Елена Арсеньева

Лукавая жизнь

(Надежда Плевицкая)

Зал замер. Зрители стояли – все как один стояли! – и, кажется, даже не дыша, внимали летевшему со сцены голосу певицы:

Занесло тебя снегом, Россия,

Запуржило седою пургой,

И холодные ветры степные

Панихиды поют над тобой.

А впрочем, нет, про этот голос нельзя было сказать, что он – летит. Он наползал душным маревом дальних пожаров – то горели отчие дома, подожженные обезумевшей толпой, он заволакивал пространство сизой газовой завесой – так заволакивал смертоносный иприт поле боя, которое вмиг становилось полем смерти, он тяжело и медленно кружил, словно и впрямь снег над забытым погостом, на который никто и никогда не придет навестить родные могилки, потому что все живые бежали из родимой стороны, не оглядываясь, ибо оглянуться – означало лечь белой костью в придорожной канаве в то время, как мимо пролетит, клацая зубами и разевая окровавленную пасть, безумный красный зверь по имени Революция…

Занесло тебя снегом, Россия! Воистину так. Да осталось ли от тебя хоть что-нибудь, кроме сугробов белых – безбрежных, словно мировой океан скорби? А мы, чайки с перебитыми крыльями, занесены ветром на чужбину, притулились на голых, неприютных скалах, ютимся там, нахохлившись, да жалобно кличем над седой, туманной, непроницаемой для взора равниной:

Занесло тебя снегом, Россия…

Зал рыдал и рукоплескал. Овации порою прерывались, потому что людям нужно же было утереть глаза, и высокая женщина, стоявшая на сцене, тоже плакала, не стыдясь того, что слезы прочерчивают две темные, мрачные дорожки на тщательно загримированном лице и падают на затянутую черным шелком высокую грудь. Но такая – заплаканная, задыхающаяся, растерянная – она казалась слушателям еще роднее, еще ближе, еще дороже… Хотя, казалось бы, нельзя быть ближе с публикой, чем была с нею певица Надежда Плевицкая во всю свою артистическую карьеру, а тем паче – на концерте в зале имени Бетховена в Берлине. В зале, переполненном русскими эмигрантами.

В то время у российской эмиграции было две столицы – Париж и Берлин. Париж стал средоточием политической, культурной и светской жизни, проходящей под знаком мечты о восстановлении монархии, сверкающим утесом, к которому прибились наделенные интеллектом, талантами и кое-какими средствами бесприютные обломки «бывшей России». В Берлине все было как бы рангом пониже, потише, менее шикарно, более по-домашнему, даже уютно. А поселились там те, кто в феврале семнадцатого нацепил красный бант на сюртук чиновника, шинель офицера или студента, шубку томной барыньки или жакетик курсистки и хаживал к Пивато либо езживал на «Виллу Родэ»[1] – выпить шампанского за будущую народную революцию. Теперь они, посеявшие ветер, пожинали бурю и готовы были заложить душу всем насельникам ада, только бы вернуть прошедшее обратно. Увы, такого всемогущего Мефистофеля ни в каких кругах инферно пока не находилось, а потому и тем и другим – и монархистам, и демократам – не оставалось ничего другого, как рыдать на концертах, где звучала русская музыка, пелись русские песни, и упиваться этим трагическим мазохизмом: тоской по Родине.

После концерта Надежда Васильевна вышла не с парадного и даже не с артистического подъезда, а с пожарного хода, и то лишь после того, как муж ее сказал, что все зрители разошлись. Им сообщили, что великая певица давно уехала в отель, ждать нет никакого смысла. Поступали так потому, что Надежда Васильевна с некоторых пор панически боялась восторженной толпы. Накануне войны четырнадцатого года она давала концерт на Сокольничем кругу, потом замешкалась в уборной, а как только показалась в дверях, к ней ринулись какие-то восторженные девицы и вырвали из рук букет, врученный на концерте. Тотчас нахлынула толпа – и Плевицкую закружило, словно в водовороте. К ней тянулись чьи-то руки, дергали за манто, приветственный рев оглушал, на нее бессмысленно таращились восхищенные глаза, словно людям явилось чудовище невиданное. Кто-то истерически взвизгивал:

– Господи! Да ведь тут вторая Ходынка! Успокойтесь!

Надежда Васильевна едва не лишилась сознания, услышав это. У всех на памяти была страшная трагедия, случившаяся во время коронации Николая II на Ходынском поле. Сколько народу было раздавлено опьяненной восторгом толпой – счету нет! Вот и сейчас – не остановишь людей. Конец приходит…

Кто-то подхватил Плевицкую под руку и с силой запихнул в автомобиль. Знакомый запах бензина и дорогой кожи навеял спокойствие, помог прийти в себя. Те же люди, которые защитили ее от толпы, выдернули из гущи народа и ее горничную, Машу. В самом нелепом виде, оправляя на голове жалкий блин – бывшую шляпку и прижимая к себе блин другой – все, что осталось от шляпной картонки певицы, красная и потная, Маша слабо бормотала, задыхаясь:

– Дураки! Сумасшедшие!

В таком же виде кое-как пробились к автомобилю и сопровождавшие Надежду Васильевну журналисты. Авто с трудом тронулось. Восторга на лицах окружающих не убавилось, и Плевицкая волей-неволей начала раскланиваться и слабо помахивать рукой: она не могла обидеть свою публику, хотя эта публика перепугала ее до полусмерти.

Горничная таращилась по сторонам и бормотала:

– Ужасти, какой мы имеем успех! Ужасти!

О да! Но после такого «успеха» Надежда Васильевна старалась уходить с концертов как можно незаметней, испытывая при виде толпы смертный страх. И этот страх оказался пророческим: ведь именно толпа народная смела с лица земли ту Россию, в которой жила и которую любила Надежда Васильевна!

Слава богу, сейчас на улице ни души. Два шага до автомобиля. И вдруг…

– Сестрица! Милая!

Мужской голос. Надежда Васильевна ошеломленно уставилась на торопливо приближающегося человека. Мелькнула безумная мысль, что из Совдепии вырвался брат Николай – ну кто еще может называть ее сестрицей?! Нет, лицо незнакомое. Она растерянно приостановилась.

Муж выступил вперед, загораживая ее:

– Кто вы? Что вам угодно?

Незнакомец на него даже не глянул: прижимал к груди шляпу, а умиленные глаза его были устремлены на Плевицкую:

– Сестрица! Соловушка! Неужто не помните меня? Ковно, лазарет, офицерская палата… Я не мог спать. Вы пели…

– Господи, – тихо охнула Надежда Васильевна.

То время было связано с такой болью, что постепенно она загнала воспоминания в самые глубины памяти. И все-таки они ожили мгновенно: 73-я второочередная пехотная дивизия, при которой состояла Надежда Плевицкая, пришла в Ковно, и она поступила сиделкой в Николаевскую общину. Ей досталась солдатская палата на восемь коек. Дежурство с восьми утра до восьми вечера. Медицинских знаний не было никаких, зато милосердия хватало, это и делало новую сиделку незаменимой. И еще она пела те самые песни, от которых слезы появлялись даже на глазах царя. Но для императора Николая эти песни были диковинной игрушкой, а солдаты слышали их с детства и теперь удивлялись:

– Ну откуда ты, сестрица, наши песни знаешь? Неужто сама деревенская?

Стоило кивнуть, как со всех сторон сыпались наивные, зато искренние предложения руки, сердца и верной любви: у меня-де богатый дом, двенадцать десятин земли, а у меня еще и пасека, а у меня сад и новая изба… И только те, кто успел проведать, почему, из-за кого звонкоголосая сестричка в сером ситцевом платье и белой косынке оказалась здесь, в Ковно, те помалкивали или усмехались над ретивыми женихами. На втором этаже размещалось офицерское отделение, и там-то очень хорошо знали, кто такая Надежда Плевицкая: многие даже бывали на ее концертах еще до войны, а иным это не удалось, зато теперь выпало счастье (совершенно по пословице: не было бы счастья, да несчастье – война – помогло!) услышать «курского соловья», как называл знаменитую певицу еще более знаменитый Федор Иванович Шаляпин.

Она часто давала концерты в госпитале, но иногда песни требовались как лекарство. В тот день к ней вниз, в солдатскую палату, пришла сестра из офицерского отделения и попросила помочь успокоить тяжелораненого, которому даже морфий не помогает. Надежда села у его постели и принялась тихонько мурлыкать колыбельные: те самые, которые когда-то пела своему последышу мамочка, Акулина Фроловна Винникова, крестьянка из деревни Винниково Курской губернии:

Баю-баю, дитятко!

Поспи, дитятко, поспи,

У Бога счастья попроси.

Бог счастья дает,

Тебе в люлечку кладет.

Наконец раненый заснул, а сестра еще долго сидела у его постели, пока не разжались пальцы, сжимавшие ее руку. Но потом она еще часто пела, утишая боли этому офицеру, раненному в позвоночник и считавшемуся безнадежным.

И вот сейчас он стоит перед ней! Возле артистического подъезда зала имени Бетховена в Берлине!

– Это вы! Что вы? Как вы? Давно оттуда?

Оттуда, то есть из России, он был давно, уже три года как. Бежать удалось не одному, а с семьей. Да-да, он не только выздоровел, но и успел жениться, дети родились. Здесь, на чужой земле, устроился неплохо, есть на что жить, учить детей…

– Вот видите, сестрица, по вашему совету у Бога счастья попросил. А вы? У вас как? Слушал, как поете, – слезами обливался. Все хорошо? Как Василий Алексеевич? Где он?

И огляделся, словно не замечая невысокого мужчины, стоящего рядом со статной «сестрицей».

– Василий Алексеевич погиб еще в пятнадцатом. Там же, близ Ковно, – сдержанно ответила Надежда Васильевна. – Вот супруг мой, генерал Скоблин, Николай Владимирович. Мы живем в Париже, в Озуар-ля-Феррьер[2]. Если окажетесь во Франции – милости прошу в гости.

И она села в автомобиль, а человек, возникший из ее далекого прошлого, сконфуженно замер на тротуаре, все также прижимая к груди шляпу.

Надежда Васильевна искоса поглядывала на профиль насупленного, молчаливого мужа. Николай чрезмерно близко к сердцу принимает все напоминания о былом. Будь его воля, он заставил бы жену сменить фамилию, чтобы стереть даже воспоминание о ее первом муже, однако вот беда: именно под этой фамилией она стала всероссийской, а теперь и мировой знаменитостью. Надежду Плевицкую знают все – Надежду Скоблину не будет знать никто. А ведь ее популярность дает им очень неплохие средства к существованию. Не только она, конечно, дает эти самые средства, но… Словом, о перемене фамилии речи нет, а все же Скоблин ревнует к былому. Об Эдмунде Плевицком она и думать забыла, однако воспоминания о Василии все еще бьют Надежду в самое сердце, ибо кирасирский поручик Шангин был великой любовью ее жизни.

Они познакомились в 1913 году, во дворце великой княгини Ольги Александровны, на Сергиевской. У сестры императора собрались ее племянницы и блестящая гвардейская молодежь, кирасиры, конногвардейцы. Двадцатидевятилетняя певица Надежда Плевицкая находилась в зените славы – любимица государя, любимица высшего света… Сама-то она знала, что император искренне восторгается ее пением и песнями, понимает их всей душой, за это понимание и обожала его ответно сверх всякой меры, почти обожествляла, ну а свет увлечен ею как модной игрушкой, неким предметом роскоши. До сих пор и смешило, и коробило одно воспоминание: в Ялте (Надежду в то время еще мало знали в высшем обществе), на концерте в доме барона Фредерикса, министра двора, изысканные петербургские дамы, понаехавшие на модный курорт (Крым в то время был необычайно популярен, а Кавказ считался гиблым местом), не столько слушали, сколько рассматривали в лорнетки диковинный костюм Надежды а-ля рюсс и ее саму, словно вещь. Потом, после выступления, одна из дам, с очень русской фамилией и очень плохим русским языком, принялась расспрашивать:

– Что такое «куделька»? Что такое «батога»?

Надежда объяснила. Дама вскинула лорнетку, обозрела певицу с головы до ног, проронила:

– Charmant! Вы очень милы!

И отплыла прочь.

Надежда, несколько даже испуганная, ибо привыкла к простым манерам московской знати, а не к высокомерным выходкам петербуржцев, спросила у стоящего рядом с ней генерала:

– Разве эта дама не русская?

– Она русская, – ответил генерал, почтительно щелкнув каблуками, словно разговаривал с венценосной особой. – Да, русская, но она дура!

После его объяснения Надежда стала более снисходительно относиться к тому, что в высшем свете ее воспринимают как модную забаву и дивятся расположению государя к высокой голосистой «пейзанке». Главное – что Он ценил ее, публика обожала, а в газетах появлялись самые трогательные отклики. Вот что писал, например, «Граммофон»:

«Сейчас в большую моду входит Н. Плевицкая, гастролировавшая в «Буфф» и получившая имя певицы народной удали и народного горя. В «Буфф» среди сверкания люстр пела гостям русские и цыганские песни… Какой прекрасный, гибкий, какой выразительный голос! Ее слушали, восторгались… И вдруг запела как-то старую-старую, забытую народную песню про похороны крестьянки. Все стихли, обернулись. В чем дело? Какая дерзость! Люди пришли для забавы, смеха, а слышат: «Тихо тащится лошадка, по пути бредет, гроб, рогожею покрытый, на санях везет…» Все застыли. Что-то жуткое рождалось в ее исполнении. Сжимало сердце. Наивно и жутко. Наивно, как жизнь. И жутко, как смерть…»

Надежда была в восторге от этой странной статьи. Казалось, никто так хорошо не понял ее песен, как автор «Граммофона»! Но сейчас, на концерте у великой княжны Ольги Александровны, главным для нее было, чтобы ее песни верно понял, понял и полюбил вон тот поручик кирасирского ее величества полка, который стоял у дальнего ряда кресел, исподтишка поглядывая на знаменитую певицу, а потом вдруг отчего-то заволновался, покраснел и потянул воротник мундира, словно тот душил его.

Странно: любимое концертное платье у Надежды было с декольте, не бог весть каким глубоким, а все же с открытой шеей, и ожерелья она нынче не надела. Отчего же возникло внезапное ощущение, что воздуху не хватает, а сердце останавливается при взгляде в эти незнакомые светлые глаза?

