Елена Арсеньева

Мост бриллиантовых грез

Ваш нежный рот – сплошное целованье!

М. Цветаева

…Нас – много. Мы не умеем считать, мы не знаем точно, сколько нас, знаем только – много. Мы собраны сюда, в нашу темницу, из разных мест, и сначала мы поглядывали друг на друга настороженно, надменно. Мы ведь разные! Каждый из нас – сокровище сам по себе. Но сущность у нас одна – сущность прозрачного сверкающего камня, из-за которого люди способны совершать безумства.

Каждый из нас многое мог бы порассказать о своей судьбе! Рассказать о тех руках, которые вынимали нас невзрачными, грязными, бесформенными комочками из синей глины, счищали ее, прятали нас в самых немыслимых местах, вынося из промерзлой тайги или вывозя из душных тропических стран. Мы переходили из рук в руки. Нас разглядывали в лупу и на свет, нас бросали на чашу весов, за нас отсчитывали золотые монеты и смятые ассигнации. Лица мелькали над нами – бородатые лица мужиков и пиратов, сморщенные от хитрости лица ювелиров, бледные от алчности лица дам и господ – тех, кто покупал нас и продавал. Нас ограняли, обрамляли золотом или платиной, нас вдевали в уши или нанизывали на пальцы, нас возлагали на головы или окружали нами шеи, запястья, прикалывали к одежде в виде брошей или орденов. Рядом с нами меркли все прочие камни, и мы с презрением взирали на разные там сапфиры и рубины, на изумруды и топазы, которые люди по глупости своей пытались нам противопоставить.

Тщетно! Они однообразны и унылы, они – только синие, только красные, только зеленые, только желтые. Мы – о, мы… Мы воплощаем в себе бесчисленность, бессчетность, бесконечность! Что может соперничать с нашей невозмутимой сверкающей прозрачностью, с этой чистотой, в которой сосредоточено все многообразие красок и цветов, с этим холодным сверканием, в котором таится жаркая, живая, ослепительная игра солнечных лучей?

Ничто не сравнится с нами – и по красоте, и по умению дурманить человеческие головы. Нас не раз обагряли кровью, однако мы остаемся по-прежнему блистательно чисты и невозмутимы, осознавая свою царственную сущность. Алмаз – император всех камней!

О, это воистину так. Мы знали, что мы – всемогущи. Ради обладания нами люди предавали и убивали друг друга. Мы были для них превыше всего! Но они напрасно думали, что обладают нами. Это мы, мы обладали ими! Одна наша хозяйка, надевая нас и вертясь перед зеркалом, называла нас любимой игрушкой красавиц. На самом же деле и красавцы, и красавицы, и уроды, и дурнушки забавляли нас, были нашими игрушками. Мы делали с ними, что хотели. Мы вершили их судьбы.

И вот однажды случилось нечто непонятное… Руки нашей хозяйки, которые прежде касались нас так любовно, с таким восхищением, дрожали. На нас капали ее слезы. Мы помним, как нас выламывали из наших насиженных, привычных гнездышек-оправ, варварски, торопливо разрушая их. Потом нас ссыпали вместе, в один мешочек, словно мы были какими-то пошлыми горошинами, предназначенными для супа. Мы с возмущением терлись друг о дружку нашими отшлифованными, виртуозно ограненными боками, мы ворчали, мы похвалялись друг перед другом своими историями, мы кичились своей древностью и ценностью и бранили людей, которые смеют обращаться с нами так небрежно, так неуважительно.

Мы помним, как нас куда-то несли… Потом раздались крики. Что-то загрохотало. Потом настала тишина.

С той минуты про нас забыли… Мы лежали в тишине, в темноте, медленно, но верно обрастая пылью и грязью. Мы ждали, когда за нами придут, чтобы вернуть нам прежнее величие, подобающее нашему царственному сану. Мы умеем ждать, ведь мы – порождение земли, мы столь же древние, как сама планета наша. У каждого из нас позади – вечность и впереди – вечность, люди – это ничтожные, мгновение живущие мошки по сравнению с нами. Однако люди нужны нам для того, чтобы вернуть нам блеск, чтобы восторгаться нами! Мы тускнеем и меркнем, когда на нас не смотрят восхищенные, алчные глаза людей!

