Елена Арсеньева

Ласточка улетела

Лидия Базанова

Мир догадок и тайн… Мир коварства и обмана, в котором как рыбы в воде чувствовали себя не только мужчины, но и женщины. Выведать государственную тайну, оказать влияние на политику целой страны или поведение некоего выдающегося человека, организовать убийство императора или полководца – они справлялись с этими заданиями с той же лихостью, что и их коллеги сильного пола.

Их сила была в их слабости.

Виртуозные притворщицы, они порой и сами не могли отличить свою ложь от своей правды. Именно поэтому в эти игры охотно вступали актрисы: каждая из них мечтала об амплуа главной героини интриги! Бывало, впрочем, что и добропорядочные мужние жены, вдруг ощутив в крови неистовый вирус авантюризма, вступали на тот же путь.

Каждая из них вела свою роль под маской невидимки. Великую роль – или эпизодическую, ведущую – или одну из многих. Кто-то из них вызывает восхищение, кто-то – отвращение.

Странные цели вели их, побуждали рисковать покоем, честью, жизнью – своими и чужими. Странные цели, а порою и непостижимые – тем более теперь, спустя столько лет и даже веков. Хотя… ведь было же когда-то сказано, что цель оправдывает средства. Для них это было именно так.

Познакомившись с нашими российскими дамами плаща и кинжала, можно в том не сомневаться.

* * *

Октябрь 1943-го, Белоруссия, Бобруйск

Над окраинной улочкой зависла «рама». Мальчишка выскочил во двор и наставил в небо рогатку. Мать шикнула на него так, что он без спора шмыгнул в дом.

Улица опустела.

Здесь привыкли жить с ощущением постоянного страха: утром, днем, вечером, ночью. Говорят, люди привыкают ко всему: можно привыкнуть и к постоянному ожиданию смерти. Нет слов, чтобы передать, что испытывали жители Бобруйска, жители Белоруссии во время фашистской оккупации! Каждая семья могла бы назвать «огненную деревню», где были сожжены родственники: каратели убивали всех, кого только могли заподозрить в связи с партизанами.

Но весь кошмар для фашистов состоял в том, что в этом городишке, который являлся крупным железнодорожным узлом, чуть ли не каждый был связан с подпольщиками или партизанами. Победители ходили здесь по лезвию бритвы, кожей чувствуя ненавидящие взгляды со всех сторон, из-за каждого угла. Так и чудилось: стоит за спиной партизан с топором… Оглянешься – вроде и нет никого, ну разве что ползет баба с мальчишкой, или хромает дедок, которому место только в огороде, ворон пугать, или протопочет славненькая фрейлейн в застиранном платьице и стоптанных туфельках…

Молодой солдат, которого поставили с автоматом на углу оцепленной улицы, проводил как раз такую взглядом. Ах, как же хороша Maädchen [1], такую бы нарядить в крепдешиновое платье да туфельки с перепоночкой на каблучках, да сделать ей прическу валиком – не стыдно и по Unter den Linden [2] пройтись, по улице под липами… Русские девушки красивы, белорусские не хуже. Только не нравятся им солдаты великого рейха, смотрят исподлобья, злобно шипят в ответ на любезности, а если которая согласится пойти с тобой в солдатский клуб выпить пива, а потом позволит притиснуть себя к забору или даже повалить в придорожную траву, наверняка последняя из последних, какая-нибудь hure [3], до которой и дотронуться приличному человеку противно…

Молодой солдат проводил взглядом стройненькую Maädchen. Она-то в солдатский кабак не пойдет, и мечтать нечего.

Девушка свернула в проулок, и солдат от нечего делать уставился в небо. «Рама», разведывательный самолет, покачивалась над городом. Описывала круги над улицами. Когда везли сюда, унтер-офицер обмолвился, что в этом убогом районе убогого городишки запеленговали работающую рацию. Вон машина с пеленгатором, вон гестаповцы мечутся из дома в дом, ищут партизан.

Ну что ж, пусть ищут. Их служба такая. А его служба – стоять в оцеплении и на девушек смотреть. Как жаль, что скрылась с глаз та миленькая Мaädchen с хорошенькими ножками. Эх, какой он дурень, что не заговорил с ней. Вдруг бы согласилась провести вечерок вместе?

Да нет, не согласилась бы, конечно. И как бы он заговорил с ней, стоя на посту? До чего же надоела эта война, даже с девушкой не познакомишься!

Солдат оцепления уставился на нее что-то слишком уж внимательно. Лида на всякий случай задрала нос повыше, приняла самый неприступный вид. Сердце колотилось… Ох, мамочка! Неужели все пропало, неужели столько сил затрачено впустую?!

Перешла улицу, свернула, пробежала огородами, потом шмыгнула в проулок – а вот и дом Ивана Яковлевича Шевчука, землемера Бобруйской комендатуры… и руководителя советской разведгруппы, куда входит и она, радистка Лида Базанова. Влетела во двор, пробежала по узенькой тропочке к крыльцу.

Жена Шевчука мыла крыльцо. Лида едва не растянулась на мокрой ступеньке, спросила:

– Где Иван? Дома? – и, не дождавшись ответа, влетела на веранду, где умывался только что вернувшийся с работы хозяин.

Он недовольно оглянулся через плечо, но, увидев, какое лицо у Лиды, так и замер, полусогнувшись:

– Что?

– Ну, Иван Яковлевич, мы поймались!

– Опять? – Он скрутил полотенце так, что оно треснуло. – Неужто опять?

Такое уже было ровно полмесяца назад. Тогда Лида квартировала у бывшей учительницы Марии Левантович. Она работала в эфире, передавая обычное из множества ежедневных сообщений о движении воинских эшелонов через железнодорожный узел Бобруйска:

«…Из Осиповичей на Могилев отправился эшелон немецких танков, 38 платформ, 29 «тигров» и три самоходки.

…Вчера в направлении Слуцка прошли три эшелона пехоты.

…Сегодня в направлении Минска тремя эшелонами ушел пехотный полк. Командует подполковник Функе. 1400 солдат усилены противотанковыми батареями.

…Вчера через Осиповичи на Могилев проследовали три эшелона пехоты. Петлицы черные. Видимо, эсэсовская бригада.

…Через Осиповичи на Слуцк прошел эшелон с ранеными фашистами, а также эшелон с нашими девушками. Место назначения выяснить не удалось.

…На запад идут санитарные поезда, эшелоны с целыми автомобилями, орудиями, танками.

…Вчера на запад ушел состав из двенадцати штабных вагонов с офицерами местного гарнизона.

Конец связи. Ласточка».

Лида окончила передачу и ждала ответа от Центра, однако на ее позывные ответил незнакомый радист. Просил не прерывать передачи, сообщил, что сейчас передаст задание. Затем в эфире раздался треск.