Они сперва стали любовниками, а потом начали понемногу узнавать друг друга. В эту пору полной неопределенности и любовного угара Надежда не то со смехом, не то с ужасом вспоминала давнее наставление матушки, полученное еще тогда, когда Надежда Плевицкая звалась еще Дежкой Винниковой, жила в родимой деревне и пела только в церковном хоре да на крестьянских свадьбах:

– Ты молода еще, Дежка, несмышлена. Пуще всего на свете бойся ребят. Они изверги лукавые, и обмануть девушку, обвести – это у них, разбойников, за милую душу. А как посмеется над девушкой, так и бросит, а она тут и гибнет. Бойся, не попадайся им в лапы, а то и глазки твои потускнеют, и голосок пропадет!

Вот этого – что глазки потускнеют и голосок пропадет – Дежка боялась хуже смерти, а потому блюла себя так, что приводила в отчаяние своего первого мужа, Эдмунда Плевицкого, артиста Варшавского балетного театра. То есть тогда еще не мужа, а просто кавалера. И Дежка думала, что кабы красавец Эдмунд мог заполучить Надю Винникову запросто, как других молоденьких артисток, то, очень может статься, никогда и не сделал бы ей предложения. Ведь, несмотря на свою исключительную красоту, балетную утонченность и польскую изысканность, он был, по сути своей, из тех же самых «ребят», которым лишь бы «обмануть девушку, обвести», а там хоть трава не расти. Но она была така-ая недотрога!

И до такой же степени она его возбуждала! Иногда Эдмунду даже стыдно становилось на сцене, когда он поглядывал на роскошную Надину фигуру где-то в последнем ряду щупленьких, малокровных балеринок из кордебалета (в ту давнюю пору она, если не удавалось достать ангажемента певицы, изображала из себя танцовщицу, что с ее крестьянской статью и не слишком-то большой поворотливостью удавалось нелегко!) и ощущал прилив сильнейшего плотского желания. А костюмы у балетных танцовщиков – они ведь всем известно, какие, ничего в них не скроешь. И вот, вообразите, принц неземной красоты делает на сцене изящный реверанс перед столь же неземной, девственной Авророй или Одеттой, а в это время у него, у принца… О, пардон! А виновата была Надежда!

И даже потом, уже получив от Эдмунда предложение руки и сердца, она все никак не шла под венец (а в постель и подавно!), пока от матушки не пришло из деревни письмом благословение. Театр был тогда на гастролях, и, узнав о благословении, заморенный затянувшимся воздержанием Эдмунд улыбнулся не без ехидства:

– Ну вот и радость нам! Через неделю в Киев возвращаемся. Вы здесь венчаться желаете, или до Киева ждать будем?

Но больше Надежда его томить не стала:

– Да уж довольно мы ждали!

Эдмунд, наверное, был озадачен сдержанностью невесты, потому что отлично знал, какая репутация у кафешантанных артисток (а Надежда пришла в труппу из хора, которому приходилось часто выступать в кафешантанах). То и дело после концертов девицы получали приглашения спеть в отдельном кабинете для богатого посетителя. Многие так и хватались за «счастье». Многие – но не Надежда. То есть однажды она по дурости согласилась спеть… Но ей, дурехе наивной, и в голову не могло взбрести, что старик с бородой до пояса, называвший ее дочкой, захочет от нее не только пения. То есть даже вовсе не пения! Не дав ей и звука издать, он полез к ней и успел разорвать лиф платья, прежде чем Дежка очухалась и поняла, что вообще происходит. Но, узрев свою голую грудь, она подняла такой крик, что старик счел за благо отпустить малохольную певунью. С тех пор она стала настолько строгой, что не только улыбнуться боялась незнакомым мужчинам, но и цветов не брала после выступлений, хоть цветы эти, наверное, от сердца подносились, а не с какими-то пошлыми намерениями.

И точно такой же строгой она оставалась в замужестве. Эдмунд мог быть совершенно спокоен: Надя ему не изменит. И даже спустя несколько лет, когда она взлетела на пик славы и зачастила по стране с гастролями (супружеская жизнь Плевицких в основном проходила вдали друг от друга), а потом, к печали своей, поняла, что разлюбила Эдмунда и что он разлюбил ее, Надежда и тогда вела себя, как подобает замужней женщине: без глупостей, без вольностей, без намека на адюльтер. Ну а как же! Иначе глазки потускнеют, и голосок пропадет!

Но при виде Василия Шангина она забыла обо всем на свете. Может быть, оттого, что понимала: ну не может приключиться беды и ей самой, и глазкам ее, и голоску, и ничего, кроме счастья, не сделается от такой великой, самозабвенной любви!

По счастью, любовь была взаимной.

С точки зрения узаконений высшего света, это был кошмарный мезальянс. Шангин – аристократ, выходец из почтенного, родовитого семейства (в ее величества кирасирский полк иных не зачисляли!), Надежда – крестьянка. Талантливая, самобытная, ослепительная, но… сугубо от сохи. Впрочем, Василий Шангин всегда был человеком решительным. С той же решительностью, с какой он в 1904 году оставил университет и волонтером пошел на японский фронт, где и заслужил офицерское звание, Георгиевский крест и право учиться в Николаевской академии Генштаба, он заявил о своей любви и о намерении жениться на Надежде Плевицкой, как только будет расторгнут ее брак с Эдмундом. А пока они жили в сладостном грехе, и, зная о том, что сам государь не осуждает скандальный роман своей любимой певицы, их не смел осуждать никто другой.

Это было время бурного, ослепительного счастья. Многие потом вспоминали период перед началом Первой мировой войны как нечто особенное, феерическое, восхитительное. Ну да, конечно: на фоне сплошь черного дыма, которым вскоре оказалась затянута жизнь и который так и не развеялся… А Надежде, кроме любви, еще и не продохнуть было от приглашений: то петь в Ливадии, в Крыму, в царском дворце (после того концерта ей была подарена роскошная бриллиантовая брошь с двуглавым орлом), то в школе рукоделия императрицы в Москве, то в Петербурге, то проехаться с гастролями по Сибири, то путешествовать с Василием в Швейцарию…

В Сибири вдруг разыгрался сильнейший ревматизм у ее любимого аккомпаниатора, Зарембы. Разыгрался до такой степени, что он ходить не мог: приходилось на руках выносить его на сцену и подсаживать к роялю. Играл он, впрочем, по-прежнему виртуозно. Играл, забывая о боли, а когда мелодия кончалась, принимался злобно ворчать:

– Так, так и разэтак тебе и следует, подлецу, мерзавцу!

– Да за что ж вы себя честите?! – спросила изумленная Надежда, услышав сие впервые.

– За грехи молодости. Больно веселился мальчик, – скрипя зубами от боли, отвечал Заремба.

Ах, как потом ей вспомнятся эти слова! Ведь все они «больно веселились», все грешили самозабвенно, не чуя, как страшно придется заплатить за беззаботное счастье, за последние дни старой жизни!

Судьба начала выставлять счета 26 июля 1914 года, когда в отель на Невшатедском озере пришла весть об убийстве в Сараеве австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда. Надежда не могла понять – какое отношение к ним с Василием имеет это событие? И почему надо немедленно срываться с места и возвращаться в Россию?

Они вернулись, и полк Василия был немедленно отправлен к месту боевых действий. Вместе с ним уехала и Надежда, потому что жить без него она не могла – и это вовсе не фигура речи.

Она могла бы просто пойти работать в столичный лазарет, как сделали многие светские дамы и даже царица с великими княжнами (например, Ольга стала санитаркой на самой грязной работе, а Татьяна оказалась отличной ассистенткой при операциях). Кроме того, Александра Федоровна дала клятву, что, пока идет война, не сошьет ни себе, ни великим княжнам ни одного платья. Эта жертва, понятная только женщинам, не была поддержана светскими дамами. Как ни странно, отказаться от новых нарядов оказалось труднее, чем каждый день работать в лазаретах и госпиталях.

Их было довольно в каждом тыловом и прифронтовом городе близ железных дорог, однако Плевицкая воспользовалась всеми своими высокими связями, чтобы быть зачисленной в дивизионный лазарет. И получила отказ. В то время в дивизионных лазаретах сестрам быть запрещалось, дозволялось только милосердным братьям и санитарам. Ну что же, подумала Надежда, санитаром так санитаром! И она, с помощью начальника штаба 73-й пехотной дивизии, выступила в поход при лазарете в качестве санитара.

В походе она одета была в мужскую фельдшерскую форму или в шинельку, волосы прятала в папаху или под большую фуражку. Когда в разгар боя Надежда появилась в лазаретной палатке, полковой священник, седой иеромонах, который пытался помогать врачам и неумело резал марлю для бинтов, глянул непонимающе:

– А ты откуда тут? Не разберешь, не то ты солдат, не то ты сестра. Но хорошо, что ты пришла. Ты быстрее меня нарежешь марлю.

И стал спокойно рассказывать, откуда он родом, из какой обители и как трудно было ему привыкать к скоромному.

Надежда смотрела то на него, то вокруг. Было столько раненых, что врачи выбивались из сил, руки их были в крови: нет времени мыть. А он… о чем он говорит среди крови и стонов? Да не придурковатый ли? Но, встретив взгляд иеромонаха, она поняла, что лучисто-синие глаза его таят мудрость.

Руки Надежды уже не дрожали и уверенно резали марлю: от монаха ей передалось спокойствие. Позже, через несколько месяцев, она узнает, что полк прорывался из окружения, и этот иеромонах, в полном облачении, с крестом на груди, шел впереди. Его ранили пулеметной очередью в обе ноги. Тогда он приказал вести себя под руки. Он пал смертью храбрых…

В лазаретной палатке не было места для ночлега, и Надежда ушла в избу без окон, где помещался штаб. Горячий чай в железной кружке казался райским напитком, а брошенная на пол охапка соломы – роскошным пуховиком. На этом «пуховике» она уснула мертвым сном и даже не слышала, что поздней ночью в штаб приезжал тот, ради кого она, собственно, и оказалась здесь. Василий не потревожил сна Надежды, и только после гибели Шангина она прочла в его дневнике запись, помеченную тем числом:

«Чуть не заплакал над спящим бедным моим Дю – свернувшийся комочек на соломе, среди чужих людей».

Но нет, война не только разводила их, но и сводила. Каким счастьем были короткие, безумно пылкие встречи где-нибудь в заброшенной избе, в сарае, на соломе, на глинобитном полу или на «приличной постели» в каком-нибудь разрушенном доме, где только и оставалось мебели, что эта вожделенная кровать… Надежда всегда маниакально заботилась о своей внешности – ведь актриса же! К тому же она исполнительница русских народных песен, а русская красавица – женщина в теле, и Надежда страшно боялась похудеть. А уж как заботилась она о своем нежном бело-розовом лице, о матово-черных, тяжелых, роскошных волосах! Теперь же ничто из этих суетных хлопот не имело значения для Надежды, потому что не имело значения для Василия. Она похудела так, что фельдшерская форма болталась, будто на вешалке. Лицо обветрилось, а уж волосы-то… Однажды Надежда обнаружила в косе вшей. Было бы удивительно, если бы их там не оказалось: Надежда и вспомнить не могла, когда мыла голову. Не глядя (а куда глядеть, если нет зеркала?), она обрезала косу до плеч, вшей вытравила керосином и, как могла, вычесала частым гребнем. Так делали в деревне, когда случалась с каким-то грязнулей такая беда, как вши. В их, Винниковых, доме это стало бы позором! А теперь она не чувствовала стыда и не тревожилась, что Василий зарывается лицом в ее пахнущие керосином волосы. Весь огромный мир ее довоенных желаний, одновременно честолюбивых и трогательных (как бы не отвернулась удача, как бы не разлюбила публика, как бы снискать милость не только государя, но и государыни, добиться развода у Эдмунда Плевицкого и не огорчить при этом любящую его собственную матушку, Акулину Фроловну, как бы сшить новый наряд для концерта, выстроить дом в родной деревне, на опушке Мороскина леса, самого красивого места в мире…), теперь свелся к двум: увидеться с Василием наедине и чтобы его не убили! О своей жизни она не молила Бога, только о его.

Молитвы мешались в ее душе с самыми древними, самыми что ни есть женскими, а может, даже бабьими суевериями. Мрачные предчувствия мучили ее, какие-то жуткие приметы нагромождались одна на другую. Был неподалеку от штаба дивизии какой-то заброшенный дом – низкий и мрачный. Стоило Надежде его завидеть, как сердце ее начинало ныть от тоски и неведомого страха. Но минует дом – и все проходит.

Грянуло немецкое наступление. Штаб и лазарет отошли вместе с войсками. После нескольких дней суматохи и беспрерывной кровавой работы Надежда добралась наконец до штаба дивизии – и узнала о своем страшном горе. Спасая товарищей, прикрывая со своим небольшим отрядом их отступление, Василий Шангин погиб… у того самого дома, который Надежда не могла видеть без приступов тяжкой тоски. А у нее даже не было времени вернуться к тому месту, где пролилась кровь ее любимого. Немцы настигали, надо было бежать. Один из штабных офицеров предложил Надежде место в своих санях, укрыл буркою.

Где-то – Надежда не помнила где – во время этого бегства она обронила или забыла свой чемоданчик с драгоценностями, среди которых была и брошь с бриллиантовым орлом, пожалованная ей государем. Странное совпадение, подумала она: навеки потерян Василий, навеки потерян памятный знак от императора… Смысл этого совпадения ей станет ясен в феврале семнадцатого года.

Надежда находилась в таком потрясении, что с трудом воспринимала приметы мира. Если она не покончила с собой, то лишь потому, что самоубийство для нее, православной верующей, было выходом немыслимым, непредставимым. И страшным прежде всего тем, что начисто исключало возможность встречи с Василием на том свете. Он, герой, погибший за Родину, пойдет в рай. А его любимая Дю, грешница-самоубийца, куда? То-то и оно… Но при всех этих, безусловно здравых, рассуждениях она находилась на грани безумия, и лучший друг покойного Василия, Юрий Апрелев, и его матушка, на глазах которых разворачивалась история любви певицы и кирасира, уговорили ее обратиться в так называемую водолечебницу доктора Абрамова. Слово «водолечебница» было выбрано для того, чтобы пощадить чувства пациентов и их родственников. На самом же деле это была психиатрическая больница, где, например, находился в то время знаменитый своими рассказами и своей неуравновешенностью писатель Леонид Андреев. Надежда отправилась туда, хотя больше всего на свете ей хотелось бы уйти в монастырь. И… даже пение бросить!