Но мы знали, что наш час настанет, и терпеливо ждали. И вот наконец-то нас нашли! Солнце заиграло в наших гранях. Мы увидели восхищение и алчность в человеческих глазах. И мы снова ощутили себя властителями человеческих судеб. Мы снова почувствовали, что правим миром!

* * *

Часом позже Фанни не обратила бы на него никакого внимания. Часом позже она его просто не заметила бы в той суете, которая начинается в Париже с семи утра и заканчивается около полуночи. И здесь, на мосту Пон-Неф, тоже воцаряется жуткая суета. Автобусы, автомобили, пешеходы… Кому надо, переходят или переезжают через Сену из правой части города в левую и наоборот; кому надо, спешат на остров Сите или оттуда… А главное, с самого раннего утра на парижских мостах начинают болтаться туристы. Туристы обожают парижские мосты, особенно Пон-Неф! Впрочем, чего только не обожают эти самые туристы! Они ретиво вползают на Монмартр, пыхтя и отдуваясь на крутых улочках и почти вертикальных лесенках; слоняются в галереях Лувра; торчат на площади Конкорд, пытаясь обрызгать себя и других водой из фонтанов; топчутся под Эйфелевой башней, истово закидывая головы и рискуя переломить шею; кружат возле Нотр-Дам, разглядывая горгульи-химеры… – ну и вообще кучкуются в тех местах, которые считаются обязательными пунктами посещения для всякого уважающего (и даже не уважающего себя) иноземного вояжера, наконец-то сподобившегося оказаться в знаменитом Париже. Особенно много среди них почему-то японцев (такое ощущение, что гораздо больше, чем в самой Японии!), которые (еще одно ощущение) не спят ни днем, ни ночью и вечно обвешаны самой передовой видеотехникой в мире, а также фирменными пакетами самых дорогих магазинов. Они не выпускают из рук карты Парижа и посреди Елисейских Полей непременно пристанут к вам с вежливыми поклонами и сдержанной мольбой указать, где здесь находится Мулен-Руж, на бульваре Клиши они ищут Вандомскую колонну, а в Тюильри придирчиво вглядываются в статуи, пытаясь выяснить, не эта ли нагая мраморная дама – бронзовый памятник знаменитому Анри IV?.. Правда, Эйфелеву башню все туристы и даже японцы, как правило, находят самостоятельно. Наверное, потому, что она видна практически отовсюду, особенно с парижских мостов.

Ах да, так вот о мостах! Вернемся на один из них.

Итак, часом позже Фанни его ни за что не заметила бы в этом укромном уголке в самом начале Пон-Неф. Как раз там, где пешеходная дорожка сворачивает с набережной Лувра на мост, стоят на парапете два чугунных фонаря. Между ними – изгиб каменной ограды моста и полукруглая каменная скамья. Вот уже почти год, в любую погоду, каждое утро в шесть тридцать пять (ровно в шесть подъем, пятнадцать минут на торопливое умыванье и одеванье, двадцать минут трусцой от ее дома на углу рю де ла Бурз и рю де Колонн) Фанни замирает рядом с этой каменной скамьей и кладет руку на парапет. Он серо-белый и в мутном свете раннего утра кажется мертвенным, изрыт раковинками, оставленными временем и досужими прикосновениями все тех же туристов. Раковинки черные – Фанни повторяет про себя, что они забиты не грязью, а пылью времен. Кстати, настоящий нормальный парижанин (если, конечно, он не историк и не поэт) такими высокопарностями не мыслит – метафора насчет пыли времен могла прийти в голову только туристу. Ну правильно, это были слова Лорана, которого, правда, трудно назвать туристом. Но и парижанином он не был. И никакой он был на самом-то деле не Лоран, это Фанни его так стала называть, чтобы не ломать язык на его невероятном, несусветном, варварском имени…