Лида убрала руку с ключа, сняла наушники – и ахнула: немецкая речь за окном! Схватила пистолет, который всегда лежал рядом, когда она работала, осторожно выглянула в маленькое окно.

Отсюда, с чердака сарая, хорошо был виден соседний двор… а там немцы! В доме напротив повальный обыск!

Она перебежала чердачок и увидела на улице машину с пеленгатором.

Сунув пистолет под рацию, Лида забросала ее сеном, скатилась по шаткой лесенке, отволокла ее в угол, прибежала к Шевчуку, и он немедля отправил ее на запасную квартиру, к Георгию и Евгении Проволовичам. А между тем обыска у Левантович так и не было: кто-то из полицаев узнал учительницу, поручился за нее.

Фашисты в тот день так ничего и не нашли. Убрались восвояси. И Лида чуть позднее беспрепятственно перенесла рацию в коровник к Проволовичам.

Перенесла – это не совсем точно. Перевезла, да как лихо!

Обмотала аппарат клеенкой, да и затолкала в бочку. Сверху навалила кислой капусты – не просто кислой, а подкисшей, которая у Марии Левантович в погребе уж пображивать начала. Ничего, варили из нее щи, ели, да еще и похваливали – а что делать, есть-то что-то надо? Однако гитлеровские патрульные, которые остановили маленькую девушку в синем платьице, толкавшую тачку с неуклюжей бочкой, так скосоротились от запаха, что даже документов проверять на стали. Замахали руками:

– Schneller, schneller komm, schlampe! [4]

– Сами вы шлампы поганые, – бормотала Лида, улепетывая со всех ног и с наслаждением вдыхая спасительный запах кислятины.

Хоть рацию вывезли, Шевчук посоветовал Лиде остаться жить у Марии: бомба-де в одну воронку дважды не падает.

– А вдруг упадет? – буркнула Лида. – Не хочу я у нее оставаться.

Шевчук не в первый раз заметил, что Лида недолюбливает Левантович. Та была женщина высокая, яркая, языкастая, и над маленькой, хоть и хорошенькой, словно птичка, Лидой она откровенно посмеивалась.

– Бросьте-ка мне ваше бабство! – строго сказал Шевчук. – Где я тебе квартиру возьму? Думаешь, я дедушка Мороз – сунул в мешок руку и достал подарок?

К тому же, пояснил он затем, Лида вписана в книгу домовладения Левантович, а фашисты все эти книги тщательно проверили, когда искали рацию. Исчезновение жилички Левантович именно после этого дня могло бы навести на подозрения. Поэтому Лидия по-прежнему квартировала у Марии, но на радиосеансы бегала к Проволовичам, на улицу Калинина.

И вот Лида явилась к Шевчуку второй раз. Опять, значит, бомба, хоть и не в ту же самую воронку!

– Расскажи, как было дело? – попросил Шевчук. – Опять засекли пеленгаторами?

– Ну да, и с земли, и с самолета. «Рама» небось там все так же и висит. Я работала, вдруг Женя Проволович в дверь сунулась: «Фашисты!» Мы рацию в яму сунули, под доски, сверху сеном забросали, а питание в тайнике лежит. Потом я дала деру, а Женя к забору подошла – посмотреть, как там и что. Как раз соседей обыскивали, следующий дом на очереди – их, Проволовичей… Может, рацию и питание не найдут, иначе… конец всему.

Шевчук кивнул. Тайник был хороший – Георгий сделал у коровьих яслей второе дно. Что ж, если ясли были подходящим местом для младенца Иисуса Христа, то небось сгодятся и для батарей. Только бы не нашли. Только бы…

Если найдут, конец тогда не только радиосвязи, но и Проволовичам. Схватят, начнут пытать… Выдержат? Выдадут? Никто не знает, как поведет себя под пытками человек. А может быть, все-таки обойдется?…

– Ладно, – угрюмо сказал Шевчук. – Сейчас мы ничего поделать не можем. Надо ждать.

Лиду вдруг затрясло:

– Ждать? Не могу! Я должна узнать, что там с Женей и Гошей. Вернусь, ворвусь в сарай… если фашисты, подорву их гранатой вместе с рацией и сама взорвусь!

Шевчук аж пошатнулся, когда представил, что начнется в городе после такого. Как пить дать либо каждого десятого расстреляют, либо сожгут все прилегающие улицы. Или и то и другое. Девчонка с ума сошла. Сойдешь, конечно, от такой жизни, от беспрестанного напряжения. Это ведь не жизнь – ежедневное ожидание смерти…

Он набрал в ладони воды и что было силы плеснул в безумное, бледное лицо Лиды.

– Охолонись, – проговорил ледяным тоном. – Или по физиономии хочешь получить, чтоб истерику прекратить?

Лида как ахнула, так и стала, замерев.

– Вместо того чтобы чушь молоть, беги лучше на работу, – чуть мягче сказал Иван Яковлевич.

Лида снова ахнула. Она работала делопроизводителем в конторе. Совсем забыла, что надо еще и работать!

Надо. Да. И взять себя в руки надо.

Оттеснив Шевчука от умывальника, Лида уже сама поплескала себе в лицо воды, пригладила волосы.

Теперь Шевчук смотрел на ее румяную мордашку с удовольствием. Ей бы учиться, да по танцулькам бегать, да книжки про любовь читать. Ей бы парням головы кружить, а тут… Хоть бы выдержала. Хоть бы не сорвалась.

– Беги скорей, – вздохнул. – И поосторожней там! Без гранат, ладно?

– Я постараюсь! – пробормотала Лида, прыгнув с крыльца, чтобы не натоптать на чисто вымытых ступеньках. – Узнайте, что там у Проволовичей!

Ее все еще трясло, но щеки горели теперь уж не от страха – от стыда. Так позорно сорваться! Ну ведь знала, знала, на что шла, когда просилась на фронт, да не на передовую, а в тыл врага! Сколько уже пройдено, столько испытано – можно ли так дергаться? А ведь она еще с детства пыталась закалить свою отвагу, выдержку, бесстрашие. Чтоб ничего, ничего не бояться – как отец…

Отец у Лиды был личностью легендарной, хоть и не бог весть какой героической. Красавец, авантюрист, любитель женщин, вина и карт, Андрей Селиверстович Базанов редко бывал дома. «Везунчик, – печально называла его жена. – Кабы не был таким везунчиком, небось сидел бы здесь, а он все где-то там крыльями машет…»

Жизненный путь Андрея Базанова был окутан туманом… Да и что ему, птице высокого полета, было делать в сельце Редькино Калининской области? Тридцать изб, крытых соломой либо дранью, грязная улочка, вокруг леса́, до Волги километров семь, в школу детям бежать три версты… Глушь глухая!