Надежда размышляла так: «В жизни я знала две радости: радость славы артистической и радость духа, приходящую через страдания. Чтобы понять, какая радость мне дороже, я скажу, что после радостного артистического подъема чувствуется усталость духовная, как бы с похмелья. Аромат этой радости можно сравнить с туберозой. Прекрасен ее аромат, но долго дышать им нельзя, ибо от него болит голова и даже умертвить он может. А радость духовная – легкая, она тихая и счастливая, как улыбка младенца. Куда ни взглянешь, повсюду светится радость, и ты всех любишь, и все прощаешь. Такая радость – дыхание нежных фиалок, дыхание их хочешь пить без конца. Радость первая проходит, но духовная радует до конца дней…»

Вот этой радости и захотелось для себя певице Надежде Плевицкой.

Такое уже было с ней в жизни: с самого детства она мечтала о монастыре, к великому огорчению матушки. Но той пришлось-таки уступить – после того как умер отец. Со словами «Видно, уж Господь направил Дежку на путь праведный, истинный!» мать отвезла Дежку в Троицкий монастырь, что в Курске, на Сергиевской улице. Впрочем, надобно сказать, Акулина Фроловна всегда несколько идеализировала (хоть такого слова в ее словаре, конечно, быть не могло) своего последыша. Если Дежку наставлял Бог, то кто же в самое скорое время начал неистово подзуживать ее из монастыря сбежать? Как говорила та же Акулина Фроловна, лукава ты, жизнь, бес полуденный! Но, наверное, этот самый, не к ночи будь помянут, здесь тоже ни при чем. Все дело в песне. Именно желание петь в церковном хоре привело ее в обитель. И неистовая страсть к красоте. Ведь собор когда-то казался ей самым прекрасным местом в мире. Множество свечей, как стая огненных мотыльков, колыхалось над огромными серебряными подсвечниками, заливая светом своим драгоценные ризы святых. У большого образа Матери Божией играло огнями множество лампад. Искрились пелены, изумительно расшитые золотом. Все сияло изумительной красой!

Это была красота неземная, возвышенная. Однако Дежка, выросшая в буквальном смысле слова на земле, в крестьянской избе, не была создана для мира иного. Именно поэтому она сбежала из монастыря – и не куда-нибудь, а в балаган! – сбежала с той же страстью желания вернуться в мирскую суету, с какой когда-то мечтала уйти от нее. Случилось это просто – на Пасху послушницу (Дежку еще только готовили к постригу) отпустили с сестрой прогуляться на ярмарку, и Дежка увидела в балагане, бродячем цирке И.М. Заикина, расположенном у Покровского рынка, наездниц и акробаток неописуемой, незнаемой, невероятной красоты. А уж как сияли там огни! Поярче небось, чем даже в церкви! И юный восторженный мотылек так и полетел на их свет.

Смешная карьера Дежки в качестве наездницы и балаганной актерки длилась всего лишь один денек. Сестра ее хватилась, в монастыре затревожились, приехала из деревни мать, пошла искать – и нашла. И увезла дочку домой (в монастырь дорога теперь была заказана), причитая:

– Из святой обители – да в арфянки (так в деревне называли артисток, и позорнее этого слова трудно было даже представить!)… Лукавый тебя, что ли, осетовал?[3]

Лукавый, повторимся, был здесь совершенно ни при чем…

Всю эту историю вспоминала Надежда, когда вышла из «водолечебницы» доктора Абрамова и поняла, что затворяться от мира она уже не хочет. Да и не может, потому что ее искусство нужно, необходимо, ее возвращения на сцену ждут. Те же самые огни рампы, которые когда-то показались ей гораздо ярче и привлекательней сияния церковных свечей, снова вспыхнули перед ней и снова поманили. Аромат туберозы показался сладостней аромата фиалок. Покой – это не для нее. Ей нужна песня – песня, которая всегда, всю жизнь была стержнем ее существования!

На второй неделе поста в Михайловском театре давали концерт под покровительством великой княжны Ольги Николаевны в пользу семей убитых воинов. Не было более подходящего повода снова выйти на сцену певице Надежде Плевицкой, только что потерявшей своего единственного. И более подходящей песни, чем та, которую она спела, просто не было:

Средь далеких полей, на чужбине,

На холодной и мерзлой земле,

Русский раненый воин томился

В предрассветной безрадостной мгле.

В первое мгновение перехватило голос при воспоминании о безрадостной мгле, которая клубилась и будет вечно клубиться около того дома, но в это мгновение задрожали сердца, перехватило горло у всех слушателей, и заминки певицы никто не заметил. А если и заметил, то сразу о ней забыл – она еще более добавила выразительности наивным словам песни:

«Господи, с радостью я умираю

За великий народ, за тебя.

Но болит мое бедное сердце

И душа неспокойна моя.

Там, в далекой любимой отчизне,

Без приюта осталась семья…»

«Храбрый воин, не бойся, ведь ныне

Совершил ты свой подвиг святой.

Будь спокоен: защитником верным

Станет Бог для малюток-сирот».

И с улыбкой в краю неизвестном

Встретил воин наш смертный свой час,

Осенил себя знаменьем крестным

И без жалоб навеки угас.

В зале была тишина, словно зрители раздумывали, можно ли аплодировать. Но вот все вокруг загремело от рукоплесканий, и ковш для сбора пожертвований, с которым вышла в публику Надежда, моментально наполнился доверху. «Как хорошо сознавать, – подумала она, – что бывают минуты, когда люди одинаково добры – все до одного!»

Именно тогда Надежда и начала потихоньку отогреваться душой. Но, к несчастью, еще не закончился список ее самых горьких потерь.

Пришла телеграмма о кончине матери.

Акулина Фроловна спокойно готовилась к смертному часу. Хоть не было в ее русых волосах ни единого седого волоса, хоть белы были ее зубы («Здорова, как девка, право слово!» – говорили о ней), а все же ей шел восемьдесят шестой год. Она готовилась к смертному часу, словно собиралась в далекий путь, и говорила дочери:

– Ты, Дежечка, не горюй, когда я умру. Сама я смерти не боюсь. Так Господом положено, чтоб люди кончались. Я вот с двадцати годов смертное себе приготовила, а ты только ходочки купи, чтобы было в чем по мытарствам ходить, когда предстану пред судией Праведным. А гроб лиловый с позументами мне нравится. Да подруг моих одари платками, а мужиков, которые понесут меня, рубахами пожалуй. Ну, вот и все. А как поминки справить, сама знаешь.

Надежда все исполнила, как было завещано. Матушку похоронили, но дочь не уезжала из Винникова, вернее, из своего, на опушке Мороскина леса выстроенного, дома. Там жил теперь ее бывший муж, Эдмунд Плевицкий. Прежние отношения восстановиться не могли, но хотя бы друзьями они остались.

Вскоре после похорон матери Надежде приснился сон. Будто стоит она на колокольне деревенской церкви, и далеко видны пашни и поля. И вдруг она видит, что летит белый голубь, гонимый стаей черных птиц. Голубь метался, и черные птицы его настигали, и Надежда тоскливо закричала:

– Заклюют, заклюют бедного голубочка!

Так и случилось. И тут Надежда увидела внизу, на земле, матушку свою, которая шла со стороны кладбища. Ринулась к ней вниз по лестнице, а лестница эта, всегда-то шаткая, теперь была крепка и устлана ковровой дорожкой.

Надежда обняла мать, а та подала ей крылышко белое и сказала:

– Вот тебе, Дежка, крылышко голубочка, которого вороны заклевали.

Голос матушки был печален и нежен. Надежда взяла крылышко – и проснулась…

А вскоре пришла весть о беспорядках в Петербурге, о том, что в России больше нет государя.

Это привело крестьян в ужас. Царя любили просто потому, что он царь. На его власти вся Россия держится! Зря он, конечно, женился на немке, которая и есть первопричина всех бед, однако, лелеял мечту народ, царь наверняка образумится, отправит «Алиску» в монастырь или на родину прогонит, а за себя возьмет русскую боярышню – как у прадедов велось. Не сбылось… Государь отрекся от престола за себя и за наследника, потом и сам Николай, и Александра Федоровна, и дети их были арестованы, а к власти пришло какое-то Временное правительство.

– Да кому оно нужно – временное-то? – негодовали мужики. – Какое же это правительство?

Надежда рвалась в Петербург, но вернуться туда было уже невозможно. Она так и застряла в Винникове, и там же узнала об Октябрьском перевороте. Итак, к власти пришел народ.

Народ, к которому, между прочим, принадлежала и Надежда Плевицкая.

Ну да, ведь ее так и называли – народной певицей! И песни она пела – народные. И эти мужики деревенские, и работяги с фабрик и заводов, которые теперь вершили суд и расправу над страной, – они были для нее своими. Прежде всего, потому, что прижали к ногтю тех «умственных господ», которые предали своего государя на станции Дно. Предали, продали, обрекли на смерть! Это ведь «умственным господам», в числе которых были, между прочим, и некоторые великие князья, до смерти хотелось демократии в России. В России, которая создана для единовластия и твердой государевой руки! Ну вот и получили теперь в свои лилейные личики полную горсть назьма – а то и чего похуже! От того самого демоса и получили!

Революция не казалась Надежде бедой и трагедией. Бедой и трагедией стало низвержение государя. Сколько раз в эти дни Надежда вспоминала прежнее – свои выступления то в Ливадии, то в Царском Селе, то в других дворцах, где она пела для Николая и его семьи. И не только пела, но и говорила с ним. На одном из праздников она даже поднесла императору заздравную чашу, напевая при этом:

Солнышко красное, просим выпить,

Светлый царь,

Так певали с чаркою деды наши встарь!

Ура, ура, грянемте, солдаты,

Да здравствует русский родимый государь!

Воистину он был для нее и для всех окружающих солнышком красным. Когда от подъезда тронулись царские сани, офицерская молодежь бросилась им вслед и долго бежала по улице без шапок, в одних мундирах.

И вот теперь, в «новой стране Советов», каким-то непостижимым образом заменившей Россию, Надежда Плевицкая с возмущением думала:

«Где же вы те, кто любил его, кто бежал в зимнюю стужу за царскими санями по белой улице Царского Села? Или вы все сложили свои молодые головы на полях тяжких сражений за Отечество? Иначе не оставили бы вы государя одного в те дни грозной грозы с неповинными голубками-царевнами и голубком-царевичем. Вы точно любили его от всего молодого сердца…»

Но мыслями о прошлом жить невозможно. Пришлось привыкать к новой жизни: прежде всего к тому, что разительно переменилось лицо курских главных улиц (Надежда так и не смогла оттуда выбраться в столицу). Исчезла так называемая «чистая публика», главные улицы заполонили те, кто еще недавно звался простонародьем, а теперь – «хозяевами новой жизни». Иван Бунин, один из последних настоящих русских аристократов, великий писатель, в своих «Окаянных днях» так писал о новых этих лицах:

«Бог шельму метит. Еще в древности была всеобщая ненависть к рыжим, скуластым. Сократ видеть не мог бледных. А современная уголовная антропология установила: у огромного количества так называемых «прирожденных преступников» – бледные лица, большие скулы, грубая нижняя челюсть, глубоко сидящие глаза. Как не вспомнить после этого Ленина и тысячи прочих? А сколько лиц бледных, скуластых, с разительно асимметрическими чертами среди этих красноармейцев и вообще среди русского простонародья, – сколько их, этих атавистических особей, круто замешенных на монгольском атавизме! Весь, Мурома, Чудь белоглазая… И как раз именно из них, из этих самых русичей, издревле славных своей антисоциальностью, давших столько «удалых разбойничков», столько бродяг, бегунов[4], а потом хитровцев[5], босяков, как раз из них и вербовали мы красу, гордость и надежду русской социальной революции. Что же тут дивиться результатам?»

Бунин возненавидел народ, который он еще недавно так чудесно описывал в своих книгах, но который обернулся-таки и к нему, и ко всей России, и ко всему миру «своею азиатской рожей», как пророчествовал Блок. Надежда воспринимала новую жизнь, новые лица менее остро. Во-первых, она тоже происходила именно из народа – народнее просто некуда! Во-вторых, во время своего хоть и недолгого пребывания на фронте она сроднилась с солдатами, как с братьями. Портянки и вшивые шинели не вызывали у нее совершенно никакой брезгливости. А потом, Надежда и сама-то никогда не обладала изящной аристократической внешностью. Напротив – лицо ее было типичным крестьянским: круглое, скуластое (!), свежее, словно молоком умытое, с небольшими, чуть раскосыми глазами, правда, очень живыми и яркими, и рот был яркий, пухлый, сочный. Кстати, внешность ее раньше служила объектом для карикатуристов, высмеивавших «фабрично-кухарочную певицу». Ее широкие ступни с трудом втискивались в модные остроносые туфельки, и никакой маникюр не мог скрыть, что руки у нее широкие, с короткими пальцами – обыкновенные руки обыкновенной крестьянки. Всегда она своих рук стеснялась, и рядом с изысканным Плевицким, и рядом с благородным Шангиным, однако нынче, оказывается, только такие руки были «модными». Да и, если честно, в «высшее общество» Надежда угодила только недавно, несколько лет назад. А прежде ее публикой было купечество: и на Нижегородской ярмарке, в ресторане Наумова, где ее разглядел и благословил знаменитый Леонид Собинов (он, можно сказать, был ее крестным отцом – предложил участвовать в его благотворительном концерте и назвал истинным талантом), и в ресторане «Яр» в Москве. А кто такие купцы, как не разбогатевшее простонародье? Да и сам Шаляпин, восторгаясь талантом Надежды, требовал: «Пой свои песни, что от земли принесла, у меня таких песен нет, я – слобожанин, не деревенский!» Именно эти песни – от земли, от сохи, – прежде всего и помогли Надежде найти свое место в новой толпе, заполонившей теперь не только главные, «чистые» улицы городов, но и всю Россию.

Она не возражала, когда ее мобилизовали ездить с концертами по солдатским частям – поднимать «боевой дух». Во-первых, надо было на что-то жить. Она всегда, и при «старом режиме», жила за счет своих песен, и глупо было надеяться, что ее кто-то станет даром кормить при новом строе. А во-вторых, особенно возражать теперешним «хозяевам жизни» было не просто опасно, но смертельно опасно! Поди-ка откажись купить, например, какую-нибудь красную газетку – запросто убьют прямо на улице, немедленно обвинив в контрреволюции и наслаждаясь своей полной и неограниченной властью над бывшими!