Они впервые встретились именно здесь, возле этой каменной скамьи, где сейчас стоял какой-то парень, перегнувшийся через парапет так низко, что Фанни видела только его туго обтянутый сизыми джинсами зад и ноги, казавшиеся чрезмерно длинными, потому что он приподнялся на цыпочках. Какое-то дурацкое мгновение Фанни верила, что это Лоран. Но нет, конечно: незнакомец был слишком худой, слишком мелкий. И у нее слезы подкатили к глазам – потому что этот тщедушный парень, нагло задравший свой зад над парапетом, занял ее святое, ее священное место, ее Мекку, куда она прибегала, словно смиренная паломница (если предположить, что паломницы, тем паче смиренные, способны бегать, а не брести, тащиться, влачиться… или что они там вообще делают в своем пути к святым местам), уже почти год в тщетной надежде вернуть невозвратимое.

Фанни и сама понимала, что надежда эта напрасна, глупа и смешна, однако ничего не могла с собой поделать. Отчего-то ей казалось, что если Лоран решит вернуться к ней, то не приедет в ее бистро, не позвонит, не подкараулит около дома, а однажды рано утром явится сюда, на Пон-Неф, и станет поджидать ее, опершись на серо-белый мертвенный парапет и поглядывая то на набережную Лувра, откуда должна появиться Фанни, то на другой конец моста, где голуби еще дремлют на голове, плечах и чрезмерно широком кружевном жабо зеленого, бронзового Анри IV (ну да, памятник ему находится именно здесь, на Пон-Неф, и бессмысленно искать его в любом другом месте, будь это даже сад Тюильри!).

Лоран придет именно сюда, потому что здесь, на этом самом месте, они с Фанни встретились год назад.

Вот таким же ранним февральским утром она стояла, низко перегнувшись через парапет, и смотрела на куклу, которую темно-зеленая вода Сены несла под мост. Кукла была роскошная – с распущенными темно-рыжими волосами, которые вились за нею наподобие водорослей, и в длинном белом платье. У нее было ярко намалеванное лицо с наивным, блаженным выражением, как будто ей страшно нравилось колыхаться в ледяной воде под бледным утренним полусветом, изливавшимся сквозь серые войлочные тучи. Откуда она тут могла взяться, интересно знать, если Сена пуста? Откуда свалилась? Нет в обозримом пространстве никакого суденышка, ни яхты, ни баржи, ни плавучего ресторанчика, и даже прогулочным катерам «Batobus» еще рано фланировать по Сене… К примеру, происходи дело в восемнадцатом веке, можно было бы подумать, что какая-нибудь отчаявшаяся узница (может быть, даже сама королева Мария-Антуанетта!) выбросила ее из окна Консьержери, чьи округлые башни, ныне объект туристических воздыханий, когда-то наводили трепет и ужас на парижан. Однако сейчас в Консьержери не тюрьма, а музей, и некому там швыряться куклами! Наверное, куклу уронили с какого-нибудь моста или с набережной… Хотя вообразить прохожего (даже туриста, даже японца!), который прогуливался бы с куклой в обнимку в шесть тридцать утра по мостам или набережным Парижа, а потом бросил ее в воду, словно совершил некое жертвоприношение… Жуть какая!

И впрямь, в этом зрелище – плывущая по Сене нарядная кукла с распущенными волосами – было нечто жуткое и в то же время завораживающее. До такой степени завораживающее, что Фанни не могла отвести взгляд от белой фигурки, которую течение затягивало все дальше и дальше под мост. И она наклонялась все ниже, провожая ее глазами, как будто для нее было страшно важно увидеть, как кукла скроется под мостом: наткнется, к примеру, на каменную опору или проскользнет мимо.

Ну вот, значит, она наклонялась ниже и ниже, и вдруг ее кто-то ка-ак схватит сзади за бедра, ка-ак рванет назад, оттаскивая от парапета! Фанни взвизгнула, обернулась, даже размахнулась, чтобы дать пощечину обнаглевшему клошару. Отчего-то она вообразила, что на такую наглость способен только непроспавшийся клошар, поднявшийся с одной из многочисленных вентиляционных решеток, которые теперь все стали ночлежками клошаров, потому что оттуда веет теплым воздухом… Канули, канули в прошлое те времена, когда бездомная нация ночевала под мостами, стараясь не оскорблять взоров достопочтенных парижан живописным зрелищем своих лохмотьев… Однако Фанни увидела пред собой вовсе не клошара, а весьма тщательно одетого господина, который на дурном французском языке сказал:

– Извините, я испугался, что вы упадете прямо в воду.

