не было. Еще издали Альбина разглядела дородную фигуру Бузмакина, который демонстрировал немногочисленным зевакам очередной итальянский шик-модерн от кутюр и одновременно выключал компьютеры и прочую офисно-бытовую технику, рассованную по витрине тут и там.

– Ч-черт! Опоздали! – выдохнула Валерия, бросая такой взгляд на ноги Альбины, что той захотелось немедленно остаться босиком – даже без носков и колготок, только бы Валерия не прожгла лютым взором ее единственные сапоги.

– Подожди переживать, – пробормотала робко. – Может, она еще не ушла?

Наперегонки, огибая угол приземистого здания, побежали к служебному входу – как раз вовремя, чтобы нос к носу столкнуться с Бузмакиным, который неторопливо покидал здание, шушукаясь о чем-то с субтильным блондинчиком, интимно висевшим у него на руке.

Голубки испуганно отпрянули – слишком уж напористо налетели на них существа ужасного, чуждого, безусловно, лишнего на этой планете пола.

– Госпожа Богуславская? – недоверчиво воскликнул Бузмакин. – Это вы?

Альбина до того удивилась, что ее узнали, что даже забыла кивнуть.

– По-моему, я не раз предупреждал, – высоким голосом провозгласил Бузмакин, – что даже единственный прогул означает автоматическое увольнение без всякого расчета. И как только у вас хватило наглости…

– Заткнись, задница! – послышался рядом хрипловатый голосок, и Валерия шагнула вперед, заслоняя собой Альбину. – Чего разбухтелся? Лучше бы спросил, в чем дело. У нее бандиты тетку убили, сама еле живая осталась!

– Н-да? – пролепетал Бузмакин. – Но это хоть причина уважительная. Екатерина Калинина тоже который день не удосуживается явиться и хоть бы позвонила!

И вдруг его брезгливо отвисшая нижняя губа мелко задрожала. Да и через все толстощекое бузмаковское лицо прошла судорога: до него наконец-то дошло, как назвала его Валерия!

Кровь резко бросилась ему в лицо, а в тусклом свете лампочки над подъездом он вообще казался багрово-фиолетовым, будто гангренозная опухоль.

– Что вы?.. Что вы себе?!.

– Не пыхти, а то поперхнешься, – заботливо сказала Валерия. – Но неужели я ошиблась? Неужели из вас двоих задница – не ты, а он? Тогда совсем другое дело получается!

Тоненький юноша возмущенно выдернул руку из-под бузмакинского локтя и потрусил через двор прочь.

– Костик, подожди! – фальцетом пропел Бузмакин, делая попытку ринуться за ним.

Альбина предупредительно шарахнулась в сторону, однако Валерия проворно заступила Бузмакину путь.

– Вы что… вы… – опять залепетал менеджер отдела офисной техники и осекся, когда Валерия резким движением головы стряхнула капюшон, и свет лампы заиграл в темно-рыжих пружинках, выбившихся из косы.

– Чудило, – сказала она с ласковым укором, неотрывно глядя Бузмакину в глаза. – Ты хоть знаешь, от чего вообще отказываешься?

Альбина с открытым ртом следила за узкой ладонью, которая легла Бузмакину на грудь, под борт расстегнутой куртки.

Менеджер качнулся, но Валерия сильно обхватила его другой рукой за талию и привлекла к себе.

– Не на… – пискнул он. – Я буду кри…

В горле у него что-то забулькало. И было от чего! Альбина не поверила глазам, уловив сверканье перстней Валерии уже пониже бузмаковского живота!

– Кричать будешь? – жарко выдохнула Валерия. – Кричи, мой сладкий! И мне покричать охота… давай вместе, а?

Бузмакин попятился в притворенную дверь. Валерия, при каждом шаге норовисто просовывая у него между ног коленки, передвигала его остолбенелое тело, как партнер передвигает в танго неловкую партнершу.

– Подожди меня в метро, на лавочке. Полчаса, не больше! – донеслось до Альбины, и дверь захлопнулась.

Какое-то время Альбина стояла, собираясь с мыслями и чувствами, затем повернулась и послушно побрела в метро. Она была так потрясена, что даже забыла испугаться, когда какая-то фигура ринулась к ней из подворотни, только слабо взмахнула обеими руками.

– А где Аркадий? Куда вы его дели?!

Альбина обошла взволнованного юнца:

– Подождите, он скоро выйдет. Через полчасика.

– Когда?! – капризно выкрикнул блондинчик. – Мы на прием опаздываем! Мы уже опоздали! Какие могут быть полчасика, я вообще не понимаю? Что ей нужно от Аркадия, этой кобыле?

Альбина сморщилась было, но тут же ей стало смешно:

– Слушай, чего пристал? Никуда твой любовничек не денется. Скажет, чего от него хотят услышать, и выйдет.

– Да она же его трахаться потащила, я что, не видел? – взвизгнул несчастный. – Трахаться с женщиной! Это… это…

– А по-моему, не так уж это и ужасно, – неуверенно сказала Альбина, которой почему-то жалко стало отставного красавчика. – Некоторые из ваших вообще пол меняют. Значит, женщина – это не так уж плохо!

– Глупости! – авторитетно заявил блондин, осторожненько, кончиком кружевного платочка вытирая нарядные, будто у девушки, ресницы, увлаженные слезинкой. – От себя не убежишь! Мужская сущность свое берет. Видел я одного такого придурка на Сухаревке. О чем только люди думают?! Ну, была бы хоть внешность подходящая, – он игриво стрельнул глазками, – а то весь прямо-таки топором вырубленный! Одет кое-как, все ему узко, колготки драные, волосы дыбом. Хоть бы парик надел! Естественно, от него все порядочные люди шарахаются. А он стоит, бормочет: «Дашенька! Дашенька!..» Это он якобы Дашенька, этот крокодил, вы себе представляете?.. О господи, да вы что? – заверещал он, отшатываясь от Альбины, которая вдруг коршуном налетела на него и вцепилась в руку. – Отстаньте, отстаньте! – затрясся брезгливо. – Это Аркадий у нас в прошлом бисексуал, а у меня убеждения твердые, я окраску не меняю!

– Простите! – Альбина отпрянула и даже руки на всякий случай сунула в карманы. – Извините! Но этого… Дашеньку… вы когда видели?

– Ну, час назад, может быть, минут сорок, – передернул плечами юнец. – Я как раз там проходил по пути к Аркадию. Да нет, вы ничего не подумайте, я ему верен, у нас вообще любовь! – вдруг залепетал он испуганно. – Я просто мимо шел… ну, надо же знать конъюнктуру, цены, руку на пульсе держать надо…

– …О-о-о! – гулко прокатилось в подворотне эхо, и Альбине показалось, будто вслед за ней несется железный ржавый обруч. Она даже оглянулась. Да ну, глупости, ничего не катится, конечно. И юнец не бежит следом – так и стоит, пригвожденный изумлением после внезапного бегства слушательницы…

Альбина выскочила из подворотни весьма удачно: автомобиль, который как раз проезжал мимо, все-таки успел затормозить, а не сбить ее с ног.

Она рванула дверцу, начисто забыв обо всех страхах по отношению к автомобилям:

– Вы меня не подвезете? Очень срочно! Пожалуйста!

Не дожидаясь ответа, плюхнулась на сиденье.

– На тот свет прикажете? – неприязненно поинтересовался сухощавый, интеллигентного вида водитель. – Рай, ад, чистилище? Куда срочно-то?

Батюшки, какой остроумный! Да и ради бога, пусть остроумничает. Главное, не рявкнул бы, чтобы шла вон, но выбрасывать Альбину из машины он вроде не собирается…

– На Сухаревку!

Альбина напряженно смотрела в стекло. Скорее, да скорее же! Час пик уже закончился, но как много машин на улицах. Все шоссе впереди шевелится, как живое фосфоресцирующее существо. Конечно, надо отдать должное водителю: он не тащится в хвосте – ловко вписывается в мало-мальски свободное местечко, лавирует, будто каскадер в американском кино про какую-нибудь погоню. То ли сам спешит, то ли отчаянный призыв Альбины так подействовал… А к чему призыв-то?

Первый угар сошел, теперь Альбина могла не только похвалить себя за проворство мышления и действий («И мы не лыком шиты!»), но и задуматься, к чему это проворство приведет. Ехать еще минут сорок, самое малое, так что есть время решить, что делать дальше.

Ну вот, выскочит она на Сухаревке. И, предположим, отыщет эту фигуру – странную, нелепую, в дурацкой одежде и дырявых колготках. И, опять-таки предположим, узнает то самое существо, которое стало причиной рухнувших на Альбину бедствий.

А потом? Чего она, собственно, хочет?

На миг все испуганно смешалось, замельтешило в голове, мысли как бы бросились врассыпную, однако дни общения с Валерией все-таки не прошли даром: кое-какие обрывочки удалось поймать за хвост, будто чертенят, разбегавшихся от Балды, и даже пригрозить им кнутом логики.

Ей нужно, чтобы этот человек подтвердил: да, тетя Галя прятала его, потому что он ужасно боялся Наиля, в смысле Дениса Акулова, и неведомого Вольта, а также неведомого доктора, который, наверное, и впрямь не доктор. И, быть может, Валерия права: доктор и Вольт – одно и то же лицо. Тогда, в больнице, Альбина могла ошибиться насчет роста (у страха глаза велики), а голос вообще можно как угодно изменить. Ну, это не суть важно. Главное – убедить милицию: эти люди существуют сами по себе, это часть жизни злополучного транссексуала, но никак не Альбины. Она никого не нанимала для теткиного убийства. Она ни в чем не виновата. С нее можно, наконец, снять проклятущую подписку о невыезде, дать разрешение похоронить тетю Галю и убраться из Москвы восвояси! Вот чего она хочет. Оказаться отсюда подальше! Где угодно, хоть в дремучих (пока еще местами) заволжских лесах.

«Может, вообще лучше отказаться от этого наследства? – подумала вдруг она с проблеском радости. – Тогда они поймут, что у меня не было никаких побудительных причин – и отвяжутся».

Светлый призрак свободы замахал, радостно заплясал впереди, но тут же выяснилось, что это был снежный вихрь, сорвавшийся с обочины и перебегавший дорогу в неположенном месте.

«Ага, вернуться в Нижний и опять жить с мамой, на восемнадцати метрах. А тут какие-никакие деньги светят… и даже очень «какие»! Купить отдельную квартиру (однокомнатную, конечно, чтобы осталось еще съездить в Италию – в Венецию и Рим обязательно, а остальное – как получится) и спокойно подыскать хорошую работу. Можно даже устроиться в больницу, медсестрой, – слабо улыбнулась Альбина. – С моим-то опытом! И вообще, пожить хоть чуть-чуть, не думая каждый день о деньгах!»

О деньгах?..

Ее вдруг будто ошпарило. Боже ты мой… да ведь у нее с собой ни рубля!

Сунула руку в карман, побренчала испуганно мелочью. Так и есть, какая-то мелочь. На метро хватит, но заплатить этому молчаливому «чайнику», который с такой готовностью плюнул на все свои дела и повез ее к черту на куличики… Нет, правильно говорить – на кулижки; а куличики, пасхальные ли, песочные, тут вовсе ни при чем…

Сунулась в другой карман – но там наткнулась только на прореху в подкладке.

Может, что-то завалилось вниз? И если сейчас ощупать всю шубку по подолу, что-нибудь там да зашелестит спасительно? Хотя бы червончик… Нет, десятки мало. Нужна как минимум полсотня.

Все мысли о свободе, наследстве, преследовании и транссексуалах вылетели из Альбининой головы. Она смотрела вперед, на сверкающее шоссе, но ничего перед собой не видела: все зрительные рефлексы, чудилось, переселились в кончики пальцев, которыми она лихорадочно прощупывали подкладку.

Увы. Пальцы не видели решительно ничего… в основном потому, что за подкладкой ничего не было.

– Что-то потеряли? – осведомился водитель.

Альбина испуганно повернулась – и наткнулась на его насмешливый взгляд. Пожалуй, он уже давненько вот так, исподтишка, на нее поглядывает. И все, конечно, понял… Однако бросил, сам того не ведая, Альбине спасительный круг, и она им воспользуется.

– Да, – отозвалась с максимальным накалом ужаса в голосе (ей-богу, не стоило большого труда испытать этот ужас!). – Кажется, я потеряла кошелек.

Вот он, способ достойно выйти из положения! Конечно, ни о какой гонке на Сухаревку теперь не может быть и речи, придется выйти здесь и дальше добираться на метро. Вряд ли то существо будет ждать ее… Но теперь останется только положиться на судьбу.

– Кошеле-ок, – протянул водитель, – это плохо. И много там было денег?

– Ну… рублей сто, наверное, – неловко пожала плечами Альбина, но тут же решила не скупиться: – В смысле, сто одной бумажкой и еще пятьсот разными другими.

– Нормально, – одобрил водитель. – Хватило бы покататься!

– Да, но теперь… – Альбина беспомощно уставилась на него. – Мне очень жаль, пожалуйста, извините, что я вас заставила столько проехать зря, но мне придется сойти.

– Вы же вроде на Сухаревку рванулись, – удивился он. – Раздумали?

Смеется, что ли? Или правда не понял?

– У меня же денег нет вам заплатить.

– Это плохо… – опять протянул он. – А я-то надеялся малость поправить финансовое положение за ваш счет. Ну, нет так нет. Банк лопнул, пассажирка потеряла кошелек… Куды бедному крестьянину податься?

Молотя языком, он, однако, и не думал подруливать к обочине, а, наоборот, вышел во второй, более свободный ряд, и автомобиль ринулся еще быстрее.

– Ладно, сидите, – сказал, заметив, что Альбина нервно ерзает. – На самом деле мне и самому на Сухаревку надо, так что какая разница, одному ехать или с вами? В смысле, я хотел сказать – общество хорошенькой девушки само по себе дорогого стоит!

Альбина недоверчиво уставилась на него. Как он ухитрился разглядеть ее под этой дурацкой шубой? Она, подобно Скарлет О'Хара, была убеждена, что в бедности невозможно оставаться «настоящей леди», а потому каждый день, снимая итальянские костюмы, в которых работала в витрине, «снимала» и улыбчивое личико, загадочный взгляд, томное подрагивание ресниц… Да, эта милая маска так и пылится где-то там, в стенном шкафу подсобки универмага, рядом с серым клетчатым костюмом, в которым Альбина работала последний раз…

Но все равно – это приятный комплимент, пусть даже сделан из вежливости. Дело не в шубке: здесь слишком темно, чтобы водитель мог ее толком рассмотреть. Вот она, к примеру, видит только рукав дорогой замшевой куртки оливкового цвета, да твердый подбородок, да иногда – промельк светлых глаз. Высокий лоб, крупный нос с аристократической горбинкой… Симпатичный! Главным образом, конечно, потому, что решил подвезти бесплатно.

Такое ощущение, будто она его уже где-то видела. А вот было бы здорово, если бы он сейчас промолвил искательно: «У меня такое чувство, будто я вас уже где-то видел…» Альбина на всякий случай выпрямилась, чтобы при этих словах глянуть на него свысока, неприступно… а потом, может быть, слегка смягчиться… однако ей не удалось сделать ни того ни другого: водитель вдруг так крутанул руль, что Альбину прижало к дверце.

Охнув, она выпрямилась и увидела, что автомобиль свернул с шоссе в какой-то неосвещенный проулок и резко сбавил скорость, пробираясь по увалистой дороге.

– Вы что? Вы куда? – вскричала Альбина суматошно, но, подпрыгнув на выбоине, чуть не прикусила язык: проселки, всюду проселки, даже в самой Москве! – Почему вы повернули?

– Да не верещите так, бога ради! – с неудовольствием буркнул водитель. – Через пять минут опять на шоссе выедем.

– А зачем повернули?!

– Там, впереди, пост, – пояснил он, опять поворачивая, на сей раз аккуратнее. – ГИБ… и т.д., понимаете? А это машина не моя – сестры. В моем джипе через десять метров, как выехал из гаража, спустилось колесо, ну а запаска… оно как раз и было запаской. До сервиса от нас довольно далеко, а я спешил. Взял вот, что плохо лежало. – Он ухмыльнулся. – Не хотелось бы влипнуть, потому что документов нет.

– Вон что, – Альбина несколько успокоилась. А кто, интересно знать, на ее месте не перепугался бы? Все-таки у нее со случайными машинами не самые приятные воспоминания связаны. Нормальный человек на ее месте эти самые машины вообще за версту бы обходил… Так ведь то – нормальный!

Водитель не обманул: довольно скоро автомобиль вновь выбрался на шоссе и влился в мелькающий огнями поток.

Альбина откинулась на спинку сиденья и неприметно огляделась, только сейчас осознав, что «машина сестры» – весьма презентабельное сооружение. Она, конечно, не разобрала, какую марку взяла на абордаж, однако поймала что-то очень-очень-очень! Прогонистая такая тачка, просторная. Всякие хорошенькие штучки на приборной доске. Рядом с водителем, возле ручного тормоза, лежит сотовый телефон. Ого! Ну ясно, почему он так снисходительно отказался от денег. Человек небедный. Бедные на таких машинах не ездят. Главное, здесь совершенно не пахнет бензином, не чувствуется той специфической автомобильной духоты, от которой Альбину мгновенно начинает мутить. Она так устала, пока ехала на такси с Валерией! «Волга» – это вообще гибель для человека, у которого не в порядке вестибулярный аппарат. Хуже могут быть только «Жигули». «Нива» Валерии получше, но она сегодня стала на прикол: бензонасос потек.

Так, они едут уже больше получаса. Кажется, скоро финиш. Самое время вернуться к размышлениям: что делать с добычей, если она все-таки еще ждет охотника?

Альбину вдруг взяла тоска: ну что она сможет сделать, в самом-то деле! «И не надо ничего делать! – вспыхнула догадка. – Увижу его – сразу позвоню в милицию, в наше отделение. Хотя… номер-то в записной книжке, а книжка в сумке, а сумку я не взяла. Ну, просто наберу ноль два. Скажу, что этот транс – ценный свидетель по делу о двух убийствах. А может быть, и вообще преступник. Они должны, должны будут приехать и забрать его!»

Не хотелось даже думать, что будет, если в милиции сочтут, что ничего ей не должны.

Автомобиль мягко подрулил к тротуару. Водитель выключил зажигание, сунул ключ в карман.

– Приехали. Вам ведь сюда надо было?

– Если это Сухаревка, то да, – неуверенно озираясь, пробормотала Альбина: на Сухаревке она была раз или два, и то сто лет назад.

– Сухаревка, не сомневайтесь, – кивнул водитель. – Так что счастливо!

Альбина спохватилась: чего ж это она все сидит да сидит? Неуклюже зашарила по дверце, чувствуя его насмешливый взгляд, неуклюже выползла на обочину, слишком сильно (от робости, так сказать, запинаясь) стукнув дверцей, и ринулась поскорее прочь, пока он не рявкнул вслед чего-нибудь вроде: «У себя дома в уборной так дверью шарахай!» – и не разрушил иллюзий Альбины, что вот же, бывают все-таки на свет мужчины, которых можно не бояться, а даже наоборот…

Когда она поняла, что ее иллюзии останутся при ней, то немного приободрилась и, спрятавшись за газетный киоск и кусая снег из горсти (ужасно хотелось пить!), начала применяться к местности.

Местность, на первый взгляд, выглядела не больно-то оживленно. Конечно, светились витрины «мини-супермаркетов», во множестве облепивших пятачок, и, совсем как где-нибудь в Париже (Альбина видела фото в альбоме у Валерии), возле цветочной лавочки пестрело в белых пластмассовых вазах великое множество букетов, выставленных прямо на тротуар, под белый, мелкий, люрексово поблескивающий снежок. Несколько насупленных качков сновало туда-сюда с озабоченным видом. Но это совершенно обычная картина жизни. А где же эти, как бы половчее выразиться, жрицы любви? Альбина думала, что окажется среди множества песцовых шуб, лениво фланирующих туда-сюда… Подходит девица к приглянувшемуся мужчине, распахивает песец – а под ним сплошной… ничего, словом.

Женщин – или особ женского пола – вообще не видно, кроме самой Альбины. Вдоль тротуара вытянулась вереница роскошных авто. Около каждого переминается великолепно прикинутый молодой человек и так и стрижет глазом проходящих! Иногда делает шаг навстречу, что-то шепчет. Если прохожий идет своей дорогой, с достоинством отступает. Если тот замедляет шаги – разговор продолжается, а потом прохожего препровождают к одной из машин. Распахивается дверца, прохожий вглядывается и как правило усаживается на заднее сиденье, после чего машина уезжает. Впрочем, чаще бывало по-другому: из предложенного авто выбирается девушка и уходит вместе с прохожим либо садится в его машину.

Она задумчиво оглядела молодых людей – и чуть ли не всплеснула руками. Это сутенеры! Так вот они какие!

Кстати, ей только на первый взгляд показалось, что на Сухаревке так уж пусто. В очередь, конечно, желающие оттянуться не выстраивались, однако жизнь била неслабеньким ключом! Иногда вспыхивали даже конфликты. К примеру, мужчина в длинном темном пальто и огромной, похожей на сугроб белой шапке выжидательно приостановился – и тотчас к нему со всех сторон понабежали предупредительные мальчики. Последовал проход по машинам, потом переговоры, принимавшие все более оживленный характер. А кончилось все просто неприлично: сутенеры разочарованно разошлись, причем один довольно громко крикнул несостоявшемуся клиенту:

– Тебе, мужик, к эскортницам надо! А еще лучше – иди вон за ларьками бомжих снимай, с твоим-то бюджетом!

Человек в белой шапке, пригибаясь от стыда, торопливо ушел.

«Видимо, тут дорого, – поняла Альбина. – Не для всех!»

Она всмотрелась в темноту, нервно кусая комок свежего снега. А если «Дашенька» где-то за ларьками стоит?

Она свернула за угол магазинчика, витрины которого были увешаны гроздьями колбас, сосисок и сарделек, и тут же за углом мелькнула чья-то фигура.

Альбина приостановилась. В этот миг фигура прошла перед скупо освещенным окном. Мелькнул бок оливково-зеленой куртки, показавшейся чем-то знакомой.

Стоп, да ведь это ее великодушный водитель! Идет к задней двери магазинчика. Понятно, какой-нибудь инкассатор – приехал за выручкой, наверное.

Однако мужчина в куртке не поднялся на крыльцо, а, наоборот, наклонился, пошарил под ним и с усилием распрямился, пытаясь поднять что-то тяжелое… человека, который сидел на стылой земле, привалившись к стенке.

Альбина умиленно покачала головой. Чтобы господин, разъезжающий на такой-то машине, этак прикинутый, позаботился поднять замерзающего бомжа?! Точнее, бомжиху.

В морозном тусклом полусвете мелькнула крепкая фигура, в которой женского было только обтягивающая юбчонка гораздо выше колен да коротенькая субтильная курточка. Крупная, коротко остриженная голова, грубые черты, неуклюжие ноги…

Альбина ахнула. Это оно, то существо, которое она ищет! И, не дав себе труда подумать, выкрикнула во весь голос:

– Дашенька!

Крик сорвался с губ морозным облачком и был унесен ветром, однако, похоже, его успели услышать и нелепо наряженное существо, и знакомый «водитель». Во всяком случае, оба они вздрогнули, замерли и завертели головами, как бы пытаясь понять, откуда донесся крик. «Водитель» даже сделал шаг в сторону Альбины, как вдруг…

Человек в юбке длинно, мучительно застонал, хватаясь за грудь, словно названное Альбиной имя ударило его в самое сердце. Но этот приступ слабости длился недолго. Уже через миг незнакомец распрямился и ринулся к «водителю» с хриплым криком:

– Вот ты где! Теперь не уйдешь!

Тот сделал попытку увернуться, однако поскользнулся и грохнулся во весь рост навзничь.

Удар, видимо, был очень силен: несколько мгновений «водитель» шевельнуться не мог, и человек в женской одежде навалился на него сверху, схватил за волосы и начал бить головой об лед, приговаривая:

– Молчи! Молчи, сволочь! Молчи!

Да, похоже, ему и впрямь было важно, чтобы противник не мог издать ни звука, потому что одной рукой он зажимал ему рот, а другой пытался ударить посильнее. В результате он мешал сам себе, так что избиваемому удалось как-то ослаблять удары. «Водитель» даже пытался отбиваться, однако сладить с навалившимся на него более тяжелым и, вдобавок, взбешенным человеком было невозможно.

«Господи, убьет же! Убьет до смерти!» – мелькнуло в голове Альбины.

Все это время она стояла, прижав руки ко рту, и с ужасом наблюдала картину избиения. Самым страшным, конечно, было то, что эта слепая, неконтролируемая ярость вырвалась наружу от одного ее слова – невинного слова, ласкового имени!

Странно? Да что ж тут странного! Нечто подобное она уже наблюдала – в больнице. Но в тот раз раненая женщина была придавлена болью, слабостью и страхом, а теперь это прошло. Теперь ее обуревают совсем другие чувства. Она уже не боится этого имени, не боится человека, который снова пришел за нею!

Снова… Вот именно! Снова!

Так это получается – что? «Водитель», парень в оливковой куртке, – тот самый «доктор»? И Альбина не узнала его?!

В это время упавшему человеку невероятным усилием удалось вывернуться и оторвать от лица вцепившуюся в него короткопалую руку.

– Спать, Хинган! – с трудом прохрипел он. – Спать!

Стриженая голова зависла в яростном протестующем движении, а потом медленно, как бы с неохотой опустилась на примороженный тротуар. Послышался глубокий вздох… Неуклюжее тело повозилось, сворачиваясь клубком, подтягивая к подбородку колени, на одном из которых – Альбина это отчетливо видела – зияло большое белое пятно: дырка на колготках… Послышался заливистый храп.

Тигр отступил в клетку. Бешеный пес уполз в конуру. Слепая ярость уснула.

Человек в куртке снова бессильно распростерся на льду. Грудь его ходила ходуном. Да, победа в поединке дорого далась!

Наконец он собрался с силами и начал подниматься. Сперва на четвереньки, потом кое-как разогнулся и, постояв немного на коленях, со страдальческим стоном утвердился на ногах, придерживая поясницу.

Но тут его повело в сторону, и лицо опять оказалось освещено.

Альбина еще крепче зажала рот, глуша крик. Сейчас казалось невероятным, что она могла не узнать его сразу!

«Доктор» медленно повернул голову. Похоже, с губ Альбины все-таки сорвалось слабое восклицание, и он это услышал. А может быть, неким немыслимым чутьем уловил рядом присутствие еще одного врага – того самого, который и выпустил на него неконтролируемую ненависть Хингана?

Альбина не стала ждать, пока его прищуренные, режущие, как лезвия, глаза нашарят ее в темноте. С криком отпрянула и, круто развернувшись, понеслась куда-то, не разбирая дороги, оскальзываясь на каждом шагу и лишь чудом не падая. Страх лишил ее рассудка!

Пробежала мимо освещенных витрин, что-то задев, что-то уронив. Господи, цветы! Примороженные гвоздики жалко захрустели под ногами.

Альбина прорвалась между двумя близко стоящими автомобилями, вылетела на шоссе, бестолково замотала руками, увидев летящие на нее фары… которые со свистом замерли в каком-то полуметре от нее.

Хлопнула дверца. Кто-то подскочил к Альбине, сильно встряхнул, потащил. Ничего не видя, всем перепуганным существом своим почувствовала – не он, и сразу обессилела.

Покорно упала на сиденье автомобиля. С наслаждением вдохнула стойкий прокуренно-бензиновый аромат.

– Подвинься! – Кто-то бесцеремонно толкнул ее в бок. – А ты чего стал? Поехали, поехали, ну!

Альбину качнуло. Машина тронулась с места.

Человек, сидевший рядом с Альбиной, уставился на нее и раздраженно проворчал:

– Ты что делаешь, скажи на милость? Я тебе где сказала ждать? В метро, в метро, а ты… Если б не Костик этот голубой…

В голосе было что-то знакомое. Альбина постаралась отмахнуться от пляшущих в глазах разноцветных кругов. И все-таки потребовалось на меньше минуты, прежде чем осознала, что рядом с ней сидит Валерия.

* * *

Кавалеров шел к станции через лес. Он так часто проходил этой дорогой, что двигался почти автоматически. Однако сегодня идти по наскольженной тропинке было особенно тяжело. Он то и дело оступался и съезжал в сугробы. Валенки, конечно, высокие, снега не начерпаешь, но до чего же ненавидел он валенки, как они остохренели! А сучонку и в голову не пришло, что ему может понадобиться другая обувка. По Сеньке и шапка… в смысле, валенки.

«Да ладно, – примирительно кивнул сам себе Кавалеров, – уже вот-вот станция, потерплю как-нибудь до Москвы».

Потерплю как-нибудь, вот именно!.. Его нестерпимо раздражала эта затянувшаяся волынка. Главная глупость – сам во всем виноват.

Кавалеров засмеялся и оглянулся с тревогой: показалось, это не он хохочет, а кто-то за левым плечом…

Да кому тут быть в эту пору? Сучонок смылся в Москву, путь свободен в прямом и переносном смысле: на тропе никого. А чему это он смеялся? Надо же, теперь и не вспомнить… Нет, вот всплыло: что сам во всем виноват. А как же! Виноват – и в причине, и в ее последствиях. Затянул, затянул непомерно свою игру… но это было таким наслаждением! Все, чего он не успел испытать, узнав от Хингана о слишком быстро сделанном деле, он испытывал в течение года, каждый день видя перед собой исхудавшее, постаревшее лицо сучонка, слыша от него скупые, но полные непомерной боли «сводки» о том, что происходит с его сестрой, матерью, отцом… Вся семья стала мишенью для той пули, которую отлил и выпустил Кавалеров, и он с наслаждением наблюдал, как эта разрывная пуля носится туда-сюда по телу семьи, продолжая растравлять смертельную рану. Император Калигула сказал когда-то своему наемнику-палачу: «Бей так, чтобы жертва чувствовала, что умирает!» Гениально. В этом смысл всякого убийства, всякой пытки. Отечественная история может привести немало таких примеров. Помнится, Кавалеров слышал об одном начальнике лагеря, который обожал встать еще до побудки и, прихватив дубинку, пристроиться у дверей какого-нибудь барака. Он был подобен тому снаряду, который несколько раз падает в одну и ту же воронку, поэтому вычислить его утренние маршруты не могли ни с помощью математической логики, ни закономерностей биологии, ни философских измышлений. А в том лагере как раз содержалось немало специалистов во всех этих науках, его даже называли неофициально «могила прослойки». Ведь по выражению одного из пролетарских вождей, существует только два класса: рабочие и крестьяне, а между ними прослойка: гнилая интеллигенция. Кстати, тот лагерь называли еще и «гнилой могилой». И вот его начальничек, ключик-чайничек…

Кавалеров услышал гудок приближающейся электрички – и зарысил со всех ног. Осталось всего ничего, нельзя, нельзя опоздать! Сам виноват – не хрен было вчера глушить тоску-печаль этой поганью – чимером. Из чего его только гонят? Не иначе, из коровьих лепешек!

Хватая воздух раскрытым ртом, скользя, Кавалеров миновал статую того самого вождя, с которого бури демократических преобразований смыли традиционную серебрянку, и он теперь зиял жутко-серой гипсовой лысиной, по-прежнему сжимая кепчонку в руке.

Кавалеров мимолетно усмехнулся. Уж походил, уж побродил он по просторам необъятной нашей родины, однако, чудится, не бывал на станциях, где не мылся бы под дождями точь-в-точь такой же вождь. Во понаставили, а? Какой-нибудь Хор в Хабаровском крае, Бурея в Амурской области, Кивак в Сибири, нижегородская Линда, подмосковное Внуково… Это сейчас Кавалеров на поезд спешит, а будь у него свободное время, еще час мог бы станции перечислять. Но, главное, нигде эти памятники не убрали, везде стоит несгибаемый наш, будто ждет реванша…

Ну что же, дело известное. Глядишь, и дождется! Особенно если и дальше все такими же темпами будет рушиться.

Только Кавалерову на это наплевать. На-пле-вать! Сейчас ему нужно одно – как можно скорее в Москву.

Он успел-таки на электричку: заскочил в последний вагон. И даже местечко в уголке нашлось. Повезло – сидел рядом с такими же, каким выглядел сам, мужиками, кое-как одетыми, жестоко страдавшими со вчерашнего похмелья, которое за целый день не нашлось, чем поправить. Это было особенно на руку Кавалерову. Никто не обращал внимания на несоответствие затрапезной курточки, валенок и замасленной шапчонки – чисто выбритому лицу и цепкому, напряженному взгляду.

Да ну! Кто, и что, и когда замечал в нем такого особенного? Обычный бродяжка – не то бомж, не то бичара. Вот с сучонком они год живут под одной крышей, уж, казалось бы, можно было глаза разуть, так нет: гоняется за призраками, а около себя ни черта не видит!

Впрочем, Кавалерову это только на руку – погоня сучонка за призраками. Ведь именно так он нашел Хингана! Обскакал старого пса, ничего не скажешь. Хотя чужими руками жар загребать – тоже хорошее дело. Если у сучонка все пройдет как надо, Кавалеров уже к ночи получит Хингана в свое полное распоряжение. Однако такой глупости, как в прошлый раз, не спорет! Скорее всего, нынче же ночью Хинган ощутит такое отвращение к жизни, что задавится на собственных колготках… удобнейшая вещь! Надо думать, тогда сучонок успокоится. И вот тут-то и придет час Кавалерова нанести еще один удар…

Да, кстати, об ударах. И заодно о том начальнике лагеря. Прячась накануне побудки за дверью барака с дубинкой в руках, он, конечно, выцеливал ею макушку зека, однако отнюдь не того, кто выскочит первым. Под удар попадал последний, самый нерасторопный.

Дубинка падала на череп. Череп лопался, как яйцо. Зек падал, обливаясь кровью. Труп уносили. Прочие зеки замывали крылечко и могли спокойно дышать свежим лагерным воздухом до следующего утра.

Для мертвого все кончалось. А живые… живые, наверное, в глубине души завидовали ему. Ведь можно представить, что творилось в бараках по утрам! Как перли они в двери, вылупив глаза, полуодетые, забыв обо всем, кроме единственного желания – жить, вот сейчас, в эту минуту – еще жить…

Отрезвление, усталость приходили потом, но побудка… Тут даже Калигула обзавидовался бы. Уж они-то все, зеки, живые и мертвые, каждое светлое утречко чувствовали, что умирают… Да, умел человек развлекаться! Умора, сущая умора!

Кавалеров отвернулся от окна, с трудом расцепил сведенные судорогой челюсти.

В том самом лагере и погиб отец… Когда видел его в Долине Смерти, вроде бы не было на голове Кавалерова-старшего кровавой раны. Возможно, умер иначе: нарвался на пулю пьяного охранника, или загнулся с голодухи, или заживо сгнил от цинги. Однако и он каждое утро чувствовал, что умирает…

Теперь то же самое чувствует и сучонок, и вся его семейка.

Беда только в том, что уж больно швыдкий этот ублюдок. Бегает быстро! Каждый раз успевает проскочить мимо занесенной дубинки, и она падает на чью-то другую голову.

Вот и нынче упадет…

Поезд стал – Москва. Кавалеров зашаркал к выходу, теснясь и толкаясь с толпой пассажиров. С наслаждением глотнул особенно свежего после вагонной духоты морозного воздуха, но недолго длилось блаженство: два каких-то недоростка рядом торопливо затянулись дрянными сигаретами. Пацанов бранили, отмахиваясь от дыма и кашляя. Но тем хоть бы хны: один безостановочно, как заведенный, ругался матом, другой затянул блатную песню.

Кавалеров прислушался и ухмыльнулся презрительно. Новодел! Вот же тема, любимая народом, а? Но что удивительного? В стране, считай, нет семьи, в которой бы кто-то не сидел – долго ли, коротко, – поэтому неосознанное сочувствие к приметам блатного мира в русской крови. От сумы да от тюрьмы… Кто баланды не едал, тот жизни не видал… Хотя, с другой стороны, нет, считай, и семьи, которую не проредила бы война. Однако про войну они не поют, эти отморозки, а вот про Мурку дорогую…

Кавалеров спустился в подвал Киевского вокзала, прошел к автоматическим камерам, нашел нужный номер, набрал код. С наслаждением вдохнул запах хорошей туалетной воды, долетевший из кабинки. Туалетной, мать твою так, воды! Раньше было простое хорошее слово – одеколон. «Тройной», к примеру, или «Шипр», или там «Красная Москва». А теперь – туалетная вода! Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! Туалеты ею моют, сортиры, что ли?

Кавалеров неторопливо переоделся: рубашка, брюки, свитер. Дубленочка… Ботинки надевал с особым наслаждением. А куда спешить? На него никто не обращал внимания. Никто! Никому вообще не было до него дела!

Вот так-то. Держаться в гуще народа – и никакая собака не встанет на твой след, потому что след этот будет надежно затоптан тысячью ног.

Прошел к стоянке такси. Сел в машину, назвал адрес. С удовольствием закурил.

Водитель неприязненно зыркнул в зеркальце. А, понятно. Не курит, страдалец. Ну что ж, терпи, служба у тебя такая.

Кавалеров чуть приспустил окошечко. При взгляде на летевший навстречу Новый Арбат невесть почему пришла в голову еще одна байка про Калигулу, не далее как вчера вычитанная, – на даче у сучонка, между прочим! – в книжке «Жизнь двенадцати цезарей».

Какой-то сенатор уехал в свое поместье для поправки здоровья, но долго не возвращался. Калигула послал к нему наемного убийцу, заявив, что если не помогает чемерица, то необходимо кровопускание.

Кавалеров дернул в усмешке краешек губ. Необходимо кровопускание… Похоже, что так!

* * *

Германа никто не встретил. Собственно, и не должны были: он не сообщал о своем приезде. И не только потому, что сам не знал, когда прилетит и прилетит ли вообще. Просто мама в последнем разговоре, когда Герман заикнулся о возвращении, держалась до того странно, что он едва не обиделся. Отделывалась сдержанными репликами: все у всех в порядке, у отца некоторые проблемы на работе из-за финансирования, поэтому его сейчас нет дома, Лада в Москве, уж не знаю, почему ты до нее не можешь дозвониться…

– Кто умер-то? – спросил Герман.

– Что?.. – после паузы слабо выдохнула мать.

– Ну, в Дрюково. Соседка говорила, вы на похороны чьи-то ездили?

– Ни в какое Дрюково мы не ездили, – отрезала мама и, торопливо простившись, положила трубку.

Потом он узнал, что это были ее единственные правдивые слова…

Тогда Герман хмуро смотрел на трубку, потом заставил себя пожать плечами. Похоже, мама просто боится его возвращения. Боится возобновления всех тех разговоров, и ссор, и выяснений отношений Германа с отцом, сестрой и зятем, которыми была омрачена вся прошлая жизнь.

Смешно! Это сто лет назад было, с тех пор он стал другим человеком и научился вот так с философским подтекстом пожимать плечами. У каждого своя жизнь, и никто не имеет права заступать чужого пути. Эту истину он прочно усвоил, прежде чем решил вернуться. Взрыв странствий кончился! Его жизнь связана с Россией, он хочет видеть рядом с собой родных людей и ради этого многим готов поступиться, многое в себе переломить.

Однако главным чувством, которое осело в душе после разговора с матерью, был страх. Сначала смутный, почти неосознанный, затем страх становился все сильнее.

Герман привык усмирять нежелательные эмоции, разлагая их на составные и с каждой справляясь по отдельности. Этот концентрированный страх состоял из трех разных: боязни возобновления старых обид при встрече с родными; боязни дороги – лететь предстояло долго, с несколькими посадками и пересадками, а Герман с детства ненавидел самолеты; боязни женских козней. Намерение покинуть племя Герман держал в тайне от всех, кроме, понятно, Алесана, и не мог понять, каким образом о его отъезде стало известно всем и каждому. Алесан клялся всеми своими богами и даже крестился православной щепотью, что никому и словом не обмолвился. Однако хижина Германа теперь была с утра и до вечера набита женщинами, которые то уговаривали его не уезжать, цветисто, как это умеют только женщины цветных туарегов, повествуя о своих чувствах, то молча плакали, то приводили детей, прямо или косвенно стараясь обратить внимание на фамильное сходство, которого Герман, как ни тщился, не мог обнаружить. Самые умные желали ему доброго пути, счастья на родине и в знак искренности пожеланий приносили подарки. Вот этих-то подарков Герман и боялся больше всего! Потому что все они были наговоренные и могли преградить ему путь домой похлеще непроезжих дорог или посольских вывертов с паспортами. Никто из тех женщин никогда не летал самолетом, поэтому заговор на яму в дороге мог иметь самые неожиданные последствия, сработай он на высоте пятидесяти тысяч метров. Так что днем Герман принимал визитерш, а ночами снимал порчу с подарков. Как правило, это удавалось, но иногда их приходилось уносить в лес и прятать в замаскированной ловчей яме. Особенно жаль было слоновьей кожи, выделанной с поразительным тщанием. Это что-то вроде надувной игрушки – если объясняться привычными категориями. Наполненный воздухом, слон становился огромным и почти живым: мотал хоботом, хлопал ушами, кивал. Он, наверное, смог бы даже летать, если надувать его теплым воздухом или сжиженным гелием. Можно было представить, в какой восторг пришла бы от такого подарка Дашенька! Увы… это оставалось только представлять, потому что со слоном пришлось расстаться. Герман при поддержке Алесана бился над шкурой две ночи, но там была такая черная энергетика… Совершенно бессмысленно убеждать обиженную женщину, что далеко не все на свете управляется магией, а сердце мужчины – вообще в последнюю очередь. Герман даже пытаться не стал и избегал встреч с Суринаной, как только мог.

Наконец прощальные ритуалы закончились. Алесан проводил друга аж до Каира – у него были дела в русском посольстве, которому теперь, с отъездом Германа, надо было искать нового представителя у лесных туарегов, – и даже поучаствовал в продаже изумрудов. Конечно, у Германа на каждый камень был соответствующий сертификат, подтверждающий право собственности, так что никаких неприятных вопросов у ювелиров возникнуть не могло, однако присутствие величавого Абергама Сулайи ХV, появившегося в Каире пусть и не в боевой раскраске, но при знаках королевского отличия, действовало на менял магически. Так что Герман выручил за свои камни по меньшей мере втрое больше, чем намеревался. Теперь он был отвратительно богат и едва успел до отправления самолета оттащить сумки с деньгами в банк, не то, разумеется, возникли бы проблемы с ввозом такой баснословной валютной суммы в Россию. Себе он оставил только четыре изумруда: самых крупных, самых роскошных, не менее чем в три-четыре карата каждый, чистейшей, ровной окраски. Один предназначался маме, другой – Ладе, третий – Дашеньке ко дню совершеннолетия, однако предъявить подарок Герман намеревался тотчас по прибытии. Четвертый… четвертый не предназначался никому конкретно, однако Герман мог бы с собой не лукавить. Он хотел подарить камень женщине – той, которую встретит в России. С глазами светлыми, будто речная вода… Пора и жениться, в конце концов!

И вот позади тягостное прощание с Алесаном, мучительный перелет на чартерном самолете. Он в России! Однако расслабиться, вдохнув дым Отечества, Герману пока не удалось. Выгрузка багажа, таможня, транспортировка…

Герман прилетел в одиннадцать утра, однако с таможенными делами покончил только в четыре. Совершенно одуревший, вышел на площадь перед Внуковским аэропортом и понял, что органически не способен больше думать о багаже. Ничего с ним не сделается, полежит в камере хранения или на каком-нибудь складе. Два чемодана и сумка с первоочередными подарками сестре и племяннице – вот все, что ему сейчас нужно. Приняв это решение, Герман почувствовал себя значительно лучше и пошел покупать машину.

Становление нового русского капитализма совершалось в его отсутствие. И хоть за эти семь лет на смену краткому периоду цветения уже успел прийти бурный период загнивания, Герман намеревался успеть совершить свою покупку. Он уже давно приметил яркий щит «Автомобили – сразу!» на площади. А на огромном телеэкране, где сменяли друг дружку рекламные ролики, до одури нагляделся на чашечку кофе, около которой лежала дымящаяся сигарета, а рядом был небрежно брошен ключ зажигания. То есть, не успеете вы допить свой кофе и выкурить сигарету, как получите ключи от новой машины! Строго говоря, Герман успел выпить две изрядные кружки растворимого «Нескафе Голд», но все равно скорость совершения сделки его удивила. Ровно через сорок минут от аэропорта отъехал новехонький белый джип – собственность Германа Налетова.

Страсть к белым джипам и белым слонам он перенял от его королевского величества, своего дружка, однако асфальтированное покрытие показалось неудобным и слишком твердым по сравнению со всегда мягкими «проселками» джунглей. Или шины были чересчур накачены? Словом, Герман чувствовал себя за рулем не очень уверенно. К счастью, путь предстоял уже недолгий. Какие-то четверть часа – и слева мелькнул храм божий (Герман, помнивший его чуть ли не развалиной, ахнул при виде великолепной реставрации), потом с обеих сторон шоссе потянулись домики и домищи Внукова; он свернул вправо, мимо замерзшего озера, и еще через две-три минуты впереди блеснула оцинкованным железом крыша двухэтажного терема, который в семье Налетовых назывался просто – «дедова дача».

Дедушке Налетову во времена оны подарил эту дачу какой-то большой энкавэдэшный начальник за то, что молодой доктор разгадал тайну смерти начальниковой жены. Случилось это в Горьком, однако, когда начальника перевели в Москву, он потянул за собою полюбившегося врача и здесь одарил его по-царски: родовым имением. Почему-то ни дед, ни бабушка ту дачу не любили, хотя место было красивейшее, а вокруг дома рос великолепный сад. При первой возможности старики вернулись в Горький. После их смерти дача отошла внукам, Герману и Ладе, потому что отец не хотел иметь ничего, что удерживало бы его в Москве: он на дух не выносил столицу. Близнецы время от времени навещали свою замечательную собственность, однако, когда Лада вышла замуж, дача опять оказалась востребована: у Кирилла в Москве не было квартиры, а жить с матерью он не хотел. Но и после ее похорон Смольниковы предпочитали поместье во Внукове двухкомнатной панельной «хрущебе». Для присмотра за домом и садом всегда можно было кого-то нанять. Сожительница теперешнего сторожа готовила и убирала. То есть, Герману не грозило отпирать пустой нетопленый дом и давиться на ужин холодными консервами.

Да это его не особо и волновало. Куда больше побаивался встречи с сестрой и зятем… Только предвкушение Дашенькиной радости при виде удивительных подарков успокаивало и тешило душу.

Однако волноваться или радоваться оказалось не с чего: на даче его встретил только сторож.

Он узнал приезжего сразу, хотя они никогда не виделись. Но все-таки Герман с Ладой были близнецы, да и на даче, конечно, имелось множество его фотографий. Сам же Герман знал сторожа только по телефонным переговорам и теперь с любопытством разглядывал невысокого седоватого мужика с хитроватой физиономией.

– Герман Петрович! – бормотал сторож Никита Семенович, кругами ходя вокруг гостя и с женской суетливостью всплескивая руками. – Герман Петрович! Как снег на голову… Покушать? Баньку? Хотя чего же я спрашиваю, голова-два уха? Сей же минут готово будет!

– А где все? – нетерпеливо спросил Герман. – В Москве, что ли?

– Кирилл – да, в Москве, – кивнул Никита. – А Лада – с родителями, в Нижнем.

Помнится, еще тогда Герману показались странными эти слова – «Лада с родителями». Сторож почему-то не упомянул про Дашеньку. Но мысль мелькнула и погасла, придавленная внезапно навалившейся усталостью. Вот же невезуха! Но сам виноват. Зачем свалился без предупреждения? Не дозвонился, так хоть телеграмму отбил бы о возвращении блудного брата. Теперь вот езжай к Кириллу или прямиком в Нижний, а ведь так хотелось поесть и отдохнуть!

И тут Герман понял, что сам усложняет себе жизнь. С каких щей он должен мчаться с визитом к Кириллу в Москву? И где, на каких скрижалях обозначено, что в Нижний надо отбыть именно сегодня, а не завтра? Один день роли не играет, тем более если впереди маячит призрак баньки, а также бутылочки джина под жареную картошку и копченый окорок антилопы мболоку, мясо которой вкуснее всех на свете свинин и баранин…

– Готовь ужин, топи баньку, Семеныч! – хлопнул в ладоши. – Выпьем со свиданьицем!

Тот слабо улыбнулся и торопливо ушел.

«Черт, какой-то он странный, – подумал Герман. – Заболел, что ли?»

Это его не столько огорчило, сколько раздосадовало. Не в том он был настроении, чтобы выслушивать чьи-то жалобы на жизнь, подробные описания хворей. Это же просто клиника какая-то: стоит в компании оказаться врачу, как непременно кто-нибудь начинает просить медицинского совета. Причем подробнейшим образом живописуя все симптомы своей болезни!

Однако обошлось. Никита Семенович молчком истопил баньку, но сам туда не пошел. Зато когда Герман выполз на свет Божий, на столе уже пыхтела огромная сковорода с жарехой, причем джин с копченым мясом потерялись среди множества настоек и домашних солений. Из вежливости Никита Семенович поначалу взялся за джин, ну а Герман вплотную занялся кедровочкой.

Налито было по нормальному русскому граненому стопарю, пить – за себя, любимого, за свое долгожданное возвращение! – пришлось до дна. Да, это вам не интеллигентный «Бифитер»! Аппетит вспыхнул, как сверхновая звезда, и Герман накинулся на еду, ну а Никита Семенович знай следил, чтобы его рюмка не пустовала, но и не стояла наполненной слишком долго.

Умяв нечеловеческое количество одуренно вкусной еды, Герман вдруг сообразил, что работает челюстями практически в полной тишине и покое. Оно, конечно, когда я ем, я глух и нем, но не до такой же степени. Никита Семенович не только не жаловался на хвори, но вообще помалкивал, только провозглашал сакраментальное: «Н-ну!» – прежде чем сдвинуть рюмки. Тамадой вынужденно оказался Герман, провозглашавший тосты за мать, отца, Ладу, самого Никиту Семеновича… Да что же это со сторожем?

И вдруг Герман понял, что именно. На хозяйстве сторож в одиночестве! А где же его подруга жизни? Неужели прошла любовь? На мужике просто лица нет, и пирушка ему скорее не в радость, а в тягость. Да не померла ли эта самая Тамара Константиновна (вроде бы именно так ее звали)? Похоже, гнетет сторожа сильная боль, но как бы это дело похитрее выяснить?..

Почему похитрее? Надо прямо спросить, вот и все.

Он спросил – и был поражен ответом. Никиту Семеновича так и перекосило отвращением.

– Шалава! – буркнул он, утирая рот рукой.

Герману бросилась в глаза татуировка: восьмиугольный черный перстень с белым ободком. «Сидел, что ли? Или просто шалости молодости?»

– Про таких говорят: до старости память девичья. Уснула с одним, проснулась с другим, а как зовут, ни того ни другого не помнит.

Горечь своих слов Никита Семенович заел изрядным ломтем нежной, сладковатой мболоку. А у Германа отлегло от сердца. Он с улыбкой поднял рюмку, дождался, пока Никита Семенович сделал то же, и провозгласил:

– А теперь – за Дашеньку! За мою единственную и ненаглядную, хоть ни разу еще не виденную племяшку, которую я люблю всем сердцем!

Это уже выпитое язык развязало, потому и получилось столь витиевато. А что, разве не правда? Как-то впервые Герман понял: если бы хоть одна из тех чернокожих красавиц привела к нему не гипотетического сына, а дочечку… может, он так и не уехал бы из Африки! Смутясь, потянулся к сторожу – чокнуться за Дашеньку, да позвончей! – но тот медленно отвел свою руку и глаза отвел, а потом вылил водку в рот, и Герман услышал перестук его зубов по краю стопки.

Ну, не хочет чокаться – и не надо. Герман ахнул стопарь залпом, да крепчайшая настойка, зараза, пошла не в то горло. Умелым сокращением мышц Герман вернул ее на место – только покашлял немножко. В задумчивости повертел вилкой над грибами и капустой, выбирая, куда ткнуть, и вдруг его лица точно бы порыв студеного ветра коснулся.