Из этой глуши Лида и ее подружка Вера Иванова задумали однажды сбежать – отправиться путешествовать. Начали готовить припасы и прятать их в крапиве. Небось ушли бы в дальние страны, как собирались, да выдала… курица. Затеяла баловать – нестись не в курятнике, а невесть где. Младшая Лидина сестра Настя искала кладку, сунулась в крапиву, а там мешок с сухарями, нитками, иголками, пуговицами и еще каким-то необходимым барахлишком. Путешественниц остановили на старте.

– А ну как отец приедет, а тебя дома нет? – схитрила мама, отшлепав дочку, а потом пытаясь ее утешить. Упоминание об отце возымело действие.

На него, высокого, яркого, красивого, Лида была не похожа, но больше всего на свете мечтала сделаться похожей. Ради этого она готова была на все. Играла в драмкружке – отец похвалит. Пела под гитару – отец послушает… Мечтала сделаться летчицей. Из одной своей загадочной «командировки» – связанной с пребыванием в местах не столь отдаленных, что, однако, тщательно скрывала от детей обожавшая своего мужа Евдокия Базанова, – отец привез Лидочке летный шлем, и теперь она не расставалась с ним. Он прибавлял ей дерзости и смелости. Когда ее слишком уж начинали хвалить учителя за послушание и прилежание, Лида пугалась: как бы не сделаться тихоней! Чтобы ни в коем случае ею не сделаться, она нахлобучивала поглубже заветный шлем, вскакивала на последнюю парту в ряду и – посреди урока! – вдруг начинала маршировать по партам, широко шагая и выкрикивая в такт какую-нибудь речовку, чаще всего придуманную ею же самой вот только что:

Ша-гом, ша-гом, по ов-ра-гам,

Стро-ем, стро-ем, друг за дру-гом,

Бы-стро, ско-ро и про-вор-но

Мы идем впе-ред упор-но!

Слова не имели никакого значения: главное, выкрикивать погромче. Оценка по поведению после такого «марш-марш-тра-та-та» сползала самое малое на балл, а то и на два. Можно было жить дальше!

Как ни старалась Лида испортить свою репутацию, а школу окончила все же очень хорошо. Конечно, в деревне не осталась – вот еще, надоело грязь месить! – а поехала в Калинин, поступила в текстильный техникум. Когда шла по городским улицам, тихонько вздыхала от избытка чувств и нетерпеливого ожидания: а вдруг сейчас выйдет навстречу отец?…

Скоро узнала: не выйдет, сложил голову неведомо где, по чужим, все по чужим садам летая…

Потом Лида начала потихоньку забывать его: городская жизнь была та-акая интересная! Кино можно было смотреть хоть каждый день – кино Лида обожала. Вместе с подружкой Аней Ильиной не поедят, но билеты на самые дешевые места в первом ряду купят и сидят, схватившись за руки и хлюпая носиками в особо чувствительных местах – это если кино про любовь. Особенно нравились фильмы, где Он спасал Ее от неминучей погибели и увозил на быстром коне… в эти, как их? Джунгли? В пампасы? Ну, куда-нибудь туда. Героические фильмы, впрочем, они тоже любили. Горланили вовсю:

– Наши! Красные! Бей белых гадов!

Техникум девочки окончили в сорок первом. Собирались ехать по распределению в Армавир Краснодарского края, а тут – война. Всех выпускников и выпускниц распределили по текстильным предприятиям Калинина. Лида с Аней работали слесарями, но в октябре фашистские войска вплотную подступили к Калинину – пришлось уехать в Горбатов, что на Оке. Матушка Евдокия Ивановна вновь вышла замуж и жила с младшими детьми здесь.

Немного передохнув и отъевшись, Лида вдруг ощутила то же беспокойство, которое еще недавно вынуждало ее нахлобучивать летный шлем и маршировать по партам. Война идет! А она тут сидит, в горбатовской глуши! И принялись они с подружкой ездить в Горький, в военкомат – просились на фронт.

Лида неплохо знала немецкий, на нее сразу обратили внимание. Девушкам предложили учиться на радисток. Лида работала на знаменитом автозаводе и училась в разведшколе. В августе сорок второго девушки школу закончили, получили звание старших сержантов и были отправлены под Сталинград. Анну решили сразу забросить в тыл врага, однако связная провалилась, и ей пришлось вернуться. Лиде даже фронт не понадобилось переходить: девушек направили на переподготовку. Только спустя год, после выпуска из радиошколы, молодых разведчиц сбросили на парашютах в бобруйские леса, которые находились под контролем партизан.

Командиром отряда, в который им нужно было попасть, был Михаил Самсоник.

Фигура эта в истории белорусского партизанского движения замечательная. До начала войны работал председателем колхоза, ну а потом получил партийное задание: организовать партизанский отряд. Уже в 1942 году в отряде Самсоника были сто восемьдесят человек, и все, как на подбор, – дерзкие, бесстрашные. Командир и сам был человек редкостной отваги, не то воевал, не то играл в войну… Вот, например, как разбили партизаны Речицкий гарнизон фашистов.

Гарнизон был размещен в кирпичном здании школы на шоссейной магистрали Могилев – Кричев. Гарнизон охранял шоссе – в этом и состояла его задача.

Партизаны решили действовать двумя группами по полсотни человек. Самсоник со своей должен был атаковать школу, а комиссар Багров в случае чего – прийти на подмогу.

Группа Самсоника подошла к школе ночью. Смеху подобно – охраны не было, фашисты спали, накрепко закрывшись на засовы. Без шума никак не войти! Тогда Самсоник повязал на руку белую повязку – под вид тех, какие носили полицаи. Такую же повязку надел еще один партизан. И принялись колотить в двери, крича:

– Пан, открой! Партизаны полицию бьют!

Дверь распахнулась, начали выскакивать фашисты – их тут же сбивали пулями. Началась паника, осажденные стреляли в окна из пулеметов. Партизаны отошли. Но тут подступил комиссар со своим отрядом, и гарнизон был уничтожен.

Правда, партизаны не рассмотрели, что один из валявшихся в коридоре гитлеровцев был не убит, а тяжело ранен. Когда, забрав трофеи, оружие, боеприпасы, партизаны ушли в лес и в село снова вошли фашисты, они нашли раненого. Тот очнулся и рассказал, что ночью на них напали не партизаны, а полиция. Рассмотрел-таки белые повязки на рукавах! В результате сами же фашисты повесили семьдесят верных им полицейских из окрестных деревень, в том числе и начальника полиции.