На вид ему было лет сорок, а может, сорок пять. «Моложе меня», – привычно отметила Фанни и привычно огорчилась, что с некоторых пор все привлекательные мужчины вдруг сделались моложе ее. Он был среднего роста, с темными волосами и холодноватыми серыми глазами (неотразимое сочетание для Фанни, которая терпеть не могла однообразия типа: светлые глаза – светлые волосы, темные глаза – темные волосы, прощая это последнее сочетание только самой себе), со свежим румяным лицом и не то смущенной, не то дерзкой улыбкой. Фанни мгновенно оценила элегантную куртку от «Барбери», распахнутую чрезмерно широко для столь сумрачного и столь раннего утра – с явным намерением продемонстрировать щеголеватый пуловер из настоящего кашемира… Бог знает отчего ей вспомнился ехидный диалог из Дюма: «На нем все новое, он одет с иголочки… Вот именно, у этого господина такой вид, словно он впервые оделся!»

Оба они, Фанни и этот господин, спустя всего лишь год с небольшим станут сообщниками в убийстве, но пока, разумеется, они об этом даже не подозревают. Нет, непосредственно своих рук кровью они не обагрят. Однако роли в предстоящей трагедии сыграют отнюдь не второстепенные, и если бы то убийство, которому еще предстоит совершиться, когда-нибудь стало предметом судебного разбирательства (а это не произойдет, оно так и останется нераскрытым), то и Фанни, и этот тщательно одетый сорокапятилетний господин были бы названы сообщниками убийцы и подстрекателями его. То есть тоже заслуживали бы наказания. Но их минует чаша сия…

Итак, Фанни вспомнила цитату из романа Александра Дюма-отца и невольно улыбнулась. И не выругалась незнакомцу в лицо (хотя она могла и умела ругаться так, что столбенели даже мужчины!), а сказала почти приветливо:

– Здесь довольно трудно упасть прямо в воду. Вот посмотрите – буквально на метр ниже парапета довольно широкий каменный выступ. Сначала свалишься на него и легко удержишься. Если, конечно, человек не пьян и у него нет особого желания покончить с собой.

– А у вас такого желания нет? – спросил мужчина с оттенком недоверчивости.

Фанни усмехнулась и подумала: «Ну и вопросик! Так я тебе и скажу!» И вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, ответила с пугающей откровенностью:

– Вообще-то, и у меня возникает иногда такое желание. Как у всякого нормального человека, я полагаю. Правда, ко мне это желание приходит между четырьмя и пятью утра, когда я курю одна возле кухонного окна и с трудом удерживаю себя, чтобы не выкинуть во двор мой «Житан» и не броситься следом. Но сейчас-то уже седьмой час, время моих суицидальных помыслов осталось позади…

– Скажите, мадам, а что вас удерживает от того, чтобы не броситься вслед за сигаретой? – спросил мужчина на довольно неуклюжем (кажется, он иностранец), но порывистом французском. – Мысли о ваших детях, которым будет вас не хватать? О любимом мужчине? О родителях, которым нужна ваша забота?

Мгновение Фанни пристально смотрела на незнакомца, удивляясь жадному любопытству, которое прозвучало в его голосе, а потом подумала: «Дело нечисто! Кажется, одними разговорами мы не ограничимся, ой нет!»

– Скажите, – проговорила с той же серьезностью она и обхватила руками плечи, которые начало пробирать холодком (хоть Фанни и была одета в теплую фланелевую кофту с бодренькой надписью «Speed», но кофта годилась только для бодрой утренней пробежки, а вовсе не для стояния над Сеной промозглым февральским утром, когда столбик термометра едва поднялся выше пяти градусов), – скажите, мсье, а что заставляет вас задавать мне такие странные вопросы? Вы психолог? Вы занимаетесь проблемами суицида и вам нужны житейские примеры для научной работы?