Страшно стало чего-то, да так, что рука затряслась, упала на стол, будто чужая. Посмотрел в глаза Никите Семеновичу, но не увидел их, расплывшихся слезами.

Тот плакал не так, как плачут мужчины – медленно, тяжело, скупо. Слезы обильно лились по морщинистым щекам, словно прорвались, наконец, на волю. Наверное, сторож их и впрямь долго сдерживал, копил – да вот и кончились силы!

Герман сидел, оторопело глядя на Семеновича чуть ли не с разинутым ртом, не то чтобы ничего еще не понимая, а просто не желая понять. Что-то протестующе бунтовало в душе: эти слезы, эта боль, стиснувшая сердце, это молчание, повисшее в кухне и таившее в себе какие-то страшные открытия, – все это никак не вязалось с тем настроением радостного, полудетского предвкушения счастья, в котором он пребывал уже несколько месяцев, с тех пор, как решил вернуться домой и смог, наконец, осуществить свое решение.

«Не надо, не хочу ничего знать, это несправедливо!» – чуть не вскричал он тонким голоском обиженного мальчика, но вместо этого выдохнул, сам себя не слыша:

– Что с Дашенькой?!

Никита Семенович перекрестился; давясь слезами, неловко прикрыл рукой свое искаженное мукой лицо.

Герман зажмурился, чувствуя, как холод, оледенивший лицо, завладевает всем телом. Кровь стучала в висках, и за этим стуком неясно различались какие-то чужие голоса, перебивавшие друг друга:

– Вечный покой!

– Царство небесное!

– Вечная память!

– Земля пухом!..

Герман зажал уши руками, вскочил, глядя по сторонам, но ничего не видя: все вокруг застилала кровавая мгла.

Не горе ощущал он в эту первую минуту, не печаль, выбивающую слезы, – лютую ярость.

Врачи!..

Врачи, мать вашу! Целое семейство врачей, да не простых – потомственных! Сейчас Герман как-то забыл, что врачами в семье были, собственно, только отец да он, у матери и сестры – другие профессии. С детства он привык ощущать себя частью некой могучей исцеляющей силы и внезапно, словно впервые, столкнулся лицом к лицу с ее полнейшим бессилием. Разумеется, сталкивался и раньше, однако это никогда не было так… навылет!

Это все потому, что Лада с дочерью жили в Москве, в ненавистной Москве, где никому ни до кого нет дела! Если бы Дашенька заболела в Нижнем, ее дед смешал бы небо с землею, но вытащил бы внучку! А здесь Лада, эта высокомерная, самоуверенная дура, конечно, таила болезнь дочери до последнего, пока не стало поздно, – только бы не огорчить родителей. Вот и… страшно даже подумать, что с ними происходит теперь!

И все они, сговорившись, таили происшедшее от него. До Германа вдруг, с внезапностью удара, дошло, что те «похороны или поминки в Дрюково», о которых говорила по телефону соседка, на самом деле были похоронами Дашеньки… которые скрыли от него, как скрыли и ее болезнь.

Почему, ну почему, о господи?! Ведь он не раз писал отцу о том, сколько узнал в Африке, чему научился! Или старший Налетов оказался просто не способен поверить в знания сына, в его новые, ни на что привычное не похожие умения? И позволил девчонке умереть, а ведь Герман, наверное, сумел бы…

Их всех могло оправдать только одно: Дашенька умерла внезапно, никто ничего не успел бы предпринять для ее спасения, разве что Господь Бог, да ведь у него столько забот! Разве уследишь за каждой умирающей девчоночкой… Но вся штука в том, что Дашенька была не каждой, она была единственной радостью на свете. Ради нее Герман даже смог забыть ядовитую ненависть к Кириллу, который…

В него словно выстрелило догадкой. Кирилл! В нем, как всегда, корень всех бед. Кирилл… это он, конечно, гнул свой московский форс, не позволяя Ладе обратиться за помощью к семье. Это все из-за него…

– Кирилл! – крикнул, изо всех сил ударяя кулаком в стену. Разноцветные искры боли вспыхнули перед глазами, но разве это боль? По сравнению с тем, что раздирает сердце… – Кирилл! Тварь подзаборная! Ох, гадина! То-то сидишь в Москве, отсиживаешься, не поехал в Нижний! Боишься, боишься?.. Будь ты проклят, будь ты… Это ты, это все из-за тебя!

Он и сам не знал, что выкрикивал в пароксизме горя. Алкоголь так обострил переживания, что еще диво, как это Герман не забился в истерическом припадке. Не видел ничего, не слышал, и много, должно быть, прошло времени, прежде чем из красной пелены выплыло чье-то лицо, искаженное гримасой отчаяния.

Герман замахнулся было заехать по уху, но что-то знакомое проглянуло в пляшущих чертах, услышалось в хриплом голосе, который назойливо жужжал:

– При чем тут Кирилл? Да он сам едва не умер с горя… Никого нельзя винить, кроме тех гадов гадских… Каждый из нас свою кровь по капле отдал бы, чтобы ее оживить, но поздно, поздно было! Когда ее нашли, она уже мертвенькая была… давно уже…

Герман оперся на стол, невероятным усилием собирая перед глазами расползшееся пространство.

– Нашли? – прохрипел. – Как это?

Никита Семенович беззвучно пошевелил губами, в отчаянии глядя на Германа.

– Как это – нашли? – повторил. – Как она умерла?

Подавился последним словом. Думал, это самое страшное, что довелось произнести в жизни!

Ничуть не бывало. Самым страшным оказалось то, что довелось услышать в ответ:

– Убили девоньку. Изна… изнасильничали и убили.

* * *

Да, это был еще тот вечерок…

Альбина никак не могла очухаться – до такой степени никак, что уже и водитель начал дергаться, с ненавистью оглядываясь на заднее сиденье, где она причитала и всхлипывала, и кончилось все это тем, что такси только чудом не поцеловалось со встречным «Мицубиси». От страха водитель вспотел так, что в кабине стало вовсе нечем дышать. И, видимо, идея расстаться возникла разом и у таксиста, и у Валерии, потому что, когда автомобиль резко приткнулся к тротуару, она уже невозмутимо протягивала шоферу деньги.

По счастью, рядом оказалось совсем пустое маленькое кафе, и молодые женщины еще долго сидели там, попивая чай с лимоном и поедая горячие бутерброды с сыром и луком в таком количестве, которое их и пугало, и смешило. Но не зря кто-то умный сказал, будто углеводы – лучшее успокоительное, а их было принято более чем достаточно. Наконец даже Альбина успокоилась настолько, что смогла описать события этого вечера вполне связно.

– Да уж, – сочувственно кивнула Валерия, – неудивительно, что ты лишилась рассудка. Хотела бы я знать, кто его не лишился бы! Однако, увы, эта линия нашего расследования снова зашла в тупик. Всего-то и радости, что узнали: этого бабского мужика зовут Хинган… Ну что ж, новая работенка для Севочки, а если он не согласится, то золотоволосый хакер, уверена, не прочь будет заработать прибавку к стипендии. Кстати, ты, случайно, не запомнила номер или марку машины того доктора? – с надеждой глянула она на Альбину, однако та уныло покачала головой:

– Я в них ничего не понимаю. И он же говорил, это машина сестры, а не его…

– Ну, бог с ними со всеми! – великодушно махнула рукой Валерия. – Теперь слушай, что скажу. Аркадий-то, этот ваш Бузмакин, оказался мальчик что надо: милый, покладистый… хе– хе!.. и словоохотливый. Адресочек Катюшкин запросто вынул из штанов вместе со своим…

Она осеклась, заметив выражение Альбининого лица. Откинулась на спинку, закурила, усмехнулась.

– Сама не пойму, почему мне доставляет такое удовольствие тебя эпатировать. Это просто садизм какой-то.

– Эпа… что? – неуверенно переспросила Альбина.

– Ты где училась, барышня? – осведомилась Валерия. – Или на филфаке таких слов не проходят? Эпатировать, если совсем просто, – в краску вгонять.

– А что, вогнала? – Альбина прижала стылые пальцы к горячей щеке.

– Ого! – покивала Валерия. – Ты, что ли, и впрямь решила, будто мне с этим гомиком потрахаться невтерпеж стало? Бр-р! – Она так передернулась, что чашка заплясала на блюдце. – Но помнишь, что я говорила о нетрадиционных методах расследования? Вот и пример. Аркаша так жаждал от меня отделаться, что слова сыпались из него, как горох из дырявого пакета!

– Я и не предполагала, что он такой ерундой отягощает свою память, – удивилась Альбина. – Это же надо – помнить адреса манекенов!

– Не отягощал и не помнил. Все было записано в блокноте. На случай, если девицы вдруг слиняют, прихватив что-нибудь из витринного имущества.

– Ф-фу! – с выражением брезгливости сказала Альбина.

– Фу-фу, – охотно согласилась Валерия. – Однако нужное «фу» и полезное. Благодаря этому «фу» мы теперь можем отправляться в Измайлово, искать там переулок Капитанский, дом 4а, квартиру 6 и глаза в глаза спросить твою подружку, зачем она тебя подставила. И, главное, кому!

– Ага, так она тебе и скажет, – буркнула Альбина, вновь впадая в уныние и размышляя об очередной порции углеводов. – Если уж в милиции не сказала…

– А мне скажет, – непреклонно мотнула кудрями Валерия.

– Что, ты ее тоже за всякие места хватать будешь? – не удержалась Альбина от попытки поехидничать. Ответом ей было возмущенное фырканье:

– Разве ты еще не заметила, что у меня совершенно нормальная ориентация? Я даже розового ничего не ношу – чтоб не думалось. И не переживай: про Катюшку у меня других приемчиков припасено, да столько, что со счета собьешься!

– С удовольствием погляжу.

– Поглядишь, не переживай уж, поглядишь!

Увы, не удалось.

Начать с того, что среди бесчисленных и практически одинаковых «сталинок» Измайлова этот Капитанский переулок они искали невообразимо долго. Одно за другим гасли окна. Все-таки шел уже одиннадцатый час, люди ложились спать. Фонари, как водится, почти не горели, и Валерия с Альбиной ноги сбили, мотаясь от дома к дому и всматриваясь в неразличимые таблички. И вдруг будто в другой город прорвались. Среди многоэтажек протянулась короткая изломанная линия деревянных двухэтажных бараков с палисадниками, заваленными снегом, в которых сухо шелестели под ветром плети прошлогоднего хмеля. Что другой город! Мир другой, время иное!..

Здесь не светило вообще ни одного фонаря и пусто было, как на кладбище.

– Эй, не скажете, где дом 4а? – крикнула Валерия какой-то смутно различимой фигуре, которая моталась по тротуару, метя сугробы полами. Не ответив, фигура ввинтилась в подворотню и исчезла.

– О дьявол, пьян, как фортепьян! – ругнулась Валерия. – Да здесь только по пьянке и можно разобраться!

Примерно через четверть часа они нашли-таки дом 4, однако 4а почему-то оказался не только на противоположной стороне, но и на другом конце проулка.

– Там уже спят, наверное, – прошептала Альбина, глядя на слабое голубоватое свечение между шторками второго этажа.

– Ничего не спят, а очень даже телевизор смотрят, – подбодрила Валерия. – Не дрейфь, прорвемся!

– Кто там? – спросил певучий женский голос из-за двери с огромной цифрой 6, намалеванной на ободранной клеенке.

– Нам бы Катерину, – с чарующими нотками отозвалась Валерия. – Скажите, нас Бузмакин послал.

– Нет, не скажу, – вздохнула женщина за дверью.

– Почему?! – озадачилась Валерия.

– Нету Катерины. Ушла где-то минут двадцать назад, но обещала скоренько вернуться. Так что можете ее подождать.

– Что, прямо здесь? – с ужасом воскликнула Валерия, озирая тесную площадку, уставленную сундуками, ящиками и воняющую кошками и гнилым луком.

За дверью громко вздохнули, потом защелкали замки.

– Заходите уж, – недовольно сказала маленькая полная женщина в нелепом тренировочном костюме, валенках и толстой мохнатой шали. – Не раздевайтесь – у нас студено. Трубу прорвало, топят еле-еле. Конечно, ежели мороз, обязательно должно чего-нибудь прорвать…

– А вы Марина Алексеевна? – с улыбкой перебила Валерия, боком протискиваясь в загроможденную шкафами прихожую. – У вас Катя комнату снимает, да?

– Да, проходите вон туда, – улыбнулась и Марина Алексеевна. – Раз вы из магазина, Катя, наверное, не будет сердиться, что я вас пригласила. А то неделю или дней десять назад к ней из милиции приходили, так она ужасно ругалась, что я их на порог пустила, даже съехать собралась…

Милиция? Альбина нетерпеливо вздохнула. Это интересно!

– Но, вижу, съезжать она все-таки раздумала, – кивнула Валерия, одобрительно оглядывая чистую и довольно уютную комнатку. – Ох, какая прелесть!

Да, для тех, кто ценит советское ретро начала пятидесятых, это была не комната, а райский уголок: плюшевые шторы, вязаная крючком скатерть на круглом столе, массивный гардероб с цветными стеклами, гобелен с быстроногими оленями над железной кроватью с шишечками… Модница Катюшка совершенно не вписывалась в этот замшелый интерьер.

– Да, из такой симпатичной комнатки и впрямь неохота уходить! – лживо улыбаясь, Валерия осторожно уселась на венский стул и выпрямилась, стараясь лишний раз не качнуться.

Альбина последовала ее примеру, но тотчас поняла, что отдохнуть вряд ли удастся: сидеть приходилось в основном на собственных ногах.

– Да и дешево я беру, просто даром! – подхватила Марина Алексеевна. – По Катюшкиным деньгам самый раз.

– Ну, вроде бы у нас в универмаге очень неплохо платят, – весьма натурально обиделась Валерия.

– Неплохо, неплохо, – закивала хозяйка. – Однако это для серьезного человека, а для такой свиристелицы, как наша Катюшка, все будет мало.

– Ну, молодая, легкомысленная – понять можно, – снисходительно улыбнулась Валерия.

– Можно?! – возмущенно всплеснула руками хозяйка. – Да, к примеру, тратила бы она все на тряпки свои – это да, это понятно. Но когда девчонка мантулит день-деньской, а вечерами колготки зашивает, чтобы новые не покупать, а побольше деньжат отдать этому своему проклятущему Дениске, – это как, тоже нормально?

«Бог ты мой! Катюшка носит штопаные колготки!»

Это потрясающее открытие на какое-то время вышибло из головы Альбины все прочие мысли, особенно когда вспомнился каракулевый свингер. Она бросила изумленный взгляд на Валерию, и вдруг до нее дошло, отчего та мгновенно притихла, словно затаилась, отчего заблестели ее глаза и напряглись губы.

«Отдавать все деньги своему проклятущему Дениске!» – так сказала квартирная хозяйка. А в этой истории один только Дениска – Денис Данилович Акулов, родом из Казани, называвший себя Наилем. И сказать «своему Дениске» все равно, что сказать «своему Наилю»… Так, значит, Валерия права, и Катюшка должна знать о событиях того страшного вечера куда больше, чем казалось Альбине!

– Денис – симпатичный парень, – с дразнящей улыбкой молвила Валерия, обводя округлым движением стены, сплошь увешанные фотографиями вышеназванного Дениса.

– Сим-па-тич-ный! – с сердцем передразнила Марина Алексеевна. – Все, что в нем симпатичного, это блядские глаза. И сам он блядун, каких мало. Дура Катюшка все надеялась, что он женится на ней, а я ей что говорила: таким жены нужны, только чтобы передачи носить.

– Куда? – наивно хлопнула ресницами Валерия. – В больницу, что ли? Не знаю, он как-то не произвел на меня впечатления больного…

– В больницу! – уничтожающе блеснув глазами, перебила Марина Алексеевна. – В какую, к свиньям, больницу?! В тюрьму передачи, в этот… шизо или сизо, уж и не знаю, как оно зовется!

Альбина, забывшись, откинулась на спинку, и стул угрожающе заскрипел. Она торопливо выпрямилась; расстегнула крючки шубки: что-то жарковато вдруг стало! Прямо даже странно: эта тетка тут словно бы сидела в засаде, готовая выпалить в них мощным залпом информации. Странно, что милиции не удалось выбить из нее никаких сведений. Ведь в таком случае все давным-давно встало бы на свои места: и насчет отношений Катюшки с Наилем, и насчет «кровавых замыслов» Альбины. А может быть, хозяйку спросить просто не удосужились? Или она была не в настроении откровенничать? Буркнула, к примеру: «Знать ничего не знаю, ведать не ведаю!» – и закрыла рот на замок. А сейчас, значит, оказалась в настроении? Почему, интересно знать?

Альбина внимательнее пригляделась к хозяйке. Она чем-то возбуждена. Что-то ее вывело из себя… и дело не в лисьих хитростях Валерии: неожиданные гостьи появились как раз вовремя, чтобы выслушать то, что и так распирает Марину Алексеевну, так и рвется с языка!

Валерия, похоже, устала балансировать на шатком стуле: поднялась и отправилась вдоль стен, разглядывая фотографии.

– С ума сойти! Всюду наш герой! Альбина, ты глянь. Марина Алексеевна совершенно права: Катюшка от него совершенно голову потеряла!

Да уж… На каждом снимке мелькала эта парочка: Катюшка и Наиль, в смысле Денис. Они стояли рядом или сидели, они обнимались или целовались, они мчались на мотоцикле, валялись на пляже, выпивали в компании… Альбина только головой покачала: интересно, куда смотрел тот опер, когда навещал Катюшку? Неужели он не обратил внимания на эти фотки, с каждой из которых скалит зубы Наиль, столь подробно описанный Альбиной? Хотя, строго говоря… Этот парень с фотографий напоминает убийцу весьма отдаленно. Оказывается, без типичной шапки и типичной куртки он выглядит как вполне нормальный, симпатичный человек, и даже восточные черты его лица почти не обращают на себя внимания. Вполне русский парень, светловолосый такой. Правда, глаза темные, ну и что? У самой Катюшки тоже темные глаза, так это ведь не значит, что ее звать какой-нибудь Наилёй!

– О, вот этого дядьку я знаю, – оживилась Валерия, бесцеремонно откалывая со стены фото, на котором Денис, сидящий за рулем приснопамятного «Форда», был запечатлен в компании Катюшки в большой белой шапке и мужчины лет тридцати пяти в длинном черном пальто. – Это… тьфу ты, забыла! У него еще такое прозвище смешное: то ли Переворот, то ли Кувырок… ну, какое-то такое иностранное словечко.

Если Валерия и Альбина ожидали, что хозяйка поймается на удочку и ляпнет: «Вольт!», они ошиблись.

– Никакой он не Кувырок! – обиделась Марина Алексеевна. – Это очень приличный человек, Кирилл Игоревич Смольников, Денис у него в прошлом году шофером работал. У него как раз тогда дочечка умерла… Дениска хоронить помогал, все, помню, возил его на кладбище. После этого случая Кирилл Игоревич сам не свой стал, все дела забросил. Фирма его, можно сказать, развалилась, Дениска тоже ушел. Но ему как-то не удавалось ни на одну работу толком устроиться, жил, считай, на Катюшкин счет, тунеядец поганый.

– А по-моему, зря вы так, – зевнула Валерия, прикрывшись снимком, а потом рука ее совершенно естественно скользнула в карман… и вынырнула оттуда уже пустая. – В конце концов, он у нее первый или последний, что ли? Таких Денисок еще будет-перебудет! Мужчины для женщины – только вехи на дороге жизненного опыта, этапы, так сказать, большого пути!

– Ну, может, вы и правы, – неохотно согласилась Марина Алексеевна. – Может, и она так же думать станет. Особенно теперь…

Лицо ее омрачилось, и в этот миг совершенно так же омрачилось лицо Валерии, как если бы оно было ничем иным, как зеркалом, которое трепетно воспроизводило все нюансы изменений облика собеседницы.

– Да уж, особенно теперь, – вздохнула Валерия. – Катюшки уже третий день нет на работе. Переживает, конечно…

– Переживает, дура! Нет, это какой же дурой надо быть, чтобы за таким барахлом переживать! – всплеснула руками Марина Алексеевна. – Я ей сто раз говорила: «Ну куда, куда эта собачья радость денется? Небось напился в дрезину, лежит где-нибудь, головушка с похмелья растрескивается…»

Она собрала лицо в складки, очень живописно изображая, как мается с похмелья Денис, и пропустила молниеносный обмен недоумевающими взглядами между Валерией и Альбиной.

Интересно получается! То есть, всезнающая Марина Алексеевна не имеет представления о том, что случилось с Денисом Акуловым? И, судя по всему, об этом не подозревает и сама Катюшка. Он просто пропал куда-то… пропал! В один прекрасный день ушел – и не вернулся…

Катюшка беспокоится. А не потому ли она так беспокоится, что сердце беду чует? Или совершенно определенно знает, что Денису предстояло опасное предприятие? Секундочку… у Альбины даже дыхание перехватило от внезапной догадки. Секундочку! Денис был убит на квартире, которую сдавал Гаврилов. Он, как и Валерия с Альбиной, решил проверить, не может ли там прятаться загадочный Хинган, и, очевидно, наткнулся и на него, и на пулю. В это время Гаврилов терпеливо сидел у себя дома и ждал какую-то звонкоголосую дамочку, назначившую ему встречу. А не сама ли Катюшка по указке Дениса звонила, чтобы задержать простодушного Гаврилова дома и обеспечить своему опасному любовнику свободу действий? Но она до сих пор не знает, чем все это закончилось, и недоумевает по поводу исчезновения Дениса и переживает…

По азартному блеску глаз Валерии Альбина поняла, что подруга думает о том же. Да, похоже, дело обстоит именно так. Бедная Катюшка, какое же горе ее ждет! Альбина жалостливо свела брови, но тут же вспомнила: Катюшка-то ее не пожалела! И даже если бы Наиль прикончил ее тем вечером, не больно-то сокрушалась бы. Вот и бывшую подружку жалеть нечего. Птице такого полета, как Денис, непременно быть подбитой: не раньше, так позже. И Катюшка должна была предполагать, что ее ждет, когда связалась с таким подонком.

– Мы вам, наверное, жутко надоели, – отвлек ее от размышлений голос Валерии. – Что же это Катюшка не идет да не идет! Может быть, она к этому своему Денису поехала, как вы думаете?

– К Денису? – усмехнулась квартирная хозяйка. – Да знай она его адрес, уже двадцать раз туда съездила бы. Вот сегодня день у телефона просидела, ожидая, что он позвонит, у меня все нервы вымотались, на нее глядя… Не беспокойтесь: вот-вот вернется. В конце концов, выскочила она в чем была, ноги без чулок в сапоги сунула да на халат шубейку набросила.

– Куда выскочила-то? – вскинула брови Валерия.

– Да к этому дядьке. Небось решила, он ей что-то про Дениску скажет, то-то разлетелась! Он минут за пятнадцать-двадцать до вашего прихода заявился, пошептался о чем-то с Катюшкой (она ему и открывала, я его даже не видела), она и говорит: «Я сейчас на два слова выйду!»

– Ну, за это время можно было не два слова, а несколько речей произнести, – рассеянно проговорила Валерия, в последний раз обегая комнату взглядом, и вдруг нахмурилась: – Погодите-ка. Если она выскочила «на два слова», мы на нее должны были в подъезде наткнуться, верно, Альбина? Однако никого не заметили. И машины около дома не видно было. Куда же Катюшка отправилась в такую стужу, на ночь глядя, без чулок и в халате?

– И правда, – озадачилась Марина Алексеевна. – С тех пор чуть не час прошел. Разве что они в другой подъезд пошли поговорить, хотя зачем бы?

– Может быть, – кивнула Валерия, устремляясь к выходу. – Конечно, конечно, там мы ее и найдем. Пошли, Альбина. До свиданья, Марина Алексеевна, спасибо за приют.

– Я Катюшке скажу, что вы приходили! – донеслось до девушек, и наверху захлопнулась дверь.

Валерия быстро застегивала дубленку. Она не спешила выйти из подъезда, а внимательно всматривалась в темные углы за ящиками и под лестницей.

– Ты чего ищешь? – нетерпеливо спросила Альбина, которую просто-таки выворачивало от спертого духа этого неприглядного человеческого жилья. – Думаешь, Катюшка сидит где-нибудь, от нас прячется?

– Или лежит, – буркнула Валерия, с силой ударяя в дверь подъезда и едва не падая с обледенелого крыльца. Ловко удержавшись на ногах, она побежала по дорожке к другому подъезду, а Альбина, то и дело оскальзываясь, за ней.

«Или лежит… Или лежит…» Эти небрежные слова Валерии роились в голове, словно пылинки в солнечном луче. Только эта пляска наводила ужас.

Вбежали в подъезд. Там, показалось, было еще темнее, чем в первом, и запах стоял еще тошнотворнее: где-то жарили лук на маргарине.

– Придержи дверь, – велела Валерия, прикрывая нос шарфом (и ее достало!). – А я посмотрю тут.

Альбина с силой оттянула дверь. Лунные блики слабо рассеивали дурно пахнущую темноту, поигрывая на грязном полу, посверкивая на поверхности какой-то темной лужицы. Валерия тоже обратила на нее внимание. Постояла, пригнувшись, потом шагнула в сторону и тихо выдохнула:

– О боже мой! – вглядываясь под лестницу.

В ту же минуту оказалась рядом с Альбиной и чуть не сшибла ее с крыльца:

– Пошли. Быстро! Да не стой ты столбом!

Она побежала к выходу из палисадника.

– Что там? Куда ты? – бестолково выкрикивала Альбина, едва поспевая следом.

Валерия остановилась, сжала руками голову:

– Да. Да, куда я? Надо позвонить, я где-то тут видела телефон… Нет, лучше подняться к Марине Алексеевне.

– Да что там такое? – выкрикнула Альбина, отшатываясь в сугроб, чтобы не столкнуться с мечущейся Валерией.

Та полуобернулась на бегу:

– Там… она.

– Катюшка? – прошелестела Альбина. – Живая?

– Ну что ты чушь несешь? Как она может быть жива, когда ей горло перерезали? – высоким, полным слез голосом выкрикнула Валерия и исчезла в подъезде.

Альбина замерла. Ноги пристыли к дорожке. Ночь наползала отовсюду: скалилась ухмылкой водителя-доктора, хрипела, как Хинган, хлюпала кровью из перерезанного Катюшкиного горла. Все качалось, заваливалось вокруг, будто Альбина в одну минуту сделалась пьяна, пьянее даже того мужика, который на их с Валерией глазах чуть не зарылся в сугроб, а потом исчез в подворотне…

И в этот момент с холодной, просто-таки патологический ясностью Альбина поняла: тот человек, перерезав Катюшке горло, потом прошел от них в двух шагах… Им встретился убийца.

* * *

Этого не может быть!

Страшные слова, произнесенные Никитой Семеновичем, не увязывались в сознании Германа с именем Дашеньки, с ее семью годами от роду, с этими светленькими кудряшками, которые он знал по фотографиям. Он гнал джип в Москву, а сам то и дело пытался что-то стереть с ветрового стекла. И «дворники» ходили туда-сюда, и ни дождя, ни снега на улице, а все-таки плыли, плыли по стеклу эти слова, от которых судороги сжимали сердце, плыли и расплывались в слезах.

Он все еще не верил, и чем больше отдалялся от Внукова, тем менее реальным казалось признание сторожа. Откуда ему знать правду, этому постороннему, чужому человеку? Этого просто не могло быть! О таких вещах иногда читаешь в газетах, и волосы на голове становятся дыбом, но невозможно представить, чтобы такое случилось в твоей семье, с твоей племянницей… ребенком, кто мог… такое?!

…Он лишь смутно помнил, как вырвался из-за стола, бросился вон из дому, вскочил в джип и погнал его в Москву. На обочине сознания маячило воспоминание о воротах, которые он чудом не проломил, о Никите Семеновиче, порскнувшем чуть ли не из-под колес… но все сейчас было неважно, кроме этой полузабытой дороги в Москву.

Он мчался к Кириллу. Уж если кто и знает правду, то один Кирилл. Он не станет врать, он скажет все как есть…

Герман забыл, что всегда ненавидел зятя, но сейчас только Кирилл мог исцелить страшную рану – или уж добить вовсе, чтоб не мучился.

Хмель отпустил Германа, и он постепенно начал вспоминать дорогу на Сухаревку, где была квартира Кирилла. В отчаяние приводило количество автомобилей, заполонивших московские улицы, а все эти авто были нахраписты, бесцеремонны, все лезли поперек пути, словно нарочно нарывались на аварию. Герман с наслаждением ударил бы хоть в один сверкающий наглый бок, но сдерживался из последних сил, потому что знал: дай себе волю – и неизвестно, когда доберется до Кирилла, может быть, не доберется вообще, и тогда вечно будет ворочаться в сердце этот мучительно-острый нож…

Шли минуты, и он почти убедил себя, что Кирилл одним своим словом способен не только исцелить эту несусветную боль, но и вообще каким-то чудом сделать так, чтобы все события сегодняшнего вечера оказались сном. Не было приезда во внуковскую дачу, не было застолья с Никитой Семеновичем, не было вести о Дашенькиной смерти. А главное – о причине этой смерти!

Господи… Воткнув палец в кнопку звонка на двери Кирилла, он почти всерьез ждал услышать перестук легких ножек и тоненький девчачий голосок:

– Кто та-ам?..

Никто ни о чем не спросил. Просто защелкал замок, звякнула цепочка – и дверь открылась. На пороге стоял Кирилл, и при одном взгляде на его осунувшееся, постаревшее, заросшее щетиной лицо Герман понял: все, что он услышал на даче, – правда. Он уткнулся в эту правду лицом, всем телом, и лишился сил.

– Кто это? – странно щурясь в полутьму лестничной площадки, пробормотал, наконец, Кирилл. Похлопал себя по карманам, потом, спохватившись, нашарил очки на лбу и надел их. И все-таки, очевидно, не узнавал Германа.

– Вы кто? С иллюстрациями? Лучше бы вам сначала в издательство… А впрочем, проходите, посмотрим.

Горбясь, он зашаркал в глубину квартиры. Герман, придерживая рукой сердце, шагнул следом.

Его сразу поразил запущенный, затхлый запах этого плохо освещенного жилья. Так пахнет в квартирах, где долго лежит тяжело больной человек. Но мать Кирилла давно умерла, жена, по словам Никиты Семеновича, была в Нижнем. Значит, он жил один, это был его запах.

Мысль мелькнула и исчезла. Они вошли в просторную гостиную. Герман не бывал тут ни разу, да и никогда не побывал бы, кабы его воля. Он не смотрел по сторонам: все внимание было приковано к лицу Кирилла.

Они не встречались, не соврать бы, лет тринадцать, а то и больше. Герман помнил замкнутого, до жути надменного парня, который отнял у него Ладу. Потом, когда сестра исподтишка начала залатывать семейные прорехи, Герману иногда приходилось видеть Кирилла на фотографиях, и как он ни хотел, все же не находил, к чему придраться в лице, осанке, одежде этого сдержанного, приличного джентльмена, рядом с которым Лада выглядела вполне счастливой. Теперь вместо лощеного юнца перед ним стоял опустившийся пожилой человек, который даже не пытался под пристальным взглядом гостя пригладить растрепанные волосы или поправить смятую одежду.

– Ну, давайте, – сказал нетерпеливо, протягивая ладонь. – Вам только сканировать или с редактированием? Если еще с готовым цветоделением, это будет гораздо дороже.

Герман наконец-то покосил глазом по сторонам. Комната выглядела мрачной, полутемной; единственное, что ее оживляло, это свет экрана компьютера, стоявшего на столе. Это был «Макинтош»; рядом громоздился процессор, цветной сканер, цветной принтер, еще какие-то неизвестные Герману сооружения. На стульях, на столе, на диване и на полу – везде кипами лежали иллюстрации к сказкам, выполненные в самой различной манере, и Германа снова затрясло при взгляде на эти неунывающие, вечно живые физиономии.

– О господи, – тихо сказал вдруг Кирилл, шатнувшись к Герману. – Ты, что ли?

Значит, зять его все-таки узнал…

Герман кивнул, то ли соглашаясь, то ли приветствуя; потом сдвинул с дивана кипу картинок и сел.

Страшная усталость навалилась вдруг. Неживое лицо Кирилла сказало ему все, и ответ на незаданные вопросы был страшен.

Кирилл постоял-постоял, потом очистил для себя другой угол дивана и тоже сел.

– Знаешь уже? – спросил без всякого выражения.

– Только что узнал, – пробормотал Герман. – Сразу к тебе – думал, может, неправда.

– Правда, правда, – эхом отозвался Кирилл и, не вставая, потянулся к книжному стеллажу, занимавшему полкомнаты. – Выпить хочешь?

– Давай, – вяло согласился Герман.

Кирилл снял с полки бутылку «Кристалла», две стопки. Они выглядели пыльными и залапанными, из них явно кто-то уже пил, причем давно, но сейчас Герману было все равно, а Кириллу – тем более.

Кирилл налил по полной, выпили до дна. На закуску из того же стеллажа были вынуты какие-то печенюшки, рассыпающиеся при малейшем прикосновении.

Никто ничего не говорил, да и не о чем. Кирилл сразу налил еще, выпили по новой, залпом, как воду. Водка жгла горло, но и только.

– Что ж ты с Ладой не поехал? – нашел наконец силы выдавить Герман.

Кирилл блеснул на него взглядом, в котором выражалось нечто вроде тупого изумления.

– Ты что, сдурел? Она ж меня боится.

– Как это? – сквозь пересохшее вдруг горло выдавил Герман.

– Да так… – тяжело вздохнул Кирилл, уставясь в пол, на котором тоже валялись рисунки. На одном из них отчетливо отпечатался грязный след башмака. – Я теперь дома сижу, – проговорил не поднимая головы. – Когда все случилось, мне не до фирмы стало. Сам понимаешь… Упустил кучу заказов, да и вообще… как-то невмоготу стало тащить на себе трудовой коллектив. Плюнул на все. Теперь вот работаю по договору с одним крупным издательством, делаю для них художественное редактирование, цветоделение. Иногда частным образом ко мне приходят – дотянуть цвет, фон заменить, подредактировать рисуночки, всякое такое…

Кирилл бубнил на одной ноте, но это не раздражало Германа. Ему как раз нужно было время собраться, чтобы завести невыносимый разговор. Отсрочка пришлась очень кстати, но в конце концов он задал свой первый вопрос:

– Лада тебя боится, потому что считает, будто ты в чем-то виноват?

Кирилл содрогнулся, и Герман понял, как ужасно прозвучали эти слова. Попытался их исправить:

– Я имею в виду, может, ты чего-то недосмотрел, как-то… ну…

– Меня в это время вообще в Москве не было, – перебил Кирилл. – Я в Питере был, на международной книжной выставке. Так что если кто-то чего-то недосмотрел, то одна твоя драгоценная сестрица. Мы Дашеньку в школу в Москву возили – не во Внукове же ей было учиться! После школы Лада ее встречала, а тут не успела с работы. У ее «Ауди» двигатель заглох. Пока она пыталась завести, пока ловила такси, Дашенька ее не дождалась. Лада приехала в школу, а там никого. Девочка сама отправилась домой. Уж не знаю, почему… Лада клялась, что у них был железный уговор: ждать. Нет, ушла. Потом детей спрашивали, учителей – никто ничего не знал. Очевидно, сама решила доехать на электричке: Киевский вокзал недалеко от школы. Ну, и попалась…

Герман выдохнул сквозь зубы, какое-то время молчал. Потом начал спрашивать снова:

– Так что Лада?

– Лада? Лада с ума сошла, ты разве не знаешь? – буднично ответил Кирилл, наливая по третьей.

Мгновение Герман смотрел на него, подавляя желание выхватить бутылку и обрушить на голову зятя, но ограничился только тем, что отодвинул стопки:

– По-моему, тебе хватит, уже заговариваться начал.

– Ничего я не заговариваюсь, – так же спокойно сказал Кирилл и достал из шкафа два стакана. – И не твое дело судить, хватит мне или нет. Ты зря ко мне пришел, ничего толком не разузнав, никого не увидев. Теперь все, что я ни скажу, тебя на уши ставить будет, потому что ты меня всегда ненавидел, и тебе охота думать, будто это я во всем виноват.

Пораженный этим на диво логичным замечанием, Герман уставился на зятя, словно видел его впервые. Правда… во всем виноват Кирилл! Все всегда из-за него. Если бы Лада не вышла за него замуж…

– Нашли тех, кто это сделал?

Кирилл пожал плечами:

– Можно сказать и так.

– Что-о?! – выдохнул Герман. – Что ты несешь? Нашли тех, кто убил девочку, я тебя спрашиваю? Ты что, не можешь сказать просто – да или нет?!

Он чудом успел увернуться от выплеснутой ему в лицо водки.

– А ты на меня не ори! – срываясь на хрип, выкрикнул Кирилл. – Пришел тут права качать… Что, больно тебе, больно, да? Но уже полгода с тех пор прошло. Теперь уже… не так.

Он схватил полный стакан, опрокинул в себя, отер ладонью рот.

– Кто ты такой, чтобы спрашивать? Сидел там, в своей Африке, как у Христа за пазухой, родители запретили тебе про Дашеньку сообщать, берегли тебя! А кто меня берег? Кто меня в морг не пустил на опознание? Ладе ее уже потом показали, приглаженную, а я… я первый видел, с замерзшей кровью во рту… я! Меня никто не берег!

Герман зажмурился, чтобы не видеть этого искаженного лица, а за ним – другого…

Кирилл затих так же внезапно, как взорвался. Повозился на диване, потом опять послышалось бульканье.

– Ты пей, – пробормотал вяло. – Я пью – и ты пей. Не бойся, не опьянеешь. На тех бутылках, что я выбрасываю, все окрестные бомжи живут, а меня водка все не берет. Врач сказал, это как-то называется, какая-то антиалкогольная абстиненция, что ли… Ну скажи, как называется, ты ведь тоже доктор!

Герман пожал плечами. Может, и доктор. Он сейчас ничего о себе толком не знал, не помнил…

Поднялся, тяжело опираясь о диван; зашаркал в прихожую. Точно так же недавно шаркал по квартире и Кирилл.

– Ты спросил, поймали тех… – донеслось вялое, заплетающееся. – Двух поймали. Хотя их было трое. Эти так просто… на васаре стояли, что называется. Все сделал третий, Хинган его кличка. Сначала, когда тех парней только взяли, они все валили на него. Но через несколько допросов вдруг разом переменили показания и приняли вину на себя. Следователь обрадовался, быстренько передал дело в суд. Одному дали восемь, другому – пять лет в колонии общего режима.

– А почему не расстрел? – обернулся Герман.

– Характеризуются по месту учебы положительно, – ухмыльнулся Кирилл, спихивая с дивана картинки и вытягиваясь во весь рост. – Адвокаты постарались. Версия такая, что они нашли ее уже мертвую, ну и… все с ней делали потом. Экспертиза это подтвердила. Слушай, ты захлопни дверь, а то я что-то…

Кирилл не договорил: хрипло засопел, потом всхрапнул раз и другой…

Герман метнулся в комнату, занес кулак над вялым, безвольным, расплывшимся лицом, но трясущиеся руки опустились.

Мертвец. Перед ним мертвец. Бить Кирилла – все равно, что бить мертвого. Над Дашенькой издевались уже над мертвой…

Может, кому-то от этого легче. Наверное, наверное! Предсмертные муки дочери не застят взор Лады и Кирилла. Но отчего-то ведь она умерла! Что-то ведь остановило биение маленького сердечка, что-то наполнило кровью рот!

Кирилл, почему же ты не нашел того, кто это сделал, почему не расправился с ним? Почему не наполнил запекшейся, мертвой кровью его рот?

Герман споткнулся, ударился лбом о косяк и взвыл от боли. Прихожая плясала вокруг него так, что стало страшно: стены вот-вот навалятся и раздавят.

Шарахнулся на лестницу, но тут дело пошло еще хуже: ступеньки выскальзывали из-под ног. Кое-как, повисая на перилах, Герман спустился на пол-этажа, а потом просто катился до самой двери подъезда. Она его тоже возненавидела – так дала по спине, что зарылся носом в землю. Боль чуть отрезвила, но лишь на миг. Хмель, сгущенный горем, достал, наконец. Сознание меркло, и меркнул мир вокруг.

«Если останусь здесь, – промелькнуло в сознании, – никто не найдет Хингана!»

Встал на четвереньки, потом выпрямился, хватаясь за что-то ледяное. Это крыло джипа, его джипа. Хо-ро-шо…

– Хинган! – выкрикнул он, падая на капот и пытаясь снова встать. – Хинган! Иди сюда!

– Ты что, голубой? – послышался рядом хриплый голос. – Ты голубой, тебя спрашивают?

Герман с трудом повернул голову.

Какая-то женщина, вроде. Он не видел ни лица, ни фигуры – ничего.

– П-почему? – слабо шевельнул губами.

– Почему голубой? Сам мужик и мужика зовешь. Хинган – любовничек твой? Ну, сдался он тебе, давай лучше со мной, а?

– А? – тупо повторил Герман.

– Да ты совсем хорошенький! – хихикнула женщина. – Ну, куда пойдем? Машинка твоя? Хочешь в машинке?

Герман мотнул головой, но чьи-то руки уже обвили его шею, липкие губы мазнули по щеке. По нему словно бы ползло что-то, присасывалось.

Попытался стряхнуть с себя это неизвестное насекомое, но оно держалось цепко, зудело:

– Ну давай, давай!

Герман почувствовал, что задыхается.

– Эй, ты! – фальцетом закричал кто-то рядом. – А ну пошла! Пошла вон, говорят!

Насекомое запищало недовольно, потом что-то рвануло его с груди Германа – и он со всхлипом глотнул свежего воздуха.

– Живой?

Чье-то лицо замаячило наверху, и Герман, поняв, что лежит, неуклюже начал подниматься.

Незнакомые руки помогали ему, незнакомый голос успокоительно журчал рядом:

– Ну, слава богу, а то я думал, она тебя до смерти заласкала.

– Она – кто? – выдавил Герман, опять утверждаясь на ногах.

– Да бес ее знает, блядь какая-то, – спокойно ответил незнакомец. – Кого ж тут еще найдешь, на Сухаревке?

– Где-е?

– Ты что, забыл, где есть? Сухаревка – это ж самое в Москве проституточное место! Там, где ларьки, девки почище, с сутенерами да охраной, а здесь попроще, подешевле таскаются. Только это одно слово, дешевле, мол, а на самом деле как доберутся до кармана, так все повысосут, пиявицы. А тебе Хинган на что надобен?

Это имя подействовало на Германа, будто разряд тока.

– Хинган?! Это ты – Хинган?

Вцепился во что-то, тряхнул, мечтая добраться пальцами до горла… и получил такой удар по носу, что искры посыпались из глаз.

– Ну, сучонок! – воскликнул рядом обиженный голос. – Я его же спас, а он же меня давить норовит! Угомонись, я не Хинган, понял!

– А он – где?

– Да на хрен тебе дерьмо такое, скажи на милость? Ты ж не из блатных – чего к этому фраеру тянешься? Поезжай лучше домой, проспись, утро вечера мудренее… Машину вести сможешь?

Герман мотнул головой.

– Сколько дашь, если я тебя отвезу? – оживился его спаситель.

– Сколько хочешь, – Герман слепо зашарил по дверце, пытаясь найти ручку.

– А ехать далеко?

– Во Внуко-во… Улица Лесная… 36…

– Ты мне еще про этаж скажи. Сдуреть, это ж какая даль! Точно, заплатишь?

Герман ввалился на заднее сиденье, упал плашмя. Сил достало только на то, чтобы нашарить в кармане ключи, протянуть незнакомцу и выдохнуть слово, которое теперь одно владело всем его сознанием, всем существом:

– Хин-ган!

– Да найдем мы тебе того Хингана, только не плачь!

Загудел мотор, все заколыхалось, унося Германа в сонную глубь… но и во сне он, чудилось, слышал это успокоительное: «Найдем… найдем Хингана!» – и блаженно улыбался.

* * *

Ворота кладбища оказались закрытыми. Кавалеров укоризненно покачал головой: на улице еще белый день, что только люди себе позволяют? Хотя уже полчетвертого, скоро начнет смеркаться… так что, пожалуй, правильно делают, что закрывают. Совсем ни к чему, чтобы ночью по кладбищу шлялись люди. Еще заблудится кто-нибудь, замерзнет. Да и спятить здесь недолго в темноте!

Он погромыхал калиткой. Вышел сторож с таким неприступным выражением лица, что любой другой на месте Кавалерова сделал бы от ворот поворот. А он только усмехнулся и достал из кармана скомканный полтинник.

Сторож без звука снял замок.

Кавалеров еще раз оглянулся – нет, никого на подъездной дороге и автостоянка пуста, – и вошел в калитку, которая тотчас же с грохотом захлопнулась за его спиной.

Невольно вздрогнул. Он всегда вздрагивал от такого вот железного, ржавого, захлопывающегося громыхания. Бесповоротного… Ну что ж, от этого никуда не деться. Может быть, когда-нибудь он забудет, как одинаково скрежещут все на свете тюремные ворота. Хотя вряд ли. «Это уж профессиональное!» – как любит говорить сучонок.

Кавалеров еще раз оглянулся. Послышалось, что сзади подъехала машина. Вот именно – послышалось.

И все-таки он пошел не по расчищенной дорожке, а обходной тропкой, кое-где проваливаясь чуть не по колено. Набрал снегу в оба башмака почти сразу. Вот где ненавистные валеночки сгодились бы. Да ладно, подумаешь, горе! Зато надежно. Напороться здесь на какое-нибудь знакомое рыло – нет уж, тяни назад!

Предосторожность оказалась излишней. Никого! Серая фигурка мраморного ангела чуть не до половины занесена снегом. Значит, сучонка после позавчерашнего бурана здесь не было.

Кавалеров покачал головой. Правда, что сучонок! Лишь бы злобу свою утолить, а ребенок тут один, заброшенный…

Почему-то стало невмоготу глядеть на эту снежную гору. Тихое бешенство вскипало в душе, рвалось криком…

Нет. Нельзя давать себе волю, как ни хочется. Здесь, сейчас – нельзя! Вечером он должен быть на месте. Нельзя надолго оставить сучонка без присмотра. Эта тварь сравнима только с тем бесом, который точит Кавалерова изнутри. Обоим нельзя давать свободы. Обоих надо держать в узде!

Он зачерпнул пригоршню снегу и приложил к лицу. Лоб сразу заломило, но от сердца отлегло.

Так… хорошо, хорошо!

Кавалеров огляделся. Вроде бы где-то здесь, у оградки…

Сунул руку в сугроб и после недолгих поисков откопал небольшую совковую лопату.

Да, поразмять костоньки – это как раз то, что ему нужно. И, главное, никакого риска: увидев расчищенную могилку, сучонок, конечно, вытаращит глаза, но подумает только, что у Кирилла, наконец, совесть взыграла, решил навестить свою кровиночку, прибрал могилку либо сторожу заплатил. А поскольку они с Кириллом не общаются, значит, и спроса быть не может, проверить не удастся. Ну а если Кирилла и в самом деле сюда нелегкая пригонит, он решит, что, как всегда, сучонок подсуетился.

Нет, нет – никакого риска, что может раскрыться участие Кавалерова в этом деле. И вообще – никакого риска, что участие Кавалерова хоть в каком-то деле может раскрыться! Если он сам этого не захочет, конечно.

Кавалеров махал лопатой так ретиво, что взопрел. Сбросил шубу. Снег был тяжелым, вязким. Значит, еще больше потеплеет. Опять небось раскиснет все вокруг, как та вечная мерзлота в мае-июне…

Плиту и памятник он очищал руками – бережно, неторопливо. Вспотевшую спину опять пробрало морозцем. Пришлось одеваться.

Застегиваясь на все пуговицы, Кавалеров с блаженной улыбкой взглянул на озябшего ангела.

Да, вот теперь – красиво. Это зрелище было одним из самых радостных в его жизни – кладбище, памятник, мраморное надгробие с надписью:

«Дашенька Смольникова. 16 июня 1990 г. – 25 ноября 1996 г.

Ты ушла – и унесла с собой наши жизни».

Первый раз прочитав эти слова, Кавалеров просто-таки онемел от изумления. Ну как, ну каким же образом они догадались написать именно это?! Неужели обо всем узнали, поняли все и отвечают ему: ты добился, чего хотел, мы признаем это… Кавалерову даже скучно стало. Его труд как бы обесценился! Ведь хотелось заглядывать в глаза каждому из них поочередно, долго рассказывать, что он сделал, каким образом, а главное – почему. А тут как бы мечту отняли! Но потом, побродив по кладбищу, Кавалеров начитался всякого на памятниках и надгробиях и немного успокоился.

Чего только люди не напишут! Но это одни слова – как правило, весьма хилая оболочка истинного чувства.

Кавалеров медленно натягивал перчатки на покрасневшие руки, поглядывая на узкую лавочку, притулившуюся под оградкой. Когда он смотрел на эту лавочку, его разрывали два противоречивых чувства. С одной стороны, хотелось – как хотелось бы! – увидеть тут их всех, сидящими в рядочек и проливающими горючие слезы. Но Кавалеров слишком часто бывал на кладбище, чтобы не знать: печаль над могилкой – на могилке и останется. Как букетик сухих, неживых бессмертников. Ее с собой не берут. Здесь плачут, убиваются одни люди, а к воротам подходят, в машины садятся совершенно другие. Живые! Не лучше ли так, как случилось? Дед еле бродит, волоча парализованную половину тела. Бабка, то и дело хватаясь за сердце, разрывается между ним и бывшей детской, где взаперти сидит ее взрослая дочь, забывшая все на свете, даже свое имя, изредка лепечущая:

– Дашенька хочет кушать! Дашенькина ляля сломалась! Дашеньке страшно, страшно!

Страшно, что и говорить…

Муж этой самой женщины, которая мнит себя собственной дочкой – еще живой дочкой! – днями и ночами сидит перед компьютером, рисует свои цветные обманки, искренне веря, что они порадуют кого-то так же, как радовали погибшую девочку. Ну а сучонок…

Кавалеров скрипнул зубами. Сучонок единственный из всех не прячется в горе от горя! Он опасен, опасен, хотя…

Кавалеров усмехнулся. Среди того, что сучонок сделал за этот год, не было ничего, чего не разрушил бы Кавалеров одним мановением руки!

Сначала-то он всерьез побаивался сучонка, а теперь все чаще приходит ощущение собственного всемогущества. Где скороспелой злобе одолеть ненависть, полученную в наследство, вспоенную жаждой, вскормленную голодом, выпестованную одиночеством! Сучонку невдомек, что его тайный враг хотел бы сейчас (раз уж так судьба сложилась!) сидеть над другой могилкой, под сенью покосившегося креста, вглядываясь со слезами умиления в еле различимую надпись:

«Кавалеров Семен Евгеньевич. 1 января 1913 – 28 февраля 1953 г.

Кавалерова Маргарита Игоревна. 6 марта 1915 – 24 мая 1953 г.

Кавалерова Дашенька. 24 мая 1953 г.

Вы ушли – и они уйдут за вами!»

Черта с два… Черта с два! Они даже не заслужили могилы своими страданиями!

Отца он хотя бы увидел, спасибо и на том. От матери с новорожденной сестренкой остался только столбик на забайкальской топкой равнине. Бог ты мой, сколько же там этих столбиков! На сотни километров тянутся они.

Кавалеров не посмел сойти с холма, походить по мари, поискать своих. Да и разве найдешь? Столбики-то безымянные! Посидел, поглядел, как сизые сумерки затягивают падь, и пошел через лес на станцию. Все время хотелось обернуться… Как там, в Долине Смерти, клубилось что-то в воздухе, стонало, окликало… Конечно, это ведь тоже долина смерти. А сколько таких долин по России, сколько, сколько…

Кавалеров не оглянулся. Знал, что увидит: мать, бегущую за ним, беспомощно простирающую руку, другой удерживая у груди спящего младенца. И еще знал, что если оглянется, то уже не сможет их покинуть: уйдет туда – вниз, в марь, ляжет под их столбик… окажется дома…

«Не время еще! Не могу!» – кричал он душой и, упрямо набычась, шел вперед, всей кожей чувствуя, как стихает, меркнет зов за спиной. Тогда же он поклялся вернуться – потом, позже, когда все будет сделано. И уже вернулся бы, если бы не сучонок!