В конце 1942 года отряд Самсоника, носивший теперь имя «Отряд имени Кирова № 309», ушел в район Бобруйска-Осиповичей. Задача стояла – организовать в городе прочную подпольную агентурную разведывательно-диверсионную сеть, что и было сделано. Отряд контролировал железные и шоссейные дороги, а когда пришел приказ, принял трех радисток с радиостанциями, внедрив их на легальное жительство в Бобруйске и Осиповичах.

…Для приема парашютисток были разложены костры в лесу. Сначала с самолета сбросили рацию и питание. Затем прыгнули Аня Ильина и сама Лида. Пока летела вниз в непроглядной тьме, она больше всего боялась угодить в сигнальный костер. Но ее отнесло в сторону, парашют зацепился за ветки, и Лида повисла на дереве. Ухитрилась перерезать стропы и свалилась в кусты, ободравшись в кровь. Затаилась, не зная, что теперь делать. И вдруг услышала треск сучьев, неясные голоса: партизаны обшаривали место приземления, искали радистку. Но Лида-то этого не знала! Думала – а вдруг полицаи? Или гитлеровцы? Говорят на каком-то непонятном наречии (белорусского она не знала и, кстати сказать, так и не смогла его потом толком выучить, как ни старалась, зазубрила только несколько слов)…

Купол парашюта белел в предрассветном сумраке, мимо не пройдут. Кто же это? Неужели придется стрелять?… Приготовила пистолет – и таким тяжелым показался ее «ТТ»!

– Не подходи! Стрелять буду! – закричала, когда увидела в тумане близкий силуэт.

– Свои! – крикнул в ответ Самсоник, бывший неподалеку. Сказал пароль – и Лида, проговорив отзыв, с облегчением опустила пистолет.

– Это кто ж такая к нам прилетела? – с изумлением спросил Михаил Петрович, разглядывая крошечную окровавленную фигурку, которая выбиралась из кустов.

– Ласточка, – ответила Лида.

У нее был такой позывной для радиосвязи – Ласточка. Потом позывные менялись – Птица, Горлица, – но для самых близких она оставалась Ласточкой. Ее так называли чаще, чем по имени.

Через несколько минут Лида встретилась с Аней Ильиной, которую партизаны уже нашли. Ну, тут девушкам сразу стало легче. Они же любили друг друга, как сестры. Мигом приободрились, начали болтать, смеяться, даже не думая, что спустя несколько дней им придется расставаться, уходить в разные точки связи.

Правда, Самсоник не успел отправить радисток в город – отряд попал в блокаду карателей. Пришлось всем среди ночи отступать по болотам в безопасное место. Девушки больше всего боялись упасть в воду и намочить рации, которые несли над головами. Потом, когда добрались до новой базы, у обеих мучительно болели руки от этой тяжести. Одно дело рацию нести за плечами, а другое – над головой. Ох и тяжеленными они были в то время! А ведь еще блок питания… Но эта тяжесть скоро станет для них привычной, главное, они знали – без рации партизаны лишались связи с Центром, должны были действовать вслепую. Рацию и радисток берегли как могли.

Новая база для партизан была приготовлена заранее. Когда смертельно усталые люди разбрелись по землянкам, к девушкам вошел комиссар отряда – Сергей Багров. Увидел, что они еле живы от усталости, и решил их приободрить шуткой, которая очень подходила к военному времени и, так сказать, к ситуации.

– Поосторожней, девчонки! – прикрикнул он, с наигранным испугом глядя на пол, прикрытый лапником. – А вдруг тут побывали гитлеровцы и заминировали все? Вдруг где-то здесь подложена мина?

Лида оценила шутку комиссара и принялась прыгать по углам землянки, что было силы топая и приговаривая:

– А ну, где здесь мина?

Багров побелел и поскорей вышел вон. Да, если бы тут в самом деле оказалась мина, никто из шутников и костей не собрал бы…

Первой из отряда ушла Аня. Ее определили на жительство в городок Осиповичи под Бобруйском. Она работала санитаркой в городской больнице. Это было хорошее прикрытие, однако Аня заболела тифом, а рация вышла из строя. Починить ее на месте было невозможно, пришлось уходить в отряд, так что ее карьера разведчицы прервалась довольно скоро – в отличие от Лидиной.

Ей раздобыли документы на имя Лидии Михайловны Карчевской, жительницы пригородной деревни Журавцы. Теперь она ежедневно получала от своих помощников, местных подпольщиков, разведывательные данные и информировала Центр о размещавшемся в городе немецком гарнизоне, о наличии самолетов на аэродроме, об оборонных укреплениях, которые строились в городе и на реке Березине, о расположении зенитной и дальнобойной артиллерии, складов и боеприпасов, а главное – о движении поездов. Сведения, передаваемые ею, играли огромную роль в подготовке и проведении операции «Багратион», в ходе которой была освобождена Белоруссия.

Ласточке совершенно фантастически везло! Не от отца ли все-таки унаследовала она это везение? Два пеленга, две недавние облавы, во время которых гитлеровцы перетряхивали все окрестные дома сверху донизу, лишь заглядывая во двор тех, где в самом деле находилась рация, преисполнили Лиду удивительной уверенности в своих силах. И для нее немалым ударом стал приказ Центра перебазироваться из Бобруйска в Брест.

Конечно, приказы не обсуждают. Но Лида не подозревала, что отчасти этот приказ вызван заботой о ней. Центр учитывал чрезвычайно напряженную обстановку, которая создалась в Бобруйске, и решил на время вывести Ласточку из-под удара. Однако отъезд в Брест оказался почти невыполнимой задачей.

Расстояние до него от Бобруйска – пятьсот километров. Но комендант строго ограничил выдачу пропусков на выезд из города. А ведь надо не просто ухитриться самой в Брест попасть, но и рацию провезти! То есть в дороге нужно такое прикрытие, которое позволило бы избежать проверок документов и багажа. Но ведь проверки проводились чуть ли не на каждой станции! Честное слово, хоть взваливай рацию на плечи да бреди пешком. Шутка, конечно…

А если не шутить?

Шевчук и его жена всю жизнь жили в Бобруйске, знали массу народа, причем знали хорошо. Перебрали в памяти всех – и вспомнили об Александре Георгиевне Питкевич.