Незнакомец помедлил, как бы мысленно переводя ее слова с французского на свой родной язык, и промолчал, со смущенной улыбкой лишь покачав головой.

– Или вы флик, который боится, что на его глазах может произойти такое нарушение закона республики, как самоубийство, и пытается предотвратить преступление?

Он снова помедлил, вникая в смысл ее слов, и опять покачал головой. И даже хмыкнул, подчеркивая нелепость такого предположения все так же молча.

– Или вы… – Фанни заглянула в его серые глаза и обнаружила, что они вовсе не такие уж холодные, как ей сначала показалось: на самом деле они были серо-голубые, ясные. Настолько ясные, что Фанни с легкостью смогла кое-что в них прочесть, поэтому она затаенно усмехнулась и решительно продолжила: – Или вы намерены таким образом выяснить, замужем ли я, сколько у меня детей и будет ли кто-то нам мешать, если я приглашу вас к себе?

Забавно было наблюдать за его лицом. Мгновение на нем еще оставалась приклеенной вежливая улыбка – маска, за которой совершался торопливый перевод. Но вот смысл слов Фанни дошел до незнакомца, и он оторопел… Однако Фанни сразу поняла: это вовсе не была оторопь отвращения. Да, сначала незнакомец растерялся от неожиданности, но через миг дерзкая (о да, на сей раз без сомнения дерзкая!) улыбка тронула его четко прорисованные губы:

– Ну да, вы угадали, мадам. Я именно это хотел узнать. Видите ли, я только недавно прилетел в Париж. Дела мои идут не так хорошо, как хотелось бы, и я чувствую себя невероятно одиноким…

Сначала он смотрел в глаза Фанни, а потом перевел взгляд на ее грудь, и она вдруг ощутила, как напряглись у нее соски. Тогда Фанни тоже перестала таращиться в его улыбчивое лицо и перевела глаза туда, куда ужасно хотят, но стесняются посмотреть все приличные женщины. А поскольку Фанни вовсе не считала себя приличной женщиной, она решительно посмотрела на ширинку его джинсов.

О-очень интересная картина! Если соски Фанни вполне могли напрячься от холода, который пронизывал ее все сильнее, то вот эта выпуклость, видная меж полами щеголевато распахнутой куртки, вряд ли объяснима чем-то иным, кроме…

«Странный мужчина, – успела подумать Фанни, чувствуя, что у нее пересыхают губы. – Может быть, какой-нибудь маньяк? Надо отправить его к черту!»

Лучше бы она так и поступила! Ведь на его счету уже была одна смерть, хотя кое-кто был убежден, что даже две… Другое дело, что в этих смертях он был неповинен, вернее, в одной повинен лишь косвенно, а к другой вообще не имел никакого отношения, кроме того, что присвоил нечто, принадлежащее мертвому… Ну, так или иначе две чужие погибшие жизни влачились за его плечами, словно две черные неотступные тени, а скоро к ним прибавится и третья…

Итак, Фанни подумала, что не худо бы отправить этого легко возбудимого мужчину к черту. Но то был последний проблеск здравого смысла перед тем, как она влюбилась в него – так сказать, с первого взгляда.

Впрочем, она всегда влюблялась в своих мужчин с первого взгляда. В крайнем случае со второго – открыв затуманенные глаза после секса (если секс бывал удачен). Однако ничего подобного тому, что Фанни испытывала сейчас, с ней еще не происходило! Правда, она всегда пребывала в уверенности, что ничего подобного тому, что происходит в данный момент, с ней еще не происходило. Новое платье – всегда самое лучшее, это знает каждая женщина.