Кавалеров с силой пнул стылое надгробие. Метнулся вперед, не сдержав сердца, сцепил пальцы на горле мраморного ангела. С наслаждением заглянул в незрячие, спокойные глаза…

И тут же брезгливо отряхнул перчатки, поднял воротник и, спрятав лопату на место, пошел прочь.

Сволочи! Все сволочи! Нет, правильно говорят умные люди: если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам!

Он чувствовал себя обманутым. Ему было мало того, что в той старинной, барской квартире в Нижнем теперь навеки – дом скорби. Он хотел, чтобы их преследовало воспоминание о предсмертных криках девчонки! Они должны были постоянно слышать ее сорванный хрип: «Не надо! Пустите! Мне больно!»

Кавалеров так шарахнул за собой калиточку, что ограда заходила ходуном.

Если бы он знал сразу, что Хинган соврал, убил бы его! А теперь все усложнилось… Т-тварь! Девчонка-то умерла сразу! Хинган так напугал ее, что она умерла мгновенно, от первого же страха, разорвавшего ей сердце!

Разве об этом мечтал Кавалеров? Разве это видел в снах? И главное, они все, они все знают, что добрый боженька смилостивился над их ангелочком, не дал Дашеньке ощутить боль. Все, что сделали с ней потом, было сделано с мертвым телом…

Ладно. Что поделаешь! Придется еще немного подождать!

Заткнуть глотку Хингану. Потом прикончить сучонка. Съездить в Нижний, полюбоваться на тех троих… Сказать им!

А как быть с Кириллом?

Кавалеров пожал плечами. Кирилл – единственный, к кому он не питал злобы, ведь парню и так досталось. Пусть живет!

Кавалеров торопливо шел к воротам, чувствуя, что носки промокли насквозь.

Такси бы, да где его тут возьмешь? Придется тащиться до троллейбуса, потом…

Елки-палки! Такси, что ли, подруливает? Нет, в самом деле!

Точно: у ворот остановилась бледно-желтая «Волга» с шашечками. Из нее вышли две женщины: одна в дорогой дубленке, другая в простенькой серой шубке.

Кавалеров сошел с тропки, пропуская женщин. Полуотвернулся, прикуривая, пряча огонек от ветра.

– Уже темнеет, – жалобно прошелестела та, что в шубке.

– Ничего! – напористо отозвалась ее спутница. – Еще не вечер! Только глянем – и назад. Эй, постойте-ка! На два слова! – Это сторожу.

Кавалеров усмехнулся, глядя вслед женщинам. Готовьте денежки, милашки, иначе с этим боровом и говорить не стоит.

Склонился к таксисту:

– Свободен?

Водитель приспустил стекло, глянул оценивающе:

– Да я не знаю… Вообще-то договорились, что я их подожду…

– Они тебе что, еще не заплатили?

– Ну, скажешь! Заплатили, конечно. Но просили полчасика подождать. Мне ведь тоже нет резона тащиться отсюда порожняком.

– Успокойся, порожняком не потащишься. – Кавалеров открыл заднюю дверцу, сел и тотчас принялся сдирать с ног промокшие ботинки. – Поехали, чего задумался?

– Да вот же… – нерешительно махнул вперед водитель.

Девушка в серой шубке бежала от ворот, махала рукавичкой:

– Подождите! Вы ведь обещали!..

Кавалеров вгляделся в ее размытое сумерками лицо. Нахмурился и покачал головой. Нет уж. Нет!

Бросил на сиденье рядом с водителем стодолларовую бумажку и тут же завалился на бок от резкого поворота.

Таксист сверкал глазами и жал на газ так, словно брошенные девицы могли догнать машину бегом.

Кавалеров обернулся, поглядел на бессильно свесившую руки серую фигурку.

«Вот так-то, голубушка! Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя и подавно уйду!»

* * *

Альбина стояла у плиты, а Валерия говорила по телефону, но ее собеседник, юный хакер, орал так, что было слышно каждое слово.

– Не могу, тетя Лера! Ничего пока не могу! У меня мама сдохла, а вы сами знаете, какие сейчас цены, так что когда я что смогу – не знаю!

Валерия уронила трубку.

– Господи, какой ужас! Ты представляешь?! У него умерла мать, а этот негодяй… мама, говорит, сдохла! Да есть ли у него сердце, у этого компьютерного поколения?..

– Мама сдохла, говоришь? А писюк у него не повис? Да так, что даже три пальца не помогают? – почему-то хихикнула Альбина.

– Пожалуйста, выражайся в моем доме прилично, – ледяным тоном сказала Валерия. – Не пойму я что-то тебя.

– Это всего-навсего такой старый, даже бородатый анекдот для узкого круга, – снисходительно пояснила Альбина. – Мама – материнская плата для компьютера, железяка, напичканная электроникой всего-навсего, но когда она выходит из строя, возникает масса проблем.

– А… писюк? – брезгливо поинтересовалась Валерия.

– Не то, что ты подумала! – Альбина опять не удержалась от смеха. – Что, настала моя очередь тебя… эпатировать?

– Ладно, забавляйся, – позволила Валерия. – Про три пальца даже и спрашивать не стану, небось какой-нибудь alt, control, delete?

Альбина выронила ложку.

– То-то! – победоносно выпрямилась Валерия. – Яйца курицу учить вздумали. Я тебе в матери, между прочим, гожусь. Да-да. Если б, к примеру, мы жили в каком-нибудь Туркменистане и я родила в двенадцать лет, то сейчас имела бы все основания пороть тебя за непочтительность.

Альбина быстренько сложила в уме свои двадцать пять с этими двенадцатью и с трудом удержалась, чтобы не вытаращиться на Валерию с неприличной жалостью. Бог ты мой… тридцать семь! Это же… Неужто и она, Альбина, станет когда-то таким же раритетом?! «Застрелюсь или брошусь под поезд», – вспомнились стихи любимого поэта. Впрочем, если в эти жуткие тридцать семь выглядеть так же, как Валерия, то еще ладно, можно, пожалуй, не стреляться!

– Н-ну? – поджав губы, проронила Валерия, которая все это время, оказывается, наблюдала за ней, нехорошо поблескивая глазами. – Кончили оплакивать мои аредовы веки? Для неграмотных филологов: преклонные, древние, мафусаиловы, – пояснила она как бы в скобках, заметив, как взлетели брови Альбины. – Эх, дети, дети, куды вас дети?.. Ладно, бери конфеты и заварник, пошли. Запасной вариант, надо думать, заждался!

«Запасной вариант» сидел в гостиной и, охая от восторга, смотрел по видику боевик «Без лица».

– Севка, выключай, чаек стынет, – скомандовала Валерия.

Беловолосый Всеволод Васильевич (а запасным вариантом был именно он) с видимым сожалением взмахнул пультом. Экран погас.

– Не переживай, – утешила Валерия. – Дома досмотришь. Я его, строго говоря, для тебя и купила. Забойная киношка, правда? Блокбастер, одно слово.

Альбине ужасно хотелось спросить, что это, собственно, такое, однако она скорее откусила бы себе язык. Хватит с нее на сегодня уроков!

– Ну да, – неуверенно кивнул Всеволод Васильевич. – Если блокбастер – тогда конечно… А с чего ты, скажи на милость, такая добренькая, что блокбастерами направо и налево разбрасываешься? Или я должен это воспринимать как… подношение?

– Ага, – без всякого смущения кивнула Валерия, протягивая своему бывшему любовнику чашку. – Так точно. Мы тебе блокбастер про Кейджа и Траволту. Ты нам – информацию про Хингана и господина Смольникова Кирилла Игоревича. Да еще чайком вдобавок напоим и конфетками угостим. Пирог кушай: я сама пекла. Вкусный!

– Вкусный, – с набитым ртом согласился Всеволод Васильевич и некоторое время сосредоточенно жевал, разглядывая фотографию, которую Валерия жестом карточного шулера бросила на стол.

Фотография Альбине была знакома: та самая, похищенная почти на глазах Марины Алексеевны. Денис-Наиль за рулем белого «Форда», рядом в сугробе стоят темноволосый мужчина в длинном пальто и веселая Катюшка в одном платье, но в огромной белой шапке. И, как в прошлый раз, что-то зацепило память Альбины, но тут же и отпустило, не вспомнилось.

– Забавно, – задумчиво сказал, наконец, Всеволод Васильевич, беря снимок. – Забавно, что вы связали эти два имени: Хинган и Смольников. Методом научного тыка или этому предшествовали длительные следственно-розыскные мероприятия?

– Да уж как без этого, – вздохнула Валерия. – Ты что, Сева, забыл, как я работаю?

– Вернее, я забыл, как тебе везет, – остро глянул на нее Всеволод Васильевич. – Ты можешь вообще в креслице сидеть, блокбастеры смотреть и пироги кушать. А лохи, вроде меня, будут тебе информацию в клювике приносить.

– Не могу, – хихикнула Валерия. – Пирогов много кушать не могу: растолстею так, что в кресло не помещусь. Тогда никаких лохов подманить не сумею… Только чего ты прибедняешься, Севочка? Разве ты лох? Ты… ты ветер вольности, рассеянный в печали и любви. Одной рукой ты гладил мои волосы, другой топил на море корабли. Гладил, было дело? Ну, тряхни стариной!

У него так блеснули глаза, что Альбина какую-то минуту всерьез думала, что эта парочка сейчас попросит ее выйти. Однако Всеволод Васильевич только прищурился:

– Угомонись, Клеопатра. Твой Антоний вышел в отставку. Но все равно – спасибо за стихи. Опять Кузнецов небось?

«Да, – подумала Альбина, – ничего себе! Она и впрямь могла бы быть моей матерью: мы даже стихи одни и те же любим!»

– Так вот почему я удивился, – Всеволод Васильевич отставил чашку. – Год назад гремело по Москве одно дело, может, вы даже в газетах читали. Пропала девочка – дочка этого самого Смольникова, – он пощелкал ногтем по фотографии. – Ребенку семь лет. Матушка, сами понимаете, была в отключке, отец из командировки примчался, родня из Нижнего понаехала. Дед девочки – врач по фамилии Налетов, какая-то знаменитость из Нижнего Новгорода.

– Ничего себе – какая-то! – возмутилась Альбина. – У нас даже улица Налетова есть, в Нижнем. Мы жили на этой улице, честное слово!

– Улица в честь этого врача, что ли, названа?

– Нет, его отца – он тоже знаменитым хириргом был. Знаменитейшим! Правда, когда демократия началась, пытались улицу обратно в Пыльную переименовать, говорили, мол, тот Налетов из сталинских сатрапов и все такое, но потом как-то притихли.

– Сталинских сатрапов? – присвистнул Всеволод Васильевич. – Кра-си-во! Уж и не знаю, що краще: сталинские сатрапы или цепные псы демократии… Ну, хрен с ними со всеми. Итак, Налетов тряхнул родовыми связями, всех тут на уши поставили и в три дня нашли девчушку. У меня друг вел это дело, потому я более или менее в курсе. Увы, поздно нашли… А еще через три дня нашли и ее мучителей. Два приятеля, мелкие фраерки, а точнее, сявки: Антон Мазурков и Макс Рассохин. Наркота, конечно, вообще парни без тормозов, хотя и студентики из разбогатевших семей. У них был задушевный друг, наставник, мать его так и разэтак, – из битых, крепкий мужик, хоть и молодой – тридцати еще нет. А по имени он Сергей Цимбал, а по прозвищу Хинган.

– Хинган! – возбужденно повторила Валерия. – Хинган…

– К этому самому Хингану и раньше приглядывались за развратные действия в отношении несовершеннолетних, однако все как-то сходило ему с рук. А тут на радостях взяли его драть во все дырки, простите за грубое слово. Эксперты, однако, конкретного ответа не давали: все-таки девочка три дня была мертвая с тех пор, как…

Всеволод Васильевич глянул на побелевшие лица своих слушательниц и махнул рукой:

– Ладно. Опуская жуткие подробности насчет анализов крови и… спермы, скажу, что равным образом можно было обвинять и Хингана, и одного из приятелей: Антона. И хоть, конечно, ребяткам этим тоже стоило понавешать круто, все усилия следствия были направлены в сторону Хингана. И вдруг… и вдруг Антон с Максом, которые до этого солому на допросах жевали, начали четко и ясно брать вину на себя. Голоски у обоих прорезались, да так связно языками молотили! Хинган в этом деле, получалось, ни ухом, ни ху… простите, барышни! Ни при чем, словом, Хинган. Чист, аки агнец божий. Да еще адвокатишку он себе подобрал зубастенького. Отбился, одним словом. А пацанов посадили. Срока дали им так себе: восемь лет и пять, однако в колонии не строго режима, а общего; кстати, где-то все там же, на Нижегородчине.

– А Хинган? – звонким от слез голосом спросила Альбина. – Ему что-то было?

– Ничего. Хинган сидел тихо, не высовывался. Слухи доходили, будто в кулуарах и публично он выражал всяческое сожаление о том, как гнусно повели себя его бывшие дружки, как жаль ему Дашеньку Смольни… Что с вами? – быстро повернулся он к Альбине, которая вдруг уронила на колени чашку – по счастью, уже пустую.

Она только головой покачала, стряхивая с юбки брызги.

– Интересный ты человек, Сева, – зло сказала Валерия. – Такие вещи рассказываешь и хочешь, чтоб мы просто глазками хлопали. Тут не только чашку, тут… Ну ладно, что там дальше про Хингана-то?

– Нет, это я вас хочу спросить, что там дальше про Хингана-то? – Всеволод Петрович с подчеркнутой осторожностью водрузил свою чашку на низенький столик. – Видите? Посуде вашей ничего не грозит, поэтому можете говорить прямо: откуда вы вдруг выкопали этого Хингана?

– То есть как – выкопали? – Валерия на всякий случай тоже избавилась от чашки.

– Вам виднее, – пожал плечами Всеволод Васильевич. – Не исключено, что в прямом смысле. Потому что приблизительно через полгода после случая с Дашенькой Смольниковой, – он покосился на Альбину, однако та не шелохнулась, – Хинган исчез… при таких обстоятельствах, которые позволяют предположить, что исчезал он не по своей воле.

– А если проще?

– В разгар дружеской попойки на собственной даче нырнул в бассейн – и не вынырнул.

– Утонул, что ли?

– Нет, не утонул. Ни живым, ни мертвым его никто больше не видел.

– Ну да, просочился в канализацию, – догадливо кивнула Валерия. – Или нет, погодите: там, в бассейне, сидел крокодил, как в том старом сериале, помните, – она нетерпеливо пощелкала пальцами, – «Возвращение в Эдем», и этот крокодил…

– Не было крокодила, – устало покачал головой Всеволод Васильевич.

– Может, пираньи?

– Не было ни пираний, ни кого-либо другого из флоры и фауны. Остается предположить, что Хинган либо распался на микроэлементы и растворился в ароматизированной бассейновой водичке, либо…

– Либо сбежал!

– Голый? Оставив деньги, все имущество? Уникальную коллекцию перстней? Кассеты, благодаря которым он держал в руках… Ладно, это не интересно. Сбежал, ни разу за год не прикоснувшись к счету? Да нет, абсурд. Так вот: либо он был похищен, да столь хитро, что и следов его не возникало, и слухов никаких… до сегодняшнего дня, когда вы, красавицы, вдруг напомнили мне об этой гнуси.

– А Смольников, отец Дашеньки, он в этом не мог быть замешан? – осторожно предположила Валерия. – Перенести такую трагедию – это же…

– Не перенес, – качнул головой Всеволод Васильевич.

– Умер, что ли?!

Гость помолчал – видно было, что ему просто ничего не хочется говорить.

– Жив, отчего же… – обронил наконец. – Конечно, человека в его положении можно только пожалеть. По сути дела, Хинган не только Дашеньку прикончил, но и всю семью. Насколько мне известно, там просто остановилась жизнь. Мать девочки повредилась в уме, ее забрали родители. Сам Кирилл Игоревич… увы, он стал совершенным ничтожеством. Да нет, я не в осуждение говорю, – вскинул он руку, заметив, как разом исказились возмущением лица женщин. – Все понимаю и жалею его всей душой, но… человеком он быть перестал. Соседи, по слухам, устали жаловаться на пьянки, на этих случайных баб, которых он к себе таскает. Квартира у него на Сухаревке, а это место, чтоб вы знали… Что такое? – быстро повернулся он к Альбине, которая вдруг стиснула руки, приоткрыла рот, словно желая что-то сказать, но тотчас вновь притихла. – Подружка у тебя до чего впечатлительная, это же надо, а, Валерия?

– Я тоже впечатлительная, – с досадой отозвалась та. – Давай дальше рассказывай.

– Рассказывать больше нечего. Короче, если бы мне Хинган собственной персоной сообщил, что его похитил или прикончил Смольников, зарыв на том же самом Старомосковском кладбище, где похоронена девочка, да это пяток свидетелей подтвердили, я бы и то не поверил.

– То есть исчезновение Хингана – не месть семьи? Там просто некому этим заниматься, я так поняла? Возможно, наняли кого-то?

– Насколько мне известно, эту линию тоже проверяли. Хотя насчет того, что некому мстить… Есть в этом семействе один персонаж – шурин Смольникова. Крепкий парень. Недавно вернулся из Африки, где жил несколько лет. Сейчас обитает на даче во Внуково. Однако человек вполне законопослушный: работает в медчасти в одном из районных сизо.

– Доктор, что ли?

– Ну да, хирург, – кивнул Всеволод Васильевич, исподтишка наблюдая, как Валерия крепко ставит ногу на ногу Альбины. – Ну да… Итак, барышни, вы услышали от меня все, что хотели услышать?

– Если это все, что тебе известно, значит, да, – кивнула Валерия.

– А что я получу взамен – не считая, понятно, блокбастера? – уточнил Всеволод Васильевич. Как у вас все-таки образовалась эта связка: Хинган и Смольников? Какими-такими логическими построениями вы до нее дошли?

– Ой, Сева, только не надо опять насчет логических построений, ладно? – вспыхнула Валерия. – Твои расистско-антифеминистские штучки меня в свое время уже вот как достали, по самое горлышко! Я прекрасно знаю, что на женщин ты согласен смотреть снизу вверх только в койке! Ты уверен, будто думаем мы неприличным местом, в лучшем случае – задницей… что, не так? – победоносно вскричала она, увидев, как бурно вдруг покраснел Всеволод Васильевич.

– Может, я еще чайник поставлю? – испуганно прошелестела Альбина, мечтая сейчас оказаться как можно дальше от не в меру разбушевавшейся Валерии: еще зашибет ненароком!

– Не трудитесь. – Всеволод Васильевич торопливо поднялся. – Я уже сыт… по самое горлышко. Спасибо за пироги, за фильм. – Надув губы, он сунул кассету в карман, отчего тот некрасиво оттопырился. – Мне пора. Всего хорошего и так далее…

Бормоча что-то, Всеволод Васильевич проследовал в прихожую. Валерия встала в дверях, провожая его взглядом исподлобья.

Щелкнул замок. На губах Валерии мелькнула улыбка. Альбина ахнула.

– Может, зря ты с ним так, а?..

Подруга снисходительно оглянулась.

– Боже мой, какое же ты дитя! Так ничего и не поняла? Севка отлично догадался, что я не могу или не хочу чего-то сказать. Думаешь, он обиделся? Это же все пьеса для двоих разыграна была! Недаром он взял кассету. А видела бы ты, какую рожу он мне на прощание скорчил! Севка – это чудо. Можешь не сомневаться, что он уже забыл и обо мне, и о тебе, и о Хингане, и мчится сейчас домой, обуреваемый одним желанием: досмотреть кино. Не могу поручиться, что он потом не приставит к нам «хвоста», чтобы проследить связку Хинган – Смольников, но сейчас мы оба сделали хорошую мину при плохой игре, чтобы завершить разговор, который нас ни к чему не привел бы.

– Почему?

– Привет! Ты что, хочешь, чтобы я ему опять пересказывала все твои похождения, опять вила эту веревочку? Тем более что я ни в чем толком не уверена. Просто кажется мне, что Смольников не такое уж ничтожество, каким его Сева живописует. Почти факт, что месть Хингану была организована именно им: ведь потом искал этого гада Денис. А с ним-то Смольников был отлично знаком…

– Да, вот что! – перебила Альбина. – В той квартире нашей, тетиной, я нашла обрывок типографской пробы, а на нем – наш адрес: Красноярская, 40, квартира 16. Помнишь, Марина Алексеевна сказала, будто Денис работал в каком-то издательстве? Что, если это как раз и была фирма Смольникова, которая потом развалилась? Где книжное издательство – там и пробы цветоделения! Смольников нанял Дениса, которому он вполне доверял, чтобы отследить Хингана, послал его к нам. Только Вольт никак не вписывается в эту схему…

– Зато в нее отлично вписывается загадочный доктор! – обрадовалась Валерия. – К примеру, Смольников и этот его шурин задумали отомстить Хингану, справедливо считая его главным виновником преступления. Похитили, как – этого я не знаю, и… Ну, что первое приходит на ум? Кастрировать насильника, верно? Однако они поступили гораздо изощреннее. Они изменили пол Хингана! Сделали его бабой.

Валерия, блестя глазами, с торжеством смотрела на Альбину, но вдруг сникла, раздраженно пожала плечами:

– Да ну, бред. Фантастика какая-то. Это надо быть хирургом тако-ого класса, чтобы отважиться на подобную операцию. А никому не известный тюремный врачишка… он небось только и умеет, что аспирин зекам прописывать, да и тот у них в дефиците.

– Он не кто-нибудь, – тихо, но твердо сказала Альбина. – Он – Налетов!

– А ты откуда знаешь?!

– Ну как же? Если отец жены Смольникова знаменитый нижегородский Налетов, то шурин – это ее брат и его сын. И если он пошел в отца и деда…

– Пожалуй, да. Налетов… А зовут его как?

– Не знаю.

– То есть как – не знаю? Вы же из одного города!

Альбина тихонько рассмеялась:

– Может, Нижний и кажется вам, москвичам, деревней, но это очень большая деревня. К сожалению, не знаю, как зовут доктора, знаю только отчество: он Петрович, поскольку его отец – Петр Григорьевич.

– Стало быть, Икс Петрович Налетов… Слушай, а нельзя выяснить его имя через твоих нижегородских знакомых? – оживилась Валерия. – Может быть, маме своей позвонишь, попросишь ее поузнавать?

– Маме? – переспросила Альбина. – Ну ладно, я могу, конечно…

– Да бог с ним, с Нижним, – засмеялась Валерия, глядя на ее унылое лицо. – В конце концов, это не столь важно. Я уверена, что этот самый шурин – только исполнитель. Опыт жизни учит меня, что в таких случаях скрытым движителем выступает именно отец. Любопытно бы взглянуть на Кирилла Игоревича! Да, Севка его явно недооценил. Или нарочно лапшу нам на уши навешивал? По-моему, он врал про эти рейды Смольникова по Сухаревке.

– Он не врал! – вскинулась Альбина. – Я думаю, что видела там Смольникова! Где фото? Видишь, Катюшка стоит в одном платье, но в мужской шапке, а Смольников – с непокрытой головой. Это его шапка, явно! И тогда, на Сухаревке, я видела человека точно в такой же шапке и длинном черном пальто. И мне почему-то кажется, это был именно Смольников.

– Очень возможно! – азартно согласилась Валерия. – Ведь именно в тот вечер твой знакомый доктор, предположительно Икс Петрович Налетов, захватил на Сухаревке сбежавшего Хингана. Просто-напросто Смольников ему помогал.

– Да не больно-то… – в сомнении покачала головой Альбина, вспоминая жуткое единоборство. – Никто доктору не помогал. А Смольников, кстати, если и охотился за кем, так за женщинами. Он ходил от машины к машине и в конце концов так надоел всем, что ему очень грубо посоветовали обратиться к эскортницам.

– В машины заглядывал? – оживилась Валерия. – Нет, это факт – искал Хингана. Эй, ты что побелела?

Альбина смотрела на подругу со страхом:

– Что вдруг подумала… Если наши предположения о связи Смольникова с Денисом – правда, то, выходит, в тот вечер у нас был именно он. В смысле, Вольт – это он. Ты понимаешь? Тот, кто убил тетю Галю, кто сказал Наилю: «Чтоб к моему возвращению все было кончено…» Это Смольников, значит?!

– Или молодой Налетов, – подсказала Валерия. – Или ты доподлинно уверена, что доктор и Вольт – разные люди?

– Ой, теперь я уже ни в чем не уверена! Предположим, он мстит за дочку, но причем здесь мы с тетей Галей? А Катюшка?! – громко охнула Альбина, и перед глазами темно, страшно заиграли лунные блики в застывшей кровавой лужице. – Ее он тоже заставил замолчать, так выходит? Или уже вообще подряд надо убивать? У меня все в голове настолько смешалось…

– Да, надо бы размешать, – задумчиво кивнула Валерия. – Все это непросто, непросто… Этим Смольниковым мы займемся как можно скорее. Есть тут одна мыслишка, как к нему поближе подобраться… А сейчас – знаешь что? Давай-ка поймаем машинку и съездим на Старомосковское кладбище.

– О господи! Зачем?

– Ты разве не слышала: там похоронена Дашенька Смольникова. Хочу увидеть ее могилу. Не сочти это какой-нибудь танатофилией, но на меня странным образом действуют кладбища. Одухотворяют мысленно – если так можно выразиться. Может быть, Дашенька нам что-то подскажет? Не горюй: часа за два – два с половиной обернемся, еще до темноты. Попросим таксиста подождать…

– …Я тебе говорила, что ему надо было вперед заплатить! – воскликнула через час Альбина, беспомощно наблюдая, как тают вдали габаритные огоньки такси, которое было угнано, можно сказать, из-под самого их носа.

– Не сомневаюсь, что он с таким же успехом уехал бы с нашими денежками и с того дядьки хорошо содрал бы, – огрызнулась Валерия.

Альбина прикусила язычок. Господи, вот стыдоба! И так живет за счет Валерии, да еще и бранит за то, что она будто бы поскупилась. Совсем с ума сошла!

– Ладно, пошли, – примирительно сказала Валерия, – чего здесь стоять? Раз уж мы здесь – надо посмотреть то, что хотели. Туда и назад. Ничего, может быть, занесет сюда еще кого-нибудь на колесах, а нет – до трассы минут пятнадцать ходу, там проголосуем.

– Так вы заходите? – нетерпеливо окликнул сторож.

Альбина вся сжалась. Сторожу Валерия тоже заплатила… Ох, ну когда же кончится эта жизнь в подвешенном состоянии? Нет, конечно, когда-нибудь Альбина все вернет подруге, отдаст с лихвой…

Она шла по дорожке след в след за Валерией и маялась стыдом и унынием. А Валерия либо ничего не заметила, либо отмахнулась от ее оплошки, как она умела отмахиваться от всего неприятного. Идет, как ни в чем не бывало болтает со сторожем, который взялся проводить их к нужной могилке, и тот уже чувствует себя с ней по-свойски, бормочет что-то о тяжкой доле кладбищенского стража…

– Зимой скучновато, конечно, – донеслось до Альбины. – Тихо, снег, народу почитай нет. Здесь ведь и не хоронят почти, уже давненько закрыто кладбище, разве что к родственникам подселяют. Летом веселее. И навещают покойников почаще, и нищие живут с апреля по октябрь, промышляют по могилкам. Да и мало ли кого ночами увидишь. Они тоже в гости друг к дружке бегают, местные-то.

– Нищие? – уточнила Валерия.

– Да какие нищие? – хмыкнул сторож. – Я же говорю: местные. Конечно, скучно в земле все время лежать, вот и… Э, а тут что такое?

Альбина поскользнулась, схватилась за какую-то оградку, но тотчас отдернула руку, оглянулась, холодея…

Слава богу, никто не маячит над занесенными снегом могилками, не машет призывно костлявой рукой. Или она просто не видит?.. А куда это уставились Валерия со сторожем?

Альбина взглянула – и у нее перехватило горло при виде мраморного ангелочка, печально опустившего крылья на серую плиту с надписью: «Ты ушла – и унесла с собою наши жизни».

Боже ты мой… Она резко отвернулась, полезла в карман за платком. Ужасно захотелось уйти поскорее. Невыносимо стоять на крутояре такого горя зевакой, не имея сил помочь. Зачем Валерия ее сюда притащила? И что, какие «одухотворенные мысли» могут родиться здесь, в царстве смерти, кроме единственного желания: оказаться отсюда подальше? Альбина ненавидела кладбища, как и все, что связано со смертью, ненавидела!

– Кто же тут постарался? – удивленно пробормотал сторож, уставившись на аккуратно расчищенный закуток, огороженный решеткой. – В обед проходил – сугробы лежали. А, ну понятно. Как раз перед вами приходил мужик в дубленке – верно, он поработал. Я, правда, не смотрел, куда он шел, да ведь больше вроде не к кому.

– В дубленке, – тупо повторила Альбина, встречаясь глазами с Валерией.

– Ну да, – кивнула она. – Выходит, тот самый, что у нас такси увел. То-то у него дубленка вся в снегу была, я еще внимание обратила. Неужели это мы со Смольниковым столкнулись? Да, пожалуй, Сева был в некотором роде прав насчет него! Так увести машину у двух женщин, на ночь глядя…

– Дубленка! – воскликнула Альбина. – Я… Валерия! Это же та самая дубленка! Ты понимаешь?

– Краденая, что ли? – азартно вмешался сторож.

Валерия медленно кивнула:

– Вольт, что ли? Опять, значит, Вольт?.. Так, интересно… Чужой человек эту могилу не стал бы чистить, значит, Вольт здесь не чужой. Ну что я могу тебе сказать? Скорее надо наведаться к Смольникову, вот что!

* * *

Белый «Мерседес» остановился рядом; после минутной паузы дверца пассажира распахнулась – и оттуда прямо на асфальт вывалилась женщина. И Герман понял, что ему наконец-то повезло.

«Мерседес» со свистом улетел по шоссе, а Герман послал свой джип вперед и заставил его замереть рядом с лежащей.

Выскочил, вздернул ее с земли, поперхнувшись от крепкого запаха духов:

– Вставайте! Скорее, прошу вас!

Строго говоря, никакой опасности для нее не было: Хинган выбросил ее на обочину, так что колесами даже нарочно не зацепишь. Но Герман вел себя так, будто в любую минуту ее жизнь могла оборваться, и первое шоковое оцепенение у нее наконец-то прошло, она забилась, с ужасом озираясь на летящие мимо автомобили, потом безропотно засунула себя в джип и съежилась на сиденье комком длинных волос, обтянутых черными чулками неимоверно длинных ног, бриллиантово блестящих пальцев и крыльев алого кожаного плаща. И все это великолепие всхлипывало, сморкалось, благоухало духами и удручающе-изобретательно ругалось матом.

Герман послушал-послушал и, перегнувшись, достал с заднего сиденья кейс. Извлек оттуда плоскую бутылку «Бифитера», отвернул колпачок, налил джин в очаровательную пластиковую кружечку, которую стащил еще во время полета в Москву, подумав, помнится: пусть бросит в него камень тот, кто не крал подобных кружечек на рейсах Аэрофлота или других авиакомпаний! В кейсе нашлась и бутылочка «Спрайта». Держа ее наготове, спросил:

– Разбавить или так выпьешь?

Меж путаницы льняных прядей открылся стеклянный от слез глаз и послышался хриплый голос:

– У тебя тоника нет?

– Увы, – покачал головой Герман. – Но со «Спрайтом» тоже хорошо.

– Не разбавляй.

Он плеснул джин сначала на дно кружечки; потом, глянув вопросительно, добавил до половины; наконец наполнил доверху. Девица проглотила залпом; мгновение сидела не дыша, пока Герман наливал «Спрайт», и опрокинула его в себя так же лихо.

Глубоко, со всхлипом, вздохнула, убрала с лица волосы и взглянула на Германа уже осмысленно: – Привет. Ты кто?

– Да так, – пожал он плечами. – Просто ехал мимо, когда ты… упала.

Девица не позволила ему проявить деликатность, и ее простенькие, серые, хотя и очень большие глаза засверкали поистине синим пламенем:

– Когда он меня выбросил! Я не упала! Этот сукин сын Хинган выбросил меня из машины!

– То-то я удивился, когда «мерс» не остановился и помчался дальше! – фальшиво возмутился Герман. – Он негодяй, просто негодяй! Ты же могла убиться насмерть!

– А ему плевать! – мрачно кивнула девица, бросая выразительный взгляд на английского потребителя бифштексов.

Понятливый Герман вновь наполнил кружечку. На сей раз девушка обошлась без «Спрайта» и продолжала жаловаться точно с того места, на котором остановилась:

– …и плевать с высокой башни! Вчера ночью столкнул меня в бассейн, а ведь знает, что я и плавать не умею и воды боюсь панически! И вообще – в апреле купаться?!

– Бассейн на улице? – посочувствовал Герман.

– А где же! И хоть вода подогретая, так воздух не подогретый же! А в полночь это вообще только для моржей…

Девушка всхлипнула от жалости к себе и принялась оглядывать руки-ноги на предмет нанесенного ущерба. Ущерб обнаружился незамедлительно: чулки стали ажурными, сквозь дырки виднелись разбитая коленка и длинная ссадина, плащ покрылся грязными пятнами, а главное, сломались два алых ногтя. Глядя на укоротившиеся пальцы, девушка снова обиженно завыла, как если бы это была самая большая беда.

– И за что, главное? – тоскливо воззрилась она на Германа. – Я всего-то и сказала ему, что фамилию, конечно, можно на любую другую поменять, хоть из «Бархатной книги», хоть из «Гербовника», и титул купить не проблема, однако все равно предки твои как были Цимбалами, так и останутся!

У Германа глаза на лоб полезли:

– Твой парень хочет купить себе титул? Вот уж правда: дураков не сеют, не пашут, они сами родятся. Денег некуда девать, что ли?

Серый глаз подозрительно заблестел:

– А ты кто такой, деньги в чужих карманах считать?

Оказывается, она не так уж и пьяна. И ее обида на Хингана совсем не означает, что она автоматически выложит каждому встречному-поперечному все секреты своего пусть и жестокого, однако весьма щедрого (стоит только взглянуть на коллекцию бриллиантов на ее пальцах!) любовника.

– Да плевать я на них хотел, – сказал Герман со всей возможной прямотой. – И на тебя, кстати, тоже. Ты, я вижу, оклемалась? Ну, тогда вали отсюда, а то мне ехать пора.

Лексику и интонации такого рода девушка понимала мгновенно. Хорошенькая замурзанная мордашка озабоченно вытянулась.

– Ой, нет! – сказала она испуганно. – Ты меня подвези, ладно? – Пошарила по карманам. – Б-блин… Все деньги остались в сумке, а сумка у этого хрена в машине. Слушай, если уж ты смертельно хочешь, я тебе быстренько дам или минет могу, как скажешь, но ты меня подвези на Таганку, а? Понимаешь, если я не появлюсь там, Хинган точно возьмет к себе Лидку, а мне тогда только в эскортницы подаваться!

– А на Таганке – там что? – уточнил Герман, послушно трогая джип с места и игнорируя предложение о предоплате.

– Один хитрый кабак. Ты не знаешь, конечно, но я покажу.

– Но как же ты… в таком виде? Может, где-то переоденешься? – заикнулся он, деликатно косясь на разбитую коленку, выглядывавшую из лопнувшего чулка.

– Да ну, чепуха, ты что, думаешь, там ресторан «Планета Голливуд»? – хихикнула девица. – Сойдет и так. Один раз я вообще приехала в разрезанном платье… Что, не веришь?! – смертельно обиделась вдруг она, поймав взгляд Германа. – Хинган взял и разрезал – спереди, точно посередине: стал такой халатик без пуговиц. – Она опять хихикнула. – А ничего, никто не помер. Там и не такое видали. Да поехали скорей!

– Ну, как посмотрю, жизнь у тебя – на грани фола, – посочувствовал Герман. – Платья режут, купаться по ночам заставляют…

– Ой, не говори! – Девица охотно свернула на тропу своих обид. – Главное дело, ровно в полночь купаться, ты представляешь? Особенно любит при гостях выдрючиваться. Надоел до чертиков! Раньше все ходили на него смотреть, а теперь он в бассейн – и никто даже головы не повернет, сидят, пьют, в телик пялятся или еще что-нибудь. Ну, Хинган злится, конечно, а все равно форс держит. Этот чокнутый где-то вычитал, будто один из тех графов, хрен знает каких, фамилию которых он намерен взять, купался в любую погоду, зимой и летом, ровно в полночь – и дожил до ста лет. Я ему говорю: «Хинган, ты все равно не доживешь, зачем зря мучиться?» Он мне ка-ак дал!

Девушка привычно всхлипнула.

– Почему же он не доживет? – исключительно из вежливости поинтересовался Герман.

Больше не хотелось поддерживать беседу. Даже мороз по коже бежал от возбуждения. Наконец-то… Наконец-то что-то проклюнулось, нащупался хоть какой-то подступ к тому, что он задумал. Похоже, доберется он все-таки до Хингана, доберется!

Нет, не шутка была, конечно, подстеречь его, изрешетить пулями, но в планы Германа не входило оказаться после этого за решеткой. И даже если бы удалось выйти сухим из воды, этого было для него мало. Смерть Хингана – ничто. Ему уготовано другое… он должен еще пожить, получить от жизни удовольствие… от новой жизни! И только иногда прошлое будет возникать перед ним: невозвратимое прошлое, только иногда Хинган будет осознавать, что он потерял и почему… И, может быть, в эти минуты Герман будет ощущать хотя бы подобие торжества, а главное – покоя. Потом придет очередь тех двоих, которые сейчас «отдыхают» в Заволжье, в колонии, но первое дело – Хинган.

Нет, эта дурочка в алом плащике не права! Хинган вполне может пожить еще, и даже довольно долго…

– Так почему ты думаешь, что твой приятель долго не протянет? – спросил он опять. – Не всех же новых русских обязательно убивают. Да у него небось и охрана есть.

– Конечно, – кивнула девица, подозрительно косясь на него. – Есть охрана! А тебе какая забота? Что ты меня все время выспрашиваешь, а?

Положительно, она начала действовать Герману на нервы, и он даже где-то понимал Хингана, который решил избавиться от этой дуры столь радикальным путем. Поэтому Герман просто подрулил к обочине и, перегнувшись через колени пассажирки, открыл дверцу. Спросил обиженно, глядя в округлившиеся глаза:

– В этом доме кота, кажется, в чем-то подозревают?

Глаза стали еще больше: разумеется, она в глаза не видела ни одной строчки Булгакова!

– Проще говоря, – пояснил Герман, – ты думаешь, я выпытываю какие-то секреты твоего недоумка Хингана? Видел я его в гробу в белых тапочках! – Он не лгал, ей-богу… – Давай, топай отсюда. Выходи, выходи!

– Почему? – испуганно пискнула она.

– Чтоб не думалось. Брысь, ну!

– А… минет? – спросила девица с робкой надеждой, но Герман, усмехнувшись, бросил ей на колени сотенную:

– Сделаешь кому-нибудь другому. А если и он не захочет, просто заплати, чтоб довез.

Недоверчиво, исподлобья поглядывая, она сгребла деньги бриллиантово сверкающей лапкой и сползла с сиденья. Постояла минуточку, словно в нерешительности, потом вдруг резко задрала узенькое платьишко, да так, что стало ясно: эта девица предпочитает обходиться без нижнего белья. Вызывающе мелькнув блондинистым треугольничком, одернула подол и ринулась прочь, то и дело оглядываясь. Может быть, надеялась, что Герман пустится вдогонку. Но он только головой покачал: блондинка-то натуральная, кто бы мог подумать! – и, дав газ, погнал джип вперед. Через полминуты, не больше, он забыл и эту дуреху, и все ее благоглупости.

Мысли текли спокойно, холодно. Схема похищения Хингана выстраивалась в голове так четко, будто ее вычерчивал компьютер. Сердце билось ровно. Его не тревожили призраки, сознание не мутилось от близкого торжества свершающейся мести. Он думал о том, что предстояло, как об обычном деле, о рядовой операции. Не выискивал никакого благорасположения небес в том факте, что подобрал буквально на дороге столь ценный источник информации – после месяца изнурительной слежки. Всякое терпение рано или поздно вознаграждается. Стучите, и отверзется! Вот и ему отверзлось. Конечно, повезло, что сегодня на дежурстве оказался именно он, Герман, а не один из Семенычей. Вряд ли эта болонка, которая готова лизать руку хозяина, даже когда ее бьют, разоткровенничалась бы с кем-то из них. Ну что же, тем лучше, что Герман оказался в нужное время в нужном месте.

Теперь взятие Хингана – вопрос двух-трех дней. Надо сегодня же послать Миху купить петард, шутих, фейерверков. Будильник не забыть: сделать часовой механизм для запуска этой пиротехнической забавы. Нет, лучше пусть съездит в магазин Никита, а Миха должен сколотить две легкие прочные лестницы.

Хотя нет. Герман сам отправится за покупками. Никита не выносит, когда Миха остается на даче без присмотра. Даже в присутствии Германа – все равно считается без присмотра. Для куркулеватого, хозяйственного сторожа новый жилец с его нелегкой «трудовой» биографией – бомж из бомжей, существо ненадежное и где-то опасное. А может, Никита Семенович просто ревнует хозяина, который вдруг так доверился этой странной личности, подобранной буквально на большой дороге?

– Это еще неизвестно, кто кого подобрал, – посмеивался Герман. – Скорее, Миха меня, а не я его.

Конечно, в тот вечер он не доехал бы от Кирилла. Слишком многое навалилось… Лежал бы где-нибудь в кювете, а Хинган так и ходил бы по белу свету безнаказанно. И если вспоминать небеса, то Миху уж точно послали они. Тот оказался отличным шофером! Впрочем, он все делал отлично, всякая работа горела в его руках. Он был куда мастеровитее, проворнее Никиты Семеновича и даже хозяйственнее – по-своему, конечно. Уж на что Герман был поглощен своими мыслями, а и то не мог не заметить, что в неделю неустанных Михиных хлопот дача буквально преобразилась. Было починено севшее крыльцо, залатана крыша в баньке, перестали течь краны, дорожки оказались очищены ото льда… Тут Никита и забеспокоился. Возможно, ему показалось, что этот приблудный умелец намерен сжить его с тепленького местечка? Если бы Герман дал себе труд хоть ненадолго отвлечься от своего горя и идеи мести, целиком овладевшей его сознанием, он бы заметил, что тайная война между Семенычами не прекращалась ни на день, даже когда они бились в картишки, до которых были большие охотники оба. Однако он чуял только холодок в их отношениях, и этот холодок его вполне устраивал. Пусть лучше слегка сторонятся друг друга, чем сделаются собутыльниками. Ведь если начнут спиваться, придется их гнать в три шеи, а без помощников ему не обойтись.

Конечно, он мог бы нанять кого угодно и за любую цену, однако, во-первых, не хотел оставлять никаких следов, а во-вторых, предпочитал не иметь дела с оплаченной верностью. Все, что куплено, может быть и продано, а на всю жизнь молчание наемников не обеспечишь. Герман предпочитал помощников, чья преданность будет искренней, осознанной и сцементированной той же идеей отмщения, которая вела его самого.

В Никите Семеновиче он не сомневался ни на минуту. Все-таки Дашенька выросла на его глазах, и на его же глазах свершилась вся трагедия. Хоть эти самые глаза оставались теперь сухими, Герман не мог забыть тех первых слез…

– Ты, Гера, не считай, что я тут совсем уж чужой, – сказал Никита, когда понял, куда ветер дует. – Сколько раз сам думал, чтобы подстеречь Хингана на узенькой дорожке. Да к нему так просто не подберешься. А ты, я вижу, замыслил что-то, верно? Еще бы! Ты один в семье живой остался… Ну так знай: я тебе во всем помощник. Прикрою хоть перед милицией, хоть перед чертом с рогами. Надо будет – своими руками эту тварь придушу и не поморщусь. Так что я с тобой.

Сдержанное признание сторожа, прямо сказать, прибавило Герману сил. На Кирилла ведь не было никакой надежды. Отца в это дело замешивать? Глупости. Он стал стариком, к тому же наполовину парализован. А такой союзник, как молчаливый Никита Семенович с этими его ухватистыми руками… Да он, если захочет, не просто шею свернет Хингану – надвое его перервет!

Миха, конечно, послабже, похлипче. И, главное, он пьющий человек. Из-за того и бродяжничал, лишившись работы. Но Герман любил увязывать в жизни следствие с самыми вроде бы незначительными причинами, сопоставляя потом со всем этим результаты. Он не мог не сделать этого и сейчас, а значит, не мог не признать: если бы Миха не бомжевал, его вряд ли занесло бы тем вечером на Сухаревку. А стало быть… А стало быть, очень возможно, что сейчас Герман не гнал бы во Внуково, исполненный надежд, что его долгое и нетерпеливое ожидание увенчается наконец успехом!

И вдобавок, он сделал все, что мог, лишь бы Миха больше не пил. В тот же самый первый день их знакомства, вернее, наутро. Тогда Германа и самого било жесточайшее похмелье. Ночью его рвало, и Никита Семенович терпеливо ухаживал за ним, вынося тазы, отирая ледяное, вспотевшее лицо мокрым полотенцем. Миха суетился рядом, азартно крича:

– Ему похмелиться, похмелиться надо!

А Герман был слишком слаб и туп, чтобы ворочать языком и связно выражать мысли. Ему всего-то и нужно было – добраться до своих вещей, до баула, в котором лежал плоский черный чемоданчик с некоторыми снадобьями, привезенными из Африки… Но он лежал плашмя на постели, не в силах поднять голову, слушая, как Миха понимающе бормочет:

– Вот точно так же, ну в точности, и со мной было. Лежал, лежал… сутки, если не больше. Потом башку поднял – и все вспомнил. И вижу: лежу я не в постели, а в том самом сарае, который я сам же для стройматериалов поставил. Только, думаю, что за бред: а доски где? Вот тут штабеля стояли! А кирпич? Такой был темно-красный, импортный. Плиты паркетные: каждая в полиэтиленовой пленочке. И мешки с цементом, и краска, и лак… И станок распиловочный, главное! Вроде бы вчера все было – а сегодня нет!

– Покрали, что ли? – рассеянно обронил Никита Семенович, беря шершавыми пальцами запястье Германа и считая пульс. – Этакое богатство, кто же мимо пройдет, если плохо лежит?

Миха какое-то время молчал, потом как бы нехотя проронил:

– Если бы покрали, я бы первый в милицию побежал. А куда побежишь, когда вор – вон он, в лежку лежит? Я и есть он самый.

– Пропил, значит? – хмыкнул Никита Семенович без осуждения и вообще без всякого интереса, как человек, много в жизни навидавшийся, и поволок из комнаты очередной таз. – Ну ты силен!

Миха только длинно вздохнул в ответ и, подобрав полотенце, машинально накрыл им лицо Германа, да так, что тот едва не задохнулся. Потом пробормотал:

– Ну вот. А говорил, Хингана ему, Хингана… Куда тебе такому против Хингана?

И звук этого ненавистного имени будто некий целительный яд очистил разум Германа и вернул ему силы.

Новый Семеныч не врал, будто знает, где живет Хинган. Модный художник, которому Миха подряжался строить дачу (она-то и была вскоре продана в виде стройматериалов, так сказать, на корню), покупал паркет с рук, подешевле. Происходило это при участии Михи, и тот своими ушами слышал, как продавец на чем свет бранил какого-то ворюгу Хингана, который тоже хотел купить у него паркет, а потом взял у конкурента, и когда продавец пригнал машину на дачу к Хингану, на Истру, то был спроважен очень грубо, и никакие расходы, понесенные на бесцельной транспортировке, конечно же, возмещены не были. Имя ворюги, по которому давно тюрьма плачет, Миха отлично запомнил, потому что Дальний Восток был для него дом родной, он сам видел отроги Большого и Малого Хингана и затаил в душе обиду, что такое хорошее слово стало кликухой для отморозка. С тех пор ему почему-то хотелось набить Хингану морду: просто так, из патриотических чувств. Ну а прослышав, зачем и почему Герман разыскивает Хингана, Миха просто дара речи лишился от ярости. Обретя же способность говорить, он просто и искренне предложил свою помощь, и Герман ее принял.

Миха ему в общем-то понравился… В этой физиономии было, как во многих русских лицах, перемешано доброе и злое, она равным образом притягивала и отталкивала. Миха, конечно, пока держался тише воды ниже травы, и хотя его дробный говорок звучал приветливо, то и дело перемежаясь смешками, Герман видел – а может, чудилось, будто видит, – на дне голубеньких Михиных глаз некое глубинное, скрытое чувство. Ну что ж, человек не амеба, чтобы жить да жить, размножаясь делением и получая минимум простеньких удовольствий, позволенных ему творцами-космоустроителями! Ему всегда нужно то, чего у него нет… и если Миха мог обрести желаемое, оказав при этом помощь Герману, почему бы не сделать так, чтобы и овцы были сыты, и волки целы? Однако страсть Михи к выпивке могла сгубить дело на корню.

Герман спросил его прямо: хочет ли он завязать? Миха кивнул – с отчаянной решимостью, растрогавшей наивного Германа, который за время своих странствий несколько подзабыл особенности национального характера, для которого хорошее начало полдела откачало, зато ждать и догонять – хуже некуда… После этого Герман пригласил Миху выпить чайку. В чаек была всыпана щепотка некоего снадобья. По составу своему оно не было столь уж диковинным и, если честно, состояло из сушеного и истолченного в порошок лесного клопа. Герман слышал, что русские знахари употребляли для тех же целей зеленого клопа, который водится в малиннике и зовется китайская или американская вонючка. Знал он и еще более действенное русское народное средство от запоев: вода, которой обмывали покойника. На ней следовало готовить пищу для пьяницы. Однако родимые дрюковские знахари считали это средство как радикальным, так и очень опасным: одна женщина, к примеру, наготовила на такой воде кашу и накормила мужа, а он ел, ел, ел все с большей жадностью, и поел все, что было в доме, а потом накинулся на жену и загрыз ее до смерти!

Но что тут о воде, с Михи хватило и чайку с африканским клопиком: он мигом позеленел и с тоскливым выражением начал поглядывать на чекушку, нарочно выставленную Германом. При виде же любезно поднесенного стаканчика его забили судороги… и далее все пошло по схеме: с рвотой, с головной болью, с проклятиями зеленому змию и клятвами больше никогда в жизни, ни единого разу… И всего этого должно хватить на месяц.

И вот теперь этот месяц истек, а Герман ехал во Внуково, зная, как добраться до Хингана.

…Он предусмотрел вроде бы все.

Герман на миг прикрыл глаза, убеждая себя, что предусмотрел вроде бы все. Впрочем, если не получится сегодня – получится завтра.

Нет, сегодня. Сегодня!

Он вспомнил, как готовил операционную, как заботливо оборудовал комнатку, в которой будет отныне обитать Хинган, – и почувствовал, как задрожали в улыбке губы. До операции еще далеко! Сначала ускоренный курс гормонов, а главное – процесс психологического кодирования. Уснув сегодня в своем саду, Хинган проснется женщиной. Над ним будет властвовать женская шева!

Герман открыл глаза. Почудилось или вправду зазвучали шаги? Ничего нет глупее, чем упиваться упоительной отравой мечтаний и при этом пропустить реальное событие, которое и должно стать основой для этих мечтаний!

Нет, никого. До полуночи еще минуты две-три. В доме по-прежнему дым коромыслом, а во флигеле охраны и у ворот – тишина. Значит, никто ничего не заметил. Значит, все идет как надо.

Ну наконец-то! На улицу вылетел вперемешку с табачным дымом клуб смеха и ругательств – и на ступеньках показалась крепкая фигура в длинном махровом халате с капюшоном.

Зачавкали шлепанцы. Хинган неторопливо шел к бассейну, который опалово отсвечивал в сиянии двух фонарей.