С ней мало кто общался и мало кто здоровался, ее боялись, хотя она была женщина милая, приветливая. Причем этакая «зона молчания» образовалась вокруг нее уже давно – с десяток годков. Именно тогда ее муж был арестован как враг народа и сослан бог весть в какие сибирские дали – якобы за участие в националистической контрреволюционной организации. Шевчук хоть и был коммунистом и верил в дело партии, однако же обо всех этих заговорах предпочитал даже не думать. Столько вокруг них накручено! Начни только думать – либо голову сломаешь, либо с тоски подохнешь. Боролись, мол, за Советскую власть – да на то же и напоролись…

После ареста мужа Александра Питкевич долго не могла устроиться на работу, а между тем она была преподавательницей немецкого, и отличной преподавательницей! Кое-как взяли ее в школу, зато, когда пришли немцы и стали зазывать к себе на работу местное население (сначала добровольно), Александра откликнулась в числе первых. Теперь она работала в комендатуре переводчицей и держалась настолько отдаленно от всех, даже от соседей по дому, что немцы могли не сомневаться: она им предана всецело, ни о каких ее связях с партизанами и речи быть не может. Знакомство с Питкевич могло быть для подпольщиков очень нужным, однако к ней даже соваться боялись: считали, ненавидит она всякое напоминание о советском прошлом, непременно донесет!

Только Шевчук иногда думал: а донесет ли? На подлюгу она не похожа, Александра-то Георгиевна…

Он рассказал о Питкевич Лиде, и у той вмиг загорелись глаза:

– Муж репрессирован? А не знаете, он еще жив? В лагере? Или расстрелян? Умер?

– Да кто ж его знает, – неуверенно сказал Шевчук. – Может статься, что и жив, потому что она жила одиноко, ни с кем не гуливала. Пока его мать не померла, все к ней в Осиповичи езживала, сама ее «мамой» звала. Но слуху такого не было, что овдовела.

– Тогда есть мысль, – выпалила Лида и торопливо распростилась.

Прошла неделя, и на связь с Шевчуком вышел человек от Самсоника. Он передал для Ласточки спрятанную в папиросе бумагу. На бумаге было письмо от Валерия Питкевича. Да, муж Александры Георгиевны и в самом деле оказался жив. Он писал, что ему обещали сократить срок ссылки и отправить на фронт (останешься жив – получишь свободу!), если Сашенька поможет девушке, которая обратится к ней и назовется Лидой Карчевской. Кто знает, война не навек, глядишь, еще и будем мы вместе…

Но даже с этим письмом Шевчук Лиду к Питкевич сразу не пустил: послал к Александре ее знакомого еще по работе в школе – Митрофана Руднева. Этот человек был у Шевчука на крючке: сын его партизанил в отряде Самсоника. Руднев жил меж двух огней: узнают немцы, что сын в партизанском отряде, – отца к стенке поставят. А если он осмелится ослушаться партизанского приказа, то и самому конец, да еще и сына «товарищи» хлопнут. Это уж как пить дать!

Руднев послушно поговорил с Александрой Георгиевной, намекнул, что есть письмо от мужа, что за помощь подпольщикам тому светит послабление, ну а откажется Сашенька помогать – тоже ясно, что ему «светит» в тех далеких северных землях…

Руднев был изумлен, увидев, как преобразилась при этой вести Александра Георгиевна. Да, не зря про нее говорили, будто она безумно любила мужа. И любит по сей день! Да она ради него не только подпольщицу какую-то за племянницу выдаст и поможет переехать в Брест – она себя гранатами обвяжет и под машину с командующим германским фронтом бросится!

О своем психологическом открытии Руднев, впрочем, промолчал – только и сказал Шевчуку, что Александра согласна помогать, но сначала хочет посмотреть на «племянницу».

Все женщины отлично знают, что второго случая произвести первое впечатление не бывает. Поэтому Лида готовилась к этой встрече так тщательно, как если бы шла, к примеру, на встречу с матушкой своего жениха. Правда, жениха у нее не было, так же как и особого выбора нарядов, зато было богатое воображение и отличный вкус. С миру по нитке – голому рубашка. Одевали Ласточку всем подпольным миром. На дворе уже стояла зима, поэтому Лида явилась к «тетушке» одетая, словно на святочный бал: меха, шляпка, новые ботиночки на каблучках. Самой очаровательной деталью ее туалета была маленькая муфточка, в которой Лида грела свои изящные ручки… сжимая рукоять пистолета.

Слава богу, дырявить дорогой мех выстрелом не пришлось. Как ни странно, «родственницы» очень понравились друг другу, и Лида сама не смогла сдержать слез, когда Александра Георгиевна читала письмо мужа. У Ласточки даже сердце заныло от внезапной зависти, хотя чему, казалось бы, тут было завидовать?

Ну как чему? Конечно, любви, которой у нее не было… Не до любви, думала раньше, – война! Оказывается, кое-кому – до любви!

После встречи с Лидой Александра Питкевич пошла к коменданту, личной переводчицей которого она была, и стала умолять его дать ей пропуск в Брест. Дескать, большевики на подходе к городу, прорвут фронт – ее не помилуют. Немцы-то эвакуируются, а ее за что на растерзание оставлять?

Почему-то ни она сама, ни комендант не подумали о том, что, ворвавшись в Бобруйск, большевики точно так же ворвутся и в Брест. Комендант погоревал, что лишается отличной переводчицы, однако пожалел рыдающую, перепуганную женщину, тем паче что дела на фронте были и впрямь плохи, да и партизаны покоя не давали, несмотря на усилия карательных отрядов… Он выписал пропуск и Александре Георгиевне, и ее любимой племяннице. В пропуске значилось также обращение коменданта к немецким воинским частям оказывать переводчице и ее семье содействие в передвижении на запад.

И тут случилась интересная история. Все деньги Лиды находились у ее связной и квартирной хозяйки – Марии Левантович. Сумма немалая – десять тысяч марок. Когда Лида собрала вещи и спросила у Марии деньги, та начала рыдать и сообщила, что деньги исчезли. Видимо, кто-то их украл, она хватилась не сразу, теперь, мол, не сообразит, кто это сделал…

– Что ж ты сразу не сказала? – спросил Шевчук, совершенно потерявшись от ужасной пропажи. Такая огромная сумма – десять тысяч марок… Причем деньги-то подотчетные, из Центра! Растрата! Никто ведь не поверит, что деньги пропали, как пить дать прижмут после победы к ногтю и Марийку-растяпу, и его, руководителя группы.

Впрочем, до победы еще предстояло дожить. А деньги Ласточке нужны были сейчас.

Пошарив по сусекам, Шевчуки дали Лиде полторы тысячи – все, что было, да еще жена Ивана Яковлевича вынула последнюю «захованку» – две золотые монеты по пять рублей, подарок матери на свадьбу:

– На всякий случай, Ласточка!

Две с половиной тысячи марок дал Руднев. Мария Левантович не выложила ни гроша – только всхлипывала и очень осторожно рвала свои густые, черные волосы. Она даже в слезах, даже в отчаянии оставалась красавицей.

Лида смотрела на нее с отвращением.