А впрочем, Надежде никто не угрожал. Когда-то в домах и избах этих «гегемонов» висели ее хромолитографические портреты: в кокошнике и ярком сарафане. Теперь они счастливо смотрели на «живую» Плевицкую и слушали ее песни. Может быть, их восторг был даже более искренним, чем восторг прежних ее поклонников, аплодировавших в унисон с аплодисментами семьи государевой… Что она пела этим людям? Да то же, что и прежде пела. Про то, что есть на Волге утес, а тройка борзая несется, ровно из лука стрела; про то, как тихо тащится лошадка, везущая крестьянский гроб, а ухарь-купец (это была ее самая знаменитая песня, любимая песня Нижегородской ярмарки!) обгулял крестьянскую девчонку, которую попросту продала ему расчетливая мамаша; пела про крестьянина, который не выплатил недоимку и угодил за это на каторгу, и про беднягу, который умер в больнице военной… Правда, про солдата, которому добрый Бог посулил позаботиться о его детях, она уже не пела. Зато…

Кровью народной залитые троны

Кровью мы наших врагов обагрим.

Смерть беспощадная всем супостатам,

Всем паразитам трудящихся масс!

Новое время – новые песни.

С ними, с этими новыми песнями, а также с полками Красной Армии Надежда прошла на юг – пока не оказалась в Одессе, которую только что отбили от французских интервентов и в которой непреклонно устанавливали новый, революционный порядок.

Сюда немало прибилось «осколков старого режима» вообще и его культурной жизни в частности. Все они бежали от красной заразы, от красного террора и, к ужасу своему, оказались в самой что ни на есть красной Одессе. Каждый выживал по-своему. Больной от ненависти к быдлу, Бунин писал свои «Окаянные дни», которые приходилось прятать в самые невероятные места, опасаясь обысков (в конце концов он так хорошо спрятал вторую часть записок, что при спешном отъезде из России не смог их найти, оттого «Окаянные дни» состоят всего лишь из одной части). В Доме артистов пели Иза Кремер и сам Пьеро-Вертинский!

В то время в Одессе заправлял всем (в том числе и искусством) начальник красного гарнизона Домбровский, а помощником его был матрос Андрей Шульга. Фигура эта совершенно фантастическая. Позднее писатель Константин Тренев именно его запечатлеет в образе матроса Шванди в пьесе «Любовь Яровая», с этим его незабываемым «бюстгальтером на меху». В настоящем Шванде, то есть, пардон, Шульге много было карикатурного: ленты бескозырки развеваются за плечами, клоши такие, что «из одной штанины пальто приготовишке сшить можно», воистину – Черное море! А на ногах не ботинки и не сапоги, а бальные туфельки от Вейса и сиреневые (!) шелковые носочки, очень может статься, из тех шести тысяч пар носков, которые были конфискованы в гардеробе самого Николая II и розданы «нуждающимся матросам». Смешно… Однако смеяться при взгляде на мощные челюсти, высокие скулы, играющие желваки и прищуренные глаза матроса Шульги мог только о-очень большой юморист. Или человек, которому просто-напросто надоело жить.

Надежда не принадлежала к числу таких безумцев. Напротив – жить ей хотелось как никогда раньше! Словно бы ветер революции заразил ее какой-то «красной лихорадкой», от которой живее билось сердце, и кровь быстрее бежала по жилам, и ярче сверкали глаза, ослепляя… ослепляя прежде всего матроса Шульгу.

В его постель Надежда пришла отнюдь не под конвоем. Упала в нее по доброй воле, потому что она была страстная женщина, а он – настоящий мужик, такой, какого она хотела, свой, от той же сохи, от той же пашни, что и она, и рядом с ним она могла себя чувствовать не простолюдинкой, осчастливленной барином, как с Эдмундом и даже с Василием Шангиным, а вполне равной своему избраннику. И, наверное, не обошлось без того же пресловутого ветра революции. Вернее, чада, угара ее.

Я в сердце девушки вложу восторг убийства

И в душу детскую кровавые мечты.

И дух возлюбит смерть, возлюбит крови алость!

Так писал поэт, о котором Надежда никогда и слыхом не слыхала, Максимилиан Волошин. Словно бы про нее, Надежду, писал, про ее настоящее и будущее, которое пока, разумеется, было ей неведомо.

Что ж, революцию приветствовали очень многие – и до ее свершения, и даже в самые первые дни ее этот чад и угар еще туманили головы. Потом-то просветление мозгов пошло со страшной скоростью, особенно при виде крупных и мелких ужасов, которые насаждали в Одессе большевики. Ну да, ведь революцию в белых перчатках не делают! Какие там белые перчатки – руки выше локтя были в крови… Массовые расстрелы офицеров, поверивших в милосердные обещания новой власти и добровольно сдавшихся, и не только расстрелы, а массовые потопления и сжигания в топках паровозов; и еврейские погромы, устроенные самими же красноармейцами, что было сущим нонсенсом, учитывая, сколько евреев стояло, извините за выражение, у кормила революции; и разруха, голод, учиненные в Одессе; и каждодневные издевательства, которым беспрерывно подвергались обыватели – просто потому, что они одеты малость почище, чем фабричные или биндюжники[6]. Однако пресловутый демос, возглавляемый матросом Шульгой, все никак не мог успокоиться.

То большевики ходили по квартирам и сурово спрашивали, нет ли лишних матрасов. Найдя, реквизировали, а те самые пресловутые кухарки, которые все, как одна, могли теперь управлять государством, вопили злорадно:

– Ничего, хорошо, пускай поспят на дранках, на досках!

То на улицах появлялись бывшие чиновники или университетские профессора, которые свои галстуки красили красной масляной краской, дабы соответствовать текущему моменту.

То молодой человек, бывший студент и прапорщик, недурной стихотворец и начинающий прозаик, вдруг восклицал в приступе патологической откровенности:

– За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…[7]

Легко осуждать его, этого молодого циника. Но никто не знает, как бы кто поступил, когда нечего есть. До того нечего, что даже поганый гороховый хлеб, поев которого люди кричат от колик, перестали выдавать по карточкам! Тогда одесские евреи, узнав, что на Киев идет атаман Зеленый под лозунгом «Бей жидов и коммунистов, за веру и Отечество!», жарко шептались:

– Я сам, так сказать, жид, но пусть хоть дьявол придет, только бы этих вымели!

И хоть говорили, что черт просто мальчишка и щенок по сравнению с красными, однако их вдруг в самом деле начали выметать… Одесса за время гражданской войны не единожды переходила из рук в руки, власть менялась куда чаще, чем времена года, и не эта ли неустойчивость окружающего мира однажды поколебала страсть, которую испытывала Надежда Плевицкая к своему любовнику в клошах? Русский народ сам про себя говорит: «Из нас, как из дерева, и дубина, и икона!» Надежде осточертело быть дубиной, а вновь захотелось сделаться иконой. Да и, несомненно, она тоже поняла, как знаменитая Екатерина Кускова[8], что «русская революция проделана была зоологически». И это, конечно, оскорбление зоологии и зверям. Потому что до таких зверств человеков, на которые нагляделась Надежда, не додумается никакой зверь зоологического мира…

А между тем Деникин наступал на Одессу. Сейчас было не до концертов, и даже любовница всесильного Шульги вынуждена была работать в лазаретах в отступающих частях Красной Армии. Впрочем, Надежда ничего не имела против работы милосердной сестры: это было привычно. Чужая боль помогала отвлечься от страха за свою жизнь, от ужаса перед будущим. И вот как-то раз в лазарет привезли раненого красного командира Юрия Левицкого. При одном взгляде на него Надежда мгновенно узнала «белую кость». Да, Левицкий был одним из тех восторженных демократов, которые в феврале семнадцатого бегали с алыми бантами, а после Октября вынуждены были обратить оружие против своих же прежних товарищей по юнкерской школе – чтобы выжить среди всеобщего громокипящего хамства. Но Юрий Левицкий сейчас находился в том же состоянии души, что и Надежда Плевицкая: чад революции постепенно выветрился из его мозгов, оставив по себе страшную тоску по утраченному и нестерпимый стыд от того, что было содеяно в этом чаду. Именно поэтому Левицкий не смог сдержать слез, когда по лазарету вдруг пронеслась весть о том, что в Екатеринбурге расстрелян-таки бывший русский император, гражданин Романов Николай Александрович, вместе со всей своей семьей.

Такие слухи бродили и раньше, но потом они сменялись совершенно противоположными сведениями, а теперь известие было получено официальное. Надежда едва не лишилась сознания. Ох как вспомнились ей те, прежние дни, и восторг государя, и искренние похвалы, и особенно эта:

«Спасибо вам, Надежда Васильевна. Я слушал вас сегодня с большим удовольствием. Мне говорили, вы никогда не учились петь. И не учитесь. Оставайтесь такой, какая вы есть. Я много слышал ученых соловьев, но они пели для уха, а вы поете для сердца, самая простая песня в вашей передаче трогает и проникает вот сюда…» При этом он прижал руку к сердцу.

Вот и сейчас Надежда тоже прижала руку к сердцу, потому что его так и пронзило болью. И тут она внезапно заметила, что глаза у раненого командира, распростертого на койке, полны слез. Он не мог вытереть их, чтобы не привлечь к себе опасного внимания комиссара, который принес новость, и тогда Надежда шагнула вперед и загородила его собой. Сделала вид, что поправляет повязку на его плече, а сама стремительно утерла слезы.

Нет, разумеется, она никогда не идеализировала тот народ, к которому принадлежала сама и которому теперь принадлежала Россия. Вот ее святая матушка – это был народ. Но, с другой стороны, народом была и Надеждина горничная, которая воровала все, что плохо лежало, и, несмотря на то что хозяйка, выдавая прислугу замуж, набила ее сундуки всяким добром, вплоть до бриллиантовых серег, украла у певицы столько, что смогла обставить свою квартиру. А потом не постеснялась пригласить хозяйку в гости – в наивной уверенности, что та все равно ничего не заметит! После этого случая Надежда подумала:

«Правда и красота только там, наверху, где мерцают чистые звезды, и вообще там, где нас нет!»

А уж сколько нового о народе она узнала за то время, пока жила с ним бок о бок, варилась, так сказать, в одном «кровавом котле»! При этом она пребывала в странной уверенности, что виновны во всем по-прежнему те же «умственные господа», которые предали государя в феврале. И вот – что она видит? Налицо шумная радость народа по поводу расстрела не только самого Николая Кровавого, но и его злополучной жены, которая страстно любила мужа, и смерти этих нежных девочек, которые всегда казались Надежде похожими на еще не распустившиеся розы и лилии, и убийства его больного гемофилией сына… И единственный человек, который не сдержал при этом слез, принадлежит к тем самым ненавидимым ею «умственным господам»! Было над чем задуматься. И неудивительно, что Надежда почуяла в незнакомце родственную душу, а может быть, интуитивно поняла, что благодаря ему она сможет попасть туда, «где нас нет», – по другую сторону фронта, к белым.

Тем паче что Юрий Левицкий был красив. А что моложе Надежды лет на семь, так это не останавливало ни его, ни ее. Между ними мгновенно случилась вспышка взаимной симпатии и доверия, может быть, даже любовь… Во всяком случае, когда оба они каким-то немыслимым образом (а времена были разве не немыслимые?) бежали от красных, перешли линию фронта и явились в штаб 2-й Корниловской дивизии, они назвались мужем и женой.

Впрочем, Надежда немедленно пожалела об этом, как только увидела командира полка Якова Александровича Пашкевича. Он мгновенно узнал звезду, на концертах которой бывал до революции в Москве. И поразился ее красоте. Надежде было тридцать пять, и возраст, который для многих женщин является началом увядания, стал возрастом ее второй молодости. Ведь при ледяном ветре вянут слабые садовые цветы, таким – лесным, полевым, как Надежда, все нипочем.

Левицкий немедленно канул в область преданий. Он сделал свое дело… как тот самый пресловутый шекспировский мавр, о котором Надежда, само собой разумеется, знать ничего не знала, а Пашкевич, очень может статься, все же слыхал об этом мавре, но немедленно про него и позабыл – ради внезапно вспыхнувшей страсти, в которой не оставалось места для высокоинтеллектуальных бесед. Вернее, для них не было времени: ведь опять двинулись в наступление красные, и корниловцы, входившие в состав армии Деникина, отходили с тяжелыми, кровопролитными боями через степи Дона и Кубани, неся страшные потери. Деникин оказался совершенно деморализован неудачами, и командование было передано генерал-лейтенанту Петру Николаевичу Врангелю. Этого человека не зря называли самым талантливым полководцем и вождем божьей милостью. Ему удалось остановить откат Белой армии и повести ее в наступление. Воинский дух немедленно воспрянул, и при том немалую роль сыграла опять же Надежда Плевицкая, которая пела теперь для белых так же, как пела недавно для красных. Почти не меняя репертуара – но, разумеется, без этого вот террористического словоблудия:

Смерть беспощадная всем супостатам,

Всем паразитам трудящихся масс!

Незадолго до штурма Перекопа был устроен концерт Плевицкой прямо на передовой. Пашкевич сам вывел ее на импровизированную сцену, а когда со стороны красных, разъяренных господским нахальством, грянуло несколько артиллерийских залпов, он же унес свою любимую на руках в укрытие.

В июне 1920 года началось новое наступление красных под Большим Токмаком. Конный корпус красного командира Жлобы (прав, прав был желчный Бунин со своей антропологической ненавистью к плебсу! Если ему даже новое правописание – к примеру, название газеты «Известiя» за упразднением буквы i писалось теперь, при новом режиме, попросту «Известия» – казалось проклятым, то можно представить, что́ он изрек бы, услышав эту нечеловеческую фамилию!) и красная же пехота вышли к Мелитополю, но Врангеля не зря называли военным гением. Он развернул Корниловскую дивизию на восток, ударил Жлобе в… тыл, назовем это так, и при поддержке самолетов и бронеавтомобилей разбил вышеназванного красного командира в пух и прах.

Увы, военное счастье переменчиво. Подошли новые силы красных, корниловцы вынуждены были отступить с боями, в одном из которых был смертельно ранен полковник Пашкевич. Надежда причитала и голосила над ним, как деревенская баба над своим кормильцем, как голосила и причитала некогда ее матушка Акулина Фроловна над безвременно умершим мужем… Снова, снова война забирала у нее любимого.

Не странно ли, что война и возместила ей потерю?