Эти фонари крепко беспокоили Германа. Но не бить же их из рогатки! Ладно, будем надеяться, что пиротехническое рукомесло Михи засияет не менее ярко.

Хинган вышел на край бассейна и небрежным движением сбросил халат. Еле слышное шевеление рядом подсказало Герману, что Никита Семенович зябко передернул плечами. «А воздух-то не подогретый!» – чудилось, зазвенел над ухом обиженный голосок знакомой блондинки.

Да, в самом деле зябко. Хинган же стоял в одних плавках, покачиваясь с пятки на носок, и его покатые плечи типичного качка отнюдь не дрожали. Он явно красовался в лучах света. Может быть, надеется, что сейчас за ним все же наблюдает чей-то восхищенный взгляд. Или это просто эксгибиционизм? «Наблюдают, не волнуйся, – мысленно ухмыльнулся Герман. – А если ты эксгибиционист, тем лучше: быстрее привыкнешь к новому образу жизни. Только, боюсь, с такой фигурой ты вряд ли будешь иметь успех у мужчин…»

На запястье чуть слышно пискнули часы. Полночь! И в то же мгновение небо над домом взорвалось светом и грохотом.

Хинган, уже изготовившийся к прыжку, замер в нелепой позе, потом выпрямился и задрал голову, недоуменно следя за разноцветными сполохами. Крутились огненные колеса, кометы вонзались в черные выси, чешуйчатое драконье тело переливалось во весь горизонт, расцветали фантастические цветы… Можно было не сомневаться: в доме и в саду нет ни одного человека, который не замер бы, как парализованный, следя за огненным шевелением небес!

Герман ткнул в бок Никиту Семеновича, который тоже невольно прикипел взглядом к феерии, прячась за черным сплетеньем ветвей, и поднес к губам духовую трубу.

Хинган стоял как раз так, как надо: закинув голову, расправив плечи, чуть подавшись назад. Хорошо, значит, он упадет на спину, а не вперед лицом. Не хватало еще вылавливать его из бассейна!

Герман вобрал носом воздух, и на миг перед глазами возник Алесан, с улыбкой поучающий: «Хорошо, что ты не умеешь плавать с аквалангом, потому что привились бы неверные навыки. Там набираешь воздух ртом – выдыхаешь носом. Здесь вдыхаешь носом – выдыхаешь ртом. Смотри не перепутай, а то…»

Будь у Германа хоть одно лишнее мгновение, он улыбнулся бы в ответ воспоминанию. Но этого мгновения не было – и Герман резко, сильно толкнул из себя весь воздух, скопившийся в легких, через недлинную трубку, чуть расширяющуюся на конце.

Хинган замер. Он и за секунду до того стоял неподвижно, ошеломленный зрелищем, и все же Герман знал, что сейчас мышцы его мгновенно окаменели, кровь в жилах замерла и оцепенели нервные импульсы.

Хинган начал медленно заваливаться на спину.

– Давай! – скомандовал Герман, сунув трубку за пазуху, и они с Никитой враз метнулись вперед.

Герман принял на себя тяжесть каменно-тяжелого Хинганова тела и помог ему осторожно распластаться на земле. В его планы вовсе не входило, чтобы Хинган треснулся затылком о бетонку. Даже самое легкое сотрясение мозга могло стать роковым для его замысла!

Часы на запястье снова пискнули. Теперь они должны были подавать сигнал каждую минуту, и Герман понял, что первая уже истекла.

Подхватив неподвижное тело за плечи и под колени, они с Никитой прянули от бассейна в темноту кустов.

Вроде тихо. Никто не кричит, никто не бежит с крыльца и от ворот. Люди в доме не могут оторваться от окон, выходящих на другую сторону; охрана, видимо, пялится туда же.

– Скорей!

Никиту, впрочем, не надо было подгонять. Он уже стоял на коленях, заклеивая рот Хингана полоской пластыря, а другой залепляя глаза. Герман таким же пластырем обматывал запястья и лодыжки. Движения за последние два дня были отработаны до автоматизма. Береженого бог бережет, все правильно.

Еще минута напомнила о себе.

– Взяли!

Вломились в кусты. Треск показался оглушительным, но Герман не позволил себе запаниковать. Небесного грохота хватит еще на три минуты, и даже если иметь в виду, что первое, самое активное восприятие зрителей уже ослаблено и кое-кто мог отвести глаза от картины фейерверка, уши их все еще оглушены. К тому же все пока в доме.

Миха приплясывал от нетерпения у забора:

– Ну, наконец-то!

Ловко взбежал на середину лестницы, принял у Германа плечи Хингана, хихикнув:

– Ногами бы его вперед, сволочугу!

Продел голову в кольцо Хингановых рук и уже медленнее поволок ношу на вершину деревянного забора, над которым на две перекладины торчала лестница. С противоположной стороны к ней примыкала другая.

Никита Семенович толкал Хингана снизу, Герман помогал. Когда носильщики со своей тяжелой ношей перевалили через забор, Герман, еще раз вглядевшись в спокойный полумрак сада, с разбегу в два шага оказался на заборе и прыгнул вниз, на другую сторону.

Упал на бок, но тут же оказался на ногах. Принял первую лестницу, которую ему передал Никита Семенович, сидевший верхом, бросил ее на землю, потом помог спустить Хингана, придерживая тяжелое тело.

Четыре минуты дали о себе знать в тот миг, когда груз оказался внизу. Миха, запаленно дыша, попер к машине такой рысью, что Герман едва успел подхватить волочившиеся по земле ноги Хингана.

Сзади слабо взвизгнула электропилка: Никита резал лестницы, чтобы вошли в машину. Сюда их везли вполне открыто, принайтовив на крыше, хотя и обернув, конечно, брезентом. Но если будет погоня, этот не маневренный груз может здорово осложнить дело. Бросать лестницы тоже нельзя, чтоб не навели на след.

Самым трудным оказалось погрузить Хингана. Пятая минута заявила о себе где-то в середине операции. Но Герман опять не позволил запаниковать: впечатление от фейерверка в зрителях еще не остыло. И даже если кто-то заметил, что Хингана нигде не видно, его еще не начали искать.

Появился Никита, почти не видный за охапкой окутанных брезентом «дров». Всю кучу кое-как затолкали в машину, надежно завалив Хингана. На переднее сиденье заскочили все втроем, и Герман ударил по газам. Джип прыгнул в темноту, разорвав ее светом фар.

– Эй, куда?! – спохватился Миха, сообразив, что они едут в противоположном направлении.

– В объезд, – бросил Герман. – Чтоб не перед воротами…

– Не мешай! – Никита Семенович ткнул Миху кулаком в плечо. Тот покорно умолк, и до самого Внукова никто не проронил ни слова.

Герман гнал что было сил, а время неслось наперегонки с ним. Он сделал все возможное для усиления парализующей силы лекарства, но при всем желании это действие не продлится больше часу. Если Хинган очнется еще в пути, в машине, придется сделать еще один укол. Шприц наготове, но… но это плохо. Еще один укол – это плохо! Сознание Хингана может стать деревянным, мужская шева померкнет навсегда. А Герман не хочет этого: ведь на дне души Хингана должна навсегда сохраниться память, что и почему с ним сделали. Иначе какой же во всем смысл? Тогда уж проще было разнести ему голову выстрелом – и все, и никаких хлопот, никакого покоя в душе…

Он старался не смотреть на спидометр. Стрелка плясала ближе к 120. Окажись что на дороге… «Вот смешно будет, если мы все гробанемся, а Хинган после аварии выживет!» – мелькнула мыслишка. А потом он уже ни о чем больше не думал, всецело обратившись в скорость, и вся кровь его, все нервы стали всего лишь запчастью двигателя, мечтавшего вместе с Германом об одном: успеть, успеть, успеть!

Успели.

Когда Хинган открыл глаза, Герман стоял над ним и поймал первый, еще самый смутный промельк жизни. И в этот вожделенный миг он произнес давно задуманное слово, которое отныне должно стать единственным ключом к сознанию Хингана:

– Дашенька…

Теперь наконец-то можно было сделать второй укол, и Герман трясущимися руками воткнул иглу в плечо поверженного врага.

Никита тихо, потрясенно всхлипнул рядом, Миха что-то невнятно пробормотал, а Герман только слабо усмехнулся.

Он-то знал: это все только цветочки! Он-то знал: все главное впереди! Но все-таки сейчас чувствовал себя всемогущим и воспринимал как должное и эти мужские слезы, и восхищенный шепот, и те слова, которые никем не были произнесены, однако с торжественной медлительностью прокручивались в голове, звеня литаврами и гремя барабанами:

Он звезды сводит с небосклона.

Он свистнет – задрожит луна!

Пушкин, конечно. Эх, жаль, не вспомнить, откуда это, а главное – что там дальше! Забыл, забыл… Приходилось довольствоваться тем, что осталось в памяти:

Он звезды сводит с небосклона.

Он свистнет – задрожит луна!

Если бы Герман мог представить, когда и при каких обстоятельствах вспомнит окончание этих строк…

* * *

Кавалеров спустился в подвал и остановился перед дверью: тяжелой, сейфового типа, со сложной системой внутренних замков.

Усмехнулся: ну чистая тюряга! Дверь воздвигли после первого побега Хингана, месяц назад. Даже Кавалеров усомнился, что она понадобится, но сучонок, надо отдать ему должное, ни минуты не переставал верить, что рано или поздно вновь сцапает свою жертву и опять заточит в узилище. Тот, другой Семеныч, тоже, помнится, бурчал насчет пустой траты денег, но втихаря бурчал, чтоб хозяин не слышал. Все-таки именно по его, Семеныча, дурости Хинган и дал тогда деру. Кавалеров и сам готов был убить этого придурка, ну а сучонок… Еще бы! Столько сил затратить на похищение, так хитро все обдумать; ну а последующая операция, лечение, психологическая обработка Хингана? И вот все разрушилось в одно мгновение. Да, крепко приложил он Семеныча! У того едва глаза на лоб не вылезли – и не столько от боли, сколько от изумления. Ну и дурак, что изумлялся. В этом Герке столько всего намешано, как в них во всех, в Налетовых! От него только и жди. Не то что ударить – он и убить может. По сути, Хингана почти прикончил…

Вот именно – почти. Ну что же, Кавалеров сегодня довершит начатое. Хватит, ученый. На судьбу надеяться нельзя – только на себя, на эти вот свои ручоночки работящие да ко всякой работенке гораздые!

Он стукнул в дверь – как надо стукнул, как условлено было. Глазок на мгновение померк: Семеныч приник к нему. Потом залязгали замки, приотворилась щелочка.

– О, это ты! – послышался довольный голос. – Давай влезай. А то мне тут совсем невмоготу стало.

– Что, опять Хинган пристает? – не сдержался, поддел-таки Кавалеров, запирая за собой дверь.

Семеныч глухо хрюкнул, словно получил удар поддых. Его круглое лицо обиженно вытянулось:

– Ну ты и…

– Да ладно, брось! – отмахнулся Кавалеров. – Подумаешь, слова ему не скажи, экая цаца!

Его разбирал смех. А может, просто нервная трясучка – черт его разберет. Семеныч вечно корчил из себя черт знает что, хотя на самом деле был такой же падалью, как все: как сам Кавалеров, в первую очередь. И вдобавок оказался слабаком, задавшим всем массу неприятностей. Да если бы тогда на его месте оказался Кавалеров, Хинган уже целый месяц отдыхал бы в холодненькой землице! И пусть только Герка, сучонок, пикнул бы хоть словцо – ответ мог быть только один: «А ты что, хотел, чтобы он еще и меня прикончил и сбежал?»

Семенычу повезло: остался жив. Похоже, Хингану и впрямь нужно было от него совсем другое… Кавалеров потом его подначивал время от времени (но, разумеется, так, чтобы сучонок не слышал): все-таки трахнул он тогда Хингана или нет? Семеныч взвивался, как змеюка, брошенная на уголья костра. А что такого, подумаешь? Сам Кавалеров не оплошал бы, тем паче что Хингану этого до смерти хотелось.

А интересно, Герка предполагал, что все его извороты над Хинганом могут выйти таким вот боком? Как у них там, в Африке, вели себя бабы-новоделы? Тоже небось стелились под всех мужиков подряд, а то и силком на себя тащили. Хинган всегда был кобелище, каких поискать, а, став сукой, вел себя так, будто у него течка не прекращается. Однако Герка все время держал его психику на привязи, а тут вдруг… сорвалось! Семеныч потом, плавая в слезах и соплях, хлюпая дважды разбитым носом (сперва Хинган приложил, потом Герка добавил), рассказывал, что принес, мол, узнику пожрать, а тот на него буквально с порога навалился и в койку потащил. То есть этой вновь образованной бабенке до такой степени приспичило, что вынь да положь! Семеныч дурак: ему надо было отметелить Хингана в очко (сам Кавалеров на его месте так бы и поступил), а у того, видите ли, воображение разыгралось. Не к месту вспомнил, как присутствовал при операции хингановых гениталий…

Фу-ты ну-ты, ножки гнуты, словечко же выискали: ге-ни-та– лии! Проще сказать, оттяпал Герка Хингану хрен с яичницей, а в том месте бабью лоханку вырезал. Вот вам и все ге-ни-та-лии! Душою-то Хинган к тому времени вполне стал бабой… не считая, конечно, наглухо запертых местечек в сознании.

И так, значит, перепугался непорочный Семеныч, что начал отбиваться ручками и ножками, чем глубоко оскорбил Хингана: то ли морально, то ли вдобавок и физически. И, как назло, ни Кавалерова, ни самого Герки не случилось на даче! Сучонок именно в этот день смотался в Нижний – повидаться со своими. Эх, дорого дал бы Кавалеров, чтобы оказаться там же – при встрече любящих родственников. Смерть как хотелось ему поглядеть в глаза Петра Григорьевича… Петьки Налетова! В погасшие, полуослепшие, полумертвые глаза… Ибо сказано в Писании: око за око и зуб и зуб. А может, и не в Писании. Да какая разница? Правильно сказано…

Но Кавалерова одолели заботы. В тот день была его очередь «пасти» Кирилла. Герка хоть и ненавидел зятюшку богоданного, все же глаз с него не спускал и пекся о нем, как мог. Поочередно оба Семеныча езживали на Сухаревку, убирались там, кашеварили и даже бельишко Кириллу стирали. В основном пятнистые простыни, на которых тот валялся с девками. Сучонок Герка, насколько знал Кавалеров, к зятю больше и носа не казал. Брезговал! Ну что же, было чем…

Да, так вот: Герка был в Нижнем, и найти в опустевшем подвале Семеныча с шишкой на лбу и разбитым носом выпало Кавалерову. В последних сполохах надежды он оббегал весь дом, заглянул во все углы, находя тут и там следы Хингана: тот искал деньги, выпивку и женскую одежду. Вещи Лады, выброшенные из шкафов, кучей валялись на полу. Уж как удалось Хингану натянуть на свои бицепсы эти узенькие тряпочки – неведомо, однако не голышом же он ускакал! А может, все новое прикупил. Во всяком случае, того тряпья, в котором его нашел сучонок, прежде на Хингане не видели.

Кавалеров задумчиво покосился на Семеныча. Не сказать, что ему было жаль этого недоумка, но все-таки чуть не год прожили бок о бок, вместе ходили брать Хингана, вместе помогали Герке, вместе потом искали беглеца… Конечно, Кавалеров здорово всем морочил голову, однако его не оставляло ощущение, что Семеныч тоже не лыком шит. Однако слишком уж крепко он был предан Герке – и это автоматически переводило его в разряд смертельных врагов Кавалерова…

– Ты вот что, – сказал почти ласково, – ты иди к себе и спать ложись. Герка послал тебя сменить.

Семеныч, болван, надулся:

– А, не доверяет! Я и то удивился, как это он меня до дежурства допустил! А он спохватился, значит, передумал? Нет, я с ним поговорю! Я его спрошу! Да я ведь за него…

Кавалеров не на шутку забеспокоился. С Семеныча ведь и впрямь станется затеять с Геркой отношения выяснять!

– Ты это лучше на утро оставь, – сказал Кавалеров все с той же убедительной ласковостью. – Дай человеку поспать. Он ведь не железный. Ты не видел, а у него затылок в кровь разбит и вся шея в синяках после того, как его Хинган на Сухаревке по ледянкам валял.

Семеныч с ненавистью уставился на вторую дверь, за которой был заперт виновник случившегося.

– Убил бы гада! – сказал глухо. – Ну ладно, если так – я пошел. Ты один управишься?

– Иди, ну иди! – почти с мольбой сказал Кавалеров. – А то я передумаю!

Семеныча, конечно, будто ветром вымело.

Кавалеров хотел сразу пойти к Хингану, однако на всякий случай решил выждать: а вдруг Семеныч все-таки потащится к Герке или тот сам зачем-нибудь выйдет и наткнется на праздно шатающегося караульщика? Он сидел, курил, прислушиваясь к тишине и размышлял: все-таки что сохранилось в памяти Хингана? Вот, скажем, помнит ли он первую встречу с Кавалеровым… вернее, вторую? Или все стерлось в его сознании, будто запись с тех видеокассет, из-за которых Кавалеров потерял чуть ли не больше, чем нашел?..

Помнится, когда Кавалеров пришел к Хингану в первый раз с заказом, тот выслушал его, однако ответа не дал. И вообще у Кавалерова создалось впечатление, что Хинган слушал его не очень внимательно. Сидел, позевывал, барабанил пальцами по ручке кресла, а сам глаз не спускал с рук визитера. Ну, тот умел себя держать: кисти его лежали на коленях вяло, словно этот жизненно, а вернее, смертельно важный разговор не больно-то его и волновал. Сказать по правде, он был бы не прочь, если бы Хинган счел его не самим заказчиком, а всего лишь посредником. И когда Хинган попросил отсрочки, Кавалеров решил, будто день понадобился исполнителю для сбора информации о посетителе.

Святое дело! Он кивнул и вежливо распрощался, уточнив время завтрашнего визита.

Наутро он проснулся с четким решением увеличить сумму вдвое, если Хинган начнет упираться. Десять тысяч баксов за исполнение мечты всей твоей жизни – цена никакая! Теперь он не сомневался, что все пройдет как надо. Душегубство по заказу может претендовать на звание третьей древнейшей профессии, так что о каких-то моральных запретах и речи нет. А Хингану всегда были нужны деньги, хотя он и слыл среди своих как человек не только не бедный, но и весьма изобретательный к добыванию средств. Так, свое первое состояние он составил очень своеобразным путем: являлся за двенадцать-четырнадцать часов до отлета к евреям, отъезжающим на постоянное жительство в Израиль, и, держа в руке пистолет, любезно предлагал ультиматум: либо вы делитесь своим богатством (драгоценности ведь багажом не отправляют, да и баксы в те годы не больно-то доверяли банкам!) и отбываете на историческую родину живым и здоровым, либо… либо с дыркой в черепе остаетесь в этой стране. Человек, который давал Кавалерову наводку, рассказывал, будто Хинган еще и заядлый коллекционер какой-то там старины. Кавалеров невольно хохотнул, вспомнив, как в детстве коллекционировал марки. Тогда он мечтал разбогатеть, чтобы купить Черного Корсара… теперь он даже не может припомнить, что это, собственно, такое! Неужели Хинган тоже свихнут на марках? Право, жаль, что Кавалеров все настолько прочно забыл, что не сможет поддержать с ним «светской беседы»!..

Хинган принял его гораздо любезнее, чем вчера, и Кавалеров почувствовал, что дело, скорее всего, сладится. Сегодня был и коньячок поднесен, и длинные тонкие сигарки лежали в коробочке, да и посадил его Хинган в то кресло – антикварное, неописуемой ценности, – в котором сидел вчера сам.

Еще раз перечислил все пожелания Кавалерова, и тот понял, что вчера Хинган просто для видимости ваньку валял, а на деле ничего не пропустил мимо ушей. Кое-что, впрочем, он перепутал, однако Кавалеров не поленился объяснить еще разок.

– А цена, значит, пять тысяч? – уточнил Хинган.

Кавалеров повел бровями: да, мол.

– Торг уместен?

Кавалеров легонько прищелкнул языком. Вот оно. Хорошо, что он еще вчера все для себя решил!

– Как говорится, пуркуа бы не па? Уместен, уместен.

– Замечательно! – с облегчением улыбнулся Хинган. – Тогда вот мои встречные условия. Все, что ты хочешь, я сделаю. Вместе с двумя ребятками. За них вполне ручаюсь – перо мне в бок, если хоть что-то будет не так! Но, ты уж извини, сумма в пять тысяч баксов кажется мне за такую работу нелепой.

Кавалеров прищурился.

– Я готов сделать это… за три с половиной тысячи.

Кавалеров дрогнул стаканом и едва не вылил себе на причинное место пятизвездочного коньяку. Да, похоже, он на своих северах крепко отстал от жизни!

– Воля твоя, – собрался, наконец, с мыслями. – Желаешь все деньги вперед?

– Ты не понял, – дружески сказал Хинган. – Деньги мне вообще не нужны. Я назвал три с половиной, потому что именно столько ты выложил на Арбате в антикварной лавке за свой коллекционный перстенек. Не надо спорить: я вчера весь день справки наводил, как угорелый, зато информация из первых рук, и самая достоверная! Мне нужен твой перстень – и больше ничего.

Кавалеров растянул губы в улыбке. Да, он искренне счел все это шуткой!

Хинган не стал тратить время на слова: взял со стола плоскую шкатулочку и подал Кавалерову. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не шкатулочка, а фотоальбом.

Нет, Хинга отнюдь не приглашал гостя полюбоваться видами природы или красотами туристических маршрутов. В альбоме лежало одиннадцать снимков, и это все были изображения перстней.

С первого взгляда изумленному Кавалерову почудилось, будто это одиннадцать фото его собственного перстня.

– На самом деле их всего двенадцать, таких перстеньков. Сделаны они примерно в 1527 году, когда боярин Василий Лодыгин, по прозвищу Шаран, потомок знаменитого Андрея Кобылы, очутился в Ватикане в качестве посланника царя Василия Ивановича III к папе римскому. Чем уж он так приглянулся Ватикану, неведомо. Может быть, стал униатом или вовсе тайным католиком… Да это не важно. Важно другое: в качестве прощального дара Шаран увозил с собой двенадцать таких золотых перстней с платиновыми вставками: изображениями двенадцати апостолов. Между прочим, не удивлюсь, если эти перстни входили в состав папских презентов самому государю, однако тот к возвращению Шарана уже откинул коньки, а с Еленой Глинской, его вдовой и временной правительницей, наш боярин не церемонился. Теперь вот какой вопрос: ты, случайно, не из рода Лодыгиных?

Кавалеров опустил глаза, невероятным усилием удерживая на лице маску привычного равнодушия. Девичья фамилия его матери была… Шаранова! Случайное совпадение или родовая связь? А может быть, просто попытка спасти жизнь? После семнадцатого года многие пытались выжить именно таким образом: меняя опасные фамилии на простые, невыразительные. Дед Кавалерова с материнской стороны погиб в гражданскую – помнится, мальчику никогда не говорили, на чьей стороне он воевал, но как бы само собой разумелось, что на стороне красных. А если нет?.. Бабушка, тихая, невероятно молчаливая, работала библиотекарем. Она наверняка знала о связи этих двух слов: Лодыгин-Шаран, она могла… вполне могла! Теперь понятно, почему так исступленно берегли и обожали в семье этот перстень, почему мать всегда плакала и молилась, глядя на него. И отец знал, конечно. Он помогал жене оберегать тайну семейной реликвии. Сам Кавалеров был еще слишком мал: ему никто ничего не объяснял. Он просто помнил… Из глубины детства доходило это золотое свечение, смягченное светлым платиновым отблеском. Фигурку человека, распятого на косом кресте, больше похожем на букву Х, он запомнил навеки, хотя и не знал, чье это изображение. Думал, может, запрещенный Бог. Оказалось, не менее запрещенный апостол… Ну, если Хинган такой образованный, есть возможность пополнить и свое образование!

– Двенадцать апостолов, говоришь? И на моем перстне, значит, апостол? Который же из них?

– Андрей Первозванный, – ни на миг не замедлил с ответом Хинган. – Считается первым проповедником христианства на Руси. Распят язычниками на косом кресте, с тех пор крест этот называется Андреевским. Им, к примеру, был отмечен русский морской флаг.

Кавалеров смотрел на него неподвижными, расширенными глазами.

– Чего вылупился? – грубо спросил Хинган. – Я, между прочим, на искусствоведческом факультете учился!

Но мысли Кавалерова сейчас были далеко. Он вспоминал, как мама сказала однажды: «Я очень хотела назвать тебя Андреем, но бабушка потребовала, чтобы назвали в честь их полкового командира, с которым она воевала в гражданскую…» Бабушка в данном случае имелась в виду совсем другая: отцова мать, деятельница партии и бывшая пламенная революционерка. Умерла она в блокаду Ленинграда, Кавалеров ее в глаза никогда не видел. Но сейчас ощутил острую, какая только в детстве бывает, ненависть к ней за то, что не дала называться святым именем – может быть, охранительным для семьи. Отца-то звали Семеном. Апостол Симеон… Хоть и совпадение, но какое совпадение!

– Ну, сговорились? – послышался нетерпеливый голос, и Кавалеров медленно взглянул на Хингана.

Он видел перед собой крепкого тридцатилетнего мужчину среднего роста, стриженного ежиком, с неровным, резко начерченным лицом и твердым, решительным ртом. Та жестокость, которой прославился Хинган, таилась в набрякших углах рта, в прищуре узких глаз, в бескомпромиссно прямых, будто углем прочерченных бровях. Да, этот человек может сделать все, чего хочет Кавалеров… и все же придется поискать другого!

Поднялся, аккуратно отставив толстостенный стакан, резко пахнущий коньяком.

– Печально, Хинган, но факт: цену ты загнул непомерную.

– Три с полтиной штуки? – усмехнулся тот.

Кавалеров криво улыбнулся, ощущая, как начинает трескаться броня самообладания и сквозь нее медленно просачивается бешенство. Нет, он просто уйдет – молча. Он не станет ударами вбивать в Хингана рассказ о том, что произошло c ним, когда год назад в витрине антикварной лавочки на Арбате он вдруг увидел этот потемневший, забитый грязью перстень, перечеркнутый косым крестом с крошечной фигуркой человека… Если бы Кавалеров знал хоть одну молитву, он помолился бы тогда. Он обратился бы к Богу, вознес благодарность небесам… Но он просто стоял – и медленно, тупо размышлял, каким образом очутилась здесь драгоценная реликвия, исчезнувшая больше сорока лет назад, после того рокового ноябрьского дня, когда перестала существовать семья Кавалеровых, когда арестовали отца и мать, разгромили, разграбили дом… Какой-нибудь энкаведешник разжился конфискованным при обыске золотишком? Или соседи, совдеповские мародеры, растаскивая по домам оставшийся хлам, нашли перстень закатившимся в какую-нибудь щель? Теперь не узнать, да это и не важно…

– Уходишь, значит? – со вздохом спросил Хинган. – Жаль, жаль…

Голос его звучал странно-вяло. Позевывая, взял со столика телевизионный пульт, резко вытянул руку.

Кавалеров мельком глянул на зарябивший экран, на Хингана, который тоже смотрел на этот экран с таким видом, будто надеялся обнаружить среди мельтешенья пятен что-то важное. Помнится, стало как-то странно, муторно на душе, однако Кавалеров все-таки пошел к двери, но замер, услышав свой собственный голос:

– Мне плевать, как ты намерен извращаться. Это дело твоей изобретательности. Мне только нужно, чтобы при взгляде на труп даже менты поседели, не говоря уже о семье!

Почудилось, меж лопаток воткнули осиновый кол. Неуклюже, всем телом обернулся… чтобы увидеть свое лицо – мертвенно-застывшее, бледное – на экране телевизора. Полуприкрытые веки маскировали выражение глаз, и все равно Кавалеров на какое-то мгновение испугался этого чужого лица с резиново шевелящимися губами:

– Дашенька Смольникова, семи лет. Школа недалеко от Смоленской набережной. Мой человек задержит машину матери, а ты сделаешь с девчонкой то, что я скажу.

Хинган взмахнул пультом, выключая телевизор, и пропустил мгновение, когда рука Кавалерова скользнула в карман и выдернула пистолет.

– Кассету. Живо.

Хинган покорно нажал на пульт, взял вылезшую с жужжанием кассету, протянул Кавалерову. Лицо его было спокойным, только глаза странно мерцали:

– Не стреляй, ладно? Зачем? Сбегутся мои… как это? – пощелкал пальцами, вспоминая. – Сбегутся мои бодигарды – на куски разорвут.

– Ладно, живи, – проскрипел Кавалеров, пряча кассету в карман. – Ис-кус-ство-вед хренов… живи! Только запомни: не все ты можешь в свою коллекцию захапать!

Хинган кивнул, переводя взгляд на экран. Пошевелил пальцами на пульте… и Кавалеров качнулся, будто от удара в лицо, снова увидев резиновую маску и услышав голос:

– …чтобы при взгляде на труп даже менты поседели…

Экран погас.

– Видишь? – обернулся к нему Хинган. – Я нажимаю eject. По идее, кассета должна вылезти, но этого не происходит. На самом деле источник воспроизведения находится вовсе не здесь. То есть ты можешь пристрелить меня и разгромить все вдребезги – если успеешь, конечно, – однако запись нашего разговора все равно сохранится. Вот такой вариант… С другой стороны, как только дело будет сделано и я получу перстень, ты в обмен получишь матрицу, с которой и делаются копии. Понимаешь? Но только так: в обмен на перстень! По рукам? И, ради бога, не вздумай потерять колечко или принять какие-то меры против меня. Вместе сядем, ты же понимаешь? Ну а кому из нас на нарах будет лафа, а кому почки отобьют, ты уж сам кумекай. Так что лучше не надо ничего такого. Ну что тебе эта железяка? В крайнем случае, сделаешь копию, если денег куры не клюют. А вот страсть истинного коллекционера замены не допускает. Приходится идти на все, буквально на все, ты понимаешь?

Кавалеров кивнул, размышляя: а понимает ли Хинган, что существует и другая страсть, которая не допускает замены? Месть, например. Или верность… Понимает ли Хинган, что сам подписывает себе смертный приговор?

И вот наконец пришло время привести приговор в исполнение.

…Кавалеров провел ладонью по двери, потом сунул руку под борт куртки. Здесь в ременной петле покачивался маленький, чудовищно острый топорик, давно уже похищенный на кухне. Бодяга с этим перстнем тянулась так долго не из-за желания Кавалерова тренировать свою волю или из-за потребности непременно увидеть переделанного Хингана. Чушь. Надо было сдернуть перстень еще там, в саду, когда бесчувственное тело Хингана волокли к забору. Кавалеров пытался, однако кулаки этого мерзавца после чудовищного африканского укола были судорожно стиснуты. Не вышло тогда, ну а потом…

Причины были самые естественные: от гормональных препаратов, которые со страшной силой всаживал в Хингана сучонок Герка, тот начал жутко отекать. Буквально на второй день перстень так врос в палец, что так просто и не снимешь. Либо перстень пилить, либо палец. Однако Герка уверял, что отеки вот-вот сойдут, и Кавалеров ждал как дурак…

Только подумать, чем обернулось для него это ожидание, какой мукой! С одной стороны, конечно, он упивался зрелищем страданий Налетовых, зрелищем мести. С другой… от рук сбежавшего Хингана погиб верный, как пес, Денис; пришлось прикончить его девчонку, которая слишком много знала о том, кто такой Вольт. Услышав о гибели Дениса, она могла сломаться сама и очень многое сломать…

Ладно! О чем это он? Все позади! Впереди – только эта дверь, ключ от которой у него в кармане, и острие топорика подмышкой, и платиново-золотой блеск на бабьем пальце…

А потом – свобода!

* * *

– А ну вали отсюда, пока еще трамваи ходят!

Альбина вздрогнула и забилась за спину Валерии, полуживая от стыда. Никогда еще она не слышала у подруги такого голоса. Он вызывал одновременно страх и отвращение. Очевидно, то же впечатление он произвел и на полного мужчину, который приостановился рядом с ними и заговорил с той особенной вкрадчивой интонацией, с какой тут все обращались к женщинам. Услышав отповедь Валерии, толстяк пожал плечами и торопливо отошел.

– Чего он хотел? – прошелестела Альбина.

– Дешевка! – с презрением откликнулась Валерия. – Думал уболтать меня – за десять баксов изобразить для него мальчика. Что я ему, вокзальный педик какой-нибудь?

В голосе ее звенела оскорбленная гордость профессионалки, и Альбина, с трудом прорвавшись через терминологию, невольно улыбнулась. Похоже, Валерия искренне наслаждается ситуацией. Да, ее хлебом не корми – дай только поактерствовать. Стоило вспомнить, как она репетировала с Альбиной сегодняшний вечерний бенефис, как наряжала ее и себя, как изощренно занималась боевой раскраской! Уступив Альбине на вечер свою козырную дубленку, Валерия для себя взяла напрокат нечто невесомо-пушистое, белоснежное, развевающееся – может быть, даже из лебединых перьев! – высоко открывающее безукоризненные ноги в сверкающих чулках. То, что было на Валерии под шубкой, заслуживало особого внимания, и она не сомневалась в успехе предприятия.

Сомневалась Альбина. Во-первых, Смольников может найти себе кого-нибудь еще прежде, чем дойдет до них. Или просто будет не в настроении развлекаться сегодня с проститутками. А ведь именно в образе таковых и намеревались проникнуть в его квартиру Валерия с Альбиной. Разумеется, намеревалась прежде всего Валерия, ну а Альбина, как всегда, влеклась в вихре ее кипучей энергии и неожиданных идей. Альбина уже и не пыталась вырваться из этого смерча, однако сегодня утром ей показалось: все сорвется. Валерия проснулась мрачная и рассказала, что ей приснился отвратительный сон. Будто стреляет она по уткам, стоя в каком-то овраге, и дробью перебивает им шеи. Головы падают на землю, а утки… утки продолжают лететь, истекая кровью.

Альбина уставилась на нее, потрясенная не столько гадостной картиной, сколько антуражем: Валерия стреляет из охотничьего ружья! Это же надо – уродиться таким совершенством!

Странным образом совершенство Валерии ничуть не подавляло Альбину и не вызывало в ней ни малейшей зависти. Она не уставала восхищаться подругой и мечтала стать похожей на нее. Именно поэтому столь безропотно ввязалась в авантюру со Смольниковым и даже пыталась играть столь же достоверно, как Валерия, которая уже и думать забыла об утренней хандре и вела себя так, словно родилась на панели.

– Я о чем-то подобном читала, – проскрипела Альбина, почти не размыкая губ.

– В смысле? – решила уточнить Валерия, нетерпеливо перебирая озябшими ногами.

– Про девицу-детективщицу, которая под видом заказной шлюшки проникла к двум преступникам и скрутила их. Правда, сначала она всяко перед ними раздевалась и демонстрировала свои прелести, но потом взяла на прием или что-то в этом роде.

– Ну, достоинствами нас тоже господь не обидел, – рассеянно отозвалась Валерия. – Да и на прием кого хошь возьмем. Только Смольников – он ведь по сути своей не преступник, как мне кажется. У него произошло так называемое «вытеснение». Так специалисты называют один из приемов психологической защиты, когда в безвыходных ситуациях мозг перестает воспринимать несущие угрозу мысли и переживания. При «вытеснении» человек может не заметить убийцу, приближающегося с ножом в руке, хотя все остальное будет видеть и осознавать в полной мере. Нечто подобное случилось и с этим Кириллом Игоревичем. Только у него роль «вытеснителя» сыграли сексуальные потребности, странным образом обострившиеся после того, что случилось с его дочерью.

Альбину передернуло. Если ей раньше и было иногда жаль Смольникова, теперь она почувствовала к нему отвращение. И просто-таки взмолилась, чтобы нынешняя акция сорвалась!

Да… а ведь зарекалась о чем-нибудь просить небеса, прекрасно усвоив за долгие годы практики, что они выполняют все просьбы с точностью до наоборот! Так получилось и на этот раз: Валерия вдруг замерла, напряженно вытянувшись, и тихо ахнула:

– Бог ты мой! Идет, идет ведь! И один! Ну, смотри мне, вовремя подсекай!

Похоже, Валерия увлекалась не только охотой, но и рыбалкой.

Альбина усилием воли заставила себя остаться на месте, понимая, что подруга не простит ей малодушия, и только слабо вздохнула, наблюдая за Валерией, которая пружинящей походкой двинулась навстречу мужчине в длинном черном пальто и большой белой шапке. Он неторопливо приближался к женщинам, с интересом озираясь по сторонам.

Впрочем, завидев Валерию, он словно прилип к ней взглядом. И, ей-богу, его можно было понять. Это вам не традиционное марш-марш от бедра, как на подиуме! Кажется, именно такой походочкой славилась обворожительная Мэрилин Монро: ножка ставится точненько перед другой ножкой, отчего все тело соблазнительно извивается и подрагивает; голова откинута и чуть набок, зовущие губы приоткрыты, взор манит…

Тридцать семь? Ах, тридцать семь?! Девочки, да вам бы такими быть в семнадцать!

Смольников затормозил.

– При-ве-ет, – долетело до Альбины протяжное, произнесенное Смольниковым и Валерией одновременно и одинаково, а потом их смех. Похоже, они глянулись друг другу сразу.

Несколько быстрых, неразборчивых фраз; потом до Альбины донесся вопрос Смольникова:

– А что ты делаешь?

И ответ Валерии – холодновато-бесшабашный:

– Если не все, то очень многое. Но мы работаем вдвоем с подругой.

– С подру-угой? – Голос Смольникова стал еще более заинтересованным.

– Ну да, она что-то вроде стажера. Перенимает профессиональные навыки.

Альбина стояла, словно примерзнув к асфальту; эти двое приблизились к ней.

Смольников глянул оценивающе:

– Стажер-ка? Ну-ну. Пусть учится на примерах. Почему это у меня такое впечатление, будто мы с тобой покажем ей сегодня блестящий пример?

Валерия хихикнула. Повиснув на руке Смольникова и танцующей походочкой направляясь вместе с ним в глубину жилого квартала, она сделала неприметный знак Альбине: «Делай, как я!» Та медленно пошла следом, слишком ошеломленная, чтобы встревожиться или испугаться.

Она ожидала увидеть Смольникова совсем другим – угрюмым, разбитым, может быть, агрессивным. Однако этот улыбчивый, обходительный человек ничем не напоминал сломленного горем отца. И если Валерия была права насчет «вытеснения» как средства защиты, то, пожалуй, защитные реакции Смольникова начали переходить в свою противоположность!

Альбина смотрела на него во все глаза, постепенно убеждаясь, что этого человека она прежде не видела. Нет, конечно, это именно он пытался снять себе девочку, когда Альбина следила за Хинганом, он был на фото с Катюшкой и Наилем… И все-таки Смольников был слишком молод и вальяжен, чтобы оказаться тем самым Вольтом, который убил тетю Галю, Катюшку… может быть, убивал не раз и прежде. От этого открытия стало полегче на душе, но все-таки давило неприятное предчувствие. Ох, зря Валерия все затеяла…

Но уже поздно поворачивать назад: они вошли в подъезд. Кирилл Игоревич придержал дамам дверь, а потом забежал перед Альбиной и двинулся наверх, придерживая Валерию под локоток и даже не оглядываясь на «стажера». Итак, совершенно ясно, в какую сторону направлены интересы Смольникова. Похоже, Валерии придется отдуваться за двоих…

– Ой, какая хорошенькая квартирка! – воскликнула Валерия, едва захлопнулась за ними дверь, и Альбина поморщилась: реплика была насквозь фальшивая.

Здесь царил какой-то странный, затхлый запах. Так пахнет в заброшенных, покинутых людьми помещениях. Похоже, этот Смольников – существо либо неживое, либо безжизненное, если он не в силах своим присутствием развеять царившую здесь атмосферу гнетущего запустения.

Миновав гостиную (на столе белел кожух большого компьютера), прошли сразу в спальню. Вспыхнул свет, и Альбина испуганно уставилась на незастеленную, смятую постель, торчавшую посреди комнаты. На стульях в беспорядке были свалены и висели вещи, стояли стаканы и тарелки с остатками еды. Здесь царило стойкое запустение, однако Альбина приметила, что слой пыли на мебели не такой уж толстый. Значит, в комнате все-таки иногда убирались. Комод с зеркалом, красивые прикроватные тумбочки тоже были неряшливо заставлены мутными стаканами, пивными бутылками, забросаны носками и трусами. Никаких флаконов, безделушек, шкатулок – ничего такого, что украшает обычно такие вот комоды и тумбочки. Интересно, Смольников сознательно уничтожил здесь все следы пребывания жены, чтобы не бередить память, или просто припрятал ее вещи, чтобы не стащили случайные гостьи?

Смольников сбросил прямо на пол пальто, шапку и принялся стаскивать через голову свитер.

– Ну что, девчонки, начнем? – Голос его глухо звучал из-под полуснятой одежды.

Альбина встревоженно оглянулась на Валерию, спокойствия ей не прибавил растерянный проблеск в глазах подруги. «Может, сбежать, пока он там запутался?» – мелькнула мысль.

Но было уже поздно: Смольников освободился от свитера и приглаживал волосы, нетерпеливо глядя на женщин.

– Вам что, помочь раздеться?

– Неплохо бы, – хохотнула Валерия как ни в чем не бывало. – Уж больно ты швыдкий, как говорят на Киевском вокзале. Может, выпьем за знакомство?

На это и был расчет: посидеть, завязать разговор и, цепляя слово за слово со свойственной Валерии изощренностью, вытянуть из Смольникова если и не историю Хингана, то хотя бы подступы к ней; если и не сведения о Вольте, то хотя бы некие зацепки. Однако Кирилл Игоревич что-то уж больно сразу взял быка за рога!

– Не до выпивки, – буркнул Смольников, расстегивая «молнию» брюк и запрокидываясь на кровать. – В другой раз выпьем, а сейчас работаем по сокращенной программе. Я совсем забыл, что ко мне вот-вот должны по делу прийти. Давай для начала на саксофоне поиграй, а там по времени посмотрим. И скорей. А то я сейчас лопну!

Да уж… Альбина только раз покосилась – и поспешно отвела глаза. Ох, чего бы она только ни дала сейчас, чтобы смыться отсюда! А может, просто повернуться и уйти? Но разве оставишь Валерию одну с этим жеребцом? Нет, каков оказался этот Кирилл Игоревич! На улице расточал улыбки, а стоило заманить женщин к себе, в сущего кобеля превратился!

– Сак-со-фо-он, – задумчиво протянула Валерия. – Ну, вообще-то я этого не делаю. Принципиально!

– Да? – хмыкнул Смольников из положения лежа. – И поступиться принципами не можешь? Ну, пускай твоя стажерка постарается.

Альбина прижала руку к горлу, пытаясь подавить рвотный спазм.

– А ей, – выпалила Валерия, – запрещает ее мальчик!

Смольников изумленно приподнялся, не позаботившись, впрочем, навести порядок в одежде.

– Какой еще мальчик?!

– Ну, сутенер ее, непонятно, что ли? – огрызнулась Валерия, злясь, что не может овладеть ситуацией. – И вообще, нас никто из клиентов не просил вот так, прямо с порога, рот открывать. Что мы тебе, насосы ходячие, что ли? Даже о гонораре не договорились. Может, у тебя и денег-то нет, а туда же…

Она осеклась, увидев, как Смольников с неожиданным проворством вскочил и, застегивая брюки, устремился в прихожую.

Женщины переглянулись. «Может, в окно?» – едва не вскрикнула Альбина, вспомнив свой жизненный опыт, однако Валерия слегка качнула головой – и вдруг, к изумлению Альбины, бухнулась прямо в шубе на кровать, закинув ногу на ногу, с таким видом, словно лежание в этих несвежих простынях доставляло ей массу удовольствия. И выглядела она при этом очень убедительно – настолько, что невысокий человек в валенках, простенькой куртке и кроличьей ушанке, появившийся на пороге комнаты, в первую минуту замер, а потом на его лице появилось выражение неприкрытой гадливости.

Не говоря ни слова, он подскочил к Валерии и принялся ожесточенно тянуть из-под нее простыни.

Она лениво повела глазами на незнакомца.

– Дяденька, ты случайно не охренел? – спросила с холодной вежливостью. – Или бельишко сменить надумал? Хорошее дело, а то тут про гигиену секса, похоже, и слыхом не слыхали!

– Может, и сменить, да только не для тебя, курвища! – воскликнул тот. – Чего развалила телеса? Пошла отсюда!

Смольников стоял в дверях, привалившись к косяку, и довольно спокойно наблюдал за этим невесть откуда взявшимся праведником.

– Да брось ты, Семеныч, ну чего как с цепи сорвался? – пробормотал он вяло. – Мы только начали обсуждать с девушками некоторые животрепещущие проблемы, а ты…

Названный Семенычем только сейчас заметил, что Валерия не одна, и одарил Альбину лютым взглядом исподлобья.

– Ой, Кирила… – с клокотанием пробормотал Семеныч. – Твое счастье, что Герман Петрович сегодня не приехал – меня послал. А ведь собирался!

«Герман Петрович? Петрович… Да ведь он говорит про младшего Налетова!»

Альбина, пораженная внезапной догадкой, не смогла скрыть волнения. Очевидно, Семеныч что-то почуял, потому что еще раз смерил ее внимательным взглядом, однако тут же обернулся к Смольникову, которого словно бы какая-то сила швырнула вперед.

– Гер-ман Пет-ро-вич? – выкрикнул он, чеканя каждый слог, с выражением такой пугающей ненависти, что брызги слюны, слетевшей с его губ, показались черными и зловонными. – А не хрен ли мне до этого блядского придурка? Да кто он такой, что вы меня им наперебой тычете? Да пусть он сдохнет, чистоплюй поганый, хоть завтра – я и не почешусь! Выискался на мою голову… А ты чего тут растопырилась? – без передышки, все с тем же выражением застарелой, патологической ненависти заорал он вдруг на Валерию. – Пошла вон, пошла! И стажерку с собой забери!

Валерию будто ветром сдуло с постели. Тот же сквозняк вынес из комнаты и Альбину. Они пролетели по коридору, ударились в дверь, лихорадочно шаря в четыре руки по замкам, пока не обнаружили, что не заперто. Вывалились на площадку, а вдогонку донесся голос Смольникова:

– Да так, на улице привязались ко мне, бляди какие-то…

Очевидно, объяснял Семенычу, кто они такие.

Женщины молча скатились по лестнице, промчались через двор, где близ кучки «ракушек» Валерия оставила свою «Ниву».

Еще издали выставила пульт, в дверце щелкнул замок, и Альбина, словно ее что-то толкнуло, глянула вверх, на окна дома, из которого они только что вырвались. Во втором этаже мелькнул силуэт. Кажется, это окно квартиры Смольникова?

Валерия распахнула дверцу:

– Садись скорее!

Пока Альбина втискивалась в машину, Валерия лихорадочно тыкала ключом в стояк – и вдруг опустила руки, откинулась на сиденье:

– Да что за черт? Я вся трясусь, как дура. Погоди-ка, надо немножко прийти в себя.

Вынула пачку сигарет, зажала одну губами; машинально протянула пачку Альбине, совершенно забыв, что та не курит. Альбина в потрясении вытащила сигарету и сидела, ломая ее дрожащими пальцами, невидяще уставясь перед собой.

Собственно, чего они так перепугались? Не крика же Смольникова, в самом-то деле! Всего-то и беды, что дурацкая, предельно неловкая ситуация, в которой они оказались перед внезапно появившимся Семенычем. Хотя… его можно только поблагодарить! Если бы не его приход, еще неизвестно, как они отбились бы от разошедшегося Кирилла Игоревича! Вон, даже Валерия растерялась…

Покосившись на Альбину и поймав ее встревоженный взгляд, Валерия криво улыбнулась:

– Фу, никак в себя не могу прийти. Сама не пойму, что это со мной стряслось. Потрогай, какие руки! – Она коснулась Альбининой ладони совершенно ледяными пальцами. – Гадость, как лягушка!

– А мне нравятся лягушки, – ни с того ни с сего пробормотала Альбина. – Они такие приятненькие, прохладненькие и очень чистенькие. Я их люблю брать в горсточку и накрывать ладонью. Только жалко: они так пугаются, так сердечки колотятся, что приходится их поскорее отпускать. Странно, да: лягушек с удовольствием беру в руки, а змею стоит только увидеть – и прямо дух от страха замирает!

Она сама не понимала, зачем все это говорит. Может быть, чтобы успокоить Валерию? Но та вздрогнула еще сильнее:

– Вот и у меня – прямо дух от страха замер, будто змею увидела! Ну ладно, хватит причитать, поехали. Примем как данность, что дело мы провалили…

Накинула ремень безопасности; послышался щелчок.

– Пристегнись от греха.

Альбина покорно прикрыла плечо ремнем, но сколько ни тыкала на ощупь, не могла заставить механизм застежки сработать. Да бог с ним, пусть болтается для близиру, авось никакого инспектора не нанесет. Хватит с них на сегодня происшествий!

Когда выезжали из двора, сзади вспыхнули фары, высветив напряженный профиль Валерии, резкую складку у губ. Да, и ей не по силам порой короб приходится…

Поколесив немного по Садовому кольцу, выехали на Олимпийский проспект. Альбине всегда нравились эти места, особенно Театр Советской Армии, и она вытянула шею, ловя промельк его силуэта меж заиндевелых деревьев.

Валерия молчала, но гнала так быстро, как только могла. Альбина уже знала за ней это свойство: успокоение подруга обретала только дома, приняв ванну, а потом, забившись на кухне в уголок между столом и плитой, прижавшись спиной к батарее отопления и вытянув ноги на табурет. Из всей своей роскошной трехкомнатной квартиры она выбирала для восстановления сил этот самый уютный уголок.

Прошло еще несколько минут, и впереди четко обозначились огни Останкинской башни. И тут Альбина заметила, что Валерия все чаще косится в зеркало заднего вида.

– Слушай, у тебя нет знакомого «Мицубиси»? – спросила вдруг.

– Нет. А что такое?

– Привязался какой-то и не отстает. Причем он за нами, такое впечатление, аж с Садовой тащится.

Альбина обернулась, но ничего не увидела: стекло вспыхнуло от света фар.

– Может, у меня глюки, конечно, – пробормотала Валерия, – но такое чувство, будто я видела эту таратайку возле подъезда Смольникова. Нет, голову на отсечение, конечно, не дам, но все-таки…

– Думаешь, Смольников…

– Что? Смольников? Сбросил гнет высокоморального Семеныча и ринулся заставлять нас играть на саксофоне? Или, что более вероятно, учуял в нашем визите некую для себя опасность и решил разведать, какие же это пташки произвели налет на его гнездышко? Бр-р! – Она брезгливо передернулась, вспомнив вид, а главное, запашок этого самого «гнездышка», и резко увеличила скорость. – Лучший способ избежать неприятностей – это оказаться от них подальше.

Они уже въехали на мост. Позади, слева, осталась церковь Нечаянная Радость, впереди лежало Останкино.

– Да ты что?! – воскликнула вдруг Валерия, взглянув в зеркальце, и в следующий миг удар потряс автомобиль.

Что-то страшно толкнуло их справа, рядом с задним колесом. «Нива» резко пошла к обочине, где внизу за бордюром темнел обрыв. Валерия крутанула руль, пытаясь выровнять автомобиль, однако «Мицубиси» нанес новый удар.

Альбину бросило на дверцу. Она взмахнула руками, пытаясь хоть за что-то ухватиться, повернулась – и увидела квадратную морду большого автомобиля, бледные пятна лиц за ветровым стеклом. И в то же мгновение «Нива», протаранив бордюр, повисла на склоне… Альбина еще увидела, как Валерия распахнула свою дверцу, рванулась… но тут «Нива» резко канула вниз и покатилась по склону.

Что-то остро ударило Альбину в бок, она ощутила, что вываливается из автомобиля через раскрывшуюся дверь и летит, какое-то время летит вслед за ним в черную бездну.

Еще один кувырок – тяжелый удар – и взрыв, и столб пламени… А потом Альбина с силой врезалась во что-то зыбкое, ледяное, сырое, и тьма накрыла ее с головой.