«Ишь-ка, не зря, выходит, Ласточка Марийку терпеть не могла, – удивился Шевчук. – А я думал – бабство. Вот тебе и бабство. Лида как чувствовала беду!»

Она и впрямь как чувствовала беду… только не эту. Эта была не беда, а так… мелкая неприятность.

Наконец к отъезду все было готово. Наутро Шевчук запряг лошадь, поехал к Евгению и Георгию Проволовичам, погрузил на телегу чемоданы, в которых находились рация и питание, потом забрал багаж Александры Питкевич и заехал за вещами Лиды к Марии Левантович.

Лида и Александра Георгиевна пошли на станцию пешком, а по пути Питкевич завернула в комендатуру, проститься со своим бывшим боссом. Ох и натерпелась страхов Лида, ожидая ее на перекрестке… Однако «тетушка» явилась очень веселая и рассказала, что комендант прямо при ней позвонил начальнику станции и приказал встретить «фрау Питкевич» с семьей и посадить в первый же воинский эшелон, который проследует на запад.

Стоило «фрау Питкевич» с Лидой появиться на станции, как к ним навстречу вышли два солдата, почтительнейшим образом сгрузили с телеги вещи (в том числе и чемоданы с питанием и рацией) и отнесли в вагон.

И они уехали…

Теперь с передачей разведданных группы Шевчука дела обстояли похуже. Связная Елизавета Сташевская курсировала между отрядом Самсоника и Бобруйском, оставались в Осиповичах и две радистки с радиостанциями, однако в начале апреля 1944 года фашистам удалось запеленговать их передатчики и арестовать. А главное…

Но не будем забегать вперед – пока на дворе еще декабрь 1943-го. И Ласточка только что «прилетела» в Брест.

А между тем ее фантастическое везение начало ей изменять. Но это проявлялось не сразу. А пока…

В пути «племянница» с «тетушкой» познакомились с милой, очень грустной женщиной по имени Мария Каленик. Она возвращалась в Брест из Минска, куда ездила навестить больных родителей. Мария была вдовой: ее мужа, начальника брестского отдела НКВД, гитлеровцы расстреляли в первые же дни войны. Марию пощадили: у нее случились преждевременные роды, она была едва жива, и, может быть, немцы решили, что вдова энкавэдэшника и так умрет. Но она выжила. Дом их был разбомблен, и Мария с дочкой поселилась у своих родственников Григоруков на улице Едности (то есть Единства). Это был тихий район, и Мария пригласила новых подруг (разумеется, сначала она и знать не знала, кто они такие, просто почувствовала к ним неясное расположение) поселиться поблизости от нее, на улице Граевской.

Познакомившись с Григоруками, Лида сразу поняла, что нашла себе в Бресте надежных друзей и помощников. Они были насквозь советскими, да и не только в этом дело: немцев, захватчиков, ненавидели люто и только и искали, куда бы приложить свои силы. Им уже случалось оказывать кое-какие услуги местным подпольщикам, поэтому они охотно позволили Лиде разместить на своем чердаке рацию и сделали свой дом радиоквартирой Ласточки.

Наконец-то настал день выхода на связь с Центром. Лида отстучала свои позывные:

– Я здесь, я Ласточка! Я прилетела в Брест!

Но вместо ответа в наушниках раздалось только легкое потрескивание. Батареи отсырели!

Это было то, чего она боялась больше всего на свете. Нет связи с Центром – значит, нет явок в Бресте: ведь ей должны были из Москвы указать, с кем здесь работать. Одна, получается, она совершенно одна!

Выход оставался единственный: искать связи с местными партизанами. И вот тут-то Лида поняла, как ей повезло, что она подружилась с Григоруками. Спиридон Сергеевич знал нескольких «маяков» – партизанских связных из деревни Сахновичи. Лида написала письмо, которое следовало передать командиру отряда. И стала ждать.

Однако ожидание связи затянулось.

Лида делала в это время все, что могла. Во-первых, она очень удачно устроилась на работу: уборщицей в квартиру шефа железнодорожной столовой герра Мозера. Заодно убиралась и в столовой. И получила пропуск для бесплатного проезда по всем направлениям Бресткого узла. Это был просто подарок судьбы, тем паче что Мозер не нагружал свою маленькую горничную работой. Долговязый ариец с ледяными голубыми глазами и странно смуглым, словно бы навечно загорелым лицом насмешливо звал ее kleiner Vogel, маленькая птичка, и поначалу Лиду, одним из позывных которой было именно «Птица», бросало от этого Vogel то в жар, то в холод. Но потом она привыкла и знай лукаво улыбалась своему шефу: «Маленькая-то я маленькая, да ты даже и вообразить не можешь, какая удаленькая!»

Кроме того, Лида организовала небольшую, но действенную агентурную группу, которую обучила быстро и точно различать рода вражеских войск по форме и петлицам, определять виды замаскированного вооружения, наносить условными знаками на бумагу расположение частей и так далее. Нина, дочь Григорука, которая работала переводчицей на станции Брест-Центральный, собирала сведения о движении поездов южного направления. Ее подруга Александра Шиш, переводчица пересыльного пункта, давала информацию о немецком гарнизоне. Переписчик вагонов Николай Кирилюк собирал сведения о движении поездов в восточном и западном направлениях. Анна Клопова, мать двух маленьких детей, сообщала о передвижении гитлеровских войск по Московскому шоссе.

И все эти бесценные, так нужные в Москве сведения оставались без применения, потому что рация по-прежнему не работала!

А между тем Михаил Чернов, командир диверсионной группы, письмо Ласточки получил… Однако оно показалось ему подозрительным. От конверта почти ничего не осталось, а содержание было слишком откровенным. Не провокация ли?

Чернов передал через связного Лиде вызов на личную встречу. И вот в январскую метель она поехала на хутор близ деревни Новосады.

Чернов потом вспоминал об этой встрече так:

«Зашли в дом. В углу на кровати, свернувшись в клубочек, лежала девушка. Услышав шум, она быстро вскочила, а потом, пятясь, стала медленно опускаться на постель. Ее напугала наша сборформа, к тому же на моем ординарце был зеленый немецкий китель. Мы долго беседовали с ней, вернее, допрашивали ее. Дело в том, что как раз перед этим к нам в расположение пробрались две молоденькие диверсантки. В косе одной из них были обнаружены ампулы с ядом… Поэтому ухо приходилось держать востро. Но Лида говорила о себе так искренне, так убедительно, что ледок недоверия постепенно стал таять. Нас, мужчин, больше всего покорила ее храбрость, неуемная энергия, заключенная в этом маленьком человеке, рискнувшем в пургу, в мороз преодолеть многие километры, преодолеть по настойчивому велению своей собственной совести. Ведь других командиров у нее не было…»

Три дня провела Ласточка в партизанском лагере. Подготовленный ею пакет Михаил Чернов с нарочным отправил в штаб Брестского соединения, находившийся в Споровских болотах. Лиде надо было возвращаться в Брест: ведь она отпросилась у Мозера только на двое суток.