Непосредственным начальником погибшего Пашкевича был полковник Николай Владимирович Скоблин. Ему всего двадцать шесть, а он уже полковник! Военная его карьера была стремительна и блистательна. Едва достигнув двадцати одного года и закончив юнкерскую школу, он был призван на фронт Первой мировой войны. И, начав ее прапорщиком, закончил в чине капитана. За доблесть был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени и Георгиевским оружием. Уже в семнадцатом вступил в Добровольческую армию Деникина, участвовал в знаменитом Ледовом походе, потом вместе с генералами Алексеевым и Корниловым сражался с красными на Северном Кавказе и получил звание полковника (а позже – генерала). Он командовал Корниловской дивизией, одной из четырех, которые были укомплектованы только офицерами и считались цветом Добровольческой армии. Она была названа в честь генерала Лавра Корнилова, поднявшего легендарный мятеж и погибшего еще в восемнадцатом.

Скоблин был храбр, вернее, отважен до дерзости. Вся жизнь его была посвящена войне и боям, и Плевицкая – знаменитая, божественная Плевицкая – ворвалась в нее подобно какой-то диковинной птице. Для него это была женщина-миф: одним из самых дорогих, самых драгоценных воспоминаний Скоблина было воспоминание об одном из дней зимы 1912 года в Петербурге, когда он, юнкер, в толпе восторженной молодежи пытался пробиться на концерт знаменитой певицы. Однако билета он не достал – всего и смог, что бросить букетик к ногам Надежды Васильевны. Она шла от автомобиля по разноцветному, благоухающему ковру. Ах, как ей эти цветы бросали – от чистого сердца! Было бы возможно – с тем же пылом бросали и сердца!

Певица подобрала чей-то букетик – гимназистка, бросившая его, восторженно завизжала, а фиалки Скоблина остались лежать в снегу, не замеченные божеством. И ему только и осталось стоять в толпе, смотреть на шлейф, сметающий цветы и снег, на колыханье перьев на причудливой шляпке да слушать восторженный девчоночий лепет о том, что Плевицкая обожает такие вот невероятно пышные шляпки, которые на любом другом показались бы вульгарными, а ей идут безмерно… И что платье ее, говорят, потому так невероятно ладно сидит, обливает ее, словно вторая кожа, что состоит из отдельных, скрепленных между собой частей. В нем невозможно сидеть, но это ничего, главное, возможно стоять – и петь, петь…

Он ничего не понимал в этом: какие-то шляпки, какие-то платья… Он вообще не верил, что ему так повезло – увидел Плевицкую. На концерт Скоблин не попал, ее голос на годы остался для него таким же мифом, как она сама. И вот тут, на фронте, он ее впервые увидел близко и услышал, как она поет. И изумился: да ведь она не божество – самая обыкновенная женщина! Она плачет, она боится, она строит глазки, борется за свою жизнь, лжет, обещает, манит, кокетничает, отдается мужчинам. Нет, она все же необыкновенная… но если какой-то мужчина может ею обладать, то почему этот мужчина – не он, не Николай Скоблин? И он решил, что Плевицкая должна принадлежать ему. Глагол «иметь» Скоблин всегда спрягал с местоимением «я», и это было движущей силой его характера. Что в конце концов и сгубило его так же, как и Плевицкую…

Но до того было пока еще далеко. Сейчас они хоронили Пашкевича. Между прочим, неведомо, как сложились бы в будущем отношения Пашкевича и Плевицкой, если бы он не погиб, потому что Скоблин был из тех твердолобых упрямцев, которые, раз чего-то пожелав, ни за что от своего не отступаются. Дав себе слово завладеть этой женщиной, этой жар-птицей, он добился бы своего при живом или мертвом Пашкевиче. К тому же он оказался однолюбом, для него Надежда Плевицкая стала первой и последней любовью.

Ну что ж, ему досталась легкая добыча: Надежда после похорон Пашкевича была в таком отчаянии, такой одинокой и бесприютной чувствовала себя… А тут вдруг – пылкое предложение руки и сердца от командира дивизии, которого сам барон Врангель считал незаурядным военным, которому прочил блестящую будущность… Но не только в желании Надежды Васильевны укрыться под чьим-то крылышком таилась причина столь быстрого согласия стать женой Скоблина (порхнуть под крылышко мужчины ниже себя ростом затруднительно чисто физически). Ниже ростом, моложе на девять лет… Все это не суть важно! Скоблин был – или казался – очень сильным мужчиной. Таким был Шангин, незабываемый Василий Шангин, таким был… товарищ Андрей Шульга, забыть о котором Надежда старалась изо всех сил, а еще больше старалась, чтобы другие забыли об этом эпизоде ее жизни.

Короче говоря, когда в середине октября 1920 года красные войска, вчетверо превосходящие противника, окончательно сломили сопротивление белых, а потом было принято решение армии Врангеля покинуть Россию, и сто шестьдесят кораблей увезли от крымских берегов 150 тысяч военных и гражданских русских людей к турецким берегам, на один из этих кораблей Николай Скоблин и Надежда Плевицкая сели вместе. И все воспринимали их как мужа и жену.

Позднее Надежда Васильевна так рассказывала об эвакуации: «Ох, и вспомнить жутко, как я родину свою оставила… Была в тифу, а после, от моря да от горя, слезами заливалась. Американский адмирал Маколи через море перевез меня на миноносце. А я и воду-то раньше только с нашего бугра видела…»

И вот через несколько мучительных суток, стоивших многим людям жизни (на судах почти не было ни воды, ни продовольствия, ни медикаментов, свирепствовали голод и болезни), – впереди Босфор, огни Константинополя, высадка на берег.

Чужая земля.

Турция.

Кажется, так страшно Надежде не было никогда. То есть она понимала, что им с Николаем ради спасения жизни ничего не остается, кроме эмиграции, а все же хоть куда-то в другое место, только бы не в Турцию! Она никогда не бывала в этих краях, однако с ними оказались связаны весьма тягостные воспоминания из ее прошлого.

Тогда Надежда была еще не знаменитой певицей, не «божественной Плевицкой», а мятущейся Дежкой, рвущейся к пению, пению, пению. Вскоре после того, как матушка Акулина Фроловна забрала шалую дочку из балагана, она увезла ее в Киев, к сестре. И первое, что сделала там Дежка, это сбежала в хор, которым руководила Александра Владимировна Липкина. У них было семейное «предприятие» (муж, Лев Борисович Липкин, служил в хоре аккомпаниатором), причем очень приличное: с Липкиными жила мать Александры Владимировны и ее племянница-сирота, и все они были люди богобоязненные. А что петь хору порою приходилось в кафешантанах – так ведь главное не где петь, а как петь и что петь. Когда хор приехал на гастроли в Курск, встречи с бедной мамой Дежке было не избежать, так же, как и порядочной от нее выволочки. К счастью, выволочка была только словесной, потому что «благонадежность» Александры Владимировны убедила Акулину Фроловну, что на пути у непутевой дочери («Ваша Дежка с талантом, мы ее вымуштруем, она будет хорошей артисткой!» – уверяла та) становиться не следует. Матушка благословила дочку в «арфянки» и отбыла восвояси в деревню Винниково, а хор продолжил гастроли по волжским городам, добрался до Царицына, потом до Астрахани, и там… там случилось нечто страшное. Тоненькую, беленькую, изящную, словно девочка, молоденькую и красивую Александру Владимировну… украли! Украл ее какой-то богатый турок (а может, перс), который питал слабость к таким вот нежным блондинкам, и увез на своей яхте не то в Стамбул, не то еще куда-то вроде того. Надо сказать, что в ту пору русских красавиц в южных городах частенько похищали и продавали в восточные гаремы. Вот такая участь и постигла милую Александру Владимировну – к великому горю ее мужа, который от этого удара так и не смог прийти в себя. А Надежда на всю жизнь сохранила страх перед «турками». И вот теперь ей предстояло с ними жить!

Не зря говорила матушка: лукава жизнь, бес полуденный… Воистину так!

Военных поселили на острове Галлиполи, во временном военном лагере. Тем, у кого были семьи, позволили разместиться в Константинополе.

Турки там были как-то не слишком заметны… Всюду русские, русский язык, русские вывески, русские нравы. Улица Пера, кривой коридор, по вечерам беспорядочно освещаемый электрическими огнями, стала «нашей улицей». Русские рестораны вырастали один за другим. Некоторые из них были великолепны: залы в два этажа, первоклассная кухня, оркестры, каких Константинополь никогда не слыхал. Вот на окраине «Стрельна», а вот «Гнездо перелетных птиц», где выступали Аверченко и Свободин, собравшие блестящий артистический ансамбль. По улицам ходил картонный гигант с красным носом и в цилиндре. За ним по пятам – целая толпа. Это была живая реклама русского кабачка «Черная роза».

Русские дамы – образованные, элегантные, говорящие на пяти языках, – нашли хороший заработок в этих ресторанах, придавая им пышность, элегантность, изящество. Вообще, только русские создали в Константинополе городскую жизнь. Ставились спектакли, проходили литературные вечера, диспуты на тему: где бы был теперь Чехов, «у них» или «с нами»…

Русские завезли в Константинополь и свое поветрие: лотошные клубы. Их появилось свыше четырехсот. В среднем в день играло до двенадцати тысяч человек. Но слишком дорого стало ладить с полицией, направо и налево требовавшей взятки, и тогда два беженца решили открыть кафародром.

Это слово греческое, однако изобретение было совершенно русское – тараканьи бега! Ростовское скаковое общество, вывезшее в Константинополь своих скакунов, прогорело из-за дороговизны кормов. Тараканов держать значительно дешевле!

Собственно, кафародром – это стол, на котором устроены желобки. По желобкам бегут тараканы, запряженные в проволочные коляски. Обычные черные тараканы, только невероятной величины, испуганные электрическим светом, мчатся со всех ног. Вокруг жадная любопытная толпа с блестящими глазами…

Конечно, всякое явление такой жизни тем было и дорого обитателям Константинополя, что оно было временным. Все не переставали надеяться и ждать, что это вот-вот закончится. Город полнился слухами, то и дело пробегала электрическая искра какой-нибудь сенсации. То враз в трех иностранных газетах появлялось известие, будто 30-тысячная армия Врангеля готовится к вторжению в Россию. То разносился слух, что Совнарком переехал из Москвы в Петербург. То говорили о происшедшем в Москве перевороте. Знакомые при встрече на улицах донимали друг друга вопросами: правда ли, что умер Ленин? Из России являлись новые и новые беженцы, которые привозили слухи один нелепее другого. Например, один человек рассказывал, что видел солдата армии Буденного в каракулевом дамском саке!

Словом, жизнь в самом Константинополе была еще ничего. Но в лагере на острове Галлиполи (в голом поле, как говорили русские)… Это было чистилище, врата ада! Длились мучения год, и наконец командование – барон Врангель, генерал Кутепов и другие руководители только что образованного Русского общевойскового союза (РОВС), который пришел на смену русской армии, – нашло возможность увезти своих соотечественников из негостеприимной Турции. Принять эмигрантов и дать им работу согласились Югославия, Болгария, Франция, Греция, Чехословакия. Русские смогли уехать из «голого поля». В числе других были супруги Скоблины.

Да-да, они уже обвенчались к тому времени (посаженым отцом стал сам генерал Кутепов), и, наверное, это было самое отрадное событие за год «галлиполийского сидения». Теперь Надежду называли «мать-командирша». То было не просто привычное прозвище для жены командира. Почему-то всем казалось, что невысокий, худощавый Николай Скоблин находится если не под каблуком у своей статной, громогласной супруги, то во всяком случае шагу лишнего не сделает, слова лишнего не скажет без совета с ней. Это ему охотно прощали, потому что, подобно другим офицерским женам, его жена стирала, готовила на всех, ухаживала за больными, утешала отчаявшихся. Кроме того, песни Надежды Плевицкой помогали эмигрантам прижиться в Константинополе и скрашивали самые тяжелые дни «галлиполийского сидения». И Скоблин уже начинал понимать, что в новой жизни, которая начнется для них за пределами Турции, благосостояние их семьи будет зависеть прежде всего от Надежды.

Сначала вместе с частью корниловцев Скоблин и Надежда Васильевна обосновались в Болгарии, в небольшом городке Горно-Панчирове. Плевицкая сразу начала ездить с гастролями по стране, и песни ее имели огромный успех, потому что братья-славяне, болгары, прекрасно понимали, а главное, чувствовали, о чем она поет. Чувства, впрочем, чувствами, а концерты давали неплохие сборы. Значит, было на что жить.

Скоблин сопровождал жену повсюду, во всех поездках, пренебрегая делами РОВС. Это вызывало недовольство руководства, однако Скоблин был человек практический и трезвомыслящий. Он любил Надежду, хотел поддержать ее, рассеять неуверенность в своих силах, которая одолевала ее на новом месте. К тому же он был очень ревнив. Он ревновал даже к воспоминаниям о ее первом муже, от которого у нее осталась одна фамилия, а главное – он хотел полностью вытеснить из ее памяти Василия Шангина, захватить всё, всё сердце Надежды! Ну что ж, в конце концов ему это удалось: Надежда любила его, любила страстно и была ему непоколебимо верна – в самые тяжелые минуты своей и его жизни, до самой смерти.

Ну, в то время супруги смотрели в будущее весьма оптимистично. Надежде было мало турне по Болгарии – Скоблину удалось устроить гастроли в Прибалтике, Польше. Потом в Берлине, Брюсселе, Белграде, а затем и в Париже. И после этих гастролей супруги покинули Болгарию и обосновались во французской столице.

Публика бывала на концертах Плевицкой самая разная. Конечно, три тысячи русских офицеров пошли работать парижскими таксистами, еще тысячи встали к станкам на заводах «Рено» и «Ситроен», однако в Париже обитало и много вполне богатых русских, которые успели перевести капиталы за границу еще до войны и теперь жили припеваючи. Но и те и другие стали восторженными почитателями таланта Плевицкой. Нашлись они и за океаном: в 1924-м, а потом в октябре 1926 года Надежда Плевицкая отправилась на гастроли в Америку.

Кстати сказать, в то время для певца или певицы отправиться в турне – не всегда значило петь в концертных залах. Как правило, выступать приходилось и в ресторанах, в клубах, в мюзик-холлах, сменивших кафешантаны. Зазорного в том ничего не было, хотя петь в концертном зале, конечно, считалось более почетно, престижно. Впрочем, во Франции Надежда тоже в основном пела в ресторане «Большой Московский Эрмитаж» – совершенно а-ля рюсс, разрисованном боярами и тройками, с русским меню.