Часть II

ГЕРМАН

Герман стоял в темном коридоре и смотрел в приоткрытую дверь. Эти двое не видели его. Похоже, они одурели настолько, что даже забыли, где находятся. Словно вернулись прежние, золотые, вольные денечки и они опять сами были себе хозяева. Могли напиться, накуриться, накуролесить – и остаться безнаказанными, более того – «словить» особый кайф от своей изощренной жестокости, от страданий, которые они причиняют!

Но сейчас оба еще накачивались «горючим», еще готовились к подвигам: пили.

Герман пригляделся: пузатая бутылочка с расплывшейся чернильной этикеткой, которую он вчера «забыл» на тумбочке, когда навещал больных перед отбоем, пуста. Разумеется, они не выпустили добычу! Ну а вкус клофелина тем и замечателен, что полностью поглощается вкусом спиритуса вини. Рядом с бутылкой лежала раскрытая библиотечная книжка. Герман вчера украдкой взглянул на обложку и тихо ужаснулся: стихи Вознесенского! Теперь прямо на страницах развалились две рыбные котлеты, утаенные, надо полагать, от ужина, и небрежно накромсанный шмат колбасы: остатки передачи. По страницам плыли жирные пятна. Ну что же, туда ему и дорога, Вознесенскому, на что еще он годен?

Веселье достигало апогея. Антон поднес ко рту котлету, но вдруг выронил ее и запел тонким бабьим голосом:

– Быть маньяком – хорошо,

А киллером – лучше.

Я бы в киллеры пошел —

Пусть меня научат!

Макс покатился со смеху в буквальном смысле: завалился на спину, забил по воздуху ногами – и вдруг обмяк, словно надувная игрушка, из которой выпустили воздух, захрапел… уснул.

Антон какое-то время смотрел на приятеля с чувством тупого превосходства: вот, мол, слабак, то ли дело я!.. – и вдруг глаза его стали стеклянными, он клюнул носом и, скатившись на пол, замер между кроватями, присоединив к храпу Макса свое сонное сопенье.

Герман оглянулся. Разумеется, пусто. Разумеется, никого! На сегодняшнюю ночь он обеспечил полное безлюдье в больничке. Толстуха Регина Теофиловна спит себе спокойно дома, уверенная, что если на дежурстве главврач, все будет великолепно, караульный… Герман попытался вспомнить, каким образом он обеспечил отсутствие охраны, однако не смог: волна восторга затуманила память.

Ладно. Он вспомнит об этом потом. Сейчас прежде всего – сделать дело!

Потянул на себя дверь и вступил в палату все еще на цыпочках, все еще не веря себе. Но клофелин не подвел: эти двое храпели без задних ног, наполняя спертую атмосферу тяжелым винным духом. И все-таки Герман чувствовал еще и другой запах – вернее, вонь. Впервые она шибанула ему в нос год назад – да, год прошел, подумать только! – когда тело Хингана, окаменевшее после укола, навалилось на него возле бассейна, под треск и блеск достопамятного фейерверка. Теперь Герман опять подумал: жаль, что цивилизация лишила нас некоторых свойств, изначально запрограммированных в организмах. Остроты обоняния, к примеру. Тогда люди заранее чувствовали бы опасность: ведь преступники-психопаты воняют особенным образом, испуская звериный, козлиный запах пота, поскольку в крови нарушен баланс гормонов и катехоламинов [2].

Герман осторожно опустил руку в карман халата. Вот оно, его оружие. Ничего особенного – всего лишь черенок алюминиевой ложки. По-хорошему, таким ложкам надо бы сложить особую тюремную оду! Только вчера Стольник рассказывал лепиле (доктору, стало быть, а конкретно – Герману) очередную байку из своей грандиозной биографии – на сей раз о том, как тремя такими алюминиевыми ложками умельцы во главе с ним прорыли десять метров подкопа, вынося землю полиэтиленовыми пакетами. А сколько тюремная практика знает случаев, когда заточенными о каменный пол ложками зеки чинили разборки и исполняли блатные приговоры?

Сейчас одну из таких заслуженных заточек, навостренную на манер опасной бритвы, держал в руке Герман. Он провел лезвием по ладони и даже сквозь резиновую перчатку ощутил смертоносную остроту. Улыбнулся…

Какое-то мгновение постоял над спящими, с трудом превозмогая тошнотворный ком в горле. Вот странно: он не боялся того, что намеревался сделать: свыкся, сжился с мыслью о кровавой мести этим двоим, но стоило представить, что надо будет стащить с них трусы… С души воротило, однако, сжав зубы и стараясь не дышать, он все-таки сделал это.

Макс валялся навзничь. Герман холодно взглянул на сонный комок плоти, съежившийся между его ног, стиснул мошонку – и одним отработанным, резким движением чиркнул по ней лезвием.

Макс слабо дернулся, пена закипела на его приоткрытых губах… боль медленно пробивалась сквозь оцепенелое сознание.

Герман, нахмурясь, нагнулся над Антоном, перевернул его пинком, снова чиркнул заточкой. Потом вложил ее в вялые пальцы Антона, которые невольно сжались в кулак.

Вышел, не оглядываясь. Хотел задвинуть засов на двери, но покачал головой: останутся кровавые следы. Сначала руки помыть.

Торопливо прошел в свой кабинет, отвернул кран. Мутная красная вода полилась с рук. Герман мылил и тер перчатки так, словно готовился к операции. А между тем самые сложные операции в его жизни были уже позади! Тогда Хинган, теперь вот эти…

Он протер чистые перчатки полотенцем и стянул их. Машинально сунул руки под струю воды, начал намыливать их – просто по привычке. Нетерпеливо ожидал, когда же радость, пьянящая радость захлестнет сознание, когда запоют в душе какие-нибудь там ангельские трубы, извещающие, что Дашенька обрела, наконец, покой, а значит, может успокоиться и мститель.

Однако в душе было почему-то глухо и темно, и лицо, которое Герман видел в старом зеркале, криво висевшем над умывальником, было сведено прежней болезненной судорогой неутихающего страдания.

От воды поднимался едкий, мерзко пахнущий пар. Герман опустил глаза – и невольно ахнул. Прозрачная вода, попадая на его ладони, уходила в сток раковины красно-бурой!

Он опять схватился за мыло – и увидел пузырящуюся кровавую пену, которая и наполняла воздух особенной, звериной, козлиной вонью. И лицо, смотревшее на него из зеркала, было накрашенным, размалеванным лицом Хингана!

…Герман вскинулся, раздирая на груди футболку, мешавшую дышать, с трудом открыл глаза.

Ночь смотрела в окно – спокойная, ясная ночь. Нет, это уже предутрие: звезды меркнут одна за другой.

Сон, что ли?

Не выдержал темноты – вскочил, нашарил на стенке выключатель. Постоял, пошатываясь, оглядывая знакомую простенькую обстановку: письменный стол, покосившийся гардероб, книжные полки во всю стену, продавленное кресло и два стула; потом осмелился опустить глаза на руки.

Ну, руки как руки.

Его вдруг затрясло. Футболка – хоть выжми, волосы влажные, да и на подушке отпечаталось сырое пятно на месте его головы.

Ну и сны же снятся на Пасху!

Да, ведь сегодня уже Пасха, то-то пахнет в доме так хорошо, сладко, сдобно.

Герман приветственно улыбнулся иконке в углу: так и не научился вскидывать руку в крестном знамении, не чувствуя себя при этом «книжником и фарисеем», и, взяв из шкафа сухое белье, вышел в коридор.

Настывший за ночь пол приятно холодил босые ноги, снимая остатки сонного угара. Может, он и впрямь угорел? Баба Люба небось возилась до полночи с куличами…

Герман заглянул на кухню, но хозяйку не увидел. Корову доит, конечно. Торопится: ведь сегодня всех желающих побывать у заутрени соберет автобус, на который расщедрился начальник ИТУ, и повезет в соседнее село, в церковь.

Герман вошел в закуток, который приспособил под «ванную», разделся, встал в лохань и вылил на себя два ведра воды, приготовленных с вечера.

Телу стало легче.

Вернулся к себе, поспешно оделся. Повозил бритвой по щекам – кое-как, не заботясь о результате. Опять стало страшно смотреть в зеркало.

Что же это творится с ним, господи?..

Привидевшееся сегодня в кошмарном, омерзительном сне было именно тем, ради чего Герман оказался здесь, в богом забытой деревеньке Синичке, знаменитой в истории Отечества только одним: в километре от нее находилось исправительно-трудовое учреждение номер восемнадцать. То самое, куда, по приговору суда «милостивого и справедливого», определены отбывать наказание Антон Мазурков и Максим Рассохин. Те самые Антон и Макс, которые вместе с Сергеем Цимбалом, более известным как Хинган, однажды уничтожили семью Налетовых.

Герман оглянулся на отпечаток своей головы на подушке и, погасив свет, вышел из комнаты. Ощупью нашел на вешалке куртку, продрался сквозь тесные, заставленные хламом сенцы на крыльцо. Не прощаясь, прихлопнул калиточку. Баба Люба, надо думать, привыкла к причудам своего угрюмого постояльца, да и занята она сейчас совершенно другими мыслями – благостными, светлыми, тихими…

Герман споткнулся; остановился, закинув голову. На востоке уже чуть брезжило, ну а для него близость утра означала только одно: привычный приступ тоски и ненависти – больше, пожалуй, к себе самому, чем к кому-то другому.

Он побежал по дороге, оступаясь в глубоких, прихваченных морозцем колеях, иногда нервно передергиваясь, словно пытаясь стряхнуть с плеч какую-то тяжесть. Но в том-то и дело, что судьба взвалила ее на Германа мгновенно, а вот чтобы стряхнуть… уже второй год пошел, как гнетет она, давит к земле, и что ни делает Герман, груз этот становится все мучительнее.

Он покинул Москву вскоре после того, как еще три смерти разом обрушились на него с внезапностью божьей кары, наполнив сердце болью, опустошив и высосав душу.

Вот странно – даже смерть Хингана почему-то стала мукой!

…Однажды утром Никита Семенович без стука распахнул дверь в его комнату – и Герман, вскинувшись на постели, понял: пришла какая-то беда. Ринулся вслед за сторожем в подвал – и застыл, глядя на Хингана, скорчившегося в углу. Горло его было перетянуто черными колготками, и голые ноги, с которых никакие гормоны и эпиляции так и не смогли вывести обильных волос, нелепо растопырились, сведенные предсмертной судорогой. В комнатушке пахло кровью, но Герман не сразу обратил внимание на руку Хингана. Вернее, кровавую культю. Палец, на котором тот всегда носил перстень, был отрублен! Перстень исчез.

Помнится, Германа всегда удивляла утонченная красота кольца, однако он почему-то был уверен, что это подделка, нестоящая вещица. Снять ее было невозможно: перстень буквально врос в отекший палец. К тому же Герман не видел особого вреда в том, что эта мелочь останется у Хингана: считал, что его память надежно заблокирована!

В эту минуту Герман ощутил прежде всего какую-то полудетскую обиду на судьбу: ну почему теперь, когда он столько сил положил, разыскивая сбежавшего Хингана, когда нашел его, наконец, и с риском для жизни смог притащить обратно во Внуково, – почему именно теперь жадность настолько одолела Миху, что заставила его не просто убить – убить, ограбить, предать?..

Да, вместе с перстнем исчез и Миха. Трясясь от злости, путаясь в словах, Никита Семенович бессвязно описывал какой-то их спор насчет того, кому караулить Хингана… Герман не слушал – только смотрел и смотрел на труп, потирая слева грудь, где болезненно ныло сердце. Почему он так привязался к Михе, почему так ударило случившееся? Потому что предал человек, которому Герман доверился всецело, который с мрачным энтузиазмом разделял его мстительность, помогал, без которого бы… Да он слишком многим обязан Михе, чтобы упрекать его!

Нет. Герман не мучился бы так, если бы тот обчистил дачу и сбежал, но убить Хингана… Рано! Рано! Тот еще не испил всей чаши, не испытал всей боли и унижений, которые заслужил своим изуверством. Теперь он был спасен от этой участи, Миха исчез… А Герман снова ощущал ту же мучительную тоску неутоленной ярости, которая только-только начала было утихать.

Но и этого, на взгляд судьбы, оказалось для него мало… еще мало после того дня, который они провели вместе с Семенычем, долбя бетонный пол, копая яму, зарывая в ней Хингана… после ночи, последовавшей за всем этим…

Наутро ему позвонили и попросили приехать на опознание трупа.

Погиб Кирилл.

Погиб… Застрелился после того, как его «Мицубиси» столкнул с эстакады машину с двумя женщинами. Одна осталась жива – выпала в снег из распахнувшейся дверцы, вторая погибла при взрыве.

Наверное, Кирилл сошел с ума. Другого объяснения случившемуся Герман не мог подобрать! Никита Семенович, приезжавший к нему накануне делать уборку, рассказал, что тот был совершенно не в себе. Семеныч застал у него двух потаскушек – обычное явление в квартире Кирилла! – которых Смольников внезапно выгнал в приступе дикой ярости. Потом вдруг бросился вон из квартиры. Никита ждал его, ждал, да так и уехал, боясь опоздать на последнюю электричку. А вон что оказалось…

Герман хоронил зятя один: родители были слишком слабы, чтобы ехать, а Ладе вообще решили ничего не говорить. Конечно, она совершенно не помнила Кирилла, но… кому как не Герману знать, до чего же внезапно иногда пробуждается память!

Он не чувствовал жалости к зятю – только странную озлобленность, что лежит Кирилл теперь в этой узкой оградке старого кладбища рядом с Дашенькой, что волей-неволей, приходя навестить дорогую девочку, Герман теперь будет вынужден навещать и его. Да, их взаимная неприязнь была слишком долгой, чтобы смягчиться жизнью или даже смертью. А может быть, она еще укрепилась тем, что роль мстителя – и убийцы, что там говорить! – взял на себя не родной отец Дашеньки, а он, Герман. И теперь Кирилл, подобно Михе, предал его, трусливо сбежал – в смерть, оставив ему доделывать кровавую работу.

Теперь уже не в Москве.

Да, хорошо хотя бы то, что в Москве его больше ничто не держало. Он простился с притихшим Никитой Семеновичем и уехал в Нижний. На другой же день отправился на прием к медицинскому начальству пенитенциарных [3], как принято выражаться, учреждений, однако оказалось, что зависят его дела не от начальства, а от чиновной мелкоты.

Если бы кто-нибудь впрямую спросил Германа, как ему удалось пристроиться в ИТУ ь 18 (предположим, там не было врача, но ведь его не было еще в пяти таких же колониях!), он только улыбнулся бы. Граф Монте-Кристо поступил чрезвычайно мудро, сначала разбогатев, а уж после приступив к свершению своей мести. Все-таки всегда, и везде, и во все времена дорога к заветной цели становится не в пример короче, если каждый твой шаг сопровождается звоном презренного металла!

Герман ни в коем случае не намеревался надолго задерживаться на новом месте работы. Сделает дело – и… Его силы на исходе! Однако он, сын и внук двух замечательных врачей, просто не умел относиться к работе спустя рукава, и повседневные рутинные обязанности увлекли его сильнее, чем он хотел себе в этом признаться.

Заведомо зная, что задачи его здесь весьма далеки от типичных, Герман все-таки подковался некоторым образом теоретически, прочитав несколько номеров журналов «Воспитание и правопорядок» и «Преступление и наказание». Теперь он знал на бытовом уровне, кто такие «блатные», «паханы» и «бугры», насколько возвышаются над ними «воры в законе», почему все они презирают «мужиков и отчего все они, вместе взятые, панически сторонятся «петухов», «козлов» и «вафлеров»… что, собственно говоря, одно и то же.

Это была теория. Но больше всего изумляло, что все эти персонажи детективов имеют руки, голову, ноги – словом, неотличимо похожи на людей, хотя частенько болеют отнюдь не как люди.

…Тот «отрицала», который распанахал себе живот и засунул туда полметра тонкой проволоки… Он пришел в санчасть, когда рана уже загноилась, испускала мерзкий запах и причиняла невыносимую боль. При одном только взгляде на это изделие рук человеческих у Германа у самого поднялась температура, ну а «отрицалу» уже начинал жечь антонов огонь.

– На стол! – грубо скомандовал он, в тычки гоня пациента в операционную.

Рыхлая и большая, как снеговик, Регина Теофиловна, единственная медсестра больнички, грузно топая, ринулась к шкафу с инструментами и вдруг тонким голосом заявила, что кончились нитки. Оказывается, за весь почти год, пока в больнице не было постоянного врача, здесь не проводили никаких операций и, естественно, не пополняли запас необходимых материалов. Вроде бы должен остаться моток-другой, но все исчезло.

Герман по младости лет не поверил. Велел Регине поискать получше, а сам принялся извлекать проволоку и прочищать рану, действуя в одиночку, без ассистента. Ничего, и посложнее операции приходилось проводить самому!.. Через полчаса появилась Регина Теофиловна и сообщила, что нитки не найдены.

Обо всем этом было бы очень весело прочитать у Булгакова или Вересаева. А Герману оставалось только надеяться, что лет через десять, когда его попросят рассказать какой-нибудь курьезный случай из практики, он сможет с должным юмором живописать свою гонку на «уазике» по оседающему мартовскому льду речки Синички в ближайший рабочий поселок, в больницу, где намеревался попросить взаймы нитки, а заодно лигатуру [4], которой тоже не было. И получил возмущенный отказ: поселковая больница тоже дышала на ладан, врачи все чаще прописывали пациентам домашние средства, а не лекарства, и даже пытались стерилизовать одноразовые шприцы, а тут вынь да положь для каких-то зеков!..

Герман вспомнил своего «отрицалу», который все это время лежал на столе, сжимая руками края очищенной и продезинфицированной раны, медленно помирающую рядом от ужаса Регину Теофиловну, взбешенного начальника колонии, «уазик» которого он угнал, и понял, что готов убить худенькую, изможденную докторшу, которая с праведной ненавистью в глазах кричала ему что-то о чистых и нечистых…

Никого он не убил, конечно, и даже нитки добыл – но не прежде, чем тряхнул именами отца и деда. И «отрицала» никуда не делся – дотерпел до его возвращения.

А на другой же день после этого случая Герман еще раз поступился принципами и тряхнул родовыми именами: чтобы обеспечить запас медикаментов в санчасти.

Самое смешное, что исчезнувшие нитки нашлись буквально через неделю. Оказывается, они были похищены из санчасти и оказались в распоряжении двух «строгачей»-рецидивистов. Выражая свой протест по поводу плохого питания (а оно в последнее время не просто оставляло желать лучшего – криком кричало об этом!), – эти поборники прав человека зашили себе рты и объявили голодовку.

– А вот не трогать, пока не истлеют! – обиженно сказал начальник колонии.

Герман прикинул… Обычные портновские нитки порвались бы максимум через неделю – ничего, терпимо, особенно если страдать за идею. А нитки хирургические, отменного качества, рассосутся не раньше чем через месяц. Йоги, случается, голодают и дольше, ну а эти придурки помрут ведь с голоду!

Пришлось резать. Было невыносимо жаль так бездарно изводить драгоценный швейный материал, и Герман уж постарался, чтобы знакомый «отрицала» (между прочим, из «первой пятерки»!) узнал, какую подлянку ему подстроили сокамерники!

Тюремный мир тоже счел, что делать такое братве – западло. Вор в законе по кличке Стольник, изо дня в день получавший разнарядку в санчасть (работы сводились к чтению старых медицинских журналов, в то время как шестерка из «петухов» возил шваброй в коридоре и палатах), сказал, глядя Герману в переносицу:

– Ты, лепило, теперь на шкафы можешь замки не вешать. Больше никто ничего у тебя не тронет, иначе я с ним покуликаю по-свойски!

На самом деле речь Стольника звучала куда более затейливо – Герман даже не сразу понял, о чем он, собственно, говорит. Потом дошло: санчасть считалась вотчиной Стольника, и он очень болезненно воспринял непорядок в своем хозяйстве.

Позднее Герман не раз думал: а если бы с начинающимся заражением крови к нему поступили Антон Мазурков или Макс Рассохин? Что он сделал бы в этом случае? Так же кричал на замордованную жизнью поселковую докторшу, потрясая кулаками и заслугами всех Налетовых?

Честно говоря, несколько дней после этого случая Герман чувствовал себя идиотом. С одной стороны, конечно, больной. Умирающий, можно сказать! С другой – может, стоило для начала заглянуть в личное дело «отрицалы»? И прочесть там о количестве загубленных душ и пролитых слез?

Не заглянул – ни до, ни после. Он предпочитал ничего лишнего не знать о своих пациентах: как если бы они родились на свет божий в тот миг, как за ними захлопнулись ворота ИТУ (они в самом деле захлопывались – с грохотом и скрежетом).

В конце концов, положа руку на сердце, он был ничем не лучше их: таким же убийцей. Мало ли, что убил из мести. Саша-афганец, более известный по кличке Бирюк, который убил собственноручно пятерых подонков, изнасиловавших его сестру, и отбывал теперь десятилетний срок, – почему он считается преступником, а Герман Налетов – нет? В том смысле, что не пойман – не вор?..

Он ненавидел себя за эти мысли. Но со странным, пугающим упорством продолжал тешиться картинами того, как «забудет» где-нибудь на виду бутыль со спиртом, смешанным с клофелином, а потом войдет в палату, держа в руке бритвенно-острую заточку…

Узкую и опасную тропу мести Герман торил уже достаточно долго, чтобы чувствовать себя на ней вполне комфортно. Это в прошлом году он был как стрела летящая, ничего вокруг себя не видел, а нынешняя его жизнь сопровождалась открытиями, от которых у нормального, далекого от всего этого человека либо волосы встали дыбом, либо недоверчивая улыбка надолго приклеилась на физиономию – от уха до уха.

Вот, к примеру, история с рентгеновским снимком «петуха» Малютина…

Все началось с того, что в санчасть притащился согнутый в дугу карманник Штырь (в миру Коля Крамаренко) и простонал, что у него прихватило живот. Герман начал выстукивать и мять тощее брюхо парня (Штырю еще не было двадцати, а на вид и вовсе малокровный малолетка), тот – в крик и корчи.

– Не трудись, лепило, – сказал в эту минуту Стольник, как всегда, погруженный в старый журнал. – Этот дермафродит мастырку себе замастырил: гвоздики проглотил.

Про такие вещи Герман что-то читал у Сергея Васильевича Максимова, в «Каторге и ссылке». Стольник, не дождавшись, пока он припомнит, со скучающим видом пояснил, стараясь выражаться максимально понятно:

– Дело вполне обыкновенное. Берут два гвоздя, шляпками в разные стороны, связывают тонкой резинкой. Острые концы облепляют хлебным мякишем, чтоб глотку не поцарапать. И все. Можно глотать.

Герман растерянно моргнул:

– Зачем глотать-то? Это же гвозди, да еще два! Если один – дай бог, вышел бы, а два – поперек кишечника встанут. Верная операция!

Штырь открыл измученный, побелевший от боли глаз и посмотрел на доктора как на идиота. Стольник же невозмутимо кивнул:

– Все правильно. Верняк резать! Того ему и нужно.

– В больницу увезут… – простонал Штырь. – В город! Там, говорят, хорошо. Жратва нормальная, не то что наши помои. Может, мать ко мне допустят, она блинцов напечет…

– Блинцов тебе, при операции на желудок или кишечник, еще долго не пробовать! – с острым ехидством сказал Герман. – Во всяком случае сначала нужно сделать рентгеновский снимок. Собирайся, на завтра договорюсь – в поселок поедем.

Наутро автозак отвез Германа, Штыря и конвойного в больницу, где врач ИТУ к тому времени уже изрядно примелькался. В рентгенкабинете его встретили как своего человека и радостно сообщили, что без него здесь была бы скука смертная: второй пациент за неделю, и обоих привозит Герман Петрович. Вчера этого, как его, Малютина, сегодня вот молодого человека… «Идите, ложитесь сюда, больной!»

– В чем дело? – спросил через минуту рентгенолог. – Что это с вами?

Герман оглянулся. Штырь стоял белый впрозелень, руки по швам, с лицом самурая, готового немедленно сделать харакири.

– Ма-лю-тин? – тоненьким голоском переспросил Штырь, тыча пальцем в высокий, застеленный оранжевой клеенкой стол, на который ему предстояло взобраться. – Ма-лю-тин? На этом столе? «Петух»?! Да вы что, суки, меня законтачить решили? «Парашником» сделать?

И рванулся из кабинета с таким проворством, что если бы не отменная реакция конвойного, еще неизвестно, чем все это закончилось бы.

Штыря скрутили, приволокли обратно в кабинет, как на казнь.

А суть дела состояла в том, что не далее как вчера Герман сопровождал на рентген осужденного (все в ИТУ почему-то произносили это слово с ударением на у) Малютина, которому недавно подарили тарелочку с дырочкой, а проще сказать – опустили. Процесс сопровождался избиением. На прием к Герману Малютин пришел еще неделю назад: сказал, что упал с верхнего яруса коек, и Герман не настаивал на признании. Малютин держался так, словно уже совершенно смирился со своим положением. У него даже навыки опытного «петуха» появились: брал предложенную доктором сигарету осторожно, стараясь не коснуться других. Вдруг на глазах выступили слезы:

– Все лежат в общежитии на койках, а я на коленках ползаю – полы мою. Бессменная поломойка! Кто-то от нечего делать мне в лицо плюет, кто-то обувь швыряет – почисти, мол. Откажусь – побьют. Сортиры драить – тоже моя обязанность. «Эй, проститутка! Животное!» – иначе и не зовут…

Герман чувствовал к нему, как это ни странно, не жалость, а презрение. Да, да, все правильно: насилуют из желания унизить, низвести до положения раба – пусть, мол, кому-то будет еще хуже, чем мне! Однако Герман испытал искушение спросить Малютина, за что сидит, ведь первые кандидаты в «вафлеры» – насильники, особенно – насильники малолетних. Обитатели зоны считают себя в общении с ними оскорбленными в лучших блатных чувствах: ведь многие из них остаются чьими-то отцами и мужьями.

Здесь насилие порождало насилие. Герману приходилось читать исследования психиатров, изучавших внутренний мир маньяков, и те утверждали, что почти каждый из подобных преступников бывал жертвой сексуальных домогательств. Ростовский Чикатило и краснодарский Сливко были «опущены» в воинской казарме, иркутские маньяки Храпов и Кулик – в лагерной… Он сразу вспомнил Дашеньку. О Хингане теперь ничего не узнать, но ведь Антон с Максом – еще пацанва, за ними не тянутся следы ходок, почему же они, не испытав страданий сами, заставили страдать других, оказались хуже лютых зверей?..

Строго говоря, Герман мог бы отомстить гораздо проще: без этой авантюры с врачебной практикой в ИТУ, без спирта с клофелином, без заточки… Достаточно было всего лишь намекнуть Стольнику, за что мотают срок Мазурков с Рассохиным. Негласный кодекс чести и, может быть, милосердия требовал от охраны не усугублять без надобности тяжелого положения их подопечных. Но информация такого рода становилась общеизвестна как бы сама собой. С воли приходила «малявочка» – и участь насильника была предрешена…

Почти всегда. Потому что даже в уголовном мире, похваляющемся незыблемостью этических традиций, в последние годы появились свои трещины. Статус вора в законе, что-то вроде королевского титула, стало возможно купить не просто за большие, а за очень большие деньги, внесенные в воровской общак. Лет тридцать-сорок назад это довело бы до инфаркта авторитетов, но в наше расхлябанное время… Герман читал о богатом «братке», который получил венец вора в законе, не совершив ни единой ходки! А если реальны такие субординационные парадоксы, разве существует гарантия, что где-то и кем-то, к примеру самим Хинганом, не куплена индульгенция для подельников, которые позволили ему остаться на воле, не обеспечено их относительно спокойное существование и даже, может быть, ускоренный выход на свободу?

А это означало, что Герману по-прежнему оставалось надеяться только на себя… Что он и делал.

Что же касается бедолаги Штыря и его злоключений в рентгенкабинете, то они завершились следующим образом. Конвойный Шпанцев, калач тертый, понизив голос, пробормотал:

– Ничего не выйдет, Герман Петрович. Он не то чтобы в отказняк – просто традиции соблюдает. Зона есть зона, сами понимаете.

– Да понимаю, понимаю! Делать-то что? – растерянно спросил Герман. – Не могу же я его без снимка в город отправлять!

– Этот хренов стол надо бы расконтачить. Надо, чтоб на нем кто-то полежал.

– Полежал? Но кто именно?

– Да хоть кто – но из вольных людей. Вы, к примеру.

– Я?!

– Ну да, кто угодно.

– И долго лежать?

– Да ну, пару минут. Только чтобы Штырь это видел. Ну и я – как свидетель.

Герман мученически завел глаза. Что за комиссия, Создатель!..

Рентгенолог уставился на него непонимающе:

– Что делать-то, доктор?

– А ничего! – отчаянно отмахнулся Герман и, словно в прорубь бросался, вскочил на стол и распростерся на нем. – Смотри, Штырь, это же элементарно: ложишься вот так, на спину, рубаху на животе задираешь, тебя накроют вот таким просвинцованным фартуком…

– А фартук небось тоже законтаченный? И луч рентгеновский? – закапризничал Штырь, выказывая завидную осведомленность. – Законтаченный, да? Нет, пускай вас на хрен еще и просветят, иначе не миновать мне сегодня раком стоять, очком кверху!

В результате всего этого у Германа появился совершенно никчемушный рентгеновский снимок: крестик из гвоздиков, застрявший в его внутренностях, на фоне позвоночного столба.

Эта история неожиданным образом еще больше расположила к Герману Стольника. С усмешкой, удивительным образом не красившей, а скорее безобразившей его изжеванное жизнью лицо, он серьезно сказал:

– Это хорошо, что ты человек понимающий, лепило. Законтаченный – это ведь то же, что опущенный. Мало кто эти тонкости знает…

Иной раз придет в зону молодое пополнение – ну и видишь на них, дурилках, наколки нибудь-какие – лишь бы покрасивее, позабавнее: руку с распустившейся розой, или черта, который раздевает бабу, или перстень с сердцем. Корчат из себя блатных, а сами… фраера! Потом удивляются, когда им в первую же ночь в очко поддают, – а почему? Потому что на них петушиное клеймо стоит! На воле народ глупый. Видят у кого-то на пальце наколку: перстень сплошь черный. Вроде бы картина ясная: отбыл человек свой срок честно, от звонка до звонка. Однако блатной будет в оба глаза смотреть: «петухи», на волю выйдя, таким образом скрывают свои наколки, которые им в зоне силком сделали. Перстень козлиный – либо три кружка по белой косой полоске, либо сердце. У «парашника» косая половина белая. Зачернить, замазать – проще простого, во всяком разе легче, чем вывести. Тут уж надо в оба глаза на другие клейма смотреть! Вот был на моей памяти такой случай… Лет двадцать назад, в Магаданской области, сидел я с одним мазевым, то есть знатным каталой. Шулер карточный, по-вашему. Кличка его была Замазка. А замазка – это долг карточный. В замазке у этого каталы всегда было несколько лохов. Вся штука в том, что никто из нас знать не знал, что он и со своими, сука, мухлюет. Говорю же – знатный катала! А как человек – хреновый; простить, к примеру, долг – это ему западло было. Скольких по кругу пустил! Ставят «заигранного» в круг и гвоздят почем зря, хоть бы и в кровь, а сопротивляться не моги. Остановить имеет право только напарник. Но Замазка никогда никого не останавливал.

И вот однажды проиграл ему законник. Ну, проиграл и проиграл – с кем не бывает! Послал шестерку за деньгами, а сам ждет. Возвращается гонец без денег: так, мол, и так, вертухаи нашли твой тайник. Наши позора на себя не берут: зашел законник за угол, вынул заточку и отсек у себя два пальца на левой руке. Замотал их в лоскут, вернулся и отдал Замазке. Это была равноценная замена, тот остался доволен. Шестерку своего потом законник измантулил до потери пульса, тот понял, что и налево уйти недолго. И разинул пасть…

Стольник, забывшись, заговорил по фене, но сразу спохватился:

– Короче, настучал шестерка на Замазку: дескать, он его укупил, чтоб того законника подставить. Ну что ж, не один Замазка на свете был катала! Нашли еще одного – с понятием, взял он крапленую колотушку, колоду то есть, и взялся за дело. Обчистил Замазку как надо. Должок над ним такой навис, что и в страшном сне не увидишь. И даже во сне не отдашь! А дальше – дело обычное: подарили Замазке тарелочку с дырочкой, а заодно и пометили. На пальчик – перстенек с сердечком, а на ягодицы следовало бы, конечно, по пчелке посадить, однако каталам опущенным свои наколки делают: червонные тузы на заднице!

Стольник закурил, и Герман вдруг впервые заметил, что не левой руке у него нет двух пальцев: мизинца и безымянного. Однако острый взгляд из-под бровей пресек возможные вопросы…

– Не знаю, что с тем Замазкой потом было. Болтали, будто ему голову сучьями пробило на курсах парикмахерских… на лесозаготовках, значит. А может, и живой. Катать, небось, завязал намертво! Кликуху сменил – это просто. И перстенек зачернить – дело плевое. А вот задницу отмыть… Хотя народ, я же говорю, глупый. Видят какие-нибудь лохи, как он в сауне своими тузами светит – и во фрунт тянутся: авторитет, мол, «отрицала»! А какой он, в жопу, авторитет? «Вафлер» – он и есть «вафлер»!

Стольник длинно затянулся, хмыкнул и хитро покосился на Германа.

…Герман вдруг почувствовал, что задыхается. Сделалось трудно идти. Он постоял, незряче оглядываясь, потом в глазах прояснилось и полегчало в груди.

С ним это бывало и прежде, еще в Москве, ну а в последнее время все чаще. Никакой боли – просто нечем дышать. Ощущаешь свое сердце как нечто чужеродное, свободно и неконтролируемо болтающееся в груди: то часто-часто, мелкой дрожью, то медленно, неохотно.

Сзади послышался гул мотора, и Герман вынудил себя тронуться с места, представив, как нелепо он тут стоит, посреди дороги, словно забыл, куда шел. Это что-то напомнило ему: одинокая фигура, нелепо нагнувшаяся вперед, держится за сердце, потом делает один шаг, и другой, и третий… деревянные, негнущиеся, неестественные шаги…

Да, на что-то было похоже, но Герман сейчас не мог вспомнить, на что именно. Просто двинулся вперед, изо всех сил надеясь, что никто не заметил ничего необычного в его поведении.

Сзади посигналили, и он сошел на обочину, обернувшись. Ну так и есть, как думал. Бабульки отправились в церковь! Куличи святить. Чудится, даже сквозь бензиновую гарь пробивается румяный дух.

Вспомнил, как этот запах дразнил его сегодня утром, – и живот ощутимо подвело. Ну ладно, позавтракает в больничке – чем бог пошлет. Захотелось кулича, пасхи, крашенок… но тут же воспоминание о красных, крашенных луковой шелухой яйцах вызвало в памяти… то, что держал в руке, чиркнув заточкой…

Усилием воли Герман удержал себя от того, чтобы не согнуться на обочине дугой, выхаркивая пустой желудок, а приветливо улыбнуться бабулям, которые махали ему в окошко, и крестили, и махали руками, здороваясь.

– Христос воскресе, Герман Петрович, – выкрикнул водитель, чуть отпустив на «костыле» дверцу автобуса и сильно перегнувшись. – Подвезти вас?

– Воистину в-воскресе, – выдавил из себя Герман. – Ничего, я пройдусь, спасибо. Тут два шага, мне же потом целый день сидеть.

Водитель понимающе улыбнулся невольному каламбуру, захлопнул дверцу – и автобус заковылял по примороженным апрельским ухабинам вперед, оставив Германа в облаках вонючего дыма.

Тьфу ты, черт, да что же это его, будто беременную барышню, все время наизнанку выворачивает?

Герман сильно потер рукой грудь – и вдруг вспомнил, кого напоминал сам себе.

Они были тогда с Алесаном в Дагомее, на свадьбе его сестры. Дагомейцы были единственным африканским племенем, с которым лесные туареги позволяли себе устанавливать родственные связи. Герман, Алесан и его будущий зять, младший сын короля, сидели на веранде бунгало, построенного с претензией на европейский манер, и пили ледяное кокосовое молоко. Прислуживал им необычайно худой, прямо-таки скелетообразный человек с тяжелыми морщинистыми веками, почти полностью закрывающими безжизненные глаза.

Принц отдал ему какое-то приказание, тот отошел на несколько шагов и замер, схватившись за сердце. Его черная кожа словно пеплом подернулась. Используя привычный набор слов, можно было бы сказать, что он смертельно побледнел.

– Он сейчас упадет! – воскликнул Герман, который тогда еще только-только начинал свои африканские открытия и не усвоил некоторых элементарных вещей. Например, что нельзя, вообще нельзя обращать внимания на слуг и тем более благодарить их. Это унижает людей, заставляет их чувствовать твое превосходство. Плохо! А вот если ты молчишь, как бревно, в то время как пожилой человек моет твои грязные ноги, – это ничего, это нормально и находится вполне в соответствии с правилами этикета.

Алесан не дал другу совершить новую промашку и перехватил на полпути к слуге:

– Сиди спокойно!

Невообразимо быстрая скороговорка, обращенная к хозяину, успокоила и того: белый, мол, дикарь – что с него возьмешь, простите великодушно, ваше высочество!

– Но ему плохо! – уперся Герман.

Алесан свирепо сверкнул зубами:

– Ему и не может быть хорошо. Это зомби. Слышал такое слово? Но сейчас с ним все будет в порядке. Видишь?

Слуга и в самом деле отнял руку от груди, выпрямился, спустился со ступенек и скрылся за углом дома.

– Я… прошу прощения, – пробормотал Герман, побуждаемый мощными Алесановыми толчками в бок. – Я никогда не видел этого прежде, и, признаться, это привело меня… в содрогание!

Принц взглянул на него с сожалением:

– Белых людей способны привести в содрогание сущие пустяки, верно, Алесан? К сожалению, когда зомби начинает вот так хвататься за грудь, это означает, что он очень скоро перестанет служить своему повелителю!

Как потом удалось узнать Герману, этот воскресший мертвец скоро и в самом деле умер – уже не подлежа «восстановлению», ибо даже колдуны Дагомеи не умеют делать зомби дважды.

– Доктор? Вы?..

Герман вздрогнул. На него глядели широко раскрытые, немигающие глаза… дежурного. Заморгал, прогоняя сонливость:

– Чего это ни свет ни заря? Ну, проходите!

Герман шагнул к турникету, машинально махнув пропуском. Прошел под провисшей кое-где проволочной сеткой, потом – через еще одну караулку.

Оскальзываясь на примороженном снежку, добежал до низенького одноэтажного домика: медчасти. Дернул дверь: заперто, конечно.

Из коридора донесся хрипловатый голос конвойного:

– Кто это?

– Налетов, – отозвался Герман, становясь под фонарь, чтобы его было хорошо видно.

Громыхнули запоры. Он вошел, не обращая внимания на удивленный взгляд. В два шага одолел недлинный коридор, резким движением распахнул окошко на двери в палату.

Как раз напротив зарешеченных окон палаты стоял на дворе фонарь. Его еще не погасили, и Герман мог видеть очертания четырех кроватей. Две были заняты. Мерно вздымались одеяла, раздавалось сладкое похрапывание.

Это Антон Мазурков и Макс. Они живы!

– Да что вы, доктор, Герман Петрович, из-за них, что ли? – послышался рядом удивленный шепот. – Ну, побегали, конечно, с вечера на горшок, что да, то да, Регина Теофиловна из-за них исстрадалась вся. Потом уснули. И мы тоже успокоились. Стоило из-за таких-то бежать ни свет ни заря, в выходной… да еще на Пасху! Христос воскрес, Герман Петрович! – радостно спохватился конвойный.

– Воистину, – с трудом разомкнув губы, выдавил Герман и прошел в свой кабинет. Ему надо было хоть на минуту остаться одному.

Встал над раковиной, упершись руками в края, подавляя два желания: начать немедленно мыть с мылом руки и придержать сердце, которое опять затрепыхалось.

С его руками все в порядке, кровь осталась во сне. А сердце… ну, болит сердце и болит. Этим страдают многие люди, совсем не обязательно быть зомби!

И внезапно, как от удара, он вспомнил себя, стоящего над поверженным Хинганом… вспомнил ощущение собственного всемогущества и стихи:

Он звезды сводит с небосклона.

Он свистнет – задрожит луна!..

Тогда он забыл окончание. Зато теперь строки будто начертал кто-то перед глазами:

Но против времени закона

Его наука не сильна…

Что бы он ни сделал – даже если бы вырвал своими руками сердце этим двум подонкам, спящим в палате под охраной, – Дашеньку уже не воскресить.

Герман может убить еще кого-нибудь, но она не воскреснет. Никогда. И Кирилл тоже. Не вернуть здоровья Ладе, матери, отцу.

Он должен был понять это еще раньше – там, во Внуково, когда стоял над убитым Хинганом, когда своими руками зарывал его в землю. А понял только теперь, увидав живыми Антона и Макса.

Зачем… зачем понял? Лучше бы так и шел своей дорогой, хватаясь за сердце, как зомби собственной мести, пока не упал замертво!

В дверь тихо стукнули.

– Да? – ровным голосом отозвался Герман, открывая кран. Нет ничего более естественного, чем врач, который моет руки.

Добродушное, полное, слегка отекшее со сна лицо Регины Теофиловны уставилось на него:

– Как вы рано, Герман Петрович. Христос воскресе!

– Воистину, – отработанно ответил он. – Ну, как тут?

– Севастьянов вам сказал? Эти двое в туалете такое устроили… уж повезет сегодня какому-то «парашнику»! – Она брезгливо сморщила нос. – Ночка была еще та! Часов в одиннадцать привели Стольника – печень у него прихватило. В самом деле – весь пожелтел! Я ему дала но-шпу… из своих запасов, у меня ведь хронический холецистит, – пояснила Регина Теофиловна, увидев, как взлетели брови Германа: но-шпа в больницу не поступала с незапамятных времен.

«Да уж, – подумал он, – в нашей больничке лекарств просить – все равно что к босому по лапти ходить!»

– Потом грелку под бочок, горячего чаю сладкого, – ворковала Регина. – Он и утих. Только с ним угомонились – тут новые гости, здр-ась-те!

– Какие еще гости? У вас тут что, эпидемия была ночью?

– Да эти приехали, из благотворительного фонда.

– Секундочку! Но ведь они должны были днем появиться.

– А появились в полночь. Оказывается, когда переезжали Синичку по шуге, мотор заглох. Не знаю, там какие-то были приключения с трактором – дотащились к нам чуть живые и сразу упали спать. Их трое: шофер, священник и девушка, которая должна раздавать подарки. Слышите, как пахнет?

Она повела маленьким курносым носом, еле видным меж пухлых щек, и Герман, к своему изумлению, опять ощутил тот же умиротворяющий запах сдобы, ванили, изюма, который преследовал его сегодня с раннего утра.

Оглянулся – в углу громоздились короба.

– Неужели куличи привезли? – спросил недоверчиво.

– И куличи, и конфеты, и яблоки, – радостно тараторила Регина Теофиловна. – И вроде бы даже бананы. Они там, внизу.

Герман принюхался. И правда – пахло бананами и яблоками.

– Ничего, что у вас в кабинете поставили? У всех ум за разум зашел. Шофер остался в машине, священника положили в гостевой, а там же только одна комната открыта, во второй ремонт, так что девушку устроили у нас. Ничего? Я звонила Пал Михалычу, он разрешил.

Павлом Михайловичем звали начальника колонии.

Герман кивнул. Ну, если сам Китаев разрешил, то и ему не стоит возникать насчет соблюдения стерильности и всего прочего.

– А что, правда священник приехал?

– Ей-богу! – Регина Теофиловна хихикнула. – И девушка такая хорошенькая. Мы с ней в шестой палате спали, которая на двоих. Ой, она же просила разбудить как можно раньше, чтобы подарки разобрать!

Регина, мягко топая, понеслась по коридору.

Герман закрыл наконец кран; тоже вышел.

Дверь в шестую палату была открыта. Регина Теофиловна там с кем-то шепталась.

– А вот наш главный врач, Герман Петрович Налетов, – послышался ее голос.

Герман на миг запнулся в дверях, потом прошел по коридору. Дура эта Регина, девушка небось не одета! Он ничего не увидел, конечно, потому что тусклая коридорная лампочка светила в спину, да и там, в палате, был виден всего лишь его силуэт.

– Да это доктор, доктор, – снова раздался голос Регины, – чего вы так испугались?

Испугалась? В самом деле – чего?

Герман пожал плечами и закрыл дверь. Надо пойти посмотреть, что там со Стольником.

* * *

Из Нижнего выехали раным-рано, до колонии планировали добраться к обеду. Дорога не обещала неожиданностей, однако уже через час к тому времени, как далеко позади остался мост через Волгу, Альбина пожалела, что не отправилась на электричке. «Газель» – все-таки тесная машинка для троих! Особенно если слева от тебя почти непрерывно курит шофер, а с другой бормочет что-то, уткнувшись в молитвенник, отец Афанасий. Ее с первых же минут начало клонить в сон. После вчерашнего разговора с матерью ночь прошла как в бреду, Альбина то забывалась, то принималась тихонько плакать, но спохватывалась – хороша она будет наутро с опухшими веками – и на цыпочках, чтобы не потревожить мать, бежала в ванную промывать глаза. От холодной воды сон опять отступал, а злые мысли, наоборот, подступали, с ними слезы, и все начиналось сначала. Не ночь, а какой-то круговорот воды в природе. Вдобавок мучительно пахло краской: в доме царствовал ремонт. Кое-как Альбина заснула под утро, а тут будильник…

Слыша, как демонстративно ворочается на своем диване мать, Альбина оделась быстрее солдата по тревоге и выскочила в апрельскую, еще студеную ночь. Конечно, шофер перепутал место встречи, и она минут пятнадцать выплясывала у подъезда, прежде чем сообразила зайти за угол – и нашла его там, голубчика, в лютом гневе подсчитывающего страшные шансы на срыв поездки, а значит, на возврат предоплаты. Взаимные упреки не прибавили хорошего настроения, а когда Альбина сообщила, что теперь придется заехать в Благовещенский монастырь за отцом Афанасием, шофер просто-таки выпал в осадок. Смешнее всего, что это было совершенно по дороге, пусть и не по той, где хотел ехать водитель, но все-таки!

По счастью, благообразный постник в рясе и каком-то девчачьем пальтишке с пояском самим своим обликом заставил шофера приугомониться. Ненадолго, правда. Когда Альбина и отец Афанасий дружно начали клевать носами, шофер принялся ворчать страшные истории о том, что, когда пассажиры спят, это усыпляет и водителя, и тогда недолго до беды!

Альбина раскрыла глаза как могла широко, уставилась вперед, ловя себя на том, что ее рука машинально опускается к замку ремня безопасности и пытается отщелкнуть его.

Дорога взбиралась на холм, по обе стороны которого спускались довольно крутые склоны, и скользнула вниз.

Альбина затаила дыхание, покрепче упершись ногами и молясь, чтобы спуск кончился быстрее и никто не успел увидеть ее страха.

Зачем она поехала? Но больше просто некому. Во всем Нижегородском отделении Всероссийского Общества попечителей о тюрьмах работает народу всего ничего: сама Альбина да пенсионерка-бухгалтерша. Шеф еще за десять дней позвонил из Москвы и сказал, что отделение «застоялось»: нужна акция. Вот и пришлось… В конце концов, зря она выбивала эти деньги, что ли, сначала сидя на телефоне, а потом, убедившись, что от телефонных услуг у людей уже уши вянут, бродя по офисам с протянутой рукой и бесконечным повторением присказки: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся!» Как ни странно, это действовало. В памяти нижегородцев еще жив был пример одного всенародно избранного мэра, который чего-то там не поделил с развязным кучерявым любимчиком Первой Дочери и по этому поводу сменил клуб «Рокко» на ИТУ общего режима. Да и высказывание «генерала» Димы на тему: кто не был, тот будет, а кто был – не забудет, – заставило многих новых русских покрыться мурашками… Так что нижегородское отделение Общества попечителей о тюрьмах не могло пожаловаться на скупость пожертвователей, покупающих себе индульгенции у судьбы. Альбина все чаще думала, что Всеволод Васильевич не хотел ее обидеть, а даже делал своеобразный комплимент, когда говорил:

– Есть в тебе что-то такое, что заставляет человека наизнанку выворачиваться, лишь бы тебе помочь. Только ты очень своеобразно за это благодаришь…

Он не упрекал Альбину за гибель Валерии. Глупо было упрекать! Он желал Альбине добра, советуя ей после похорон:

– Лучше тебе уехать из Москвы и больше не возвращаться. Этот город тебя отторгает – ну что, такое случается. Ты приносишь несчастье близким. Посчитай, сколько их уже вокруг тебя полегло… У меня такое ощущение, будто судьба все это время метила в тебя, но ты увертывалась, и она попадала в кого-то другого. Уезжай отсюда, пока и тебя наконец не стукнуло и кого-нибудь еще не зацепило…

Альбина последовала его совету – посчитала. Тетя Галя, Денис-Наиль, Катюшка, Валерия, Смольников. Главное, конечно, Валерия…

Всеволод Васильевич, несмотря ни на что, был очень добр: он-то и нашел через каких-то знакомых Альбине работу в Обществе попечителей, открывающем в Нижнем Новгороде свое отделение. Видно, очень хотел избавить от нее Москву! Но, может быть, ей только казалось, будто в голосе его не было ненависти, а одна лишь усталость? Может быть, он все-таки не мог простить, что если судьба так поделила – на живую и мертвую, – почему именно Альбину она выбрала – живую?..

Как будто, если бы спросили ее, она не сказала бы, что Валерия больше достойна жизни! Она умела пользоваться жизнью и получать это этого удовольствие, в то время как я… И едва подумаешь, что какой-то замок ремня безопасности является признаком благосклонности судьбы, так становится тошно от этой мелочности!

Она без конца выспрашивала Всеволода Васильевича: выяснили, что произошло вдруг со Смольниковым, или нет? Не могло ведь быть так, что человек, перенесший страшную трагедию и уже начавший выползать из душевного кризиса, ни с того ни с сего обрушивается на первых же обидевших его женщин, и не просто нападает, но и убивает одну из них, покончив потом и с собой. Или он застрелился от страха, увидев, что натворил? Но зачем, откуда у него эта переделка из газовой «беретты» – оружие скорее разбойничье, чем предназначенное для защиты?

Как поняла Альбина, на эти вопросы следствие ответа не нашло.

Всеволод Васильевич был единственным, кому она рассказала о причинах, приведших их с Валерией к Смольникову, и, главное, об антураже, которым этот визит был обставлен. Лицо его в эти минуты… Нескоро, знала Альбина, забудет она выражение мучительного бессилия, исказившего его черты:

– Опять – я сама? – пробормотал едва слышно. – Люди для нее были игрушки! Вот и доигралась!

Похоже, он считал, что Валерия во всем виновата сама. Однако Альбина знала: если возможно защитить хотя бы имя бывшей возлюбленной, если не ее жизнь, от грязных пересудов на тему побочных заработков частного детектива в ночное время, Всеволод Васильевич сделает это.

Он сам вел дело. Сам допрашивал Альбину. Ему она, конечно, упомянула о странном мужичке, который вдруг возник в квартире Кирилла Петровича. Оказалось, это какой-то приживал на даче его зятя, не то истопник, не то садовник, не то сторож, время от времени, по просьбе этого самого зятя, наезжавший к Смольникову, чтобы навести порядок в его запущенном жилище. Ничего толкового о поведении убийцы он сказать не мог. По его словам выходило, что Смольников внезапно выбежал из дому – и не вернулся. Человек этот закончил уборку, подождал, а потом уехал, и весть о случившемся его как громом поразила. Откуда ему было знать, что надо следить за Кириллом Петровичем? Его дело маленькое!