Вернулась в город радостная, сияющая – надежда воскресла! Мозер косо глянул, когда Лида вбежала в его кабинет с метелочкой для пыли.

– Фрейлейн, как я вижу, вполне счастлива? – спросил он со странной интонацией. – Что, встреча с женихом прошла удачно?

– С каким женихом? – брякнула Лида, мысли которой были далеко. И чуть не выронила метелочку, только сейчас вспомнив, под каким предлогом отпрашивалась у Мозера: дескать, заболел жених в Новосадах, надо проведать.

– Надо думать, с вашим, – сухо промолвил Мозер. – У меня жениха нет, как вы можете догадаться.

«Дура же я, – сердито подумала Лида. – Надо же было такую глупость выдумать, как этот жених. А вдруг он захочет проверить? В Новосадах парней – раз, два, и обчелся…»

– Я его не видела, – отмахнулась она метелочкой. – Я приехала, а он…

– Умер? – саркастически вскинул брови Мозер, и Лида насторожилась. Ясно было, что шеф не верит ни одному ее слову…

– Нет, он не умер, – осторожно проговорила она, исподтишка разглядывая своего всегда добродушного и покладистого шефа и пытаясь понять, что означает странное выражение его смуглого лица. – Но… он обманул меня, когда писал, что заболел. На самом деле он женился на другой. На моей подруге.

Мозер вытаращил глаза, а потом вдруг улыбнулся, но уже не издевательски, а открыто, радостно:

– Правда? – Он едва сдерживал смех. – И вы об этом так легко говорите? Вы не ревнуете? Вам не жаль с ним расстаться?

– Ну, немножко жаль, – сказала Лида, мучительно гадая, что это его так разбирает, Мозера-то. – Но я увидела, что мы чужие друг другу, что любви между нами нет, а ведь главное – если это любовь… все остальное неважно.

– Вы в самом деле так думаете? – быстро спросил Мозер, и улыбка сошла с его лица. – Любовь может примирить даже… врагов? Вы в это верите?

Лида пожала плечами, окончательно перестав хоть что-то понимать.

– Ну, говорите! – потребовал Мозер, глядя на нее все с тем же непостижимым выражением. – Говорите скорей, mein kleiner Vogel, meine kleine Blume! [5]

Метелочка все-таки вырвалась из рук Лиды и упала на пол. Мгновение она смотрела в ставшие неожиданно яркими глаза своего шефа, потом резко повернулась – и бросилась вон из кабинета. Больше всего на свете ей хотелось убежать домой, но… если Мозер рассердится за то, что столовая и его квартира остались немыты, он, конечно, выгонит ее с работы, а этого Лида никак не могла себе позволить.

«Возьми себя в руки, – сурово сказала она. – Тебе почудилось. Мало ли мужиков к тебе приставало в жизни – ты всех умела на место ставить. Мозер… он просто такой же, как все. Пусть не думает, что я залезу к нему в постель за паек, за увеличение жалованья. Фашист проклятый! Хороших немцев не бывает!»

Последние слова пришлось повторить трижды, прежде чем изгладились из памяти его счастливая улыбка и сияющие глаза. Враг – он и есть враг. Что это еще за глупости про какую-то любовь! «Любить можно только своего, – сердито провозгласила Лида. – Вон Михаил Чернов – почему его не любить, коли так уж охота? Тоже высокий, красивый. И у него тоже голубые глаза. А может, и черные, я что-то не разглядела».

И она изо всех сил стала вспоминать глаза Михаила, но так и не вспомнила, какого они цвета…

Закончив мыть полы в столовой, Лида почти убедила себя, что все это, насчет шефа, ей померещилось. Правда, наутро страшновато было идти на работу, но сегодня герр Мозер был такой, как обычно: холодновато-насмешливый, сдержанный и страшно занятой.

Лида с облегчением перевела дух. А спустя несколько дней ей стало уже не до шефа: наконец-то прислали питание для рации! И Лидины позывные вновь зазвучали в эфире:

«Приступаю к работе. Жду указаний. Ласточка».

В это время операция «Багратион» развернулась вовсю, советское военное командование нуждалось в точных и широких разведданных о силах противника, их перемещении, расположении частей и техники. Из Бреста в Центр ежедневно отправлялись радиограммы:

«…В направлении Минска проследовали два эшелона пехоты и двадцать платформ с танками типа «Тигр».

…Через Брест на Бобруйск по шоссе прошла колонна из 18 автомашин, бронетранспортеров.

…По маршруту Брест – Ковель отправился эшелон саперов с понтонными лодками.

…Проследовал эшелон цистерн с горючим, станция назначения Осиповичи…»

Она получала и задания: уточнить данные, маршруты… А однажды приняла радиограмму о том, что за заслуги перед Родиной награждена орденом Отечественной войны второй степени. Ее группа также была отмечена наградами.

Наутро Ласточка летала по столовой как на крыльях. Улыбка не сходила с ее лица. Ей хотелось хохотать во весь голос. «Вы не знаете! Вы ничего не знаете!» – злорадно думала она, глядя на осточертевшие физиономии офицеров, которые собирались к обеду и ужину.

– У вас хорошее настроение, фрейлейн? – с улыбкой спросил герр Мозер, впервые за последние дни нарушив молчание.

– Да! Отличное! – не смогла сдержать она ответной улыбки, но тут же заставила себя думать про Михаила Чернова.

– Интересно, с чем это связано? – задумчиво спросил шеф, и его яркие глаза сощурились. – С успехами на фронте советских войск или с успехами на вашем личном фронте?

Лида остолбенела. Что он пристает, этот фашист? Интендантская служба, а ведет себя, будто гестаповец. Выпытывает, высматривает… Опасный человек!

– На личном, – выпалила она. – Конечно, на личном.

Мозер опустил глаза и прошел мимо.

Да ну его, непонятного! И Ласточка полетела по своим делам.

А между тем летать ей оставалось недолго…

В апреле сорок четвертого в Бобруйске случилась настоящая трагедия. Михаил Самсоник привлек к работе связным бургомистра деревни Ясень Хаустовича. Однако бургомистр был на подозрении у фашистов, и когда он поехал в город, за ним следили. Хаустович зашел к матери одного из партизан, Барковской, а та привела его к Марии Левантович – за новыми разведданными, собранными Шевчуком и его группой.