В США Плевицкую ждал восхищенный прием, предложения остаться навсегда за океаном. Она отказалась: во-первых, русских в Европе все же больше, и она предпочитала жить там, раз уж пришлось покинуть Россию. Кроме того, Скоблину не хотелось расставаться с РОВС. Пока он был в отпуске из-за гастролей жены, однако решил вернуться к прежним «военным играм». Мужчина остается мужчиной, тем паче – боевой офицер: он не может быть просто импресарио своей супруги, пусть и мировой знаменитости, ему нужно дело, исполняя которое, он может исполнять заодно свой долг или… или тешить честолюбие. Все-таки до него доходили оскорбительные слухи, что злые языки называют его «генералом Плевицким». Скоблин же мечтал о самых высоких должностях в РОВС, который после смерти барона Врангеля возглавил генерал Кутепов, поэтому он торопил Надежду с возвращением.

Кстати, в Америке произошел политический скандал, отразившийся на репутации Плевицкой. Мало того что она дала в Нью-Йорке концерт, на который были приглашены служащие советского представительства «Амторга» – государственной торговой организации, одновременно выполнявшей консульские функции. Анонсы в просоветской газете «Русский голос» приглашали на концерты «рабоче-крестьянской певицы»! Это, естественно, шокировало белую эмиграцию. А затем Надежда Васильевна провела еще благотворительный концерт в пользу беспризорников Советской России. В ответ на критику прессы Плевицкая заявила: «Я артистка и пою для всех. Я вне политики. Кроме того, мне жаль всех детей». Газета эмигрантов отозвалась статьей «Глупость или измена?», после которой Скоблин запретил жене давать любые интервью. Что и говорить, голос у нее был и впрямь божественный (это в очередной раз подтвердили С.В. Рахманинов, Ф.И. Шаляпин, С.Т. Коненков, М.М. Фокин и другие деятели русской культуры, с которыми Надежда Васильевна встречалась в США, а Рахманинов с голоса Плевицкой записал песню «Белилицы, румяницы вы мои»), однако, видимо, ума и такта господь ей все же слегка недодал. Вернее, в ее натуре странным образом соединялись неуверенность в себе и огромная самоуверенность. Она считала, что ей всё дозволено. Вообще всё на свете! Словно бы обладание этой сверхъестественной силой – голосом – позволяло ей не только воздействовать на чувства людей, но и давало право распоряжаться их судьбами.

Гастроли продолжались в Европе. И вот в Берлине Надежда познакомилась с Марком Эйтингтоном – богатым «русским» евреем, вернее, крещеным евреем, который был женат на бывшей актрисе Малого театра. Этот человек был баснословно богат, и дружбу с ним Плевицкая воспринимала не только как возможность общения с приятным человеком (а Марк Яковлевич и в самом деле был приятным человеком), но и житейскую радость (к примеру, при первой же встрече Эйтингтон преподнес Плевицкой на ее концерте великолепный букет и золотой браслет). Он же оплатил издание книг ее воспоминаний – «Дежкин карагод» и «Мой путь с песней», – записанных писателем Иваном Лукашом и оконченных в 1929 году. Книги вышли в издательстве «Таир», которое принадлежало Рахманинову, и вторую книгу Плевицкая посвятила своему щедрому меценату: «Нежно любимому другу М.Я. Эйтингтону…»

Что и говорить, он и впрямь был щедр: частенько ссужал певицу деньгами… не настаивая на возвращении долгов. Это было очень удобно. Ведь, хотя благосостояние пары Плевицкая – Скоблин постепенно укреплялось, до настоящего материального благополучия было еще далеко. Однако хорошо уже то, что Плевицкая снова вошла в моду. Теперь ее воспринимали не просто как представительницу интересного и где-то даже экзотического стиля – среди эмигрантов она стала символом прежней России, была вознесена на пьедестал особого обожания (немалую роль тут сыграла и прежняя любовь к ней государя-императора). И хоть актерская братия относилась к ней не без некоторой иронии, а все же не могла не признавать чарующей силы ее голоса. Особенно эта знаменитая ее песня «Занесло тебя снегом, Россия», имевшая над людьми просто-таки гипнотическую власть…

Николай Скоблин тем временем вернулся в руководство РОВСа. Организация в то время стала представлять значительную угрозу для Советской России, что являлось всецело заслугой генерала Александра Павловича Кутепова. РОВС стремился поддерживать боеспособность своих рядов для грядущей войны с «комиссарами», собирал разведывательную информацию, готовил диверсантов и террористов. К 1930 году РОВС имел восемь территориальных отделов, охвативших Европу, Дальний Восток, Северную и Южную Америку, Австралию, активно сотрудничал с разведками Польши, Румынии, Англии, Японии. Генерал Кутепов взаимодействовал с «северо-восточной секцией» 2-го (разведывательного) отдела Генштаба Франции, который вел подрывную работу против СССР.

РОВС не скрывал: если нет сил на военную интервенцию, то основными методами борьбы против красной России должны стать диверсии, шпионаж и террор. Проникшие в СССР эмиссары РОВСа совершили несколько дерзких акций. Седьмого июня 1927 года были брошены бомбы в зал заседаний партийного клуба в Ленинграде, ранены тридцать активистов. В 1928 году взрывное устройство сработало в бюро пропусков ОГПУ. Закордонный центр монархистов представлял реальную угрозу Советской России.

Разумеется, ОГПУ не желало с этим мириться. В руководство РОВСа засылались разведчики и провокаторы из СССР, но они проваливались один за другим. В бутылке водки, презентованной генералу Кутепову, был обнаружен яд. Тогда в РОВСе были приняты особые меры безопасности, однако… однако вскоре в войсковом союзе произошло событие не просто странное, но страшное и загадочное. Среди бела дня в Париже был похищен генерал Александр Павлович Кутепов.

Выйдя из своей квартиры на улицы Русселе в десять утра 26 января 1930 года, он должен был в половине двенадцатого быть на панихиде по генералу Каульбарсу в церкви «Союза галлиполийцев». Больше его никто не видел и никто ничего толком о нем не знал. Какой-то человек вроде бы оказался случайным свидетелем загадочного происшествия: на улице Удино, близ бульвара Инвалидов, генерала с помощью французского полицейского (конечно, переодетого агента ОГПУ) втолкнули в автомобиль, прижали к лицу тряпку, очевидно смоченную эфиром, и увезли. Вообще множество очевидцев обращались в полицию и рассказывали, что видели генерала там-то и там-то, вплоть до севера Нормандии.

Парочка, которая прогуливалась в дюнах Фале де Вашнуар, с изумлением заметила, что на пустынный пляж прибыли две вполне городские машины: «Альфа-Ромео» и красное такси «Рено». Влюбленные видели также моторную лодку, стоящую у берега, и пароход на рейде. Двое пассажиров автомобиля вытащили какой-то большой продолговатый предмет, завернутый в мешковину, взвалили на плечи, вошли в воду и положили предмет на дно лодки, в которой находились еще два человека. Лодка на полной скорости помчалась к пароходу, который поднял якорь и ушел, как только находившиеся в лодке и их таинственный груз оказались на борту. Это был советский пароход «Спартак», неожиданно покинувший Гавр днем раньше.

Официальное расследование похищения длилось долго, и наконец французское правительство предпочло замять дело, дабы не рисковать разрывом отношений с СССР. Частное следствие по делу Кутепова было проведено Владимиром Львовичем Бурцевым, известным издателем и журналистом, разоблачившим в свое время знаменитого провокатора Азефа, что стало истинной «бомбой» в рядах эсеров. Бурцев умудрился выяснить, что организовали похищение сотрудники советских представительств во Франции, все – штатные агенты иностранного отдела ОГПУ СССР.

Впрочем, все это, само собой, выяснилось гораздо позднее. Пока же французская полиция искала следы генерала, а его семья была погружена в глубокую скорбь. Каждый день появлялась в квартире на улице Русселе Надежда Плевицкая – она была приятельницей жены пропавшего генерала – и ласково утешала хозяйку:

– Я видела его во сне. С ним все в порядке, ему хорошо. Верьте – вы с ним еще встретитесь! – убеждала Плевицкая, и ее голос (благодаря которому критик А. Кугель в свое время «чувствовал «калужскую дорогу» с разбойничками и словно обонял братину зелена вина, которую пьет – не перепьет ухарь-купец») оказывал на Лидию Давыдовну Кутепову магическое, успокоительное воздействие.

Тем временем стало ясно, что исчез генерал Кутепов бесследно и скорее всего он убит. Кстати, позднее выяснилось, что доза эфира при похищении была дана генералу чрезмерная, так что большевики получили лишь бездыханное тело, от которого никакими пытками нельзя было получить никакой информации. Поэтому в РОВСе был избран новый председатель – генерал Евгений Карлович Миллер.

Его военная карьера была не столь блистательна, как у Кутепова, но тоже замечательна. Окончив Николаевское кавалерийское училище в Петербурге, Миллер служил затем в лейб-гвардии гусарском полку, окончил Академию Генерального штаба, был военным атташе в Бельгии, Голландии, Италии, находился на штабной работе. В 1915 году был произведен в генерал-лейтенанты, командовал корпусом в Первую мировую войну, а во время гражданской был военным губернатором Северного фронта. По свидетельству современников, Миллер встал во главе РОВСа вовсе не из-за честолюбивых устремлений, которых был начисто лишен, а лишь потому, что был первым заместителем у Кутепова.

Однако если он не страдал переизбытком амбиций, то его собственные заместители, а также руководители региональных отделений определенно им страдали. РОВС терзали внутренние противоречия. Кутепов был боевым офицером, и его авторитет считался бесспорным, а «штабист» Миллер не нравился многим. Например, Скоблину. Николай Владимирович считал, что пора «стариков-теоретиков», не нюхавших, так сказать, пороха, давно миновала, время выдвигать боевую молодежь. Прежде всего, его, генерала Скоблина. Между прочим, в это время Николай Владимирович предложил заслать в Россию на подрывную работу… его и его жену. Идея была признана фантастичной – никто в руководстве РОВСа не верил в то, что амбициозный генерал и экзальтированная певица способны исполнять секретные задания.

Не верил и генерал Миллер.

Шло время, и постепенно стало ясно, что под руководством Миллера подрывная работа в СССР пошла с еще бо́льшим размахом и эффектом. И постепенно власть его в РОВСе стала неоспоримой, авторитет укрепился настолько, что на торжественном вечере, посвященном памяти Лавра Георгиевича Корнилова, офицеры его дивизии, которые ревностно чтили свои боевые воспоминания, решили сделать великолепный жест. Генерал Скоблин, который, как мы помним, командовал в армии Врангеля 2-й Корниловской дивизией, произнес такую речь:

– Сегодня мне хочется дать доказательства нашей преданности нашему главе, работающему в столь трудной и морально тяжелой обстановке. По нашей добровольческой традиции от имени офицеров полка я прошу его превосходительство генерала Миллера зачислить себя в списки нашего полка.

Крики «ура», шампанское… Миллер был растроган до глубины души – прежде всего тем, что Скоблин, которого он уважал, смог подняться над их разногласиями. С этого вечера началась близкая дружба между Миллером и его женой и Скоблиным с Плевицкой.

Тем временем они стали вполне богатыми людьми. Похоже, предчувствия Скоблина оправдались, и выступления Надежды Васильевны приносили хорошие деньги. Они позволили супружеской паре поселиться в симпатичном пригороде Озуар-ля-Феррьер, купить там дом и автомобиль. Дом стоил немало – 82 тысячи франков. Скоблин, который подписывал договор, внес 10 тысяч наличными и обязался выплачивать по 10 тысяч ежегодно еще семь лет.

Дом был очарователен: три русские березки во дворе, тишина, покой… Особенно частыми гостями у них стали генерал Миллер и его жена Наталья Николаевна (между прочим, внучка знаменитой Натальи Гончаровой). Как бы ни относились Миллеры к чрезмерно тщеславному и честолюбивому Скоблину, внимание знаменитой певицы, конечно, льстило им, а ее обаяние, очарование, ее песни довершали дело. В 1935 году Миллер утвердил Скоблина начальником контрразведки РОВСа. И вдруг… анонимный донос: Скоблин является сексотом ОГПУ. Дескать, именно он выдал ОГПУ семнадцать внедренных в СССР агентов и одиннадцать явочных квартир.

Это была настолько ужасная и невероятная анонимка, что ей никто не поверил. Будь на то воля Миллера, он скрыл бы ее от товарищей по РОВСу, однако слухи все же просочились. Был устроен закрытый суд чести. Бледный от ярости Скоблин все отрицал и требовал хоть одного доказательства обвинений. Доказательств не было: просто перечень фактов.

– Господа, прошу всех выйти и оставить мне заряженный револьвер, – наконец сказал Николай Владимирович, напряженно глядя в глаза Миллеру.

Генерал не выдержал его взгляда. Не выдержал того, что вынужден голословно обвинять не просто товарища по работе, но и друга. Суд чести признал анонимку клеветнической, но… тем не менее ее тень прервала карьеру Скоблина в контрразведке РОВСа.

Впрочем, он продолжал исполнять свой долг, вести работу с агентами, готовыми к работе в СССР, встречался с осведомителями, которых РОВС имел в посольствах Советской России и Германии. Однако, в отличие от генерала Миллера, для которого семья была даже не на втором, а на гораздо более дальнем месте по сравнению со служебными делами, Николай Владимирович по-прежнему много внимания уделял жене. Вплоть до того, что частенько сопровождал ее по магазинам.

День 22 сентября 1937 года в этом смысле ничем не отличался от других. Утром Скоблин и Плевицкая приехали в Париж – в русское кафе на улицу Лоншан. Там они пробыли полчасика, выпили кофе, а затем отправились на авеню Виктора Гюго, в модный магазин «Каролина». Надежда Васильевна пошла примерять и выбирать платья, а муж ее остался в автомобиле.

Об этом она сказала хозяину магазина Эпштейну, а когда тот предложил пригласить мсье Скоблина, которого он хорошо знал, в магазин, Плевицкая покачала головой:

– О, я всего на минуточку!

Однако выбор платьев ее так увлек, что она задержалась на два часа и накупила нарядов на 2700 франков да еще оставила 900 франков как задаток за новые платья. О муже она словно бы позабыла. Эпштейну стало неловко, что такой уважаемый человек, как генерал Скоблин, сидит столь долго в машине. Он подошел к окну, выглянул, но никакой машины не увидел. Видимо, генерал уехал, подумал Эпштейн и забыл о нем. Наконец Надежда Васильевна закончила свои покупки и отправилась на такси на Северный вокзал.

В тот день в Брюссель уезжала Наталья Лавровна Корнилова-Шаперон, дочь покойного генерала Корнилова. Она была очень рада, когда у вагона вдруг появилась ее подруга Плевицкая, а вслед за ней и Николай Владимирович Скоблин.