Вот и все расследование. Конечно, Альбина избавила Москву от своего присутствия как можно скорее. Хлопоты все того же Всеволода Васильевича помогли ликвидировать знаменитую подписку о невыезде и получить разрешение на похороны тети Гали. Как не похожа была эта уныло-торопливая церемония на душераздирающие проводы Валерии! Или у Альбины просто не осталось сил даже на сострадание – не говоря уже о страдании?..

Алина Яковлевна на похороны сестры не приехала – сказалась больной. Однако когда Альбина через три дня объявилась в родном доме (надо же ей было хоть где-то жить!), она обнаружила, что причина болезни – грандиозный ремонт. Оказывается, собираясь вскорости переезжать в Москву (до вступления в законные права наследства оставалось всего пять месяцев!), Алина Яковлевна готовила нижегородскую квартиру к продаже.

К великому изумлению Альбины, мать ей вроде бы даже обрадовалась. Правда, ненадолго: пока не поняла, что дочка абсолютно не готова с утра до ночи циклевать бритвочкой, а потом «лачить» паркет, штукатурить и белить осыпающиеся потолки, клеить обои, красить окна… ну, словом, даром заниматься всем тем, за что иначе пришлось бы выложить немалые деньги. Единственное, что несколько утихомирило взрыв ярости Алины Яковлевны, было известие, что Альбина уже завтра должна выходить на работу, однако при этом отнюдь не отказывается разбирать вечерами старье.

Выглядело это следующим образом: Альбина рылась в вещах, которых скопилось за долгие годы невыносимое множество, сортируя какие-то конверты, открытки, красивые оберточные бумажки, флаконы, коробочки и прочее – что на выброс, что в новую жизнь (Альбина Яковлевна сама была величайшая Коробочка, вернее, Плюшкин!), а матушка надзирала за ее деятельностью, то и дело принимаясь причитать, мол, Альбина ничего не ценит, ей ничего не жалко, и вообще – нельзя же ничего не хранить на память!

Вот это самое свойство Алины Яковлевны – страсть хранить на память – и нанесло вчера Альбине одну из самых страшных ран в ее жизни. И сейчас она смотрела в грязноватое стекло «Газели», перед которым расстилались еще совсем по-зимнему покрытые снегом поля с едва наметившимися проталинами, на серое, неприветливое, очень не весеннее небо, а видела две пожелтевшие, ломкие от времени газетные вырезки. Ни названия газет, ни даты не сохранилось. Однако, судя по стилистике, статьи относились к концу сороковых – началу пятидесятых годов.

Статей оказалось две, причем с фотографией. Там были изображены два человека в белых халатах, низко надвинутых шапочках и марлевых масках. Эти двое склонялись над чем-то, лежащим на столе и тоже накрытым белым. Лиц персонажей разглядеть было невозможно, однако заметка под снимком уверяла, что операцию проводят молодые, талантливые хирурги N-ской больницы города Горького Г. П. Налетов и С. Е. Кавалеров, которым по плечу любые дела, от удаления аппендицита до, скажем, трепанации черепа, и если бы все молодые врачи в нашей советской стране были таковы, проклятые империалисты давно передохли бы от зависти.

Альбина с изумлением прислушалась к собственному сердцу, которое, как всегда, почему-то чрезвычайно глупо забилось при упоминании фамилии Налетова. И, главное, Г. П. Хотя, конечно, это был другой Налетов – тот самый, знаменитый, светило отечественной хирургии, начинавший свою блестящую карьеру в Горьком, ныне – Нижнем Новгороде. Про С. Е. Кавалерова Альбина слышала впервые в жизни и решила, что он попал на снимок случайно, просто как коллега великого человека. Однако вторая статья, пусть и без фото, заставила ее переменить мнение, поскольку целиком посвящалась этому самому Кавалерову. Называлась статья «Врач-убийца». Кавалеров и был врачом-убийцей! Несколько раз во время его операций умирали люди, и никто, конечно, ни в чем не обвинял врача: бывают случаи, когда медицина бессильна, однако вдруг стало известно, что несчастные умерли от болевого шока. Сначала подозревали анестезиолога, но вскоре выяснилось, что виноват Кавалеров, который похищал морфий и разбавлял эфир. Или делал что-то подобное с обезболивающими препаратами – в статье об этом было написано весьма туманно. Почему и как разоблачили Кавалерова – умалчивалось вообще. Просто – «выяснилось, что…» Заканчивалась статейка многообещающе: «Врач-убийца понес заслуженное наказание!»

Когда Альбина дочитывала статью, вошла Алина Яковлевна.

– Да что ж тебя ничего не заставишь делать! – воскликнула она плачущим голосом. – Опять расселась! Опять читаешь!

– Кстати, ты могла бы заметить, что я не сижу, – обреченно вздохнула Альбина, вволю наслушавшаяся в своей жизни рассуждений на тему: «Лень раньше тебя родилась!» – Но тут столько всякого старья, которое я не решаюсь без тебя выбрасывать… Эти бумажки, надеюсь, мы больше не будем хранить?

Альбина потрясла в воздухе пожелтевшими страничками и нахмурилась при виде судороги, исказившей лицо матери.

Да что такое? Что она опять не так сделала?

Алина Яковлевна нагнулась, двумя пальцами подняла с полу целлофановую обертку, в которой хранились вырезки, и с брезгливым выражением сунула ее в коробку, предназначенную на выброс.

– Выкинь к чертовой матери, – сказала оскорбленным тоном. – Тем более что это все, что осталось от твоего папаши… кем бы он ни был!

– Эй, проснитесь, хватит вам храпеть!

Сердитый оклик вырвал Альбину из оцепенения.

Проснитесь? Она разве спала?

С трудом распрямив затекшую шею, подняла голову, которая, оказывается, лежала на плече отца Афанасия. Тот протер глаза – очевидно, тоже вздремнул, – однако вид у него был насупленный, и Альбина поняла, что ее поведение сурово осуждается. Ведь на дворе последний день Великого Поста, а она – голову на плечо! И кому?! Но, с другой стороны, – аще в дорозе, аще в болести…

Покончив с моральными терзаниями, Альбина глянула в окно и чуть не вскрикнула, увидав дикую картину. «Газель» стояла посреди реки… ну, предположим, речки шириной метров пятьдесят, но все равно – посреди. Серая вода морщинилась под ветром, течение густо гнало шугу, а сверху сыпался мелкий колючий снежок.

– Что случилось? – испуганно спросила Альбина. – Почему мы не едем?

– Все! Приехали! – буркнул водитель. – Мотор заглох!

Священник перекрестился.

– А мы вообще-то где? – тупо поинтересовалась Альбина. – Что-то я ничего не пойму. От города далеко? Может, вернуться и позвонить?

Шофер глянул так, что она поперхнулась.

– Спать надо меньше! Мы уже четвертый час в пути. Приехали, можно сказать! Десять кэмэ до поселка осталось, а оттуда до Синички рукой подать. И вот – надо же! Тут, бывало, с маху перелетывали, а уровень воды из-за шуги поднялся, ну, я и сел.

Он потерзал стартер:

– Вот видите?

Пассажиры ничего не увидели, зато услышали некое жалобное чиханье и чавканье с подвыванием.

– А… теперь как? – осторожно полюбопытствовал отец Афанасий, поглядев на часы. – К обедне-то успеем? Чтобы там обернуться и всенепременно быть ко всенощной в обители!

Шофер покосился на него со злой обреченностью:

– Не шути! Лучше молись, чтобы хоть кто-то по берегу проехал, да увидел нас, да чтоб догадались трактор прислать.

– Но ведь это неизвестно, сколько протянется, – с сомнением сказала Альбина. – Может, попробуем как-нибудь вброд? А там, наверное, найдется какая-нибудь попутка…

– А машина? А благотворительный груз? – в один голос и одинаково сурово вопросили водитель со священником.

– Да ты что, думаешь, пройдешь здесь, аки Христос по суху? – добавил ехидно шофер. – Неведомо, какие ямищи половодье намыло. Мы вот по капот сели, а ты вообще с ручками и ножками уйдешь.

Альбина поежилась. С ручками и ножками? А на дворе, судя по снежку, скорее минус, чем плюс. Да, несмотря на раннюю Пасху, весна, пожалуй, будет затяжная, поздняя…

Шофер задрал ноги, упершись ими чуть ли не в ветровое стекло. Альбина покосилась на него с возмущением и вдруг заметила, что отец Афанасий стыдливо проделывает какие-то телодвижения, словно пытаясь сделать нечто подобное. Глянула вниз и ахнула, увидев, что ее ботиночки начинают погружаться в воду.

– Нас заливает! – крикнула панически. – Мы что, тонем?

– Ну, шуга тает, – философски отозвался шофер. – Уровень прибавляется. Все нормально.

Если шуга тает, то на улице скорее плюс, чем минус. Но почему тогда такая холодина?

Сейчас это было слишком сложно для Альбины. Стиснув зубы, она подобрала под себя ноги, но через минуту поняла, что долго скрючившись не выдержит, и последовала примеру мужчин.

Те с двух сторон тотчас воззрились на ее ноги: священник, надо полагать, с осуждением – все-таки подпорки сосуда греха и все такое! – ну а шофер не без интереса. Альбина мысленно похвалила себя, что неделю назад разорилась на отличные итальянские ботиночки (все-таки хождения к новым русским обязывали!), а главное – что надела сегодня брюки. Хороша бы она была сейчас – в черных-то колготках, которые имеют обыкновение рваться в самую неподходящую минуту! А тут как ни тужится водила, ну нипочем ему не удается пронзить взором плотный шерстяной покров брючной ткани! И отец Афанасий вроде поутих, перестал мысленно тревожить память блудниц вавилонских…

В тупом, тяжелом молчании просидели не меньше часа, изредка поерзывая, ненадолго опуская ноги и вновь задирая их. Какое-то время в кабине еще хранилось тепло, но постепенно все выветрилось. От воды шел лютый холод. Вскоре температура снаружи и внутри вполне уравновесилась. Шуга шла все более плотно…

Водитель сначала шепотом, потом все громче начал материться.

– Не надо! – пискнула Альбина, чувствуя себя все более невыносимо, однако шофер словно не слышал.

– Скажите, у вас дети есть? – вдруг спросил священник.

– У меня, что ли? – повернулся к нему водитель.

– У вас, у вас.

– Да пока не нажил, – передернул плечами тот. – Женился только полгода назад, но как-то еще не…

– Тогда вам следует быть особенно осторожным в выражениях, – перебил священник. – Я читал о недавних исследованиях биологов. Они пришли к ошеломляющему выводу, что с помощью словесных мыслеобразов человек способен создать или разрушить свой генетический аппарат.

Шофер вдруг оживился:

– О! Я знаю классный анекдот про генетику! У одной русской бабы родился негритенок. Она, естес-сно, завыла: муж меня убьет, что делать?! Доктор ее пожалел, пошел объясняться с мужем, а там сидит амбал метр девяносто что вдоль, что поперек. Ну, доктор испугался, посылает вместо себя медсестру: скажи, мол, что произошла мутация на генетическом уровне, оттого и родился черный ребенок. Сестра увидела амбала, сама испугалась и посылает сторожа: так, мол, и так, скажи, что произошла мутация на генетическом уровне, потому и родился абсолютно черный негритенок у белой женщины. Сторож вышел к амбалу. «Ну что, – говорит, – мужик? Мутатор надо почаще мыть, а то он у тебя черный был, как… В результате негр у тебя родился, Геной назвали!»

Водитель радостно захохотал. Альбина не сдержалась – тоже прыснула. Нет, ну правда – смешно. Послышалось ей, или отец Афанасий издал что-то вроде хихиканья?.. И вдруг он встрепенулся, уронил ноги в воду, прошипел что-то невнятное и замахал руками:

– Слышите? Трактор!

И правда: вслед за шумом двигателя на берегу показался трактор. Был он стар и неказист, однако шевелился бойко.

– «С-100», – печально сказал водитель. – Да он же мне в дедушки годится! Интересненько, далеко мы на нем угребем?

Означенный «С-100» развернулся на берегу и, двигаясь задним ходом, зашлепал гусеницами по воде. Достигнув «Газели», остановился.

На подножку вылез замасленный, под стать трактору, мужичок. Последовало обсуждение текущих событий, от которого у свежего человека уши вяли. Альбина и отец Афанасий молча страдали.

«Газель» зацепили тросом. Трактор дернулся… и тут же заглох. Попытки запустить мотор успехом не увенчались.

Шофер на пару с трактористом ругались как угорелые. Холод прижимал.

– Перебирайтесь в кабину трактора, там теплее, – позвал шофер.

Отец Афанасий проворно выскочил на подножку, однако застрял на гусенице, повернувшись спиной к Альбине. Альбина поняла, что он там делает, и почувствовала себя еще хуже оттого, что у нее не было никаких шансов. А хотелось уже давно…

Шофер помог ей перешагнуть гусеницу и буркнул, отводя глаза:

– Давай-ка, сходи. Мы не будем смотреть, не переживай. Я же понимаю! Моя вроде тебя, такая же стеснительная!

Альбина воззрилась на него, потом глянула на тракториста и священника, которые уже сидели в кабине, старательно уставившись на недосягаемый берег, и покорно кивнула. Подождала, пока шофер тоже забрался в кабину, и с великой радостью последовала его совету.

Жить сразу стало легче – настолько легче, что вроде бы даже на улице потеплело. Альбина подумала: с какой радости она будет тесниться с мужиками в грязной кабине трактора? Тепла там хватит, пока двигатель не остынет, а потом будет пробирать со всех сторон из треснувших стекол. Правда, тракторист достал металлическую банку литра на два, бросил на дно промасленную тряпку, налил солярки и поджег, однако из этого отопительного прибора посыпались хлопья такой копоти…

Нет. Альбина успокаивающе помахала мужчинам и вернулась в «Газель». Кабина после недавней тесноты показалась удивительно просторной. Альбина разулась, обмотала заледеневшие ноги шарфом и прилегла, свернувшись клубочком.

Запах бензина, как всегда, навевал тошноту. Воспоминания о завтраке растаяли, как Снегурочка над костром. «А в кузове яблоки и куличи», – с тоской подумала Альбина. Есть захотелось по-страшному! Она заставила себя вспомнить, что сегодня страстная суббота, по канону особенно строгий пост – и духовный, и телесный… И в то же мгновение в памяти возник голос Алины Яковлевны:

– Это как раз было накануне Пасхи. Тогда ее, конечно, мало кто отмечал, но все-таки около церквей собирались старухи с куличами. Я погуляла и поехала к Гале. Она тогда снимала комнату недалеко от Измайловского парка. Было уже около полуночи, в метро почти пусто. Напротив меня в вагоне сидел какой-то мужчина, я на него даже и не глянула бы, но он все время чем-то шуршал. Вижу: он развернул целлофановую обертку и читает газетные вырезки. И вдруг поднял глаза и увидел, что я на него смотрю. Я, конечно, сразу отвернулась, но он уже, наверное, что-то себе возомнил, потому что смотрел на меня так… я думала, дырку проглядит! Ну, конечно, я была очень, очень хорошенькая! – В голосе Алины Яковлевны появились нотки нежности. – Такая пикантная, современная. И одевалась замечательно. Помню, у меня были такие ажурненькие чулочки – с ума сойти! Но при этом, – добавила строго, – держалась очень сдержанно, на мужчин даже не смотрела… Мне стало страшно от его взглядов. Еле дождалась своей станции, но на эскалаторе он стал рядом. Я вообще чуть не умерла от ужаса! Но он ушел вперед, и наверху я его уже не видела. Вышла – пусто. Ну думаю, слава богу! А мне надо было идти по узкой дорожке между домами. Я все время оглядывалась, добежала кое-как до Галиного подъезда. И тут он на меня накинулся! Ударил, схватил за горло, затащил в подвал… Я, конечно, хотела кричать, но он выхватил нож… Вот там, на полу, в подвале, я и рассталась со своим девичеством!

Алина Яковлевна закрыла лицо ладонью…

После паузы продолжила:

– Он меня живую оставил – спасибо и на том. Ушел – я валялась без памяти. Потом очнулась уже под утро, начала подниматься, слышу – что-то хрустит. Смотрю – вот эти вырезки в целлофане. Я их чисто машинально сунула в сумку, думала, может, с их помощью милиция…

– Ты заявила в милицию? – перебила Альбина, и мать остро, опасливо глянула на нее. Отвела глаза:

– Да нет… постыдилась позориться. А через месяц, когда поняла, что беременна, уже поздно было заявлять. Хотела сделать аборт, конечно, а врач сказал: детей больше не будет! Ну, я и подумала: может, найдется добрый человек, возьмет с ребенком. Не нашелся, нет. Зато… вот ты…

Альбина кивнула:

– Спасибо, что не сделала.

Если честно, ей хотелось сказать: «Ну и зря не сделала! Зачем я тебе? И ты права: я вообще никому не нужна». Но говорить этого, конечно, было нельзя. Поэтому спросила о том, что волновало всю жизнь:

– А он был кто? Какой?

И получила наотмашь:

– Уголовник какой-то. В сапогах, телогрейке – прямо сейчас с лесоповала! А воняло от него – я тебе передать не могу… Надо же, а? Как бумажки сохранились, непонятно. Думала, давно выкинула это дерьмо, так ведь нет! Но уж больше их тут не будет.

Она подняла коробку с мусором и вышла в коридор.

Альбина сделала было движение вслед, но только махнула рукой.

Ею вдруг овладела странная апатия. Да… воистину – меньше знаешь, лучше спишь. Образ того подводника-летчика, геолога, который постепенно соткался из прежних выдумок матери и всегда незримо присутствовал на обочине ее сознания, рассыпался прахом и был унесен ледяным ветром реальности. На этом месте появился невысокий, с опасным прищуром темных глаз человек, сжимающий в руках нож.

«Какой-то уголовник!»

Альбина усмехнулась, подавляя слезы. Ну не ирония ли судьбы?! Она зачата после изнасилования. Неудивительно, что мать потом всю жизнь ненавидела мужчин… и собственную дочь. И первый опыт общения с мужчинами для этой самой дочери тоже был – насилие?

Это что – какое-то роковое проклятие? И ей судьба прожить жизнь одинокой, сторонясь этих чужих, мерзких, у которых у всех в мыслях одно и то же, одно и то же?..

Она привскочила с воплем, когда чья-то рука крепко взяла ее за щиколотку.

– Опять спишь? – В кабину заглядывал водитель. – Трелевочник подошел. Похоже, скоро вся эта бодяга кончится.

Альбина выглянула. По-прежнему мутное небо, а на часах… О боже, четвертый час!

Однако «вся эта бодяга», похоже, и не собиралась кончаться.

Опять они втроем сидели в кабине «Газели» и смотрели, как трелевочный трактор зацепил «С-100» и вытащил его на берег. Лихо развернулся… и левая гусеница его слетела.

Альбина закрыла глаза. Да неужто сатана столь мелочен, что решил в страстную субботу поизгаляться над теми, кто везет незамысловатые подарки изгоям мира сего, несчастным зекам?!

– Надо было пересесть в трактор, – сказал отец Афанасий мечтательно, словно на райское видение, глядя на берег, где вспыхнул костер.

– А машина? А благотворительный груз?! – в один голос воскликнули Альбина с водителем, и священник пристыженно замолчал. Может быть, потому, что две черные фигуры, беспорядочно метавшиеся перед огнем в попытке водворить гусеницу на место, больше напоминали все-таки видение ада, а не рая.

…А рай на земле, как выяснилось, все-таки существует! Он скрипел и скрежетал вратами, ангел (не с огненным мечом, но с автоматом) преграждал в него вход и придирчиво проверял документы. Рай был надежно огражден от внешнего мира и даже от неба – сетками, решетками, колючей проволокой. Альбина была так измучена, что даже не ужаснулась собственному кощунству: это место мучений многих людей она сравнила с раем! Но главное, что там было тепло и сухо.

Толстая, уютная женщина куда-то повела ничего не соображающую Альбину. В убогом, полутемном помещении пахло дезинфекцией.

Попросили подождать в коридоре. Альбина стояла, чуть пошатываясь, и смотрела на стену, где висел плакат: толстый зеленый дракон с надписью на брюхе «СПИД» задумчиво смотрел на худенького человечка. Пожалуй, жертве ничего не грозило: она выглядела полудохлой и без всякого СПИДа, а глаза у зеленого дракона были такие добрые-добрые…

– Посторонитесь, девушка, – сказал кто-то сзади.

Альбина отшатнулась. Человек в форме провел мимо нее узкоплечего парня, который придерживал спадающие брюки и негромко постанывал. Парень скрылся за маленькой дверкой с буквой М, конвойный остался в коридоре.

– Это что, больной? – с сомнением спросила Альбина.

– От здоровья не лечат, – пожал плечами конвойный.

Альбина кивнула. На самом-то деле она хотела спросить: «Это что, заключенный?» Как-то так… запросто, без кандалов, без дула в спину…

Еще раз огляделась, пытаясь воскресить в себе чувство священного ужаса. Она в тюрьме! Ну, предположим, не в тюрьме, а в колонии, в ИТУ ь 18, – но все-таки!

Однако санчасть была похожа на любую заштатную больничку в эпоху кризиса, то есть находящуюся в традиционно-бедственном состоянии.

– Пошли, дорогая, – сказала появившаяся толстуха. – Душ хочешь? И баиньки, да?

– Да… – эхом отозвалась Альбина, засыпая на ходу. Во всяком случае, она совершенно не помнила ни душа, ни чаю, ни процесса укладывания.

Проснулась от осторожного похлопывания по плечу:

– Пора, пора вставать!

Открыла глаза, пока еще слабо соображая, села – и вцепилась в кровать, чтобы не упасть от сильнейшего головокружения. Время вдруг пошло закручивать тугую спираль, откатываться назад… Все кошмары начинались с самого начала, потому что к началу их Альбина и вернулась: в дверях, слабо освещенный сзади, стоял высокий человек в белом халате, и луч света очерчивал его четкий профиль, словно бы раскаленным лезвием обводил: нахмуренный лоб с упавшей на него светлой прядкой, хищный нос, твердые губы. Нервно дернулась щека, и человек прижал ее пальцем.

«У него тик, – в точности как тогда, подумала Альбина. – Нервный тик!»

* * *

Герман пальпировал Стольнику печень, когда в коридоре вдруг что-то длинно, раскатисто треснуло.

«Разбили, что ли?» – мелькнула мысль.

Он вскинул брови, оглядываясь, и тут, на полуобороте, поймал напрягшийся взгляд Стольника. Его блеклые глаза как бы вцепились в Германа, не отпуская его. И опять громыхнуло.

Германа обдало холодом. Выстрел! В коридоре стреляют!

Он метнулся к двери, инстинктивно-защитным движением прикрывая собой распластанного на кровати Стольника, и пропустил его рывок следом. Почувствовал только удар, едва не переломивший шею.

Глухо ахнув от боли, рухнул на колени, упираясь руками в пол. Стольник клещом вцепился в волосы, круто закинул голову назад, глянул сверху в полуослепшие от боли глаза:

– Хочешь жить – не дергайся!

И, пнув в поясницу, заставил встать, погнал к двери.

Еще слабо соображая, Герман вывалился в коридор и какой-то миг стоял, непонимающе всматриваясь в завесу зловонного дыма, в которой метались темные фигуры. На него налетела Регина Теофиловна с огромными, белыми от страха глазами, рот приоткрыт в сдавленном крике, руки заломлены за спину. Ее сильно толкал вперед, как Германа – Стольник, какой-то человек с мрачно-искаженным лицом, в первую минуту показавшийся незнакомым. Следом другой такой же гнал контролера Агапова. Севастьянов, только недавно впустивший Германа в помещение больницы, лежал в углу, уткнувшись лицом в пол. По спине расплывалось кровавое пятно.

Герман рванулся к нему, вмиг забыв обо всем, играючи стряхнув тяжесть, которая висела на его плечах, но его сильно, больно ткнуло меж ребер, а голос Стольника повторил:

– Я же русским языком сказал, лепило: не дергайся, коли жить хочешь!

И тут до Германа разом дошло, что все это значит: неподвижное, окровавленное тело в углу, остановившиеся глаза Регины Теофиловны, треск выстрелов, ствол, упершийся в его бок… То, о чем он только читал и слышал, что всегда происходило где-то когда-то в другом месте… Это случилось с ним самим, сейчас… это происходит здесь!

Еще один человек вынырнул из дыма, и Герман, помнится, мимолетно удивился, узнав Бирюка: как, и он в этом деле?.. Бирюк повел стволом автомата:

– Все к стене!

Стольник опять сильно толкнул Германа вперед. Рядом влипли в стену Агапов и Регина Теофиловна. Стольник, выглядевший нелепо и жутко в одном исподнем, но с пистолетом в руках, обежал всех взглядом, будто искал кого-то; Герман, словно впервые, увидел на его шее татуировку: паук ползет к уху. Его передернуло.

Стольник, нахмурясь, метнулся в дверь палаты.

Раздался крик. Стольник появился, волоча за собой женщину; сильно толкнул – она упала бы, не подхвати ее Герман.

Эта была, очевидно, та самая девушка из благотворительного фонда. Она уже успела одеться, Герман вдруг, с неожиданно проснувшейся остротой ощущений, почувствовал ладонью мягкость ее кашемирового джемпера. Это было нелепо, ненужно, не отсюда, и он тотчас забыл об этом. Выпрямился у стены, поддерживая прильнувшую к нему девушку.

Бирюк поднял автомат…

«Неужели прямо сейчас расстреляют – и все?..»

Черные злые глаза встретились со взглядом Германа, сузились; Бирюк опустил автомат.

– Вы заложники, – негромко сказал Стольник. – В кино видели? Будете сидеть здесь, пока Китаев и его придурки не выполнят наших условий. Начнете ерепениться – мы над вами всяко извращаться станем. – Он хмыкнул, словно хотел обратить свои слова в шутку. И опять обежал рысьим взглядом стоящих у стены: – А где еще двое?

Заключенный, который тащил Агапова, зло ощерясь, открыл четвертую палату, вытолкал оттуда полусонных, ничего не соображающих Антона и Макса, держа их за загривки, как нашкодивших котят:

– Смотрите, чего нашел!

– А, да это же свои, – обрадовался Стольник. – Ну что, сявки, способны понять, хрен из хрен?

Антон мелко закивал, Макс тоже слабо зашевелил головой.

– Кто не с нами, тот против нас, – усмехнулся Стольник. – Вас к стеночке прислонить или желаете на вертолете покататься? Надоело небось тут ежиков пасти, охота погулять?

Макс отпрянул с выражением равнозначного ужаса перед обеими перспективами.

– А куда лететь? – хрипло спросил Антон, увернувшись с пути еще двух заключенных, которые выскочили из кабинета Германа и разбежались по палатам, повинуясь приказу Бирюка: «Блокируйте окна! Завалите кроватями!»

Поднялся грохот. Стольник поморщился:

– Дергать отсюда решили те, кому обрыдло срока мотать. Вы еще молодые, можете свои восемь или сколько там потерпеть, а нам с Бирюком и Вахой нету интереса тут до смерти досиживать. Ребятки тоже гульнуть решили по Кавказским горам, так что – решайтесь.

Герман поглядел на Ваху. Он не помнил фамилии этого человека с лицом, словно бы высеченным из грубого серого камня. Вроде бы он чеченец, вспомнилось сейчас, когда услышал про кавказские горы. Ну, с адресом побега все ясно: эта территория в наше время похлеще какого-нибудь махновского Гуляй-поля! Но вертолет… Сколько может лететь вертолет? Три, пять часов? Сомнительно. Наверное, обдуман пункт посадки, где-то ждет подстава.

Он не метался мыслями: да как же это могло случиться, да каким образом? Как бы оно ни случилось, судя по слаженности действий и вооружению захватчиков, все было обдумано заранее. И очень тщательно. И можно не сомневаться: присутствовала устойчивая связь с волей.

Он нахмурился, ловя обрывок какой-то догадки, родившейся как ответ на вопрос: почему те двое урок выскочили из его кабинета вооруженными?..

– Ладно, короче, – взмахнул пистолетом Стольник. – Детали после. Не крути так громко колесиками, лепило, девчонка потом все тебе расскажет, как машинки с пушками сюда доставили. Христос воскрес! – хихикнул он, поворачиваясь к Вахе. – Или Аллах акбар? Воистину акбар!

Девушка резко вздрогнула под рукой Германа. Он покосился – и встретил полный ужаса и изумления взгляд.

– Я ничего не понимаю, – сказала тихо. – Он что, хочет сказать – мы привезли сюда оружие? Чепуха какая.

– Так это ты… со своими куличами! – захлебнулась криком Регина Теофиловна.

Ваша повел стволом – она умолкла, будто подавилась.

Девушка закрыла лицо руками.

– Не переживай, – отечески сказал Стольник. – Это мужские игры. Вас не обыскивали, конечно? И коробки не проверили? Ну да, кому это на хрен надо среди ночи да когда такой батончик своими сиськами груз прикрывает.

– Это… шофер? – с запинкой спросила девушка.

– Да уж не этот ваш… смиренный инокпланетянин под рясой приволок! – хохотнул Стольник. – А лихо все проделано, да? Разлила-ась Волга широко!.. – дурашливо заорал он вдруг и резко оборвал песню: – Ладно, кончили базар. Вы, двое, быстро решили: куда – к стенке или с нами?

– С вами, – выпалил Антон, дергая Макса за руку, – конечно!

– Лады. Тогда наденьте штаны, а то стоите, как два грызуна-детсадника. Да и сам оденусь, холодрыга.

Он вернулся в палату.

– Пошли, – взмахнул оружием Ваха. – Все сюда!

Бирюк отталкивал заложников от стенки, гнал в процедурную.

Герман оглянулся:

– Афганец, погоди. Что с Севастьяновым?

Тот молча передернул плечами:

– Да брось ты, доктор. Кому надо умереть – тот умер.

– Убили его? Да вы совсем, что ли?.. Сами себя гробите!

Не обращая внимания на Бирюка, Герман нагнулся, нажал пальцами пониже левого уха охранника и не сдержал облегченного вздоха, ощутив слабое биение пульса: – Он жив!

Ваха, оскалясь, шагнул к нему, но Бирюк качнул головой:

– Не надо, еще успеем. Чем больше живых, тем лучше – он прав. Если бы этот поганый вертухай сдох, они бы там совсем озверели.

«Значит, не он стрелял в Севастьянова, – догадался Герман. – Конечно, сам Ваха!»

Он перевернул Севастьянова и потащил по полу в процедурную.

– Во, вытирай пол, давай, а то тут такая грязища! – пробурчал Ваха, но не сделал попытки помешать Герману.

Севастьянов был тяжел, как каменный. Герман оглянулся, но Агапов, поддерживая повисшую на нем Регину Теофиловну, уже вышел в процедурную.

Тут чье-то плечо коснулось плеча Германа. Та девушка из фонда.

– Я не виновата, – пробормотала она, вцепляясь в плечо раненого и пытаясь тянуть. – Я не знала! Я думала, у нас двигатель заглох… и трактор нас тоже не сразу вытащил, это все выглядело так естественно!

– Осторожнее, – сказал Герман, – не так рьяно. Я еще не понял, куда он ранен, так что постарайтесь ему не повредить. Лучше поддерживайте ноги, а я возьму за плечи.

Севастьянов оказался так тяжел, что когда его дотащили до процедурной, у Германа сердце ходуном ходило, а девушка была бледная, прямо-таки белая, и дышала надсадно. Поднять и положить раненого на узенький топчан им оказалось не под силу.

Сопровождавший их Бирюк сноровисто обшарил шкафчики, вывалил на пол горстями небогатый запас таблеток и беспощадно раздавил их каблуками. Швырнул Герману бинт, охапку ваты, а несколько бутылочек со спиртом и йодом хладнокровно грохнул в раковине.

Герман поморщился от резкого запаха и от вдребезги разбитых надежд. В одном из этих бутыльков было то, что он сегодня видел во сне, и, чего греха таить, мелькнула полубезумная надежда… но спирт с клофелином, булькая, скрылся в стоке.

– Черт бы тебя подрал! – со злым отчаянием сказал Герман. – А рану я чем промою?

Бирюк молча вышел.

Агапов метнулся к окну, но оно мало что было забрано решеткой – почти вплотную примыкало к бетонной стене.

– Сколько раз хотел перенести процедурную в другую комнату, посветлее, – вздохнул Герман. – Сейчас бы штурмовали окошко… Хотя вряд ли нам позволили бы. Регина Теофиловна, поможете перевязать? Вы как?

Она слабо качнула головой: видимо, никак. Герман вгляделся в ее землистое лицо, рыхло обвисшее на топчане тело.

– Ну, вы все-таки держитесь, – сказал как мог мягко, хотя раздражение вспыхнуло в душе. – Единственное достоинство, которое от нас сейчас требуется, это терпение.

Регина, чудилось, не услышала ни слова.

– Я помогу, – шепнул кто-то рядом, и серые глаза глянули на него сверху. – Надо руки помыть, да?

– Потом, – качнул головой Герман. – Сначала одежду разрежем.

Севастьянов был ранен в правое плечо и дважды в руку – локоть и кисть перебиты пулями. Девушка, стоя на коленях и сосредоточенно сведя брови, резала ножницами окровавленную одежду. Герман исподтишка на нее поглядывал не то чтобы из какого-то особого интереса, скорее из опасения – не грохнулась бы в обморок. Уж очень она была бледная. Но ничего, держалась хорошо, только иногда тихонько всхлипывала без слез: то ли от жалости к Севастьянову, то ли от собственных переживаний.

За дверью громко разговаривали, гоготали. Визгливо пробивался голос Антона:

– А мы спали! А мы ничего и не подозревали! Мы с Максом спали, и…

– Спали с Максом? – глумливо перебил Стольник. – И кто из вас дятел-долбило, а кто дупло подставлял?

Заржали хором, Антон громче всех. И вдруг стихло, словно по сигналу.

– Я хочу говорить с вашим главарем! – слабо донеслось с улицы, и Герман вскинул голову, узнав голос начальника колонии. Молодец, Китаев, быстро примчался.

– Китаев, ты только особо не петушись, – крикнул Стольник. – И проповедей не читай, не надо, а то знаю я тебя. У нас два ваших вертухая, лепило, жирная шкапа из санчасти и еще какая-то городская антилопа. Как скажешь, так и сделаем: или полягут они тут с нами, или все вместе полетаем над просторами краев и областей. Записывай или наизусть учи, твое дело, но нам нужен вертолет с запасом горючего на восемь часов. Канистрами тоже берем! И грины, грины, Китаев! Мульен баксов! – Стольник захохотал. – Ты там не обделался, шеф? Это шутка, не трясись. Сам понимаю, что за те три часа, которые мы вам на все про все даем, столько не накопить. Ладно! Давайте на первое время пятьдесят тысчонок, а остальное мы сами себе добудем!

После паузы раздался неуверенный голос Китаева:

– Ты, что ли, Стольник?

– А кто же? – обрадовался тот. – Узнал, да?

– Тебя да не узнать! Но не ожидал такой дури. Где я тебе за три часа вертолет с полусотней тысяч баксов да с горючим возьму, рожу, что ли?

– Твои проблемы, – миролюбиво откликнулся Стольник. – Но имей в виду: Севастьянова уже продырявили. Хватит ли у него терпежу на три часа – не знаю. Не бери греха на душу – он будет первый, если что не так. А потом за каждые полчаса задержки будем остальных по частям вам выдавать. По частям, ясно? И все, все, Китаев, иди работай, а то время пошло! И вот еще что! Если ты намерен под окошком торчать и маячить насчет довесков за побег, а то, не дай бог, приезжего попа сюда проповедовать притащишь, – имей в виду, что я этой хреновины за свой век наслушался выше крыши! И стал очень даже нервный. Так что помалкивай, не зли меня, а то возьмемся за этих двух бабенок. Понял? Нет, ты мне скажи – понял?

Ответа Китаева слышно не было, но Стольник, похоже, остался доволен.

– Ну вот и ладно. Все, выключай свое радио.

Герман и девушка переглянулись. Она с болью прикрыла глаза:

– Они ведь, наверное, еще не знают, откуда у этих оружие. Тот шофер, он там ходит как ни в чем не бывало, гадость такая…

– Китаев не дурак, – покачал головой Герман, намочив ком ваты и осторожно протирая плечо Севастьянова. – Но, боюсь, шофера уже и след простыл. Я слышал, он ночевать в машине оставался? И за территорией небось? Очень предусмотрительно! Кстати, что это у вас за организация такая, что вы вместе с яблоками гранаты возите?

– Нормальная организация, – буркнула она не без обиды. – Была образована еще в начале прошлого века, потом, конечно, зачахла. Несколько лет назад начала работать снова… И ведь все эти яблоки покупала я сама! – всплеснула окровавленными руками. – И куличи заказывала! И все-все! Но, конечно, загружали это вчера вечером. В транспортном агентстве сказали, что машину с грузом на ночь оставят в теплом гараже, так что волноваться не о чем…

– Не о чем, – рассеянно согласился Герман. – И нет смысла сейчас об этом думать. Разрежьте-ка еще вот тут… хорошо.

– Как вы думаете, они нас отпустят?

Девушка не смотрела на него, и слава богу. Герман, конечно, постарался согнать с лица всякое выражение, и все-таки… Ничтожная сумма, запрошенная Стольником, именно поэтому и была такой смехотворной, что это лишь на первое время, он правильно сказал. И если отбросить мысль о том, что Стольник намерен выкопать какой-нибудь общак, тщательно захованный, например, на кладбище (и такое случается!), выходит, что в Чечне он заломит хорошую цену за заложников. Там такие вещи – обычное дело, бизнес! А заложников пятеро, из них четверо – работники органов, включая их с Региной. Если Севастьянов выживет, конечно, что еще не факт. А то будет трое… Но во всяком случае ясно: никто их с полпути не отпустит. Если… если они не вырвутся сами.

Герман оглянулся, досадливо качнул головой. Сомнительно. Очень сомнительно!

Словно в ответ его мыслям, Регина Теофиловна громко всхлипнула. Похоже, до нее тоже дошел нехитрый финансовый расклад… Агапов неподвижно смотрел в пол. На его лице застыло выражение полнейшей безнадежности. Герман знал его, конечно, вскользь как человека, но успел усвоить, что у Агапова хронический гастрит, наложивший отпечаток и на его физиономию, и на образ мыслей, и на способность к действию. Сидит как неживой… А впрочем, что изменилось бы, окажись он «живым»? Их двое против, самое малое, шестерых вооруженных людей. В кино это, конечно, могло бы выглядеть классно! И еще более великолепный мог бы получиться боевик, в котором доктор напустил бы на злодеев какие-то африканские колдовские штучки.

Нет, хватит! Напускался уже в своей жизни! В конец концов, чтобы провести полноценное «переоборудование» мужчины в женщину, нужны годы и годы. А он обтяпал дельце с Хинганом за шесть месяцев! Да и теперь… Знал бы хоть какое-то колдовство, непременно применил бы. Но вот беда: лечить (калечить – тож!) он научился, а вот шаманить – увы… Так чем же он лучше Агапова, из которого, отняв табельное оружие, словно бы выпустили воздух? Вот если бы вместо Агапова оказался Севастьянов… Это был крепкий мужик, который никогда не стеснялся продемонстрировать – хотя бы визуально – увесистость своих кулаков и рассуждал: «Меня за всю службу тысяча зеков грозилась убить после заключения и столько же обещали поставить бутылку на свободе. И никто не сдержал слова!»

Но Севастьянов лежит замертво, и единственный, на кого сейчас может рассчитывать Герман, это на самого себя. Конечно, если поднапрячься… не такой уж он цветик полевой, каким небось кажется этим отморозкам. Когда-то слыл за первого хулигана восьмой нижегородской школы. Да и Алесан кое-чему подучил… Вот только закончит перевязку Севастьянова, а там можно и с захватчиками побеседовать тишком да ладком. Как это выражается Стольник? Покуликать по-свойски, вот именно.

– Ох, боже мой, смотрите! – испуганно выдохнула девушка, и Герман очнулся. Вот странно – руки совершенно автоматически выполняют привычную работу, а мысли блуждают бог знает где. Герман даже несколько удивился, «вернувшись».

Еще больше он удивился, увидев, что глаза Севастьянова открыты.

– Николай Иванович, привет, друг дорогой, – ласково сказал Герман, перехватывая его запястье и с огорчением отмечая, что пульс дерганый, слабый. Да и смотреть на него Севастьянов смотрел, конечно, только вряд ли что-то видел.

– Может, ему больно? – шепнула девушка. – Или пить хочет?

– Смочите губы, посмотрим.

Она сунула ватку под кран, осторожно выжала несколько капель на губы Севастьянова. Тот слабо облизнул губы, но как бы безразлично, пить не просил. Значит, температура не поднимается, это хорошо. Герман вдруг заметил, что девушка, чья рука поддерживала голову раненого, машинально провела языком по губам, как бы повторяя его движение.

Герман посмотрел на ее профиль с необыкновенно аккуратным носом и чуть сдвинутыми бровями. Темно-русые волосы собраны в небрежный мягкий узел. Кое-где выбиваются вьющиеся пряди, но все равно – во всем облике удивительная чистота, какая-то девчоночья прилежность и аккуратность. И еще вот что удивительно: она ведет себя в этой безумной ситуации совершенно естественно. Вслед за первыми минутами испуга, негодования, растерянности – тоже совершенно естественными, между прочим! – мгновенно вошла в ситуацию, где от нее требуется собранность и четкость, и помогает Герману так, словно не только для него, но и для нее тоже уход за раненым – исполнение самого обычного долга.

– Вы по профессии кто? – спросил он, приподнимая Севастьянова, чтобы ей было удобнее пропустить бинт под плечом. Кстати, почему так получилось, что бинтует она, а Герман вроде как ассистирует?

Она покосилась смущенно:

– Ну… я же в этом фонде работаю.

– А в больнице никогда не приходилось?

Вот чего никогда не приходилось ему, так это видеть, чтобы люди так краснели. На ней просто живого места не осталось в какое-то мгновение ока! Но тут же пожар погас, девушка стала просто очень румяной.

– Вообще-то я филолог, русский язык и литература, но в больнице и правда приходилось работать, – открыто взглянула на Германа. – Вы меня не помните?

Глаза у нее были серые, с туманной, зыбкой прозеленью в глубине.

Герман растерянно моргнул. Нет, он совершенно точно не встречал ее прежде. Такое лицо не забудешь. Хотя… чем дольше он на нее смотрит, тем отчетливее кажется, что и впрямь видел где-то.

– Мы… знакомы? – спросил осторожно. Училась на медфаке несколькими курсами младше? Или по Болдино помнит? Или просто по городу? Что же это с памятью, а?

– Н-нет, – с запинкой ответила девушка. – Пожалуй, нет.

– Меня зовут Герман Налетов.

– Я знаю, да. А меня – Альбина Богуславская.

Их пальцы столкнулись на узелке, которым Альбина закрепила повязку раненого. Девушка отдернула руку, отвернулась…

Новые новости: ей известно, как его зовут. Но Герман о ней уж точно впервые слышит, на имена-то у него отличная память!

Альбина вдруг вскинула глаза, и на ее лице появилось выражение ужаса.

Герман стремительно обернулся, вскочив, и столкнулся взглядом со Стольником.

– Ого, какой ниндзя, – хмыкнул тот и перевел глаза на раненого. – Очухался мент? Ну, лады. Эй, Удав, а ну, ползи сюда! – крикнул он кому-то в коридор, и на пороге с ним рядом возник низкорослый человек: волосатый, с узким ртом, губастый и длиннорукий. При этом у него были необычайно красивые глаза. При желании его вполне можно было бы назвать волооким, глаза были и впрямь коровьи – большие, карие, влажные. И все-таки в его внешности было что-то отвратительное, как, впрочем, и в этой кличке – Удав. Любимым оружием Назария Мольченко была удавка, которой он владел виртуозно. Накидывал на шею неосторожному таксисту или частнику – и грабил их под страхом смерти.

Совершенно случайно Герман знал историю ареста Удава. Приключилось это в России – потому он и отбывал наказание не на просторах «ридной нэньки» Украины, а на Нижегородчине.

По приказанию Стольника удав «вполз» в процедурную и, так сказать, свернулся клубком (или что там делают удавы?) на пороге.

– Видишь мента? – спросил Стольник, тыча носком башмака в Севастьянова.

– Бачу, а вже ж, – кивнул Удав.

– Бери его и волоки в какую-нибудь палату. Н-но, тихо! – вскричал Стольник, подавляя слитный порыв Германа и Альбины загородить Севастьянова и алчное движение пальцев Удава к его горлу. – Ни-ни, ты даже думать об этом не моги! Он мне живой нужен. Пусть там полежит под охраной – для страховки. Чтобы доктор знал: его пациент при нас. И стоит рыпнуться – Удав тут же… понимаешь, нет, лепило?

Герман стоял с каменным лицом, хотя это далось ему нелегко. Да… Это же надо: чуть не месяц провел, можно сказать, бок о бок со Стольником и не разглядел матерого волка в обличье старого добродушного пса якобы со сточенными клыками. Но каков остер у Стольника глаз! Да уж, он-то видит Германа до донышка!

– Может, поверишь, если дам слово, что буду соблюдать нейтралитет, скажем так? – спросил Герман, мимоходом удивившись, как легко слетело с его губ пренебрежительное обращение на ты.

Стольник прижмурился в улыбке: он это сразу заметил, мимо него ничего не проходило!

– Ох, лепило, до чего же, до чего хочется мне поверить! Увы, не могу. Береженого бог бережет! Так что ступай, Удав, но гляди, грабли не распускай. Вертухай этот – наша надежда и опора, просек?

– А вже ж! – снова буркнул Удав и выполз за дверь.

Стольник еще немного покачался с пятки на носок, скользя взглядом от Германа к Альбине и вышел.

Альбина резко, коротко выдохнула: свой страх перед Стольником, понял Герман. С болью взглянула на него:

– Может, мне надо было тоже пойти… ну, туда, где раненый? Я бы, наверное, могла чем-то помочь?

– Оставайтесь здесь, – буркнул Герман. – Еще не хватало!

Он ощутил мгновенный приступ ярости, смешанной с отчаянием, при мысли, что Альбина оказалась бы там, за дверью, – одна, среди этих… без всякой защиты.

«Еще и за нее волноваться!» – подумал почти грубо, убеждая себя, что дело только в этом, он освобождает себя от лишних волнений, только и всего. Нет, ну правда – и так хватает!

Герман и Альбина разом подошли к раковине.

– Надо же – вода теплая, – удивилась Альбина, намыливая руки.

– Здесь котельная во дворе.

– Нет, я просто подумала… мне как-то кажется, что сейчас все должно…

Она не договорила, но Герман понял. У него и у самого было такое чувство, что после случившегося жизнь просто не может идти так, как шла раньше. Все вроде бы должно надвое переломиться, а ведь нет!

Альбина взяла полотенце, а Герман подставил руки под струю. Красноватая вода уходила в сток. Пожал плечами: сейчас этот цвет его ничуть не волновал.

Оглядевшись, они сели на лавочку в углу процедурной. Там было тесновато, но обоим почему-то не хотелось садиться рядом с непрестанно, теперь как бы сонно всхлипывающей Региной Теофиловной и обмякшим Агаповым.

Герман глянул на часы. Ого, а ведь скоро истечет первый час!

– Вы верите, что удастся за это время раздобыть вертолет? – шепнула Альбина, словно подслушав его мысли.

– Поживем – увидим… – пробормотал он не без угрюмости: стало вдруг невыносимо стыдно просто так сидеть, ждать решения своей участи… тупо зависеть от этого дерьма! Кое-что крутилось в голове, конечно: главным образом вспомнилось, что оружие всякого врача, кроме лекарств и инструментов, еще и слово… Но сначала ему хотелось хоть немножко утешить или хотя бы отвлечь эту встревоженную девушку.

– Так где мы с вами познакомились? – спросил с легкой улыбкой.

Она торопливо отвела глаза:

– Мы не знакомились. Но я из Нижнего Новгорода, как и вы. Училась, правда, в Москве, потом там работала и вернулась сюда буквально месяц назад.

– Я тоже.

Она кивнула:

– Да…

– Погодите, – сказал Герман. – Мы с вами что – в Москве виделись?

Она быстро, беспомощно вскинула на него свои глаза, переменчивые, как речная вода, и тотчас опустила.

«Забавно, – всерьез задумался Герман. – Да я после возвращения в Москву и двух слов ни с одной женщиной не сказал, тем более – с такой. Я запомнил бы ее, точно, запомнил бы!»

Внезапно неясная, расплывчатая картина влилась в сознание и зыбко закачалась перед взором памяти. Но тут же, словно камень, разбивший отражение в спокойной воде, ее спугнул окрик Стольника:

– Эй, лепило, на выход с вещами. Твой вертухай концы отдать задумал!

Герман выскочил за дверь. Он отчетливо помнил, как захлопнул ее за собой, однако, упав на колени около лежащего прямо на полу Севастьянова (а ведь кругом стояли пустые койки!), снова почувствовал рядом Альбину.

Раненый дышал громко, тяжело. Повязка на плече напиталась кровью. Герман испугался: неужели все-таки задето легкое? Тогда плохо… Плохо! Во всяком случае Севастьянову нужна более серьезная помощь, чем та, которую может сейчас оказать Герман. Бинты кончились, и вообще ничего больше нет.

От злости на собственное бессилие заныло сердце.

– Да, он может умереть, – бросил с ненавистью в блеклые глаза Стольника. – Причем в любую минуту. Даже без участия Удава. – Не сдержался, сделал все-таки хоть слабую попытку лягнуть!

Лицо Стольника помрачнело – разумеется, не из-за этого неуклюжего ехидства.

– Хреновато, а? – шевельнул он губами. – Как твое мнение, Уксус Помидорыч? Тебе говорят, лепило, чего молчишь?

– Хреновато, – согласился Герман. – Если Севастьянов умрет… вас отсюда живыми не выпустят, можешь не сомневаться.

– Да ну? – издевательски вздернул брови Стольник. – А ваши поганые жизни-жистянки – так ли уже дешевы нынче? Две бабы, еще один вертухай – да и ты, браток, все-таки Налетов, а не какая-нибудь шваль подзаборная.

Итак, миф о всемогущих, знаменитых Налетовых еще продолжал жить даже после того, как судьбы их разбились вдребезги.

– Есть такое мнение, что ради вас нам дадут-таки вертолет!

– Ну, вертолет, – дернул плечом Герман. – Сюда, прямо в больничку, он ведь не въедет, верно? До вертолета еще надо добежать. А заменить охранников на вышках снайперами Павлу Михайловичу сам бог велел, дурак он будет, если этого не сделает!

– Дурак будет? – задумчиво повторил Стольник. – Нет, Китаев не дурак… Но ты к чему ведешь баланду, не пойму что-то?

– К тому, что вам надо свои честные намерения как-то подтвердить. Вам нужна одна свобода, но никак не гора трупов на пути. Вы к людям по-хорошему – и они к вам по-хорошему. Отдайте им Севастьянова, пускай он за вас, да и за нас за всех похлопочет.

– То есть как это – отдать? Ты соображаешь, что говоришь? – процедил Стольник, и Герман как-то вдруг, внезапно обратил внимание, что в их разговор не вмешивался ни один зек. Стояли у окон, у двери, по стенам, ловили каждое слово, но сами – ни гу-гу. Что значит авторитет вора в законе! Да, конечно, именно Стольник и был вдохновителем и организатором этого захвата. Остальные, в том числе и злобный Ваха, и молчаливый Бирюк, и поганый Удав – мягкая глина в его руках. Не говоря уже об этих пластилиновых мальчиках, Антоне с Максом, из которых всякая мало-мальская сила может лепить все, что пожелает.

Поэтому Герман предпочел помолчать. Стольник сам должен разобраться, что к чему. И, надо отдать ему должное, разобрался довольно быстро!

– Удав, возьми девчонку, – с этими словами Стольник швырнул подручному полотенце, висевшее на спинке кровати. В ту же минуту его пистолет уставился на Германа. – Перетяни ей горлышко, да покрепче… и если начнет дергаться, переломи шейку. Ну, тебя учить не надо!

– Есть налево! – хмыкнул Удав, и Герман краем глаза увидел белый жгут, перехвативший горло Альбины. Ее лицо не очень-то отличалось цветом от белой полотенечной ткани.