Спустя несколько дней Хаустович и Барковская с Левантович были арестованы. Против них не было никаких улик, это была операция устрашения, наудачу… Ну что ж, удача оказалась на стороне фашистов. Мария Левантович не выдержала первого же допроса. Ей пообещали сохранить жизнь за признание, и она выдала членов Бобруйской разведгруппы, а заодно – Лиду Базанову и Александру Питкевич. Все, что знал о партизанах и их связных в Бобруйске и Бресте, рассказал и Хаустович.

После пыток, избиений, допросов (уже в июне 1944 года) Шевчук, его жена, Проволовичи и Мария Левантович в числе других узников были выведены из тюрьмы и отправлены к селу Марьина Горка. Здесь всех разделили на две группы: одна называлась «Лагерь», другая – «Германия». В эту группу попала Мария Левантович. С группы «Германия» сняли конвой и велели идти на запад. Женя Проволович как-то умудрилась перебежать из группы «Лагерь» в «Германию», только благодаря этому и осталась жива.

Группу «Лагерь» еще раз разделили. Женщин погрузили в грузовик и увезли на ближний хутор. Оставшиеся мужчины видели, стоя на холме, как их загнали в какой-то дом. Доносились звуки выстрелов, потом… потом здание запылало.

Мужчин посадили в вернувшуюся автомашину и отвезли к какому-то сараю. Когда их начали загонять прикладами внутрь, несколько человек бросились бежать. Ударился в бегство и Шевчук. По нему стреляли, но он скатился в овраг, бежал по воде, чтобы сбить собак со следа, оторвался от погони и ушел! Переночевав в ржаном поле, дошел до партизан, вместе с их отрядом соединился с частями Советской Армии. В Военной прокуратуре немедленно написал все, что знал, о провале Бобруйской разведгруппы, об арестованных в Бресте товарищах. Но в это время почти никого из них уже не было в живых.

Спиридон и Надежда Григоруки, их дочь Нина, Мария Каленик и ее дочь Лиля, Николай Кирилюк, Иван Филиппук были убиты. Александра Питкевич бежала – выскочила в окно буквально в последнюю минуту, когда фашисты уже ломились в квартиру. Отсиделась у знакомых на окраине города и спаслась.

А Лида Базанова… Ласточка… Двадцать лет ее родственники ничего о ней не знали. Ходили слухи, что перебежала к немцам и ушла с ними. А может, и погибла. Точно никто не мог сказать. Да и говорить-то боялись… Потом – потом!!! – пришла весть о том, что Ласточка погибла вместе со своей группой. Вроде бы даже кто-то видел, как ее вели на расстрел. А может, это была и не она, а другая девушка, такая же маленькая да пригожая. Много народу тогда было убито, гребли по брестскому подполью частым гребнем. А дела расстрелянных сгорели вместе с комендатурой, вот и не было толком известно о судьбе Лиды Базановой.

Итак, она геройски погибла.

Это официальная версия.

Но…

Лида вовсе не была простушкой. Среди радиограмм, отправленных Ласточкой в Центр, была одна, касающаяся герра Мозера: ищет контакта, может быть полезен при дальнейшей разработке. Ей разрешили рискнуть и передали особое задание: в контакт войти, попытаться уйти с немцами за Буг, при возможности – в Германию. Быть готовой к дальнейшей работе.

Однако установить этот самый пресловутый контакт Лида не успела: ее арестовали. Однако спустя несколько дней следователь вдруг вызвал ее на допрос. В кабинете сидел Мозер.

Лида решила, что его вызвали для очной ставки. Но она ошиблась.

– Фрейлейн, – сказал следователь. – Не знаю, имеете ли вы понятие о чести, но я прошу от вас честного слова: вы будете молчать о том, что скажет вам этот человек. Он рискует жизнью, я тоже. Но я обязан ему именно что спасением своей жизни, а поэтому… – Он выругался. – У вас десять минут. Вы даете слово молчать? Или немедленно вернетесь в свою камеру.

– Даю честное слово, что буду молчать об этой встрече, – проговорила Лида, осторожно шевеля разбитыми губами. Между прочим, этот же следователь ее и бил.

Он посмотрел на ее губы, поморщился и вышел.

Мозер тяжело вздохнул и поднялся со стула…

Это был самый странный разговор на свете. Лида ожидала, что Мозер будет вербовать ее, уговаривать выдать товарищей, показать дорогу в партизанский отряд Чернова. Однако… ни слова ни о чем подобном не было сказано. Шла речь только о… о любви.

О любви к ней!

Он просил, умолял, заклинал Лиду уйти с ним, уехать в Германию. Клялся, что у него есть возможность вывезти ее из Бреста под чужим именем, незаметно. Обещал отвезти к своим родителям, обещал даже уехать с ней в Швейцарию, куда угодно, если ей не захочется жить в Германии. Его друг подделает все документы. Лидию никто не заподозрит, ее семьи не коснутся никакие репрессии – о да, Мозер знает, что такое быть в России родственником врага народа! Но mein kleiner Vogel может ни о чем не беспокоиться. Все будут думать, что она погибла…

У Лиды мучительно болела голова. Она смотрела на Мозера широко открытыми глазами, и ей чудилось, что она видит фильм… один из тех неправдоподобных, невероятных фильмов, которые они с Аней Ильиной так любили смотреть в Калинине!

Лицо Мозера расплывалось у нее перед глазами, голос то приближался, то отдалялся.

Что он говорит?! На миг вспыхнула жалость к нему: он просто сошел с ума, он погубит свою жизнь… этот враг… этот, наверное, такой хороший человек!

Но она не может, не может согласиться… Уехать с ним – значит предать своих.

И вдруг до Лиды дошло: так ведь он предлагает именно то, что приказано ей сделать из Центра! Она думала, что этого приказа не выполнит, а получается…

* * *

На памятнике над могилой расстрелянных подпольщиков значится много имен. Однако очевидцы рассказывали, что тел там лежит гораздо меньше. Имя Лидии Базановой там тоже значится.

Это факт.

Такой же факт, что воинский эшелон, на котором эвакуировались в Германию высшие чины брестского военного командования, был вчистую разгромлен советской авиацией в пятидесяти километрах от Бреста. Погибли почти все, там была такая кровавая каша, что трупов не опознать. Да и некому было их опознавать. Кое-кто спасся, конечно, потом уехал в Германию, а уж там-то…

Кто спасся – неизвестно.

Так или иначе, Ласточка улетела. Вот только куда?

Примечания

1

Девушка (нем.).

2

Главная улица Берлина.

3

Шлюха (нем.).

4

Скорей проходи, грязнуля! (нем.)

5

Моя маленькая птичка, мой маленький цветок! (нем.)

Content

Елена Арсеньева
Ласточка улетела
Лидия Базанова

Примечания