– Мы приехали вместе, – с улыбкой сказал Скоблин, целуя ручки дамам, – да вот пришлось машину на стоянку отогнать, и мотор что-то забарахлил…

Мадам Корнилова-Шаперон уехала, а муж и жена отправились в галлиполийское собрание пить чай. Затем Скоблин отвез Надежду Васильевну в отель «Пакс» отдохнуть, а сам с полковником Трошиным и своим адъютантом Григулем отправился на квартиры Деникина и Миллера, чтобы поблагодарить обе семьи за участие в прошедшем накануне банкете ветеранов Корниловской дивизии, на котором, как сообщила потом газета «Возрождение», «пленительно пела Н.В. Плевицкая».

Миллера дома не оказалось. «Вы ведь знаете, Николай Владимирович, муж не держит меня в курсе своих занятий!» – сказала Наталья Николаевна, чуть надувшись. Скоблин скрыл улыбку – его жена всегда была в курсе всех его дел! – и попросил передать генералу поклон от корниловцев. А сам уехал в «Пакс», где они с Плевицкой и заночевали.

Евгений Карлович Миллер этим вечером домой не вернулся. Жена ждала его допоздна, а потом, обеспокоившись, принялась обзванивать знакомых. Никто ничего не знал о нем. Позвонила она и генералу Кусонскому – начальнику канцелярии Миллера. И тот в буквальном смысле слова схватился за голову. Он забыл… он совершенно забыл, что с некоторых пор Миллер ввел в штабе секретный порядок, о котором знали только он сам и Кусонский: отправляясь куда бы то ни было, они оставляли непременное сообщение, куда и зачем пошли. Эту предосторожность Миллер ввел после похищения Кутепова и всегда ее соблюдал. Кусонский же относился к ней не слишком серьезно, считал чудачеством старого штабиста, а потому и не обратил внимания на конверт, который оставил сегодня в его кабинете Миллер.

После звонка Натальи Николаевны Кусонский ринулся в штаб РОВСа, ворвался в свой кабинет, схватил со стола заклеенный конверт и вскрыл его. И, не веря собственным глазам, прочел следующие строки:

У меня сегодня в 12.30 свидание с ген. Скоблиным на углу улиц Жасмин и Раффе. Он должен отвезти меня на свидание с германским офицером, военным атташе в Балканских странах Шторманом и с Вернером, чиновником здешнего германского посольства.

Они хорошо говорят по-русски. Свидание устраивается по инициативе Скоблина. Возможно, что это ловушка, а потому на всякий случай оставляю эту записку.

22 сентября 1937 года.

Ген. – лейт. Миллер».

Кусонский едва не упал там, где стоял. Позвонил адмиралу Кедрову, заместителю Миллера по РОВСу, и тот отдал приказ разыскать Скоблина. Причем никто не верил, что Николай Владимирович и в самом деле может быть причастен к исчезновению Миллера. Полковнику Мацылеву, который был послан за Скоблиным в «Пакс», о записке вообще не сообщили. Он приехал в «Пакс», разбудил Скоблина. Тот, очень встревоженный, немедленно оделся и ринулся с Мацылевым в штаб – на улицу Колизе. Здесь-то Кедрин и Кусонский и предъявили ему записку… Нет, еще не обвиняя, а просто недоумевая.

И тут произошло нечто, что еще более усилило их недоумение. Скоблин, растерянно метавшийся по кабинету, вышел на черную лестницу – и сбежал!

И только теперь до господ офицеров дошло, что записку свою Миллер написал не просто так – его томили вещие предчувствия. Что генерал Николай Владимирович Скоблин причастен к его похищению, он предатель и изменник и что…

О господи, открытий и подозрений было столько, что впору потерять голову!

Офицеры решили, что Скоблин поехал к жене. А если даже и нет, то она может знать хоть что-то о месте его нахождения. Полковник Мацылев, человек деликатный, больше всего опасался оскорбить чувства Надежды Васильевны. Она ведь была предметом всеобщего обожания. Кроме того, все знали, что она нежно любила мужа. Мацылев очень осторожно спросил, не вернулся ли Скоблин. И тут… и тут он испытал новое потрясение.

– Где мой муж?! – закричала Плевицкая, чуть не с кулаками набрасываясь на Мацылева. – Где он?! Он ушел с вами! Что вы с ним сделали? В чем вы его подозреваете? Отвечайте! Он способен застрелиться, если затронута его честь!

Как ни был потрясен полковник дамской истерикой, он все же не мог не задать себе вполне логичный вопрос: откуда Плевицкой известно, что Скоблина в чем-то подозревают? Может быть, она даже знает, в чем именно? Опять же – откуда?!

Мацылев уехал в штаб. Надежда Васильевна съездила в Озуар-ля-Феррьер, собрала все деньги и вернулась в Париж. Она целый день ходила по улицам, словно искала мужа. Она не знала, что ночью Скоблин приходил к своему однополчанину Кривошеину, занял у него двести франков (его деньги остались в отеле), а потом исчез. Исчез бесследно!

Наутро руководство РОВСа заявило в полицию об исчезновении своего лидера. И немедленно с шапкой «Загадочное исчезновение русского генерала!» вышли все французские газеты.

Тем временем два полицейских инспектора допрашивали Надежду Васильевну в ее номере в «Паксе». Допрашивали очень осторожно и любезно: боже упаси заподозрить ее в чем-то неблаговидном! Полицейские только хотели знать, как провели супруги прошлый день, где и в какое время были. Плевицкая перечислила все по часам и минутам. Выходило, что Скоблин постоянно находился с ней. Но стоило перепроверить эти показания в отеле, а потом и у хозяина магазина «Каролина», как начались нестыковки, которые свидетельствовали: Плевицкая пыталась подтасовать факты так, чтобы выгородить мужа. Самым смешным было ее упорство: Николай-де Владимирович ждал ее в машине около «Каролины», в то время как Эпштейн клялся, что машины там не было! При элементарном сопоставлении времени получалось, что у Скоблина вполне была возможность принять участие в похищении Миллера.

И все же смутные подозрения против Плевицкой не слишком-то занимали французскую полицию, ее отпустили после допроса домой. Она ходила по знакомым, плакала, у кого-то даже упала в обморок… Потом Леонид Райгородский, родственник друга Плевицкой Эйтингтона, повез Надежду Васильевну по ее просьбе к церкви Отей и стал там свидетелем очень странного разговора.

Плевицкая вышла из автомобиля, и к ней подошли двое мужчин. Они о чем-то быстро переговорили, и до Райгородского долетели слова:

– Не волнуйтесь, Надежда Васильевна. Все будет хорошо. А Россия вам этого не забудет!

Дело показалось Райгородскому до того нечисто, что он поскорей отвез Плевицкую в общество галлиполийцев, где она снова начала твердить, что не знает и не понимает ровно ничего, что в отчаянии от того, что пропал Николай…

Ее отчаяние было непритворным. А еще непритворным был страх. И это был не только страх за мужа, но и за себя. Еще вчера ей сочувствовали бы господа офицеры, обожествлявшие ее талант. Однако сегодня они уже кое-что узнали о роли Скоблина в странной истории с исчезновением Миллера, и после этого отношение их к генералу и его жене (вспомним, все считали, что Скоблин под каблуком у жены и шагу без нее не ступит!) резко изменилось.

Вот что стало им известно.

Газеты с сообщением об исчезновении генерала Миллера попались на глаза бывшему офицеру Добровольческой армии. Он жил неподалеку от некоего дома на бульваре Монморанси, который называли «советским домом». Там находилась школа для детей советских сотрудников, работавших в Париже. 22 сентября школа еще пустовала, занятия не начались. Офицер находился на своей террасе и видел, что у самого входа в «советский дом» стояли генералы Миллер и Скоблин (их этот офицер отлично знал), а также еще какой-то человек. Скоблин в чем-то убеждал Миллера и показывал на калитку «советского дома». Миллер явно колебался… Неподалеку стоял грузовик с дипломатическим номером.

В это время офицер отвлекся, да и вообще он тогда не придал никакого значения тому, что видел. Но, прочитав в газетах об исчезновении генерала Миллера, он сразу понял, чему именно стал свидетелем. И сообщил об этом в РОВС. Стало ясно, что Миллера втолкнули в дом, где находились сотрудники ОГПУ. Наверняка ему немедленно дали хлороформ и через несколько минут, связанного, увезли в неизвестном направлении.

А впрочем, направление вскоре стало известно. Грузовик с тем же самым номером был замечен на набережной Гавра. Из него выгрузили какой-то длинный ящик, опечатанный, как обычно опечатывают дипломатическую почту. Согласно международным правилам, дипломатическая почта не досматривается таможенниками, поэтому ящик без проволочек погрузили на советский пароход «Мария Ульянова», который тотчас отчалил и взял курс на Ленинград.

Разумеется, никто в штабе РОВСа не обсуждал эти новости с Плевицкой. Адъютант Скоблина (вернее, теперь уж бывший адъютант) Григуль позвонил в полицию, и вскоре Надежда Васильевна была арестована как возможная сообщница своего мужа. На первый допрос в судебную полицию на набережную Орфевр с ней поехали Григуль и его дочь Люба, совсем молоденькая девушка, хорошо знавшая французский. Надежда Васильевна попыталась тайком передать Любе какую-то вещь из своей битком набитой сумки. Нет, это были не деньги (а при ней было семь с половиной тысяч франков, 50 долларов и 50 фунтов стерлингов – очень большая по тем временам сумма), а записная книжка Скоблина. Григуль, увидев книжку у дочери, открыл ее и наткнулся взглядом на строки:

«…Особо секретным денежным письмом. Шифр: пользоваться Евангелием от Иоанна, глава XI. Числитель обозначает стих, знаменатель – букву. При химическом способе: двухпроцентный раствор серной кислоты. Писать между строк белым пером. Проявлять утюгом. Письмо зашифровывается: милостивый государь, без многоуважаемый…»

Боже ты мой! Да, кажется, ошиблись господа офицеры из РОВСа, когда полагали, что «амбициозный генерал и экзальтированная певица» не способны исполнять секретные задания!

Следствие с самого начала разрабатывало три версии: Миллер похищен агентами ОГПУ, агентами гестапо или агентами генерала Франко. Теперь первая версия буквально всем казалась наиболее перспективной.

По этому поводу «Известия» иронизировали: «Фашистские газеты объявили: «Генерал Миллер похищен представителем Советского Союза Скоблиным. Его погрузили на советский пароход и повезли в Ленинград». Действительно, как могут обойтись жители Ленинграда без генерала Миллера?»

Спустя много лет станет известно, что это была хорошая мина при плохой игре – обычное совдеповское вранье! 30 сентября 1937 года Миллер был доставлен в Москву. Он отказался подписать обращение к белой эмиграции о прекращении борьбы с советской властью и был расстрелян под чужой фамилией в 1939 году на Лубянке.

Но вернемся к Надежде Васильевне Плевицкой.

Недоумение, потрясение – нет, ужас русской эмиграции при известии об аресте знаменитой певицы, замешанной в похищении генерала Миллера, невозможно описать. Люди не верили, не хотели этому верить. Не могли поверить! Разве она просто певица? «Это была родная мать, милая сестра, это была сама душа, сама русская песня. В улыбке – столько надежд, в слезе – столько скорби, в походке – столько мягкого величия и ласки, во всех движениях – столько внутреннего благородства и настоящего народного аристократизма…» – так еще совсем недавно писали о ее концертах в газетах. Да и большей патриотки, чем Плевицкая, просто невозможно было вообразить! «Занесло тебя снегом, Россия…» А более убежденной монархистки, обожающей самую память о покойном государе-императоре, люди вообще не знали! И вдруг – такое предательство? Плевицкая и Скоблин – большевизаны[9]? Нет, это неправда.

«Нет, это неправда!» – клялась на допросах и во время следствия и сама Надежда Васильевна. То же твердила она и в суде, куда ее привозили из женской тюрьмы Пти-Роккет.

– Откуда у вас деньги? Ведь вы явно жили не по средствам, ваши расходы превышают доходы, никакие гонорары за концерты не приносили вам такие средства!

– Деньги давали друзья, например Марк Эйтингтон, – уверяла Надежда Васильевна.

Поди-ка проверь… Эйтингтон эмигрировал в Палестину.

Но Леонид Райгородский показал, что его шурин не давал Плевицкой никаких огромных денег. При этом свидетель промолчал о встрече Надежды Васильевны с загадочными господами возле церкви Отей (и открылся только в 70-е годы, перед смертью!). А в ответ на новые вопросы о деньгах Надежда Васильевна сообщила, что с первым взносом за дом ей помог не кто иной, как ее первый муж – Эдмунд Плевицкий.

Между прочим, это была правда. Эдмунду удалось выехать из курской глуши и перебраться в Киев, потом в Варшаву и в Берлин. Он преуспевал и с удовольствием помог бывшей жене, к которой всегда относился с огромной нежностью. Однако Надежда ни слова не сказала об этом Николаю Владимировичу, зная его ревность…

И на все другие вопросы у Надежды Васильевны находились ответы! Вот только не удалось ей объяснить, каким образом в доме в пригороде Озуар-ля-Феррьер оказалось бесчисленное количество писем, секретных докладов, списки соединений Красной Армии, донесения о деятельности русских эмигрантских организаций и политических деятелей, списки членов РОВСа с адресами по округам Парижа, записи о численности польской армии и варшавском гарнизоне, отчет о работе агентов Советской России среди французских эмигрантов, списки агентурной сети РОВСа, смета расходов по отправке в Россию эмиссара РОВСа… Чего там только не было! Все это свидетельствовало неопровержимо: в доме Скоблина и Плевицкой находился крупный осведомительский центр, и Надежда Васильевна не могла не знать о его существовании – хотя бы потому, что именно в ее Библии находился шифр для разведдонесений.

На суде она то была на диво логичной, сдержанной, то путалась в словах и изображала из себя какую-то полуграмотную бабу, то становилась вновь пылкой и страстной:

– Видит Бог, я никогда никому не делала зла. Кроме любви к мужу, нет у меня ничего. Пусть меня за это осудят!