– Вставай, лепило, и не рыпайся, очень тебя прошу! – Стольник повел дулом вверх. – Не только сам маслиной подавишься, но и девчонке Удав шею переломит. Очень профессионально изготовит из нее тряпичную куклу. Понял?

Герман кивнул, пытаясь поймать мечущийся взгляд Альбины. Ну вот, удалось.

– Не бойся, – прошелестел пересохшими губами. – Они тебе ничего не сделают, я… я буду слушаться их.

– Ну вот и ладненько! – обрадовался Стольник. – Теперь иди к окошечку и покричи Китаева. Скажешь ему, что вертухай сам на пулю нарвался, и по-хорошему, собаке собачья и смерть, однако мы люди гуманные и желаем непременно передать его в объятия родной российской милиции. Передача будет осуществляться через дверь, однако если кто-то из ментов задумает лоха швырять, ты поляжешь первым, потом девке свернут шею, а другого вертухая мы им по кусочкам в окошко выкинем. Толстуху в виде топленого сала в унитаз спустим.

О господи…

Герман покачал головой. Если этот человек сверкает от удовольствия глазами, всего лишь описывая изощренные пытки, то на какую жестокость он способен на деле, какой кайф ловит от криков жертв и реального запаха крови? Все это не пустая угроза.

Поэтому Герман сделал все так, как ему велели, и через несколько минут, глядя в провалившиеся, обметанные тревожными тенями глаза начальника колонии, четко описал ему, как будет передан Севастьянов.

– Думаю, у него прострелено легкое. Пусть уже сейчас кто-нибудь свяжется с поселковой больницей, – добавил он. – А еще лучше, если вместе с вертолетом для нас пришлют квалифицированных специалистов… в этом вопросе. Конечно, окажись у меня тут какой-нибудь наркоз или усыпляющее средство, я мог бы попытаться и сам как-то… облегчить его положение, но…

Китаев на какой-то миг впился взглядом в глаза Германа, однако лицо его осталось прежним: просто взволнованным, просто осунувшимся, просто… во всяком случае Герман от всей души надеялся, что стоящий за его спиной Стольник ничего особенного не разглядел. Герман сделал все, что мог. Кто может, пусть сделает лучше!

Павел Михайлович осипшим от волнения голосом спросил, как обращаются с заложниками.

– Да нормально, честное слово, – усмехнулся Герман. А интересно, что ожидал услышать Китаев?! – Будут проблемы с вертолетом, как думаете?

– Не должны вроде, – покачал головой начальник колонии, и в эту минуту Стольник, буркнув: «Сеанс связи окончен!» – оттащил Германа от окна, к которому снова придвинули поставленную на попа больничную койку.

Теперь предстоял собственно процесс передачи. Состоял он в следующем: Герману взвалили на плечи бесчувственное, а потому мучительно тяжелое тело, и он медленно, пошатываясь, двинулся к дверям. Рядом шел, держа одну руку в кармане, невозмутимый Саша-афганец.

Ваха и еще один незнакомый Герману зек разобрали подобие баррикады перед входом. Потом, по сигналу Стольника, дверь распахнулась, и Герман встал в дверном проеме. Рядом – афганец. Он выдернул из кармана руку, простер вперед – и Герман увидел, что пальцы стиснули гранату.

Через окно Герман, как ему было велено, предупредил Китаева, что у гранаты этой будет выдернута чека. То есть при выстреле в афганца тот разожмет руку – и…

– Хорошо, если барин не захочет экспериментировать, – выразил надежду Стольник.

Обошлось.

Когда Герман свалил тело Севастьянова на плац и отступил, он даже оглядеться не успел – афганец сразу втянул его в коридор. Ваха с подручным запирали дверь и восстанавливали баррикаду.

– А ты, бедолага, так и будешь теперь гранату до скончания веков в кулачке носить? – спросил Герман, с удивлением ощущая, что губы шевелятся с некоторым трудом. – Я думал, ты ее на плац выбросишь.

– Зачем добру пропадать? – хозяйственно спросил Бирюк. – И ничего мне не сделается, смотри.

Он разжал пальцы. Герман отшатнулся…

Чека была зафиксирована аптечной резинкой.

– Старый фокус, – хмыкнул Ваха, проходя мимо. – Не горюй, доктор: ты не первый и не последний лох, который на него попался. Иди, иди, чего стал!

Герман торопливо зашагал по коридору.

– Вернулся? Ну и молоток, – одобрительно встретил его Стольник. – А раз так, отпусти девочку, Удав.

Удав стоял за спиной Альбины, уставя на Германа свои коровьи очи, и тот внезапно заметил, что колено Мольченко резко выдвинулось вперед. Сейчас он упрется между лопаток Альбины, с силой дернет полотенце на себя…

Герман рванулся вперед, но Стольник перехватил его за руку:

– Кончай психовать! Я кому говорю, Удав?

Тот с явной неохотой опустил полотенце.

Стольник разжал пальцы, и Герман упал на колени рядом с Альбиной. Она зажмурилась, схватилась за горло. Герман положил ей ладонь на затылок, прижал лицо к своему плечу. Она вся дрожала, но – ни слова, ни всхлипывания.

– Все, уже все, – пробормотал Герман. – Давай-ка вставай.

Альбина попыталась подняться, но, ойкнув, села на пол. Можно было представить, как затекли ее ноги!

– Ладно, посидим, отдохнем. – Герман устроился рядом, однако больше всего ему хотелось сейчас увести девушку из этой комнатушки, где она испытала такой ужас, куда угодно, хоть в процедурную увести. Там на полу пятна крови Севастьянова, но все равно там чище.

Альбина опять уткнулась ему в плечо.

– Они… говорили, что ты попытаешься бежать, не вернешься, и тогда меня… – донесся до Германа чуть слышный шепот.

– Кто говорил?

– Вон тот, – махнула она рукой.

Герман повел глазами и поймал насмешливый взгляд Антона, по-турецки сидевшего на брошенном в угол матрасе.

– Каждый судит по себе, как видишь, – ответил он, чувствуя, что горло сводит от ненависти – острой, будто удар ножом. Ну почему, почему сегодняшний сон теперь остается только сном?!

– Предположим, я говорил не совсем так! – послышался голос Антона. – Я просто сказал, что смерть от удушья не так и страшна, как ее живописуют. Говорят, повешенные кончают под себя. И удушенные, наверное, тоже. Надо же, а! Человечество напридумывало столько способов достижения наивысшей степени оргазма, всякие там «Камы-Сутры», мази, шарики, презервативы с крылышками, а оказывается, надо всего-навсего сдохнуть, чтобы оттянуться на полную катушку!

Герман уронил руки. Альбина, отстранившись, с тревогой заглянула ему в лицо, но он не видел ее глаз. Перед внутренним взором медленно, зыбко проползла строчка отпечатанных на машинке букв:

«…на шее трупа обнаружена странгуляционная борозда, след механической асфиксии, предположительно послужившей причиной смерти. Остановку дыхания мог также вызвать мгновенный спазм сердца, что и привело к необратимым последствиям…»

Жуткие в своей обыденности строчки милицейского протокола. Протокола об осмотре трупа, которым однажды стала Дашенька Смольникова.

– Пожалуйста, пожалуйста, не надо. Успокойся… пожалуйста, – бормотал кто-то рядом, и теплые губы шевелились около лица Германа. – Не надо, успокойся, не надо!

Кто-то сильно тряхнул его за плечи, и Герман почувствовал, как медленно тает на лице и глазах изморозь почти смертельного оцепенения, внезапно охватившего его.

Теперь он видел рядом испуганные серые глаза и даже смог кивнуть: все, мол, в порядке. И все-таки понадобилось еще какое-то время, прежде чем удалось справиться с судорогой, перехватившей горло, и выдавить:

– Я в порядке.

– Можно нам уйти? – прошептала Альбина, поднимаясь и пытаясь приподнять Германа.

Он встал:

– Да, сейчас.

Повернулся к Стольнику:

– Можно вопрос?

– Ну?

Глаза у него – как мутный лед. Он почуял… почуял что-то в поведении Германа. Так матерый волк чует кровь еще прежде, чем она пролилась.

– Этот, – мотнул головой в сторону Антона, однако не нашел подходящего слова и просто повторил: – Этот за что сидит, не знаешь?

Показалось или будто прошелестело, провеяло что-то в воздухе? Нет. Антон еще ни о чем не подозревает, не догадывается, что его ждет. Огрызнулся:

– А тебе какое дело?

– Да уж больно ты профессионально рассуждал об удушье. За версту видно знатока.

– Неужели у нас еще один Удав объявился? – хмыкнул Стольник. – Да это просто серпентарий какой-то. Слышь, Удав? Не боишься конкуренции?

– Що це? – спокойно отозвался из коридора Удав. Нет, он, похоже, не боялся конкуренции.

– Ну, колись, малолетка, за что срок тянешь, – сказал между тем Стольник. – Порадуй нас с лепилой. Всегда приятно полюбоваться на свершения молодого поколения!

Антон нервно облизнул губы и обменялся невообразимо быстрым взглядом с Максом. Для Германа этот взгляд был то же самое, как если бы Антон скомандовал дружку: «Работаем по схеме номер два!» – или что-то в этом роде. Наверняка у них были заготовлены приличные легенды на всякий случай, наверняка такие случаи уже возникали, поэтому мальчики не особенно встревожились. А зря… а зря!

– Ну, я… шлепнул нашего лейтенанта, – с должной развязностью бросил наконец Антон. Даже с некоторой гордостью!

– Неужели мента? – вскинул брови Стольник, но тут же качнул головой: – Хотя нет. О таком герое ого-го весть как разнеслась бы! Какого же лейтенанта шлепнул ты, дитятко?

– Да самого обыкновенного, из части, где служил, – криво улыбнулся Антон и зачастил: – Сам не знаю, за что он меня невзлюбил. Доставал по-черному! И в тот раз… Сменился, помню, с первого караула в десять вечера. Шесть часов «под ремнем» был. Пришел в казарму, только заснул, и сразу будят: вставай, мол, командир тебе снова приказал в караул – бегом! Я портянки стал наматывать, левая хорошо легла, а правая хуже, сапог очень жал.

– До чого тут портянки? – подал голос Удав.

– Сразу видно, в армии ты не служил, – мрачно кивнул Антон. – Ты попробуй походи, когда сапог жмет! Помню, четыре часа утра было, когда я к дереву прислонился, сапог снял и начал портянку перематывать. А тут, как черт с горы, наш лейтенант из-за куста! Поставил меня по стойке «смирно» босой ногой в снег и велел так стоять, покуда он дома чаю не попьет. Я так и стоял, околел вусмерть. Вдруг со спины слышу шаги – он! И еще командует: на месте – шагом марш! Тут я его и срезал. Господи, ну зачем таким людям на свете жить?

Антон опустил голову.

– Ду-шев-но… – протянул Стольник. – А приятель – такой же зверь или помягче норовом вышел?

Он повернулся к Максу, который истово шевелил губами, уже готовый извергнуть свою порцию тщательно затверженной лжи, однако у Германа кончилось терпение:

– Интересно, это вы сами в журнальчике каком-нибудь сию жалостливую историю откопали или Хинган легенду состряпал?

– Хинга-ан? А при чем тут Хинган? – Это Стольник.

– Что еще за Хинган? Не знаем мы никакого Хингана! – Это Антон с Максом в два голоса, звенящих истерическими нотками. Не ожидали, псы…

И еще какой-то звук, напоминающий короткое, потрясенное аханье, раздался рядом с Германом. Покосился – Альбина. Ладонь прижата к горлу, глаза огромные, испуганные, а в глазах такое…

Но Германа уже ничто не могло остановить. Стиснул руки за спиной, пытаясь удержать остатки самоконтроля:

– Хинган здесь всего лишь при том, что в компании с ним эти двое в ноябре позапрошлого года убили девочку по имени Дашенька Смольникова. Ну а что с ней сделали перед смертью – пусть подскажет воображение. Наверное, тогда эта тварь и почерпнула столь глубокие знания об ощущениях человека, которого душат перед смертью…

Но вдруг ломкое, обманчивое спокойствие разбилось вдребезги. Герман метнулся к Антону, вцепился в его горло, стиснул, рывком приподняв с матраса:

– Ну как? Ты кончаешь? Тебе хорошо? Ей даже семи лет еще не было, семи лет!

И согнулся дугой, захлебнулся почти невыносимой болью от сильнейшего удара по почкам.

Герман упал. Подобрал колени к подбородку, пытаясь восстановить дыхание.

Альбина тотчас оказалась рядом, платком отирала его лицо, по которому катился холодный пот.

Проморгавшись, Герман увидел слезы на ее глазах. И вдруг его, с новым приступом боли, пронзило ощущение, что она знает…

– Вставай! – Резкий окрик Стольника. – И впредь грабки не протягивай. Ты здесь – такой же кандидат в покойники, как остальные. Подумаешь, прокурор выискался. Что же еще про 117-ю [5] не прокричал? Здесь я хозяин, понял? Я – и прокурор, и адвокат, и все прочее. Так что помалкивай, если жить не надоело. А ты…

Он обернулся к Антону, и тот, мелко суча ногами, начал отъезжать по матрасу, прижимаясь к стенке. Макса уже не было видно: скользнул под кровать. Однако Бирюк, повинуясь жесту Стольника, перевернул ее и выдернул Антона.

– Ну что, мальцы? Нет ничего тайного, что не стало бы явным, как принято выражаться на вольной воле. Вы кому лапшу на уши вешать задумали? Давайте, колитесь: правда все то, что про вас лепило наплел, или нет?

Ответа не требовалось: достаточно было взглянуть на позеленевшее, резиновое от страха лицо Антона. Макс вообще лежал, сжавшись в комок…

И вдруг Антон завыл:

– Да мы сами, что ли? Мы, может, и не хотели! Нам сказали, денег дали, ну и… А Хинган сам, что ли?..

Он подавился словами, когда на него упал взгляд Стольника:

– Афганец! Убери отсюда этих отморозков! Видеть не могу. Да не забудь отрихтовать, чтоб знали, как врать законнику! – крикнул тот. – Все! Вы автоматически переходите из разряда хозяев жизни в разряд… совсем другой – противоположный. Сейчас не до вас, повезло вам, сучарам, но как только выпулимся отсюда – можете гузно подставлять. Наденем вам юбки!

Герман отвернулся.

Ну, вот и все. Опять же: кто может, пусть сделает лучше. Он не чувствовал ни торжества, ни радости. Но, с другой стороны, не было и того жуткого чувства ненависти к себе, которое и погнало его сюда нынче утром… бросило прямо в ад. Да может ли быть что-то хуже того ада, который он создал сам в душе своей?

Кое-как собравшись с силами, встал, подал руку Альбине:

– Пошли.

Она поднялась, быстрыми движениями смахивая слезы. Герман с трудом подавил вспышку раздражения: ну, и о ком она рыдает, интересно, кого оплакивает? Будущих «петухов» Антошу с Максиком? Или все-таки… его? И откуда опять взялось это ощущение, будто девушка знает что-то о нем, о Хингане?

Герман отмахнулся от этого проклятого имени, попытался загнать его в самые дальние уголки подсознания, и это ему почти удалось. Ненадолго, правда.

– Погоди, лепило, – позвал вдруг Стольник. – Куда собрался? Посидим, поокаем.

Он похлопал по коечке, приглашая сесть, а когда Герман не выразил намерения сделать это немедленно, рявкнул:

– Садись, ну!

Герман сел. Альбина – рядом. Прижалась, садясь, плечом, но не отстранилась испуганно – так и сидела.

Стольник устроился напротив; сощурясь, вгляделся в лицо Германа.

– Ого, лепило, – пробормотал задумчиво. – Не ожидал я от тебя такой прыти. Ты, оказывается, человек посвященный. Это же надо, а? Я думал, тот паренек мелкашка какая-нибудь, вышиварь, да и второй подстать, этакие чинарик с чубариком, а тут вон какие бездны преисподние отворяются! Но ты-то как проведал про такие интимные подробности? В дела эти нос сунул? На тебя что-то совсем даже не похоже. Тогда и вопрос ребром: откуда ты это выведал? Китаев наш многорукий и востроглазый перехватил «малявочку», которая выводила этих двоих на чистую водичку, и тебе сказал? Это уже теплее. Однако причем же все-таки тут Хинган? И вряд ли в той «малявочке» могли оказаться такие душераздирающие подробности: имя, возраст девчонки… Скорее всего, и не было никакой «малявочки», так, Уксус Помидорыч?

Герман молча смотрел мимо Стольника в стену.

– Не было, не было, – повторил тот задумчиво. – А если не было, вопрос остается: откуда тебе известна эта история. А главное – участие в ней Хингана? Что-то я не слышал о его новой ходке. Зато слышал, что вот уже год Хинган сгинул куда-то, и ни слуху о нем, ни духу.

– Ну да, а он должен был тебе «малявочку» послать: так и так, Стольник, сваливаю на Кипр или в Австралию, к примеру? – попытался дерзить Герман.

– Обижаешь, лепило! – с ласковой укоризной взглянул на него Стольник. – Хинган – фигура не простая. Когда такой ферзь сваливает за бугор – это событие. Кое-что другое я слышал: будто вышел Хинган однажды ночью в бассейне купнуться – и пропал.

– А может, утопился, – с мрачной усмешкой отозвался Герман. – С горя, к примеру?

– Ага, или от стыда, что ту девоньку придавил? – кивнул Стольник. – Бывает, конечно… Только твоя какая печаль? Ты-то чего ради суетился, чтоб этих двух сявок в петушиный угол переадресовать?

– Умный он, – послышался гортанный голос, и Герман, вскинув глаза, увидел Ваху, подперевшего косяк крутым плечом. – Умный и хитрый. Нас было сколько? Восемь. Теперь нас сколько? Шесть. Смотри, Стольник, как бы он не избавил команду еще от кого– то… или двух, трех… Ты ему на слово поверил – почему? А если он сейчас скажет что-то про меня, или Бирюка с Удавом, или даже про тебя? Тоже с одного слова поверишь?

– Ого! – хмыкнул Стольник. – Какой ты разговорчивый, оказывается. А я думал, вы, чебуреки, только три слова знаете: «Аллах акбар!» и «зарэжу!».

Повернулся к Герману. Помолчал, поигрывая пистолетом, и за миг этого молчания Герман вдруг ощутил странную тьму, которая, чудилось, родилась за спиной Стольника и начала дымными клубами стлаться во все стороны. Один из черных языков подполз к ногам Германа и, опутав их, начал подниматься вверх.

Наваждение тотчас исчезло, а когда Стольник поднял голову, взгляд его был устремлен не на Германа.

– А хорошенькая девочка, да? – кивком указал он на Аьбину. – Девочка девяносто шестой пробы! Все при ней: окорочка, прыщики… И, если меня не подводит нюх, а он меня никогда не подводит, – дукатик небось? Нераспочатая? Говорят, это сласть… и все тебе достанется, лепило!

– Что? – недоуменно произнес Герман.

– Ну что, что? Надоело мне глядеть, какой ты чистенький среди нас, грязненьких. Сейчас жмокнешь эту дуньку, молодую, симпатичную, – всего-то и делов. Я понятно выражаюсь? Трахнешь ее, иначе говоря, при всех при нас. И тогда на тебе тоже 117– я повиснет. Честно говоря, неохота мне с тобой расставаться, лепило! Полетишь с нами в самостийную Ичкерию на законных основаниях.

– Да ты что, Стольник? – пораженно пробормотал Герман. – Весь ум просидел, тюрьма отбила? Как ты себе это представляешь?

– Молча и нежно! – огрызнулся тот. – Большое дело – бабу шпарить. Тут и представлять особо нечего.

Удав зашелся хохотом, тараща свои карие, влажные глазищи.

– Москаль ты москаль, и чому тэбэ тильки у школи вчылы?

Герман тупо уставился на него.

Альбина сидела, уткнув лицо в ладони.

– Да нет, глупости все это, – утешая, коснулся ее плеча. – Это уж они меня никогда не заставят…

– А тебя и заставлять не надо будет, понял, хрен в очках? – лениво протянул Стольник. – Ты что думаешь – будешь связанный полеживать, а мы тебе ее на болт насадим? Больно надо! Сам все сделаешь, сам…

– Да, може, вин не хоче, – сердито сказал Удав. – Може, тоди и я на що сгожуся?

– Може, и сгодишься, – кивнул Стольник. – А все-таки мне желательно от самого нашего кавалера ответ получить. Ты что из себя недоумка бздиловатого корчишь? Не понимаешь, что ли, если не ты, значит, все мы на ней потопчемся? Так заклепаем, что жива не будет.

– А ты не сдурел, Стольник? – подал голос только что вошедший Бирюк. – Сам же говорил: заложники – наша крыша. Крыша, а не матрасы!

– Заткни пасть, Бирюк! – огрызнулся Стольник. – Ты раньше помалкивал – и правильно делал! Мне нужен этот фраер, понимаешь? Нужен с ручками и ножками! Ты посмотри на него! Ты что же, ничего не понял? Да я его насквозь, падлу, вижу. Та девчонка убитая, про которую он говорил, – она ему не чужая. Видел небось, как его било-колотило, когда о ней говорил? Хинган – это его рук дело, век воли не видать! И не зря он нам тех двух бычков сдал: побоялся, уйдут они от него, из рук выскользнут. Что-то я такое от вертухаев слышал, будто лепило наш сам себя, добровольно в нашу тошниловку на работу назначил. В такую-то дыру! Ишь, добрый доктор Айболит, он под деревом сидит, вы на него только поглядите! Небось с Хинганом расправился, а теперь грабки тянул к тем двум субчикам. Скажешь – нет? Да вы на его рожу посмотрите, ну?!

Герман резко отвернулся, пытаясь защититься от взглядов. Но, похоже, опоздал…

Да, можно было не сомневаться: ошеломленный этой нечеловеческой догадливостью Стольника, он сам себя выдал.

– Так вот, урки, слушайте меня: я этого умельца замазать хочу. И все, базар окончен! Мое слово. А если он сейчас опять из себя целку строить будет, то расстегивайте штаны, вынимайте свайки!

Герман рванулся вперед – и вдруг что-то обвилось вокруг него, прильнуло мягко. Опустил налившиеся кровью глаза – и встретился взглядом с Альбиной.

Она смотрела так…

– Пожалуйста, – прошептала, чуть шевеля губами. – Сделай это… чего они хотят.

– Бачь! – восторженно взвизгнул Удав. – Дивчинка сама хоче!

– Если есть проблемы, – негромко сказал Стольник, – можно попробовать ав-ав. Очень возбуждает. Или еще говорят, есть какой-то лягушачий минет. Никогда не испытывал, а как охота-а…

Он стоял совсем близко, и Герман ощущал волны мелкой, похотливой дрожи, сотрясавшей это жилистое тело.

Альбина спрятала лицо на груди Германа. Теплое дыхание пробивалось сквозь его одежду. Он ощущал шевеление губ и знал, что она по-прежнему шепчет:

– Пожалуйста… пожалуйста…

До какого же отчаяния надо дойти, чтобы просить его об этом!

Глуша в горле стон, Герман уткнулся в ее мягкие, растрепавшиеся волосы.

«Господи… – сердце колотилось, как сумасшедшее, кровь болью отдавалась в висках, – господи, помоги мне… помоги!»

– Давай, ну! – подзуживал Стольник. – Не тяни резину. И ты тоже не стой, как деревяшка, зажигай мужчину!

Герман ощутил, как руки Альбины скользнули ему под пуловер, медленно потянули вверх. И вдруг она громко, отчаянно вскрикнула, ударилась головой в грудь Германа, зашлась слезами, неразборчивыми криками…

– Ладно, хватит!

Чья-то рука резко оторвала Альбину от Германа.

Девушка забилась, закричала. Герман метнулся вперед, опять схватил ее, прижал, пробормотал, глядя куда-то, но ничего не видя:

– Хорошо, я сделаю это, только не трогайте ее!

– Ничего ты не сделаешь, понял?

У Германа чуть посветлело в глазах, и он увидел Бирюка, который стоял рядом, отстраняя Стольника:

– Хватит! Хватит, я сказал! Мы сюда зачем пришли? Чтобы взять свободу! Ты говорил, может, придется положить пару-тройку вертухаев, но ты не говорил, что придется девчонок насиловать. А это без меня, понял? Меня при этом не будет. И тебе не позволю!

Он толкнул Стольника к стене.

– Ты знаешь, почему я здесь? Мою сестру разложили на столе, в кафе, где она работала… пятеро таких же подонков, как ты!

Он выбросил вперед указательный палец.

– Как ты! Как ты! – ткнул в Ваху, в Удава.

– И как ты, надо полагать? – спросил Стольник, вскидывая пистолет и выстрелом отбрасывая Бирюка от себя. – Растыкался тут! А ведь я с тобою вместе свиней не пас. Да…

Герман перехватил Бирюка, опустил на пол. Тот шарил по груди руками, а взгляд его не отрывался от Альбины:

– Таня…Таня, ты пришла. Закроешь мне глаза. Это не страшно, мне не больно, ты не плачь! Умирать… ничего…

Он забил по полу ногами… затих.

– Еще один, – мрачно подытожил Ваха. – Помнишь, что я тебе сказал, а, Стольник? Теперь нас уже пятеро. Может, пора и…

– Зеки! – криком перебил его вбежавший в палату заключенный, стороживший входную дверь. – Вы что, оглохли? Вертушка гудит!

Все разом вскинули головы к потолку и разом услышали грохот винта, разбивающего небо вдребезги.

– Готовьсь! – крикнул Стольник, перекрывая нарастающий грохот и одновременно подбирая выпавший из руки пистолет. – Э, лепила, куда пялишься? Не про тебя игрушка! Ладно, пока оставим наши разговоры. Нас пятеро – заложников шестеро. Разбирайте по одному. Доктор со мной, девку возьмет Ваха. Смотри, лепило, две жизни на одной своей тянешь! Чуть что, я тебя положу, а Ваха – ее. Удав! Ты держи вертухая. Толстый бабец пусть бежит с Бензолем, а Кныш возьмет двух сявок. Как только застучат по окнам, открываем двери – и вперед.

– А чучела с вышек нас не грохнут? – мрачно поинтересовался Ваха. – Небось Китаев там уже снайперов понаставил, как этот и предупреждал, – кивнул он на Германа.

– Ну вот, теперь, видишь, и ты его слушать стал? – хохотнул Стольник. – А ты не слушай, не надо. Ничего, прорвемся! Если вертушка села на плац, тут бежать всего ничего. Винт режет воздух, собьет им прицел. Да и вы сами бегите порезвей, позатейливей, этими шалявыми прикрывайтесь, они понадежнее кевларовых жилетов будут.

По прутьям оконной решетки снаружи трижды грохнули чем-то тяжелым.

– Сигнал! – обрадовался Стольник, клещом впиваясь в руку Германа. – Не дергайся, очень тебя прошу, не дергайся! Ваха, смотри, если что…

– Понял, не русский дурак! – огрызнулся Ваха, крепко прижавший к себе Альбину.

– Внимание! – надсаживался Стольник. – Первым идет Ваха, проверяет вертушку, дает нам отмашку. Если все в порядке – за ним Удав, потом я, потом Кныш с малолетками, замыкает Бензоль с вертухаем под мышкой. Все поняли? Тогда пошли!

Дверь распахнулась. Ваха бросился вперед короткими, неровными перебежками, чуть не волоча на себе Альбину. Ветер, поднятый винтом, сбивал с ног. По уговору, пилоты не должны были глушить мотор, чтобы вертолет в любую минуту мог взлететь.

Ваха с Альбиной взбежали по трапику, скрылись внутри.

Время тянулось невыносимо. Наконец пара снова выросла в проеме люка: впереди Альбина, за ее спиной – еле различимый Ваха. Чеченец трижды сделал отмашку.

– Пошли! – крикнул Стольник Удаву, и тот поволок вперед Регину Теофиловну.

Эти двое продвигались куда медленнее, но вот и они наконец добрались до вертолета.

Альбина с Вахой снова показались в дверях. Отмашка.

– Ну, лепило… – выдохнул Стольник, сильнейшим толчком выбрасывая Германа из дверей и пряча голову куда-то ему под мышку. – Шевели ногами!

Тот неловко побежал. Дуло больно упиралось в бок, мешало дышать. Сердце частило, как никогда. Ног он не ощущал.

«А ведь никто не мешает Стольнику пристрелить меня, как только все окажутся в вертолете, – мелькнула мысль. – И тогда она останется одна…»

Мысль о собственной смерти казалась совершенно нереальной. Гораздо больше мучило сейчас Германа, что он вынужден бежать, волоча на себе эту ядовитую тварь, и не иметь возможности и силы сбросить Стольника, раздавить его.

Он ничего не смог… как тряпка. Он не смог спасти себя, ее, других… тащится, как овца на заклание, готовый покорно принять свою участь, и если Китаев не понял его намеков, если ничего не предпринял, то дальнейшую участь Германа Налетова можно предугадать очень легко. А что тогда будет с Альбиной?

На трапе он споткнулся, а Стольник вдавил пистолет так, что коснулся, казалось, самого сердца. Сердце приостановилось… опять зашлось в сумасшедшей гонке…

Герман вбежал в вертолет, сослепу ничего не видя, слепо повел руками. Стольник наконец-то отлип от него, потащился куда-то в сторону.

Ваха опять прошел к люку, махнул следующим.

Кто-то схватил Германа за руки, потом обнял, прильнул на миг.

Герман куда-то сел, повинуясь этим рукам, и наконец-то разглядел рядом Альбину. Она молча улыбалась, слезы сверкали в глазах. Герман слабо улыбнулся в ответ – и вдруг увидел, что Стольник лежит вниз лицом на полу возле сиденья. Рядом лежали Ваха и Удав.

Как это? Вон же Ваха, стоит в дверях, помогает взойти по трапу Кнышу, обремененному Антоном с Максом. Всех троих мгновенно оттолкнули от дверей, Ваха опять махнул…

Да это не Ваха! Парень очень похож на него, и бушлат такой же черный, и стрижка лагерная, но…

Незнакомец обернулся, словно почуял взгляд Германа, молча блеснул улыбкой. Еще двое таких же, как он, молчаливых, аккуратно вязали Антона, Макса и Кныша, укладывали их вниз лицом.

Кто-то опустился рядом с Германом с другой стороны. Покосившись, тот увидел Китаева, который сидел, уставив локти на колени и подперев голову.

– Ну что, переволновались? – спросил, не глядя на Германа. – Извини, с усыплением не вышло. Был риск, что вертолет все же успеет подняться в воздух прежде, чем газ подействует, – тогда все гробанулись бы. Но ничего, ОМОН сработал как надо!

Герман молча смотрел на Китаева. Тот говорил еще что-то, но он ничего не слышал. Хотел спросить, как там Севастьянов, но почему-то не смог шевельнуть губами. Сердце резко, больно толкнулось где-то в горле, потом замерло.

«Раз, два… – считал Герман секунды тишины. – Три, четыре… пять…» Кто-то затормошил его, закричал высоким, отчаянным голосом. Герман попытался заговорить, успокоить, но сил не было. «Ко сну клонит – или к смерти?» – вяло шевельнулось в голове. Кирилл вдруг быстро прошел мимо, полуобернулся, глянул с ненавистью: «А ты-то чего сюда лезешь? Нет, тебе еще не время!»

И все. Больше ни мыслей, ни ощущений не было. Все кончилось, весь мир затих.

* * *

Альбина ждала троллейбуса так долго, что совсем промерзла. Народу на остановке набралось множество: все с озабоченными, усталыми, унылыми лицами, поникшие под грузом тяжелых мыслей. Вдруг пришло в голову, что и она выглядит совершенно так же. Попыталась распрямить плечи, закинуть голову, «смотреть в небеса», как некогда учила Валерия. Настроению помогло не очень, но теперь Альбина хотя бы не стояла, согнувшись, как древняя старушенция.

А небеса оказались замечательные: голубенные, с легкими перьями совершенно весенних, беззаботных облаков, с тоненьким, прозрачным ободком восходящей луны. Альбина вспомнила, как в детстве, первый раз увидев днем луну, они с подружкой Таней Приходько бегали по двору, истошно вопя: «Марс падает! Марс падает!» Почему Марс? Никто, между прочим, не выказывал никаких признаков паники – девчонки тоже наконец успокоились. А потом Альбина узнала, что луна днем – признак чистоты атмосферы. Хотя, может быть, это только здесь, на окраине города… Ведь кто-то додумался запихать кардиоцентр дальше далекого, куда Макар телят не гонял, сделав проблему езды сюда на единственном троллейбусном маршруте почти неразрешимой. Зато воздух!

Да и, если совсем честно, приезжая сюда каждый день все эти три недели, Альбина не чувствовала таких уж особенных мучений. Чего уж там – летела, выражаясь языком романов, как на крыльях! И стоило ей купить у цветочниц на площади Минина белых гвоздик и стать на остановке, «девятка» подбегала как верный конь, без малейшей задержки, только что не издавала заливистое нетерпеливое ржание. И эти ежедневные путешествия через весь город были в радость Альбине. Гвоздики тонко, легко благоухали, чередовались за окнами картины жизни, сменялись люди вокруг, а Альбина ехала и ехала, погрузившись в блаженное, мечтательное оцепенение: а вдруг именно в ту минуту, когда она подойдет к окошку приема передач, он вдруг зачем-нибудь выйдет в вестибюль – ну мало ли зачем, там ведь целый супермаркет устроили частные торговцы! Можно купить газеты, книги, сок, зубную щетку, мыло, тапочки… в конце концов, и цветы.

Строго говоря, Альбина могла их покупать прямо здесь, в вестибюле, но никогда этого не делала. Во-первых, там не было белых гвоздик, только красные. А потом, она верила, что цветы слушают шепот ее души всю дорогу. И если он вдруг захочет прислушаться – потом, когда цветы уже будут стоять рядом с ним в палате, в высокой, простой стеклянной вазе…

Впрочем, может быть, вазы вообще никакой не было и цветы стояли просто в банке из-под домашнего компота или вовсе в безликой пластиковой бутылке.

«Наверняка именно так и было, – подумала Альбина, мрачно глядя на автомобили, один за другим выезжающие из ворот кардиоцентра: некоторые счастливчики добирались сюда на своих колесах. И отсюда, соответственно. – А утром, выписываясь, он отдал цветы какой-нибудь хорошенькой медсестричке».

Запросто, между прочим! Весьма возможно, той самой, которая с таким понимающим выражением уставилась на белый Альбинин букет и с плохо скрываемым злорадством сообщила, что передачу взять не может, потому что больной Налетов сегодня утром выписался.

– То есть как это – выписался? – с ужасом спросила Альбина.

– Как все, – пожала плечами девушка в окошке. – Не может же он вечно болеть для вашего удовольствия! Вы что-то вроде не рады?

Вот же зараза…

Альбина ринулась прочь через весь вестибюль, норовя поскорее скрыться от взгляда не в меру проницательной девицы. Конечно Альбина рада! Она рада, конечно, она счастлива, что Герман наконец-то выздоровел, что эти недели страхов, и переживаний, и слез, и замираний сердца остались позади, теперь можно не бояться. А все-таки как подумаешь, что не было у нее в жизни счастливее часов, чем те, которые она провела рядом с ним в пропахших дезинфекцией и кровью закутках лагерной больнички… как подумаешь об этом, так и назовешь себя садомазохисткой, другого слова не подобрать!

Что-то звучно лязгнуло рядом, она вздрогнула, отшатнулась. Ах да, это же троллейбус подошел. Вот уж правду говорят: лучший способ дождаться – перестать ждать. Чепуха! Она, к примеру, перестанет с сегодняшнего дня ждать чудесной встречи в вестибюле кардиоцентра, но это вовсе не значит, что встреча когда-нибудь состоится!

Кто-то истошно посигналил сзади, троллейбус тронулся. Началась толкотня: народ пробивался к последним свободным сиденьям.

Альбина протиснулась к заднему окну, пристроила цветы у самого стекла, за поручнем. Как ни странно, им даже в этой давке ничего не сделалось. Хотя теперь это не имеет никакого значения. И зачем она вообще потащила их обратно? Надо было оставить где-нибудь на лавочке в больничном садике. Не домой же нести, мучиться от несбыточных мечтаний!

Она бездумно смотрела в грязное стекло на белый джип, который пристроился за троллейбусом и не отставал, только вдруг начинал иногда сигналить. Тесно ему, что ли? Ну и обогнал бы, дорога, вон, совершенно свободная. Смешно!

Смешно было так же и то, что сидевший за рулем джипа беспрестанно махал рукой. Солнце било прямо в ветровое стекло автомобиля, Альбина ничего не видела, кроме блескучего светового пятна, однако эти маханья ужасно ее раздражали. Тоже мне, каскадер – вести машину одной рукой. А может, он просто выставляется, потому что кто-то смотрит на него? Она отвернулась в сердцах – и в ту же минуту в боковом стекле увидела белый джип, который пошел на обгон троллейбуса, отчаянно при этом сигналя. В следующее мгновение Альбину вместе с толпой пассажиров резко бросило вперед: троллейбус внезапно затормозил.

– Ой, что ты творишь, не картошку все-таки везешь!

– Да он не виноват, его какой-то джип подрезал.

– Ух, эти новые русские, всех бы их строем на лесоповал!

– Да ему что-то надо, этому парню, он с водителем говорит, – раздавалось на разные голоса.

Лязгнули, открываясь, двери.

– Что, авария? Не поедем дальше? – громко заволновались кругом, и вдруг голос, усиленный микрофоном, перекрыл шум:

– Альбина! Альбина, выйди, пожалуйста! Это Герман.

У нее ослабели ноги. Было такое ощущение, что внутри костер вспыхнул. Лицо запылало так, что люди начали на нее оборачиваться: может быть, их тоже обжигало пламенем этого костра?

– Альбина! – снова раздался голос. – Пожалуйста, выйди, я же тебя видел на задней площадке!

Кто-то пихнул Альбину в бок. Худенькая, отчаянно накрашенная девица смотрела во все глаза:

– Ну иди, чего стала? Он же тебе всю дорогу из джипа махал, а ты как деревянная. Я-то думала, он мне машет…

– Идите, идите, девушка, не задерживайте. И так сколько ждали этого троллейбуса, а теперь еще из-за вас стой тут! – загомонили вокруг.

Альбина ринулась к дверям.

– Эй, цветы!

Та же девчонка протянула ей букет, вытаращив глаза при виде стоящего на обочине Германа.

– За-ши-бись! Везет же людям! Иди скорей, а то я вместо тебя пойду. Эй, а ты уверен, что тебе нужна именно Альбина, а не Томка?

Герман только рукой взмахнул, и двери сомкнулись за спиной Альбины прямо перед Томкиным носом.

– Давай по-быстрому в машину, а то троллейбусу меня не объехать, – потащил ее вперед Герман.

Вскочили в джип, и тот, прощально посигналив, рванул с места.

Альбину прижало к спинке. Сидела прямая, как палка, уронив на колени букет, ошеломленно глядя вперед.

– Может, поздороваемся? – сказал Герман, заруливая в первый же «карман». Заглушил мотор и повернулся к Альбине.

Она отпрянула, выставила перед собой букет, как щит:

– Здравствуйте. Это вам.

Он мгновение смотрел на нее, потом взял букет.

– Спасибо.

Перегнулся через сиденье, подал Альбине что-то… невероятное, зелено-алое.

– А это вам.

Роза! Одна роза – на длинном стебле, полураспустившаяся, влажная, благоуханная, алая, как…

Альбина смотрела на нее завороженно, боясь прикоснуться. Потом робко протянула руку, взяла – и ойкнула, уколов пальцы.

– Давай ее лучше вот сюда положим, хорошо? – Роза легла рядом с гвоздиками под ветровое стекло. – Ей только в вазе стоять, такой колючей.

Теперь между ними уже ничего не было, никакой защитной стены.

Альбина нервно сплела пальцы.

– Как ты… как вы?..

– Хочешь спросить, как я здесь очутился? – кивнул Герман. – Тебя ждал. Девочки в приемной мне сказали, что ты обычно приезжала между четырьмя и пятью, ну, я и окопался там где-то около четырех. Смотрел во все глаза, а увидел тебя уже на остановке, и троллейбус подходит. Ну, я и рванул. Конечно, в крайнем случае, я бы тебя завтра на работе нашел, но мне хотелось с тобой еще сегодня увидеться.

– Зачем? – шевельнула губами Альбина.

– Что зачем? Увидеть? Н-ну… – Он поглядел исподлобья. – Я же не спрашиваю, зачем ты каждый день… кстати, как ты узнала, что я больше всех цветов люблю белые гвоздики?

Альбина зачем-то покачала головой.

– Все-таки поздороваемся? – спросил Герман, беря ее за плечи и медленно привлекая к себе.

У Альбины так дрожали губы, что пришлось прижать их ладонью. Герман легко коснулся ее щеки, заглянул в испуганные глаза:

– Ты что?

Она опять покачала головой.

– Ну ладно, поехали.

Никто не знает, каким усилием удалось ей подавить слезы. Что она наделала?! Все испортила, все.

– Ты не торопишься? – спросил Герман, выбираясь на дорогу. – А то я хотел тебя домой пригласить, в гости. Мы с отцом холостякуем, вот такие дела.

– Почему… – слабо шепнула Альбина.

– Все тебе расскажи! – усмехнулся он. – Сестру и маму мы еще в марте отправили… в Африку. Нет, правда! – встрепенулся, заметив недоверчивое движение Альбины. – Там живет мой самый близкий друг, он настоящий африканский колдун и родственник Пушкина, и если кто-то в мире способен привести Ладу в себя, так один он. Жалею только, что сразу ее туда не отправил. Да я чистую правду говорю, ну что ты так на меня смотришь, будто ни одному слову не веришь? – воскликнул с досадой.

Альбина и правда не могла поверить. Только не ему – судьбе. И ее «почему» относилось отнюдь не к отъезду матери и сестры Германа!

– Как ты теперь себя чувствуешь? – попыталась перевести разговор на безопасную тему, надеясь, что Герман начнет рассказывать, рассказ займет всю дорогу и это даст Альбине время собраться с мыслями, а главное – не позволит слишком разыграться воображению по поводу этого внезапного приглашения. Подумаешь, в гости позвал, что тут особенного?

Герман, впрочем, не спешил с ответом. Покосившись, Альбина увидела, как щека его задергалась.

– Чувствую себя последним трусом и никчемной тряпкой, – сухо ответил он. – Чувствую себя мерзкой тварью, которая только и способна, что убивать под покровом ночи, как раньше писали в романах, а теперь это звучит проще и точнее – убивать из-за угла. А когда пришлось оказаться с этими мерзавцами лицом к лицу, я ничего не смог, только ходил из угла в угол, как баран, подчиняясь их приказам, и даже подумать невыносимо, до чего я мог бы дойти, не вмешайся тогда Саша-афганец, царство ему небесное.

Альбина так стиснула кулаки, что ногти вонзились в ладони. Пожалуй, это движение следует взять на вооружение: уже готовые прорваться слезы приостановились где-то на уровне нижних век. Теперь главное – не наклонять голову, чтобы не пролились.

Жалость, ударившая ее в сердце, была острой, как боль. Невыносимо видеть, как он мучается. Неважно, справедливо мучение или происходит от повышенной требовательности к себе! Альбина не может позволить, чтобы он страдал, потому что это ей еще тяжелее.

– Ну а как ты мог иначе поступить с Хинганом? – выпалила, даже не дав себе труда задуматься над словами. – Что, на дуэль его вызвать, сволочь такую? Какою мерою мерите – такою и вам отмерится! Око за око, зуб за зуб – этого никто еще не отменял, как, к сожалению, отменили смертную казнь! Преступник должен бояться возмездия, бояться расправы, бояться смерти. Если б можно было кому-то рассказать про Хингана, это на многих подействовало бы. Но слух и теперь пройдет по тюремному телеграфу. Будут знать, будут! Этим двум подонкам тоже теперь жизни, считай, не видать. Мало, что они себе еще минимум по пять лет прибавили, так теперь всем известно, за что они на самом деле сели.

Она приостановилась перевести дух и вдруг заметила, что Герман не столько смотрит на дорогу, – джип идет как бы на автопилоте, – сколько на нее. На мгновение испугалась того, что только что наговорила. И она ведь проболталась о Хингане, о чем вроде бы вообще знать не должна была! Одна надежда, если Герман подумает, что все это она взяла из слов Стольника, который тоже говорил довольно много. А вдруг спросит?.. Что, рассказывать все сначала? И про тот жуткий эпизод на Сухаревке, когда Герман по ее дурости чуть не погиб? Ой, нет, надо молиться, чтобы он ее не узнал, не вспомнил! Зря она тогда ляпнула про их московское знакомство. Как бы снова не наболтать чего-нибудь лишнего!.. Однако замолчать, дать возможность Герману задавать вопросы показалось еще страшнее – и опять Альбина бросилась в откровения, как в воду:

– А как ты думаешь, что было бы со мной, если б не ты? Еще неизвестно, неизвестно… Но я тебя все время рядом чувствовала, даже если было страшно, я знала, что ты меня им не отдашь. Даже когда Удав…

У нее сжалось горло, как от удушья. Будто снова жгут перехватил горло, а сзади, упираясь в спину коленом, стоял Мольченко, готовый в любую минуту сломать ей шею. И это жуткое воспоминание, от которого она просыпалась ночами с криком, открыло все двери, выпустило на свободу все чувства, о которых она и не подозревала:

– И если бы ты сделал то, что они требовали, это было бы тоже ради меня. Ты мужчина, ты думаешь о своей чести, все понятно. Но ведь я… мне нельзя было бы жить, если бы они меня… Ты не понимаешь, ты скажешь, что многие женщины это испытали и живут, да, я сама знаю, что живут, но как? Иногда становится жить невозможно. А если бы ты… это было бы совсем другое. Совсем другое! Поэтому ты не должен так думать и не должен себя ни в чем упрекать. Ты и так тяжелее всех за это переживал, всем нам ничего, и даже Севастьянов поправляется, а ты… а твое сердце… первый инфаркт, а тебе сколько? Сколько?!

Она не соображала, что выкрикивает. Это была уже истерика, и даже голову наклонять не пришлось!

Альбина вцепилась в сиденье, пытаясь сдержать дрожь, которая колотила ее немилосердно, и изнемогая от несбыточных мечтаний о том, чтобы он как-нибудь утешил ее… обнял бы, что ли!

– Мне – тридцать три, – сказал вдруг Герман.

– Что? – всхлипнула Альбина.

– Мне тридцать три года. Ты ведь спрашивала, сколько мне лет? А тебе, кстати?

– Двадцать пять… шесть… недавно исполнилось.

– О господи, – сказал он тихо, – да ведь ты совсем еще маленькая девочка…

Дробь ударов рассыпалась по стеклу, заставив Альбину подскочить.

Герман вздрогнул, обернулся. Какой-то высокий человек колотил в окошко согнутым пальцем, вглядываясь сквозь тонированные стекла, словно пытаясь увидеть, что происходит в машине.

Герман торопливо открыл дверцу:

– Спокойно, папа. Со мной все в порядке.

– Н-ну… – шумно выдохнул незнакомец, и у Альбины зашлось сердце от их совершенно невероятного сходства. Перед ней стоял Герман, каким он будет через двадцать лет: высоченный, статный, умопомрачительно седой, с резким, хищным лицом, которое было бы совершенно неотразимым вопреки всем морщинам, а может быть, даже благодаря им, если бы не странная, мертвенная неподвижность левой стороны лица. Да ведь это отец Германа!

– Ты тут уже четверть часа стоишь, не меньше! – яростно сказал старший Налетов. – Я смотрел, смотрел из окна, потом побежал вниз. Ужас, думаю, неужели опять прихватило?

– Забудь об этом, – приказал Герман, помогая Альбине выйти из машины. – Вот, познакомьтесь.

– Так-так, – сказал Налетов, окидывая внимательным, ничего не упускающим взором Альбину, и, конечно, замечая следы слез на ее лице, и, конечно, ничем не выдавая, что он заметил… – Вот она, значит, какая…

И вдруг, резко шагнув вперед, правой рукой обнял Альбину и притянул ее к себе.

Какое счастье, что она как раз перед этим выплакала весь сегодняшний запас слез! А завтрашний, надо полагать, еще не подступил к глазам, поэтому она только вздыхала глубоко, уткнувшись в его худое плечо, но, слава богу, не плакала.

– Папочка, – сказал Герман, – если ты намерен у меня эту девушку отбивать, я тебя на дуэль вызову.

– И что? Попадешь в цель на тридцати шагах? – усмехнулся Налетов-старший и, все так же приобнимая Альбину за плечи, повел ее в подъезд.

– Вот маме скажу, что ты опять дверь не запираешь, – пригрозил Герман, когда они вошли в квартиру. – Добегаешься!

– А мама, кстати, звонила, пока тебя не было.

– Да ну! – воскликнул Герман так весело, словно совсем не огорчился этому несостоявшемуся разговору. – Ну и что? Я вернулся с Дальнего Востока или еще нет?

– Завтра возвращаешься, – хихикнул отец. – Я решил дать тебе еще денек передышки. Готовь, главное, правдоподобную легенду, потому что завтра и Лада будет звонить.

– Да ты что?! Значит, уже настолько лучше?

– Мама сказала – просто несравнимо с тем, что было. Алесан, говорит, применил какие-то средства, совершенно волшебные…

– Кажется, я знаю, какие это средства, – проворчал Герман.

Все это время Альбина стояла рядом с ними в огромной прихожей, заставленной, в основном, книжными стеллажами, и чувствовала себя совершенно неприкаянной. Вдобавок после недавних слез ее ощутимо познабливало.

– Мерзнете? – повернулся к ней Налетов. – У нас всегда так, увы. Квартира не из теплых, слишком большая, да еще и отопление отключают чуть ли не в начале апреля. Тут общая котельная с военным госпиталем, а с солдатиками, увы, не церемонятся. Как говорит мой сын, тех, у кого температура высокая, распределяют по палатам, чтобы их обогревать.

Альбина издала неуверенный смешок.

– Может, в комнату перейдем? – Налетов взял ее теплой рукой за испуганно стиснутые пальцы. – Там теплее. И я все относительно прибрал – как смог. Ничего, ничего! – добавил решительно. – Я вполне прилично научился орудовать пылесосом одной рукой. Вот только к чаю, жаль, все покупное, синтетическое. Жены моей нет, она бы напекла таких блинов! Я тут икорки купил – красной. Любите красную икру?

– Люблю, – кивнула Альбина, ужасаясь собственной наглости. – А блины я тоже умею печь…

– Разумеется, – довольно сказал Налетов. – Я бы удивился, если бы вы не клюнули на эту удочку. Печь блины для женщины так же элементарно, как стараться нравиться мужчинам!

Через минуту Альбина стояла одна перед большим столом в просторной кухне и думала, что вот и настал ее смертный час, потому что блины она не пекла ни единого разу в жизни. И какая злая сила потянула за язык?! Теперь останется только голову в газовую духовку сунуть или все-таки испечь чего-нибудь блинообразного. «Главное, чтобы сковородка была как следует раскалена», – сказал кто-то наставительно в Альбининой голове. Она узнала голос Валерии, и память мгновенно воскресила один из их тихих вечерочков: Альбина сидит, прижавшись спиной к горячей батарее, а ее подруга в алом фартуке, безумно идущем к ее смуглому лицу и пружинистым темно-рыжим локонам, совершает пассы уполовником поочередно над миской с белой мучнистой жидкостью и той самой раскаленной сковородкой. И Валерия никогда не упускала случая научить Альбину «жить», а потому ее урок должен сохраниться в памяти!

Господи, спаси и помоги… Итак: три стакана теплой воды, два яйца, столовая ложка сахару и по половине чайной соли и соды. Теперь все это размешать, сильно размешать – и туда шесть столовых, полных, с горкой, ложек муки. Потом, когда исчезнут малейшие комочки, добавить столовую ложку хорошего растительного масла – непременно потом, иначе клейковина склеится или произойдет еще что-то, столь же ужасное и непоправимое. Но что может быть ужаснее получившейся белой, рябоватой от масла жидкости? И что может из нее испечься?!

«А если в окно?» – привычно мелькнуло в голове, но Альбина стиснула зубы. Отступленья нет, все – вперед, победа или смерть!

Дальше поехали: половинку картофелины (очищенной!) насадить на вилку, обмакнуть в масло, быстро смазать сковороду, прихватить ее толстой рукавичкой и, вылив почти полный уполовник белого месива, покачать сковородку, чтобы все равномерно по ней разлилось.

Боже, как оно скворчит, шипит, пузырится и, кажется, мгновенно пригорает! Нет, надо морально приготовиться к тому, что первый блин всегда комом. Например, сковородка не успела накалиться. Или муки много (мало). Или вообще судьба такая…

О боже, пусть на Альбину сегодня вечером, когда она пойдет домой, наедет трамвай или пусть ее опять возьмут в заложницы, только бы у нее получились эти несчастные блины!

И они получились.

Как робот, с остановившимися глазами, Альбина снимала их со сковороды один за другим и укладывала на большую тарелку с розочками, смазывая сливочным маслом. Блины, первые в ее жизни блины были обворожительны, прекрасны, изумительны по аккуратности, и когда миска с тестом опустела, а на тарелке поднялась внушительная румяная горка, Альбина подумала, что она, пожалуй, не в меру расщедрилась насчет трамвая сегодня вечером и тем более захвата заложников. Совершенно непонятно, почему из печения блинов некоторые делают такое выдающееся событие. Это же элементарно, для женщины печь блины так же естественно, как нравиться мужчине!

Потом эти блины поедались: истово, с восторгом. Да уж, конечно, испытаешь восторг, если сложить румяный круг толстым треугольником, и намазать красной икрой из маленькой нарядной баночки, и свернуть трубочкой… а потом еще запить чаем с лимоном!

– С ума сойти, – сказал Налетов, облизываясь. – Вы не представляете, как я тут изголодался в одиночестве. Такие только моя бабушка пекла. Сейчас лопну! Умру!… – И он снова потянулся к тарелке. – Альбина, солнце мое, а если я все-таки останусь каким-то чудом жив к тому времени, как это блюдо опустеет, вы сможете с такой же дивной легкостью испечь еще десяток-другой… третий?

Сейчас Альбине было море по колено! Она смотрела на Налетова с обожанием, а Герман откровенно хохотал, наблюдая за ними обоими.

– Сынуля, – сказал Налетов, – ты не находишь, что такие блины можно есть каждый день… всю оставшуюся жизнь?

– Папа, ты мои мысли прочел, – серьезно сказал Герман.

Альбина уронила вилку.

Все! Теперь ей уж точно кусок в горло не полезет. А Герману бы только смеяться над ней! О господи, и угораздило же ее среди всех на свете людей выбрать… Как бы сбежать, пока она по-глупому не залилась слезами счастья? Или хотя бы чем отвлечь от себя внимание?

С тоской обвела глазами гостиную, в которой они пировали на краю несусветно старинного стола с львиными лапами вместо ножек, под расписной фарфоровой лампой, скользнула взглядом по стенам, увешанным картинами и фотографиями в красивых рамках, и воскликнула с интонациями утопающего, который хватается за соломинку:

– О, я где-то видела это фото, совсем недавно!

И тут же пожалела, что не откусила себя сначала язык. На фото были изображены два человека в белых халатах, низко надвинутых шапочках и марлевых масках. Эти двое склонялись над чем-то, лежащим на столе и тоже накрытым белым. Лиц было не разглядеть, но Альбина тотчас узнала снимок, словно под ним была знакомая надпись о том, что операцию проводят молодые, талантливые хирурги N-ской больницы города Горького Г. П. Налетов и С. И. Кавалеров.

– Неужели? – удивился Налетов, отставляя кружку с чаем. – Не ошибаетесь? Это самое фото? А ведь это семейная реликвия, можно сказать. Оно очень старое.

– Я его и видела в какой-то старой газете. Примерно сороковые годы, да?

– Пятьдесят второй, если быть точным.

– Ничего себе, реликвия! – буркнул Герман.

– А что? Реликвии не только о радости могут напоминать – о горе тоже. Во всяком случае, отец мой, Григорий Петрович Налетов, а он был великий человек, завещал мне никогда не расставаться с этой фотографией. Она должна была постоянно напоминать, что врач – отнюдь не божество, каким его склонен считать счастливо исцеленный пациент. Врач, увы, тоже человек, который на пути к истине – исцелению этого самого пациента – может совершить множество трагических ошибок. И самая тяжелая – если, спасая одного, он погубит другого.

– Ты никогда не говорил, что дед раскаивался… – вскинул брови Герман. – Это для меня новость!

– Раскаивался – не то слово, – покачал головой его отец. – Ну как можно раскаиваться в правильном, справедливом поступке? Ведь неизвестно, сколько еще людей могло погибнуть! Но отец мой говорил, что если бы он мог предвидеть последствия, то поступил бы иначе. Он просто все сказал бы Кавалерову и оставил его один на один с собственной совестью и пистолетом, в котором был последний патрон. Нет, он никогда не раскаивался в том, что произошло с Семеном Евгеньевичем. Но участь его семьи… это ужасно.

– Погодите-ка, – изумленно сказала Альбина. – Кавалеров? «Врач-убийца»?

Герман дико глянул на нее.

– Ого, – сказал Петр Григорьевич. – Да вы знаете о нашей семье куда больше, чем мне казалось.

– Нет, нет, что вы, – ужаснулась Альбина своей бестактности. Правда что – влезла, как слон в посудную лавку! – Просто так называлась статья. Там были рядом две старые газеты, точнее, вырезки: одна с фотографией, а другая со статьей…

– Интересное сочетание вырезок! А если не секрет, где они?

– Их выбросили, – заторопилась Альбина. – Они мне на глаза попались среди всякого старья, предназначенного на выброс, в одном доме.

Налетовы молча смотрели на нее, и Альбине казалось, будто они не верят ни одному ее слову. Конечно, вранье всегда было ее слабым местом. Но ведь не скажешь правды! Не скажешь: эти вырезки, возможно, принадлежали моему отцу, зеку с лесоповала…

Изможденная, жуткая маска Стольника с этим черным пауком, ползущим по шее к уху, вдруг возникла перед глазами. И словно в сердце ударило догадкой: тот человек, ее отец, – такой же, как Стольник! Может быть, убийца. Насильник – уж во всяком случае.

Она перехватила озабоченный взгляд Германа. Кивнула, успокаивая его и пытаясь успокоиться сама.

– Вырезки в одном старом доме… – задумчиво повторил Налетов. – Скажите, а фамилия хозяина была не… Да ну, глупости, извините.

Альбина до боли сплела пальцы. А вдруг ее отец – один из оставшихся в живых Кавалеровых? Нет, пожалуйста, не надо! Пусть все это будет случайным совпадением! Ох, зачем она только увидела это фото на стене, зачем прицепилась к нему? Герман видит ее волнение – точно, видит. Он просто глаз с Альбины не сводит. В другую минуту она радовалась бы этому, а сейчас… О чем бы таком заговорить, о совершенно постороннем? И вдруг с ужасом услышала собственный голос, произносящий:

– А в чем там все-таки было дело – с этим врачом-убийцей? Я из статьи мало что поняла…

– Тяжелый случай, – вздохнул Налетов.

Подошел к окну, прильнул к открытой форточке. Постоял так, обернулся:

– В ноябре 1952 годы отец работал здесь, в Горьком, в областной хирургии. Славился как восходящая звезда. К нему всякое начальство в очередь записывалось, игнорируя свои номенклатурные больницы. И вот как-то раз привезли жену начальника местного НКВД с аппендицитом. Отец говорил, что она была неописуемой красавицей, муж все ее капризы рабски исполнял – ну и повез к знаменитому Налетову, раз она пожелала. Сразу на стол… Отец оперировал, ассистентом был его старинный друг Семен Кавалеров. Они и учились вместе, и воевали, вообще дружили, и жены, дети… все такое… – Голос его дрогнул. – Операция в общем-то рядовая, но отец делал ее сам: из уважения к опасному чину. Никто не ждал беды, хотя отец потом сказал, что он немного тревожился: у больной была небольшая температура, очевидно, что-то воспалилось. Дали наркоз, разрезали… бах! – отросток гнойный, как отец и предполагал. Ну, порадовались, что вовремя захватили. И вдруг в разгар операции больная открывает глаза, приходит в сознание, начинает жутко стонать… и умирает от болевого шока. Сердце не выдержало.

Пока хирурги размывались после операции, не представляя, как сообщить эту весть мужу, – а прошу помнить, что такое было НКВД в 52-м! – анестезиолог заперся в каком-то кабинетике и пустил себе пулю в висок из наградного револьвера. Тут мгновенно следствие наладилось, да недолго оно следовало: эфир оказался разбавленным так, что один запах оставался, да и того ненадолго хватало. Естественно, создалось впечатление, что во всем виноват покойный анестезиолог… Припомнили: за этот год не первый больной умер на столе. Но вот что странно: анестезиолог этот работал только дважды. Наркотизаторы все время менялись, как и прочая бригада, но когда отец проанализировал все случаи смертей, напоминающих гибель от шока, выяснилось, что всегда присутствовала одна постоянная величина: или оперировал, или ассистировал Кавалеров. Конечно, отец решил: совпадение. И тут вдруг приходит к нему вдова того застрелившегося анестезиолога и говорит, что муж ее не виновен, что он на себя чужой грех принял, потому что его заставлял красть эфир Кавалеров. Дескать, муж ее скрывал, что на фронте был в окружении, ну, и одна ложь сплела целую паутину, из которой он уже не мог выпутаться. В то время за это… А Кавалеров откуда-то знал и шантажировал ее мужа, заставляя воровать для него эфир и морфий. У него была своя клиентура среди врачей, которые тайком промышляли, к примеру, абортами, наработанные связи… Да это и не суть важно, куда он девал наркотики, главное – результат. То есть, отец был просто убит тем, что узнал. Он считал это предательством всего, чему они с Семеном Евгеньевичем служили, чему клялись. Ну и предательством по отношению к себе, конечно: ведь именно он делал операцию жене того энкаведешника, именно под его ножом она умерла! Это была угроза и его жизни! И в приливе вот такой слепой ярости он и…

Налетов снова пошел к окну.

– Кавалерова арестовали той же ночью. Вместе с ним взяли жену и сына. Кстати, выяснилось, что Маргарита Игоревна действительно помогала сбывать краденые медикаменты, она тоже медичка была. Сын… – Он махнул рукой. – Ладно. Отец так переживал – смотреть больно было. Стыдился мне в глаза глядеть и, помню, все время пытался объяснить маме, что не мог, не мог поступить иначе. Мне тогда двенадцать было, но до сих пор помню один случай: новогодняя ночь, я вроде как спать должен, но просто лежу, подремываю и слушаю, как из соседней комнаты до меня доносится голос подвыпившего отца, который рассказывает маме какую-то японскую сказку. Про то, как шел человек лунной ночью по дороге и вдруг увидел девушку. Предложил проводить: дескать, мало ли кто обидеть может. Та молча посмотрела ему в глаза, провела ладонью по своему лицу – и оно стало гладким, как яйцо. Демон! Бедняга ополоумел от страха и бросился наутек. Долго мчался он, не разбирая дороги, слыша за спиной дикий визг и хохот. Наконец увидел костер у подножия горы, а вокруг – веселых и приветливых людей. Добежал до огня, упал возле него, а отдышавшись, начал умолять, чтобы его приняли в компанию, потому что в одиночку он и шагу больше не сделает! «Конечно, мы тебе поможем, – сказал один из сидевших у костра, – но скажи: чем ты так напуган?» И человек начал рассказывать, как шел по дороге, встретил девушку – и она провела ладонью по лицу… «Так, что ли?» – спросил его собеседник, провел ладонью по своему лицу – и оно стало гладким, как яйцо… Путник упал замертво.

Помню еще, отец тогда сказал: «Вдвойне страшно, когда оборотнем оказывается тот, от кого ждут помощи, кто призван спасать жизнь!»

Главное, что его никто ни в чем не винил, – со вздохом продолжал Петр Григорьевич, опускаясь на диван. – Но он все равно чувствовал себя очень тяжело. Особенно когда дошли слухи, что Маргарита Игоревна умерла в заключении при родах… она, оказывается, была беременная, когда ее арестовали. Ну, тут отец вообще… Маме тоже очень тяжело было. Помню, как она порвала еще девичье, школьное фото, где они, Лида Черникова и Рита Шаранова, сфотографированы на выпускном балу. Они дружили с детства, мама моя и жена Кавалерова. Вскоре мы в Москву переехали: тот энкавэдэшник отца не забыл. Дача во Внуково – его подарок, Герман знает. Отец этот дом всегда ненавидел и говорил, что он принесет нам несчастье. Так оно и вышло… Отец с радостью вернулся потом в Горький, но мне кажется, что до самой смерти себя не простил: в основном за того ребенка умершего да за дружка моего.

– А про него… про сына Кавалерова… вы потом что-нибудь слышали? – спросила Альбина против собственной воли, опять чувствуя взгляд Германа и боясь посмотреть ему в глаза: а вдруг все поймет?

Нет. Нечего понимать. Прежде всего она сама должна это усвоить: нечего!

Налетов-старший тоже смотрел задумчиво.

– Сам не знаю, – ответил наконец.

– Как это? – удивился Герман.

– Да так. Году в семьдесят первом был я в Москве в командировке. Рядом с гостиницей, где я жил, находилась районная библиотека. И вот иду как-то раз мимо, а на крыльцо выходит такой… бич, бомж, не знаю, как и назвать. Словом, только что из зоны, натурально! Я еще так насмешливо подумал: ну надо же, какая тяга к знаниям, не успел освободиться, а уже в библиотеку! И, конечно, сразу забыл о нем. Но минут через десять вспомнил, когда оказался бок о бок с ним в переполненном вагоне метро. Помню, я сначала обратил внимание на его руку. На среднем пальце была татуировка: перстень в виде октаэдра. Ободки белые, середина темная. Вроде бы, насколько мне было известно, это означает: отбыл срок полностью. Поглядел на него. Совсем молодой – едва за тридцать, как мне тогда. Он был невысокий такой. Я смотрел сверху вниз, на его волосы – соль с перцем, на характерный такой мысок надо лбом… и вдруг меня как будто кто-то за сердце взял: да ведь это Никита Кавалеров!

Я просто умер на месте… Потом кое-как нашел в себе силы протиснуться к двери. Вышел на первой же станции, поехал на вокзал на следующем поезде. Не мог… не мог заставить себя оставаться рядом с ним. Хотя, может быть, это вовсе и не он был. Да если и Никита – вроде, что особенного? Однако никогда в жизни мне не было так страшно! Разве что когда мы про Дашеньку узнали – в том ноябре…

И впервые за этот вечер страшное, неизбывное, тщательно скрываемое горе проглянуло на лице Налетова, мгновенно состарив его.

Стало тихо.

Альбина прижала ладонь к губам. Так вот, значит, как его звали – отца… И она, стало быть, Альбина Никитична, а вовсе не Александровна, как записано в метрике? И не Богуславская она, а… Нет! Этого не может быть!

– Этого не может быть… – эхом отозвался чей-то голос, и Альбина растерянно уставилась на Германа. – Этого не может… Ради бога! Как, ты сказал, его звали, Кавалерова?

– Семен, – удивленно сказал старший Налетов. – Семен Евгенье…

– Нет! Сына!

– Никита.

– Никита! Никита Семенович! И татуировка, татуировка!

Герман вскочил.

– Погоди, Гера, ты… ты не… – с тревогой пробормотал отец.

Герман замотал головой:

– В ноябре! Кавалеровых арестовали в ноябре! Никита Семенович… Рита Шаранова… Шаранов, его фамилия Шаранов! Татуировка на пальце… от звонка до звонка! Погодите, погодите! – выставил он ладонь, пытаясь остановить отца и Альбину, хотя они не говорили ни слова, а только смотрели с одинаково молящим, испуганным выражением.

– В ноябре, ты понимаешь, отец? И Дашенька – в ноябре! Альбина! Альбина!

Она бросилась к Герману, обняла, пытаясь успокоить. Как-то все равно было, что отец и сын Налетовы подумают при этом. Да им и не до того.

– Ты помнишь? – Герман уставился ей в лицо, но видел совсем другое. – Антон сказал там, в медчасти: они и Хинган сделали это не по своей воле. Им заплатили! Как же я мог забыть эти слова, как мог?! И смерть Хингана… я думал, Миха. Нет! Это Никита украл перстень у Хингана и убил его, а может быть, и Миху!

– Какой перстень? – шепнула Альбина, с неожиданной силой стискивая руку Германа. Он поглядел более осмысленно. – Золотой перстень с платиновой вставкой – ты о нем говоришь?

– Да. Но каким образом ты…

– Из-за этого перстня погибла моя тетя. В ту ночь, когда ты приходил за Хинганом в больницу, он предложил перстень тете Гале, чтобы та помогла ему скрыться. Боялся-то он тебя, но за ним на другой вечер к нам пришли двое других: Вольт и Наиль. Тетя Галя погибла, а я смогла убежать. Потом я видела этого Вольта на кладбище, а могила Дашеньки была расчищена от снега, и тамошний сторож сказал, что это мог сделать только он…

– О господи! – простонал Налетов. – Вы о чем?!

– Вольт! – Герман напряженно нахмурился. – Стольник говорил мне про какого-то мазевого каталу, извините, карточного шулера, который… Вольт! Нет, ладно, это, наверное, чушь. Но Никита Шаранов!…

Он бросился из комнаты.

– Герман! Ты куда? – закричал отец, пытаясь подняться с дивана, не в силах управиться с вдруг отяжелевшим телом. Бросил отчаянный взгляд на Альбину.

Ее не надо было подгонять – полетела следом за Германом, и руки опять, уже привычно, как во что-то принадлежащее ей по праву, вцепились в его плечи:

– Герман, о господи, пожалуйста, ты куда?

– В Москву.

– Что-о? Но там же…

– Там он. Я его искал два года, а он все это время рядом был. Ну, все!

Схватил в охапку плащ, рванул дверь, побежал вниз. Но на площадке оглянулся – и вдруг увидел Альбину, как она стоит с дрожащими губами, ломает пальцы, смотрит на него…

Медленно пошел наверх. Стал рядом:

– Ну? Ты что?

– Не уходи.

– Я не ухожу, а уезжаю. Большая разница. А вот ты… не уходи, если можешь, ладно? Дождись меня. Я завтра вернусь. Или позвоню. Не оставляй отца, пожалуйста.

– Отца? – Альбина опустила голову. – Да, хорошо. Подожду, пока вернешься.

Герман вдруг надвинулся, обхватил, уткнулся лицом ей в макушку:

– Не уходи.

– Я же сказала.

– Да нет… Просто не уходи. Я тебе что скажу сейчас… ты меня успокаивала, когда я брякнул, мол, неизвестно до чего дошел бы там, в больничке, когда они требовали… – Перевел дыхание. – Вот, знаешь… Не в них дело. Я этого сам хотел, понимаешь? Ты понимаешь?

Она кивнула, нечаянно коснувшись губами его груди сквозь рубашку.

– А теперь, когда я сказал… тоже останешься?

Она снова кивнула, коснувшись губами его груди.

* * *

Герман посигналил перед воротами. Тут же спохватился, что мог бы и сам открыть, но нет: это было необычно, не стоило делать ничего такого, что могло бы до случая навести Кавалерова на подозрения или как-то насторожить. Теперь нужно приготовить оружие. Для пистолета еще в пору гонок за Хинганом был изготовлен в джипе удобный тайничок: оружие-то у Германа имелось, а вот разрешения на его ношение – увы, нет, поэтому он предпочитал возить «макара» под сиденьем. Сейчас положил во внутренний карман плаща. И, потрудившись как следует, развел лицевые мускулы в подобии приветственной улыбки: ворота распахнулись, Семеныч приветственно махал, отбегая со створкой.

Все это было чем-то похоже на его возвращение из Африки – полтора года назад. Точно так же не знал совершенно, что его ждет, так же с любопытством всматривался в лицо незнакомого человека, который улыбался ему, откидывая со лба растрепавшиеся седоватые волосы, открывая тот самый характерный мысок, резко вдающийся в лоб.

«Интересно, когда меня нет, он носит перстень Хингана или прячет на всякий случай?»

Никита семафорил уже обеими руками: проезжай, мол, скорее, ну что же ты? И Герман в сотый, а может, тысячный раз за эти четыре с половиной часа, пока мчался от Нижнего до Москвы, напомнил себе, что у него осталось еще слишком много вопросов, их необходимо задать и получить ответ, а не выхватывать прямо сразу пистолет и не палить с порога.

А хотелось. Только этого и хотелось.

– Какими судьбами, Герман Петрович? – суетился Семеныч. – Вот уж верно, что Налетов: взял да и налетел! А я не ждал. Кстати, баньку недавно натопил. Сразу пойдешь или сперва отужинать пожелаешь?

Он что-то непрестанно делал: запирал ворота, мельтешил в машине в поисках вещей Германа… И тот вдруг вспомнил, что Семеныч никогда не подавал ему руку – первый. А поскольку Герман в Африке изрядно поотвык от этого европейского обычая, то вообще часто забывал о рукопожатиях. И Никиту это, видимо, вполне устраивало.

Герман с трудом сдерживал себя, чтобы не разглядывать врага в упор, то и дело находя подтверждения изначальной, патологической злобности и лютости этого человека, однако Никита Семенович выглядел так же, как всегда: невзрачным человеком среднего роста с морщинистым лицом – самым обыкновенным. Мимо такого пройдешь – не заметишь. Всю дорогу он думал: а если бы отец хоть раз появился во Внуково за то время, когда там появился новый сторож, еще при Ладе и Кирилле, смог бы он узнать друга своего детства? И что? Тогда всего этого кошмара не было бы?

Один бог знает!

– Отлично, – сказал Герман, словно не замечая, что Семеныч уже гараж открыл. Почему-то хотелось, чтобы джип оставался во дворе – под рукой. – Банька – это отлично. Пройдешься по мне веничком?

– Да ты что, мне от банного духа худо, – не замедлил с ответом Семеныч.

Напрашивался вопрос: для кого же тогда вытоплена банька? Или вот так-таки предчувствовал, что Герман приедет? Однако пришлось сделать вид, что явная нелепица осталась незамеченной.

– Ладно, – сказал Герман миролюбиво. – Ну и в пень, как теперь принято выражаться. Я, кстати, тоже не расположен париться. Совсем забыл, что мне пока просто нельзя перегреваться. Я же только из больницы.

Почудилось или и впрямь в этих темных глазах мелькнуло особенное, алчное выражение? Никита знал, конечно… И, очевидно, с нетерпением ждал, когда очередной Налетов получит свое. Потом начал бы подбираться к отцу, матери, Ладе. При мысли об этом у Германа закаменели скулы. А Семеныч – ничего, хорошо сыграл: заохал, заахал, начал выспрашивать.

Герман вскользь пересказал предысторию своего инфаркта, впервые от души ему порадовавшись: оказаться сейчас в жарко натопленной баньке, во власти этого убийцы – нет, лучше не надо.

Вошли в дом. Герман мыл руки, наблюдая, как сноровисто Семеныч мечет на стол еду и бутылки. Если исключить возможность, что одна из них была отравлена заранее, вроде бы ничего не подливалось и не подсыпалось. Да и куда спешить? Ясно же, что Герман не намерен срываться ночью обратно в Нижний, можно дать ему время отужинать, как в доброе старое время.

Вот именно что срываться – намерен! И лучше не пить. Тем паче, что есть уважительная причина.

– Извини, – отодвинул рюмку. – Пока нельзя. Пока все удовольствия под запретом.

Против воли промелькнуло вдруг воспоминание, что с ним сделалось, когда Альбина прильнула, коснулась невзначай губами его груди… не все запреты действовали! Но этому воспоминанию здесь не было места, и Герман с сожалением прогнал его.

Вообще он как-то странно себя чувствовал. Удивительно спокойно. Не частил пульс, не била нетерпеливая дрожь. Пока ехал – да, все это было, и как еще! А тут вдруг – словно захолодел. И голос не дрогнул, когда внезапно спросил:

– О Михе ничего не слышно?

– Хватил! – Никита Семеныч выронил ложку.

Герман только теперь обратил внимание, что тот, оказывается, всегда ел ложкой. Ясно, большую часть своей жизни Никита Кавалеров провел там, где вилок не выдают. А от застарелой привычки избавиться непросто.

– О Михе! Нашел, кого вспоминать! Он-то о нас уж точно ни разу не вспомнил.

– Похоже на то.

Герман лениво похрустывал свежим огурцом: вот тут, кроме нитратов и прочих пестицидов, уж точно ничего не подмешано. А с ними он уж как-нибудь справится!

– Насчет того дела, с Кириллом… новости какие-нибудь были?

– Может, и были. – Никита лениво ел картошку. Раз так, Герману тоже можно. Странно: несмотря ни на что, ему все сильнее хотелось есть. – Да разве мне кто сообщит? Но что может быть нового? Только Кирилл знает, что сделал и почему.

Герман кивнул, отводя глаза. А если не только? Ничего не известно, конечно, однако присутствие Никиты в тот вечер у Кирилла теперь не кажется простым совпадением!

– Выпьем за его память, – Никита Семенович проворно наполнил рюмки, взглянул прямо, открыто. – Знаю, ты его не любил, ну а мы тут больше года бок о бок прожили, пока Дашенька живая была. Горе его сломило, беднягу. И то сказать – не всякому такое по силам!

Эта садистская жалость палача к жертве чуть не выбила из Германа всякое самообладание. Но вспомнил, какими слезами рыдал Никита, оплакивая Дашеньку, и снова ощутил в себе ни с чем не сравнимое, восхитительное спокойствие близкого торжества справедливости.

– Извини, пить не буду, – сказал, так же прямо и открыто глядя в ненавистные глаза. – И отношение мое к Кириллу тут ни при чем. Сейчас я бы даже за собственное здоровье не выпил. Нельзя, сказал же. Как видишь, у каждого есть свои табу. Мне – пить, тебе в баньку ходить. Почему, кстати, я забыл?

– Да какими-то лишаями покрываюсь, черт его знает, – застеснялся Никита Семенович.

Герман хохотнул:

– Ой, извини, я вспомнил вдруг… Один типус в колонии, где я работал, – не представляешь, чего я там только ни навидался! – рассказывал дивную историю, почему человек может перестать в баню ходить с компанией. Скажем, «петухам» насильно делали на заднице татуировку: червоных тузов.

– Червоных тузов – это если каталу за мухлеж опускают или проигравшего – за карточные долги. А вообще-то «петухов» пчелками метят, насколько я знаю, – с сомнением покачал головой Никита Семенович.

Герман глаз с него не сводил, вслушивался в каждую интонацию, но не уловил ни малейшей заминки, ни смущения. Ну, может быть, след, нечаянно данный Стольником, ложный. Но раскачать эту лодку можно попробовать еще.

– Нет, я точно помню: именно тузы! Мне даже кличку этого мужика назвали. Вернее, две: раньше он звался Замазкой, а потом, когда вышел на волю, быстренько замаскировался. Однако фантазии не хватило: новая кличка тоже из лексикона шулеров. Вольт.

О-го… Волна резко толкнула снизу лодку, которую он «раскачал», и Герман схватился за борта, чтобы не опрокинуться. Случайность? Или что-то другое вызвало этот молниеносный высверк в глазах Никиты?

Нет, вдруг понял Герман, не случайность! Он попал в точку, подсказка Альбины помогла! И, брякнув кличку Вольт, Герман все равно что бросил Семенычу вызов.

Он почти физически ощутил, как отяжелел, сгустился между ними воздух. Этот мгновенный выброс внезапной ненависти зацементировал пространство, воздвиг между двумя сотрапезниками невидимую баррикаду. Теперь, очевидно, должна была начаться перестрелка.

И Никита первым взвел курок.

– Вольт, значит? – уперся ладонями в стол. – И чего еще ты там наслушался, в зоне?

Невинный вроде бы вопрос, но все, все мгновенно изменилось: поза, взгляд, интонация! Напротив сидел совершенно другой человек… и Герман вдруг вспомнил, что плащ с пистолетом во внутреннем кармане он повесил на крючок возле кухонной двери.

Далековато… Почувствовал себя голым, незащищенным. Но мгновение тревоги сразу отошло. Ведь и Никита не вооружен. А если честно, не хочется выбивать признания под дулом револьвера или вообще палить с порога. Ненависть, привычная, сроднившаяся с ним ненависть к убийце и мучителю Дашеньки, всей семьи была сейчас обуздана рассказом отца. Да, Кавалеров-старший сам был виновен в постигшей его каре, но сын-то его…

Нет. Герман еще не готов направлять на Никиту пистолет. Сначала – все выяснить.

– Чего наслушался, говоришь? Много чего! Например, узнал, что этот Вольт охотился за перстнем Хингана. Хотя у него и свой был – на пальце наколотый, вроде как у тебя.

Рука на столе конвульсивно сжалась в кулак, повернулась, пряча татуировку. Ну да – при острой необходимости в баню и в трусах можно сходить, а не станешь же перчатки все время носить!

– Не понял, – сказал Никита. – Какой перстень Хингана? Тот, с которым Миха сбежал?

Ну и ну… Значит, еще далеко до взаимных откровений? Никита постепенно овладевает собой. Странно. Ринулся прочь от баррикады, окопался, затаился… Почему? Ведь только что от него исходили волны откровенной радости: не надо больше притворяться, таиться, можно наконец открыто вцепиться в горло ненавистному Налетову. И вдруг такой откат. Что он задумал? А может быть… может быть, все, что было выяснено пять часов назад в Нижнем Новгороде, не более чем домыслы, цепь случайных совпадений, а на самом-то деле не существует человека, которому Налетовы обязаны своей страшной бедой? И случившееся с Дашенькой – чье-то преступление, но не месть… давняя, застарелая, но не потерявшая своей остроты месть!

Что делать? Принять условия игры? Или, наоборот, раскрыться для удара, спровоцировать Никиту?

– Давай, вали все на мертвого, – буркнул Герман, утыкаясь в огурец-спаситель. – Миха сбежал! Ты его видел – беглого?

– А ты его видел – мертвого? – последовал спокойный ответ.

Герман стиснул кулаки, остро, как боль, ощутив свою полнейшую беспомощность. Уж, казалось бы, пока ехал, мог бы подготовиться к этому разговору. Но… не смог. Вместо того чтобы выковать цепочку каверзных вопросов, которая в конце концов оплела бы врага, он метался мыслями от сомнений к нарастающей убежденности; от Альбины к рассказу отца; потом к дорожной инспекции, встреча с которой при его скорости движения была бы очень нежелательна; к тайному, даже от себя скрываемому опасению, не подведет ли сердце; с попытками увязать торопливую информацию Альбины с тем, что уже знал сам… Да мало ли что лезло в голову! И он упрекал, непрестанно упрекал себя за то, что так стремительно сорвался с места, когда надо было хорошенько выспросить Альбину, сопоставить факты, расположить их последовательно, проанализировать… Нет, ринулся очертя голову. Оказалось, что он не аналитик, совсем нет. Он исполнитель! Просто мститель-убийца, если угодно. Для него мучительна изощренная игра умов, столкновение самообладаний, это нравственное запихивание иголок под ногти. Он не умеет долго блефовать. Это удел карточных шулеров! Зачем врать, если он и так все знает – и, главное, Никита не может не чуять этого своим отнюдь не притупившимся нюхом опытного убийцы!

Глупо. Кавалеров никогда ничего не выдаст невзначай – именно потому, что слишком опытен. Его не спровоцировать: такие дешевки возможны только в детективах, когда после одного неосторожно сказанного слова преступник вдруг начинает рассыпаться на части, словно полено от удара колуном. Все эти хвастливые исповеди злодеев перед лицом жертвы – не более чем литературные натяжки. Заставить говорить может только страх. Поэтому хватит строить из себя Порфирия Петровича, допрашивающего Родиона Раскольникова. Все, что хочет Герман услышать, Никита скажет ему именно под дулом револьвера. С этого все-таки и надо было начинать! Хотя еще не поздно.

– Я сейчас, – озабоченно сказал Герман. – Забыл тут кое-что в плаще.

Отвернулся от стола – и замер от вопроса:

– Не это?

Медленно оглянулся через плечо, заранее зная, что увидит. Хватило все же ума не бросаться заячьим прыжком к плащу, не ощупывать карманы с лихорадочной надеждой, не позориться перед врагом!

В руках Никиты его «макаров». Его, точно. Но каким образом, интересно знать?.. Да все тем же, наверное, привычным Вольту: ловкость рук, и никакого мошенства!

– Сиди, сучонок.

Легкое движение ствола подтвердило бесспорность приглашения. Герман повиновался.

– Тебя Миха поначалу сучонком звал. О-очень мне понравилось! От него и я набрался.

Герман не без усилия отвел взгляд от черной одноглазой смерти. Сразу стало легче. Даже смог проронить:

– К чему все это? Что, поболтать решил?

– Ага! – свободно тряхнул головой Кавалеров. – Намолчался, знаешь ли! Ты и представить не можешь, как долго я ждал такой минуты: ты сидишь, я – напротив, держу тебя на мушке и все рассказываю, все…

Итак, желание палача исповедоваться перед жертвой – отнюдь не литературная натяжка, как выяснилось! А еще выяснилось, что Кавалеров – мазохист из мазохистов: ведь возможностей взять Германа на мушку и так далее у него было как минимум пятьсот – за полтора-то года! Нет, ему нравилась эта игра, он с удовольствием тянул бы ее и дальше, нанося Налетовым новые и новые кровавые раны. А сегодня внезапно понял, что Герман больше не принимает правил этой игры. Но, что касается кровавых ран, он все-таки сможет их нанести – если сейчас пристрелит Германа.

Но ведь не пристрелил же пока! И чутье подсказывает: еще какое-то время удастся пожить. Главное – не пропустить этого движения пальца на курке… медленного, скользящего, последнего!

Это что же значит, сидеть, не отрывая глаз от рук Кавалерова? Считая оставшиеся секунды жизни? И этот отсчет будет отражаться в нервном тике на его лице, и убийца будет это видеть и наслаждаться?

Нет. Нет.

Герман вскинул глаза:

– Миху все-таки ты убил? И Хингана? Из-за перстня, что ли?

– Совершенно так. Реликвия семейная. Родительское наследство. Но вряд ли ты способен оценить мои чувства.

Герман прищурился. Человек, сидевший напротив, снова изменился! Никогда прежде не слышал Герман у незамысловатого Семеныча этих сдержанных интонаций и такого подбора слов, не видел ровного разворота плеч, выражения лица. Нет, даже не превосходство… равенство! Вот слово. Теперь они были равны – но не как два убийцы, два мстителя. Равны происхождением, несбывшимися надеждами, прошлым и будущим. Никита Кавалеров перестал быть просто Семенычем.

– Кстати, – добавил Кавалеров тоном дуэлянта, похваляющегося очередной победой, – Кирилл – тоже мой.

– Ки-рилл? – Герман запнулся. – Брось! Он же сам, после того, как эту машину…

– За рулем сидел я. Было нетрудно убедить Кирилла позабавиться, гоняясь за этими двумя шлюхами. Шлюхи, как бы не так! Эти бабы шпионили за ним. Я их раньше видел, вот в чем дело. А одна из них видела меня. Тогда из рук ушла – не повезло. Тетка ее подохла, а она сбежала. И вдруг вижу ее у Кирилла. Меня она вроде бы не узнала, но рисковать не стоило. Жаль, до сих пор не знаю, которая погибла. Одна-то мерзавка выжила. Ну ничего, доберусь до нее когда-нибудь…

Герман тупо смотрел на курок, не заботясь, что подумает сейчас Кавалеров, сочтет трусом или нет. Рассказ Альбины вспыхнул в памяти. Тетка погибла… И Кавалеров говорит о том же. Значит, в той машине была Альбина?! Странная, страшная, почти мистическая связь их жизней поразила Германа. Как диковинно водит их судьба – совсем рядом, но как бы параллельными тропками. И вот наконец-то они пересеклись…

Вскинул голову.

– А без Кирилла в этом деле нельзя было обойтись? Ты же и так его фактически прикончил. Зачем добивать?

Кавалеров поскреб пистолетом по столу, разводя руками.

– Да как-то ничего в голову больше не пришло, – сказал почти извиняющимся тоном. – Надо было непременно от тех баб избавиться. Хотя Кирилл, ты, конечно, не поверишь, мне даже нравился. Он был совершенно безвреден. Только ты мог высмотреть в нем врага, а ведь это было полное ничтожество!

– Да, теперь видно, что он тебе и впрямь нравился, – кивнул Герман. – Тебе и Лада небось нравилась, и…

Он не успел назвать имени – Кавалеров вскинул руку в запретном жесте.

– Нет. Это другое. Они – Налетовы. Их я мог только… – И вдруг прервал себя улыбкой, полной предвкушения огромного удовольствия: – О да, ведь ты еще ничего не знаешь! Почему все это произошло – не знаешь! Ты еще не представляешь, кто держит тебя на мушке!

Честное слово, Герман на миг почувствовал что-то вроде неловкости из-за того, что вынужден лишить его удовольствия назвать себя!

– Увы, извини, если огорчу тебя, но я все знаю. Меня держит на мушке Никита Семенович Кавалеров, сын хирурга Семена Евгеньевича Кавалерова – того самого, у которого больные на столе умирали от болевого шока…

Кавалеров замер. Потом улыбка медленно слиняла с лица. Впалые щеки сильнее втянулись, резче обозначились провалившиеся подглазья.

Череп! Маска смерти!

– Петь-ка? – выдохнул он. – Петька, значит, свел концы с концами? Н-ну… Раз ты все знаешь, тогда о чем еще говорить? Тогда – разговор окончен!

Он вскинул пистолет. Пуля свистнула над головой Германа, который за полсекунды до выстрела резко откинулся назад, падая вместе со стулом, толчком согнутых ног опрокидывая противника, перекатываясь по полу и вновь оказываясь на ногах.

Он вылетел из кухни, но захлопнуть дверь не успел – новый выстрел заставил шарахнуться в сторону.

Бежать через холл к двери? Нет, слишком долго. И ему вовсе не улыбалось сделаться движущейся мишенью для Кавалерова, этаким зайчиком-побегайчиком! Ему нужно было оружие – чтобы ответить убийце, чтобы убить убийцу!

Вцепился в перила и, сильно забрасывая тело на ступени, в несколько прыжков заскочил на второй этаж. Пуля грохнула в балясину, пошла рикошетом, но Герман уже проскочил в дверь дедова кабинета, служившего гостиной. Толкнул задвижку в петлю. Огляделся и, не переводя дыхания, кинулся к дивану, над которым висела «тулка». Больше никто в семье охотой не увлекался, ружье провисело здесь без малого тридцать лет. «Тулка» – и наполненный патронташ.

Распихал патроны по карманам, два вогнал в стволы, взвел оба курка. Обернулся к двери, удивленный, что никто в нее не ломится, не решетит выстрелами.

Минута передышки затянулась. Что-то не так. Вряд ли Кавалеров ищет его по другим комнатам – не так он глуп, чтобы не догадаться, куда прежде всего ринется Герман. Значит, затаился в коридоре.

Герман по стенке добрался до двери, стал сбоку, в мертвой зоне.

Что, будем стоять – кто кого переупрямит?

Ожидание затягивалось.

Странно… Герман растерянно скользнул взглядом по комнате. Лунный свет очертил на полу красивую, удивительно четкую тень резного столбика – одного из тех, на котором держался навес балкона.

Вот оно что! За дверью такая тишина, потому что Кавалеров и не думал его там стеречь. Зачем рисковать нарваться на дуплет картечью в упор? Мало не покажется! Нет, Кавалеров умнее. Он притаился под балконом – ждет, когда Герман решит, что перехитрил противника, и начнет спускаться со второго этажа по надежным, будто веревочные лестницы, плетям дикого винограда, за сорок пять лет существования внуковской дачи сплошь обвившим фасад. И вот здесь-то, на стене, Герман словит свою пулю…

Нет, не словит.

Рывком отшвырнув задвижку, он вылетел в коридор, выставив ружье, ощущая на спине струйки ледяного пота. Хоть и почти не сомневался, что Никита стережет его на улице, а все-таки…

Сделал два невесомых прыжка по коридору, перевел дыхание – и остолбенел, когда ноздри уловили вдруг запах дыма!

И все-таки хватило ума не нестись сломя голову к лестнице, не свешиваться безрассудно в пролет. Крался по стенке… замер. Издали видно, что на первом этаже полыхает вовсю.

Что могло случиться? Если загорелось в кухне, не могло так быстро разойтись по холлу, проползти по ковровой дорожке на второй этаж. Ответ только один: поджог.

Герман вспомнил: из кухни есть выход вниз, в гараж, а там всегда стояли запасные канистры. Дело минуты облить все бензином и еще секунды – бросить спичку.

Конечно, Кавалерова нет внизу: не самоубийца же он. Во-первых, может грохнуть газ, а во-вторых, дом такой старый и вещи в нем все старые – замечательное топливо! То-то пламя трещит так громко, алчно, словно чавкает, давясь обильной пищей.

Герман отпрянул – столб жара взметнулся снизу. Проскочил по коридору обратно в кабинет, рванул заклеенную на зиму балконную дверь – и замер.

Что же он делает, идиот? Или решил-таки словить ту самую пулю? Вот сейчас-то уж наверняка Кавалеров выцеливает его из темноты!

Нет. Герман не станет слишком легкой добычей. Он уже сегодня показал Кавалерову, что умеет принимать внезапные решения, совершать непредсказуемые поступки. Надо продолжать в том же духе. Только скорей, скорей, а то уже совсем нечем дышать. Кто бы мог подумать, что дома горят вот так мгновенно, факелами!

Прикрывая лицо рукавом, опять пробежал через коридор.

Кавалеров все-таки не о трех головах, не о двух туловищах! Если он стережет под балконом, откуда спуститься удобнее всего, значит, с другой стороны его нет. Хотя бы потому, что там отвесная стена, слезть по которой не так-то просто.

Герман вбежал в какую-то комнату. Совсем темно, только едва-едва поблескивает зеркало шкафа. Чья-то фигура мелькнула вдали. Он шарахнулся от призрака, но это было всего лишь собственное отражение. Герман приостановился, не совсем понимая, где находится, отводя взглядом темные очертания мебели, белое покрывало на маленькой кровати, нагромождение каких-то коробок в углу. Дашенькина комната! Коробки – это его подарки племяннице. Их занес сюда Семеныч, а сам Герман ни разу не был здесь, так и не нашел сил зайти. И теперь стоял, растерянно вглядываясь в светлые пятна кукольных лиц, безмятежно смотревших на него со всех сторон.

На ощупь взял какую-то игрушку. Это был медвежонок, такой мягкий, мохнатый и пыльный, что Герману почудилось, будто пальцы его погрузились во прах.

Отдернул руку – и щепоть спасительного троеперстия сама собой взлетела ко лбу, медленно начертала зыбкий крест.

– Ныне отпущаеши… – пробормотал он, не понимая, что шепчет, не слыша себя. – Ныне отпущаеши…

Что-то громко затрещало за дверью, и ее контуры налились ярким оранжевым свечением.

Огонь уже рядом! Герман сам себя загнал в ловушку, и теперь ему не остается третьего пути: либо погибнет в этом огненном аду, либо найдет из него дорогу.

Очевидно, Кавалеров не додумался открутить кран газового баллона. А то давно бы…

Дым валил изо всех щелей, и уже не темнота мешала что-то разглядеть, а эта волокнистая муть, которая щипала глаза, забивала легкие.

На последнем пределе дыхания Герман рванулся к окну, дернул створки. Воздух теплой апрельской ночи показался ледяным по сравнению с жаром, который наполнял дом.

За спиною загудело, завыло. Герман оглянулся. Клочья пламени, взбодренного притоком кислорода, лезли под дверь, но она еще держалась… еще подержится – несколько секунд.

Сорвал штору, привязал к ней ружье и опустил вниз, замотал вокруг ручки окна. Не хотелось бы повредить «тулку» в прыжке – придется ведь прыгать. Или быстро связать шторы, простыни, чтобы слезть по ним?

Оглянулся на кровать – и почувствовал себя так, словно готов разорить могилу.

Порыв дикой, ни с чем не сравнимой ярости подбросил его на подоконник. Не дождется Кавалеров, что он осквернит смертный покой этой комнаты, а потом будет висеть на стене, как муха, прилипшая к паутинке! Кстати, если враг уже сообразил, почему никто не спускается с балкона, он затаился где-то здесь, и в любую минуту из темноты может прилететь пуля. Ну что ж, будем уповать на то, что она – дура!

Герман собрался в комок и сильно оттолкнулся вперед, невольно распрямляясь в прыжке и пытаясь сгруппироваться вновь. На все про все была секунда… Он ощутил, как неожиданно плотен воздух, – а вслед за тем ударился ногами в уже размякшую землю пышной, высокой клумбы. Удар на мгновение оглушил, Герман упал на бок, мысленно ощупывая себя, проверяя, цел ли.

Тотчас вскочил, ринулся к стене, подпрыгнул – сорвал штору, отвязал ружье. Похлопал себя по карманам – слава богу, патроны не высыпались. Жаль, что нельзя наполнить ими ствол, как обойму. А в «макарове» еще шесть патронов, потому что хотя обойма на семь, восьмой был в стволе, а стрелял Кавалеров дважды.

Герман нечаянно коснулся стены и отпрянул. Огонь рвался сквозь пазы. На этой стороне внизу не было окон, поэтому не свищет пламя. А с фасада, наверное… Эх ты, да ведь кто-то из соседей может подсуетиться, вызвать пожарных. Ну, тут можно не беспокоиться, не приедут раньше чем через час, а вот если кому-нибудь взбредет прибежать тушить…

И вдруг обожгло догадкой: а если Кавалеров вовсе не подкарауливает где-то в темноте? Если пожар – всего лишь «дымовая завеса» для его бегства? Вскочил в джип – и давным-давно был таков, и снова Герман с семьей окажутся в опасности, снова не будут знать, откуда в любую минуту может прилететь смерть, как шальная пуля…

Выстрел!

Герман упал, перекатился, прыжками рванул к забору, под защиту колючих зарослей малины. Вломился в них и побежал, огибая дом.

Главное, Кавалеров не сбежал! Пусть стреляет – значит, он еще здесь. Кстати, у Германа ведь тоже есть, из чего стрелять, он что, забыл?

Приостановившись, ударил в темноту дуплетом, ринулся дальше.

Нет, глупо, Кавалеров далеко, не попасть. Хотя дробь… Бог ее знает, как далеко она летит, утка ведь вон где…

Прогнал эту утку, невесть откуда и зачем залетевшую в мысли, вывалился из малинника за дровяной сарай, приостановился, утирая пот со лба.

Светло как днем и жарко, будто в преисподней. Джип стоит у самых ворот, пока в безопасности, но если рухнет дом… Пламя клочьями летит из окон, ползет по виноградным плетям сотнями саламандр. Огонь, огонь! Дом погиб. Задержись Герман еще на минуту, был бы похоронен в пылающей могиле. А теперь там погребены только Дашенька, Кирилл, Миха… вместе с Хинганом.

Но Герман еще жив! И жив его враг. Одно хорошо: теперь Кавалеров не подкрадется незаметно. А Германа защищает крошечный клочок тени.

Торопливо перезарядил «тулку». Вовремя! Из-за угла, прикрывая лицо, вылетела темная фигура, огляделась, пока еще ничего не видя.

Надо стрелять! Герман вскинул к плечу ружье – и как бы против воли выкрикнул:

– Кавалеров!

Не мог он, не мог выстрелить из-за угла. Выскочил на свет, стиснул пальцем курки… Выстрела не последовало. Патроны, что-то со старыми патронами!

– Налетов! – торжествующе закричал Кавалеров, взметнув руку с пистолетом. – Сдохни!

Германа толкнуло назад, руку выше локтя обожгло, но он сразу почувствовал: рана ерундовая, чуть порвало мышцы, а вот то, что остался практически без оружия…

Кавалеров кинулся к нему. Сейчас выстрелит снова, практически в упор.

Герман еще раз рванул курки… Грохот, треск! Все слилось перед глазами в жутком, феерическом огненном всплеске.

Нет, ружье по-прежнему мертво и бесполезно отягощает руки. Отбросил его. Что же это было?

Мириады искр реяли в воздухе, словно кусачие огненные насекомые. Очертания горящего дома странно изменились. И вдруг Герман понял: рухнул балкон, далеко нависающий над первым этажом. Рухнул – и…

Среди тлеющих обломков на земле неподвижная темная фигура.

Кавалеров!

Ринулся вперед, не думая о новой пуле. Наступил на что-то и чуть не упал. Пистолет, его «макаров»!

Не слишком ли много козырей вдруг сдала судьба? И оружие, и врага, погибшего от той силы, которую сам же вызвал к жизни?

Герман пригляделся и увидел, что нижняя половина туловища Кавалерова придавлена обгорелым столбиком, и его одежда уже занялась.

Подскочил, пинком сшиб столбик. Склонился к безжизненному телу, одним взглядом охватив и неестественно вывернутые ноги, осколки костей, торчащие из прожженных брючин. Но верхняя часть тела не повреждена, Кавалеров может быть еще жив.

Невыносимым жаром несло со всех сторон, чудилось, волосы начинают тлеть, плавятся глаза. Одежда жжет тело. Скорее отсюда! Сейчас рухнет крыша, полетят во все стороны пылающие обломки.

Герман отпрянул, потом вдруг вернулся, вцепился в плечи Кавалерова, поволок от огня. А вдруг он жив?..

Он был жив. Открылись мутные глаза, глянули на Германа снизу. Рука заскребла по груди, нырнула во внутренний карман куртки – и перед лицом Германа блеснула заточка. И в ту же минуту Кавалеров вцепился в его рубашку и медленно потянул к себе.

Чудилось, вся сила из умирающего, переломанного тела перелилась сейчас в ту руку, которая держала Германа.

Запрокинутое лицо дрогнуло в оскале, глаза налились отраженным огнем.

– Не вам, Налетовым… – вскипела на губах белая пена.

Кавалеров резко сунул заточку себе в грудь. Выгнулся дугой, хрипло выдохнул. Глаза расширились – и Герман понял, что это не глаза уже, а два мертвых зеркала, которые безучастно отражают адский пламень.

Над головой затрещало, оглушая. Герман рванулся из мертвых пальцев, упал, вскочил, прыгнул вперед.

Часть крыши провалилась, искры, куски пламени пролетели по двору. Герман вскочил в джип, он был горячий, как печка, и если бензин…

Мотор завелся, и только сейчас Герман сообразил, что не раскрыл ворота. Но поздно! Отчаянно рванулся вперед, не зная, вышибет ли створки, но они распахнулись мгновенно. Понятно: Кавалеров обеспечил себе путь к бегству.

За спиной оглушительно грохнуло, Герман едва справился с управлением: джип скакнул вперед – и сразу стал.

Кто-то колотил снаружи в стекло. Соседи, что ли, набежали?..

Герман тупо улыбался. Он чувствовал себя так, словно живым выбрался из ада.

Опять застучали. Герман покивал – ничего, мол, я жив. Он не мог шевельнуться, не мог слова сказать, и еще ничего не различал обожженными глазами… Только видение маячило перед взором: опаленная рука, стиснувшая заточку, а на пальцах – два перстня. Черная восьмиугольная татуировка и на раскаленно сверкающем золоте – выпуклый косой крест с крошечной фигуркой человека, распятого на нем.

Примечания

1

Автор придерживается версии Алесана А. Сулайе о происхождении Ибрагима Ганнибала.

2

Гормоны надпочечников, адреналин и др. участвуют в обмене веществ и приспособительных реакциях организма. При физическом и психическом напряжении (стрессе), некоторых болезнях содержание катехоламинов в крови и моче резко возрастает.

3

Пенитенциарная система, т.е. система перевоспитания, включает места лишения свободы.

4

Нить для перевязывания кровеносных сосудов.

5

Ст. 117 УК предусматривает наказание за изнасилование.

Content

Елена Арсеньева
КОШМАР ВО СНЕ И НАЯВУ

Часть I АЛЬБИНА

Часть II ГЕРМАН

Примечания