На нее смотрели из зала люди, когда-то слушавшие «божественную Плевицкую», и размышляли, размышляли о ней…

Трагически:

«Во что она превратилась, боже мой… Я помню ее в кокошнике, в сарафане, с бусами… Чаровница!.. «Как полосыньку я жала, золоты снопы вязала…»

Печально:

«Какие трепетные воспоминания связаны с этим именем, с этим образом! Залитые огнями концертные залы… Блестящие мундиры, декольтированные дамы… Бриллианты, цветы, овации… Государь… Разливается безбрежная, захватывает до слез, до мучительного трепета, до сладостной боли русская народная песня… Широкая, глубокая, простая, правдивая…»

Суд присяжных в Париже:

«За окнами – дождь, проливной. Безнадежный… Толпа русских людей… Притихшие, угнетенные, они пришли увидеть эпилог драмы, ранившей их сердца. Пришли узнать правду… Страшную, мучительную».

Презрительно:

«Впечатление она производила, скорее, неблагоприятное – впечатление холодной решимости защищаться во что бы то ни стало, без всякого волнения и гнева, строго следя за собой, заранее подготовляя эффект своих слов и жестов…»

Но что бы Плевицкая ни лепетала или ни выкрикивала, как бы ни отмалчивалась, что бы ни изображала, в какой бы образ ни входила (ну да, она ведь была прежде всего актриса!), теперь на суде не было веры ни одному ее слову. Ее даже называли злым гением генерала Скоблина (кстати, его судили заочно 26 июля 1939 года в Сенском суде присяжных и приговорили к пожизненной каторге). Однако Надежда Васильевна держалась до последнего, она пыталась отрицать абсолютно все…

Господи, что же ей еще оставалось делать? Ну не могла же она вот так прямо взять и признать, что – да, да, да! – она является агентом ОГПУ. Еще с 1930 года…

Тогда они со Скоблиным надумали вернуться в Россию и тайно обратились с такой просьбой в советское посольство. Им ответили: право возвращения на Родину надо заслужить. И с тех пор они только и делали, что пытались заслужить это самое право на возвращение.

Тогда же, в 1930 году, для встречи со Скоблиным в Париж прибыл из Москвы его однополчанин Петр Ковальский (кличка среди агентов ОГПУ «Сильвестров»).

«Сильвестров» передал Скоблину письмо от старшего брата, который проживал в Советской России, и вскоре, посоветовавшись с женой, Николай Скоблин дал согласие работать на советскую разведку. Вот текст данной ими подписки:

«Настоящим обязуюсь перед Рабоче-Крестьянской Красной Армией Союза Советских Социалистических Республик выполнять все распоряжения связанных со мной представителей разведки Красной Армии безотносительно территории. За невыполнение данного мною настоящего обязательства отвечаю по военным законам СССР.

21.1.31 г. Берлин.

Б. генерал Николай Владимирович Скоблин /

Н. Плевицкая-Скоблина».

Начальник иностранного отдела ОГПУ А. Артузов наложил на заявление Скоблина – Плевицкой о персональной амнистии следующую резолюцию:

«Заведите на Скоблина агентурное личное и рабочее дело под псевдонимом „Фермер-ЕЖ/13“.

Плевицкой был присвоен псевдоним «Фермерша», а «зарплата» им была положена по двести долларов в месяц. По тем временам – ого!

21 января 1931 года в Берлине состоялась еще одна встреча Николая Скоблина и Надежды Плевицкой с представителем Центра. Он объявил супругам, что ВЦИК персонально амнистировал их. То есть вскоре они смогут получить разрешение на возвращение. А пока нужно еще поработать для Советской России.

Работали «Фермер» и «Фермерша» отменно. С помощью передаваемых ими сведений были разгромлены боевые дружины, которые создавались еще генералом Кутеповым для борьбы против СССР. Советская разведка была в курсе всех замыслов эмиграции, сорвала планы по созданию в РОВСе террористического ядра для его использования в Советской России. За эти годы на основании информации, полученной из Парижа, ОГПУ арестовало семнадцать агентов, заброшенных РОВСа в СССР, и установило одиннадцать явочных квартир в Москве, Ленинграде и Закавказье. Накануне 1940 года советская внешняя разведка окончательно дезорганизовала РОВС, тем самым лишив Гитлера возможности использовать в войне против России более двадцати тысяч активных членов этой организации.

Разумеется, эти подробности не звучали на суде: о них вообще никто не знал. И до последнего времени работа Плевицкой на ОГПУ оставалась недоказанной. Другое дело, что в виновности Скоблина никто не сомневался, а Плевицкая была признана его активной сообщницей.

И люди мучились вопросом: почему, почему, почему она делала это?! Ладно – Скоблин, он всегда был себе на уме, да и вообще… маленькие мужчины – рабы своего тщеславия, ведь недаром про них сказано: «Мы все глядим в Наполеоны». Но Плевицкая! Божественная Плевицкая, душа народная!

Почему?

О да, конечно: «лукава жизнь», а «бес полуденный» способен творить с душами людей самые изощренные чудеса. Но когда русские эмигранты недоумевали, как могла «искренняя монархистка» Плевицкая пойти на предательство, они же сами и давали ответ на свой вопрос. Да потому, что она была именно что искренняя монархистка! Она лично знала царя, его семью, она любила их – любила до обожествления, особенно самого императора. И ничего, кроме тайной ненависти и презрения, она не могла испытывать к людям, которые предали своего государя. Эти чувства обуревали ее и во время гражданской войны, ими же она была охвачена и теперь, во время жизни среди эмигрантов. Ведь они были совершенно равнодушны тогда, в феврале семнадцатого, к участи императора и его семьи. Те, кто получал от него ордена, чины и звания, кто ел из его рук – они бросили государя на произвол судьбы, наплевав на огромный русский народ, который, как и Плевицкая, плоть от плоти его, обожал царя и был беззаветно предан монархии. Это предательство было непостижимо уму Надежды Васильевны. А потом началось в эмигрантской среде вранье – вранье о любви, о почитании памяти невинно убиенных рабов Божиих Николая, Александры, Анастасии, Татьяны, Ольги, Алексея…

Предать предателей не казалось Плевицкой предательством. Мне отмщение, и аз воздам! А Россия оставалась Россией. Там к власти пришли «простые люди», вся «белая кость» убралась за кордон. Ну почему, размышляла Плевицкая, эмигранты решили, будто именно они – совесть России, лучшая ее часть, а там осталось какое-то отребье человеческое? Но это «отребье» ненавидит фашистов, а эмигранты, тот же РОВС, сотрудничают с немцами и надеются на их помощь (вспомним – Миллер шел именно на встречу с немецкими офицерами!), чтобы выбить из России большевиков, чтобы вернуть «старый режим», опять залив страну кровью, опять устроив гражданскую войну, хотя Россия едва-едва начала воскресать после нее…

Надежда Васильевна рассуждала совершенно по-женски, больше чувствами, чем умом, но логика в ее чувственных рассуждениях, конечно, была. И разве это грех, думала она обиженно, желать петь для своего народа? Вовсе не грех – опять сделаться именно всенародно любимой певицей; не сидеть в крохотной «артистической» в кабаках и ресторанах, а выходить на сцену, как в былые времена, знать, что поешь не для «осколков старого мира», а для всей России…

Наверное, она идеализировала то будущее, которое ожидало бы их со Скоблиным после возвращения на родину. В любом случае, это оставалось ее тайной: и мечты, и споры с собой, и доводы, которые она могла бы привести обвиняющим ее людям, бывшим друзьям. Она ничего не могла сказать в свое оправдание – и не сказала. На суде в Париже Надежде Васильевне предъявили обвинение в «соучастии в похищении генерала Миллера и насилии над ним», а также в шпионаже в пользу Советского Союза. Виновной она себя не признала.

Надежда Васильевна была обречена и понимала это, хотя продолжала надеяться на невесть какую удачу. На восьмой день суда прозвучал вердикт: «Двадцать лет каторжных работ и десять лет запрещения пребывания во Франции». Плевицкая слабо улыбнулась своему адвокату:

– Живой я оттуда не выйду.

Ей было 54 года.

Всё было против нее! Всё и все. Безусловно, на ней отыгрались за Скоблина, но приговор был настолько суров прежде всего потому, что люди не любят поверженных богов. А уж богинь-то… Французские присяжные не нашли для Плевицкой смягчающих обстоятельств, кассационный суд запретил пересмотр дела, а президент Франции отказался ее помиловать. Эмигрантские газеты писали: «Пусть гниет в тюрьме!»

Ну вот ее и отправили в Ренн, в каторжную тюрьму для особо опасных уголовных преступников, где спустя два года, 5 октября 1940 года, она умерла.

Надежда Васильевна так ничего и не узнала о судьбе своего горячо любимого мужа. Хотя… Если сердце женское – вещун, возможно, оно подсказывало, что Николая Скоблина уже давно нет в живых.

Тогда, в сентябре 1937 года, на все полицейские посты Франции, Бельгии и Швейцарии было передано распоряжение об аресте генерала Скоблина и сообщались его приметы. Однако задержать его не удалось. Считалось, что Скоблин вернулся в Москву и вскоре был там расстрелян.

На самом деле он не сразу бежал из Парижа: некоторое время скрывался в конторе фирмы Сергея Третьякова (внука знаменитого коллекционера Павла Третьякова), давнего агента «большевизанов». Самое смешное, что контора находилась в том же здании, что и РОВС, даже в том же подъезде, только двумя этажами выше! Разумеется, искать Скоблина у Третьякова никому и в голову не пришло.

Спустя несколько дней, убедившись, что установить связь с Надеждой Васильевной слишком рискованно (за каждым ее шагом следили, а потом арестовали), Скоблин отправился в Испанию на самолете, специально заказанном для него сотрудниками советской разведки. Из Испании он вскоре писал в Москву, своему руководителю:

«11 ноября 1937 года.

Дорогой товарищ Стах! Пользуясь случаем, посылаю вам письмо и прошу принять, хотя и запоздалое, но самое сердечное поздравление с юбилейным праздником 20-летия нашего Советского Союза.

Сердце мое наполнено особенной гордостью, ибо в настоящий момент я весь, в целом, принадлежу Советскому Союзу, и нет у меня той раздвоенности, которая была до 22-го сентября искусственно создана. Сейчас я имею полную свободу говорить всем о моем великом Вожде Товарище Сталине и о моей Родине – Советском Союзе.

Сейчас я тверд, силен и спокоен и тихо верю, что Товарищ Сталин не бросит человека. Одно только меня опечалило, это 7-го ноября, когда вся наша многомиллионная страна праздновала этот день, а я не мог дать почувствовать «Васеньке» (так Скоблин называл Плевицкую) о великом празднике.

С искренним приветом ваш (подпись)».

Да, о Васеньке он всерьез беспокоился и писал еще, думая о ней:

«Я бы мог дать ряд советов чисто психологического характера, которые имели бы огромное моральное значение, учитывая пребывание в заключении и необходимость ободрить, а главное, успокоить».

При всем при том никуда не денешься от главного: Скоблин спасался, даже не предупредив жену об опасности. А ведь у него была та ночь после его побега, когда Надежда находилась в гостинице одна… Ну что ж, сбылся кошмар последних лет Надежды Васильевны: она, женщина уже немолодая, перестала быть нужна своему тщеславному мужу. Она всегда боялась, что страстно любимый Николай ее рано или поздно бросит, сбежит от нее. Бросил, сбежал, и она до последней минуты жизни боролась за себя в полном одиночестве. Те люди, которые успокаивали ее около церкви Отей, тоже никак не пришли на помощь.

Зачем она была им теперь?

Бог весть, может быть, Николай Скоблин все еще надеялся, что для «Васеньки» все закончится благополучно и они еще свидятся в этом мире? Однако он погиб во время воздушного налета авиации Франко на Барселону в 1937 году.

Надежда Васильевна пережила его на три года. Перед смертью ее исповедовал православный священник.

– Я люблю Николая Скоблина, – говорила она. – Он – моя самая большая любовь. Жизнь мою отдала бы за него. Три года не вижу его, умираю от тоски по нему. Но ничего не знаю о нем, и это убивает меня. Не знаю, где он находится, это правда, но вот что я утаила от суда.

Далее Плевицкая призналась, что знала об участии мужа в похищении Миллера, что оно было осуществлено также и с помощью агентов германской разведки. Но и в том и в другом и без ее признания никто не сомневался…

Возможно, после этой исповеди она и вручила Богу душу.

А может быть, и нет.

Дело в том, что о ее смерти не имеется точных данных. Говорят, она была отравлена, и немцы, захватив Францию, эксгумировали труп. Зачем? А еще говорят, что Надежда Васильевна не умерла в тюрьме, что ее убили сами фашисты: привязали к двум танкам и разорвали, ибо немецкая разведка знала об истинной роли Плевицкой и Скоблина в ОГПУ. Но говорят также, что смерть Плевицкой была инсценирована, что на самом деле она, как и Скоблин, была не только агентом ОГПУ, но и работала на Третий рейх, а поэтому фашисты освободили ее, тайно вывезли из Франции, и в шестидесятые-семидесятые годы следы ее обнаружились в Латинской Америке, где спасалось большинство бывших сотрудников германских спецслужб.

Если это так (а чего только не бывает на свете!), далеко же залетел «курский соловей»… Неведомо только, пел ли он там, в джунглях Амазонки, а если пел, то о чем? Неужели снова о том, что есть на Волге утес, а тройка борзая несется, ровно из лука стрела; тихо тащится лошадка, везущая крестьянский гроб, а ухарь-купец обгулял крестьянскую девчонку, которую продала ему расчетливая мамаша; и про крестьянина, который не выплатил недоимку и угодил за это на каторгу, и про беднягу, который умер в больнице военной? И про солдата, которому добрый Бог посулил позаботиться о его детях? И про то, что замело ее снегом, Россию, и дороги туда не найти…

Примечания

1

Знаменитые рестораны в Петербурге.

2

Пригород Парижа.

3

Обошел, то есть соблазнил, искусил, голову заморочил.

4

Бунин имеет в виду раскольничью изуверскую секту бегунов, или странников.

5

То есть обитателей Хитровского рынка в Москве, преступников, мошенников.

6

Так в Одессе назывались портовые грузчики.

7

Эта реплика, по свидетельству И. Бунина, принадлежала В. Катаеву, который сначала воспел революцию в романах «Белеет парус одинокий», «Хуторок в степи», «Зимний ветер», «Трава забвения» и даже в «Алмазном моем венце», а потом отрекался от «заблуждений молодости» в повести «Уже написан Вертер».

8

Кускова Екатерина Дмитриевна (1869—1958) – идеолог «экономистов», поддерживала большевиков, после Октября работала в Помголе, но разошлась с властями, выслана из Советского Союза в 1922 г., жила в Париже.

9

Русско-французское название большевиков.

Content

Елена Арсеньева
Лукавая жизнь
(Надежда Плевицкая)

Примечания