Лоран, это и был Лоран… Или не Лоран, какая разница! Фанни его так называла, чтобы не ломать язык на его настоящем имени, но все – все! – больше ей так называть некого. Его больше нет в жизни Фанни, она потеряла его по собственной дурости, потеряла меньше чем через полгода после того, как обрела, после того, как поверила, что может наконец-то стать счастливой. И вот с тех пор она каждый день продолжает прибегать по утрам на Пон-Неф, жадно отыскивая глазами широкоплечую фигуру, и темные волосы, и промельк улыбки в серо-голубых глазах, а не найдя Лорана, снова и снова приостанавливается около каменной скамьи, смотрит на зеленую воду Сены (в Сене всегда зеленая вода, зимой и летом, весной и осенью, в дождь и при солнце) и думает, что настанет, обязательно настанет наконец день, когда она или дождется здесь Лорана, или все же перегнется через парапет слишком сильно, так что носки ее кроссовок оторвутся от мостовой, и Фанни потеряет равновесие, перевалится вниз… Но она не даст своему телу задержаться на спасительном выступе, а скатится с него, рухнет в темно-зеленую стынь Сены, которая сразу отнимет у нее дыхание… а потом ее рыжие волосы и бледное лицо сведут с ума раннего прохожего, к примеру, туриста-японца, который будет таращиться на нее с какого-нибудь другого моста, например, с Пон-дез-Арт или Пон-дю-Карусель, и думать, есть, мол, нечто жуткое и завораживающее в этой картине – утопленница, несомая течением…

Фанни передернула плечами, отгоняя привычно наваливающийся на нее утренний кошмар, еще раз негодующе взглянула на тщедушного наглеца в сизых джинсах, который занял священное для нее место, и совсем было собралась бежать дальше, так и не исполнив непременного утреннего ритуала, как вдруг заметила, что парень слишком уж перегнулся через парапет. Носки его кроссовок почти оторвались от мостовой, он вот-вот рухнет вниз.

И он склоняется еще сильнее! Он с ума сошел!

* * *

Валерий Сергеевич Константинов умер в ночь на понедельник, 31 января, на четырнадцатом месте четвертого купе шестого вагона скорого поезда «Нижегородец» сообщением Горький – Москва (несмотря на то, что Нижний Новгород давно обрел свое историческое название, железнодорожники упорно продолжают именовать его Горьким, то ли для скорости произношения и написания, то ли еще по каким-то своим тайным железнодорожным причинам). Смерть Константинова на первый взгляд выглядела вполне естественной – никаких следов насилия и прочего криминала: уснул человек и не проснулся. Тихая, милосердная смерть. Между нами говоря, кто из нормальных людей, срок земного бытия которых с каждым годом становится все короче, не мечтает о такой тихой смерти – конечно, желательно бы не в вагоне поезда, пусть даже скорого и даже сообщением Горький – Москва, а в собственной постели… но это уж кому как повезет. Можно было бы считать, что Константинову тоже повезло, хотя вроде бы рановато умирать пятидесятипятилетнему мужчине. С другой стороны, всякое бывает, и вообще, процент ранних смертей у мужчин куда выше, чем у женщин! Однако работникам милиции по долгу службы положено предполагать криминал даже там, где его нет и быть не может. Ведь Константинов вполне мог быть, например, отравлен. Конечно, вскрытие покажет причину, но ситуацию однозначно делало подозрительной исчезновение попутчиков покойного.

Впрочем, в том, что на месте не оказалось двоих из них, ничего подозрительного не было: они сошли на своей станции в половине шестого утра. Копии проездных документов у проводницы сохранились: билеты ровно неделю тому назад приобрели супруги Шаповаловы, пенсионеры, решившие навестить внука, которому 31 января исполнялось восемнадцать. Конечно, вполне могло статься, что Шаповаловы нарочно подгадали поездку к тому времени, когда Валерий Константинов отправится по каким-то неведомым своим делам в Москву, и совершеннолетие внука было не более чем попыткой создать алиби, однако свои билеты они купили на два дня раньше, чем покойный Константинов. Купить билеты на два дня раньше и оказаться в одном купе с будущей жертвой – это устроить не так-то просто… Либо следует предположить участие в деле сообщника из числа железнодорожников, например билетной кассирши, либо такую степень совпадения случайностей, которой не отыщешь даже в романчике какой-нибудь дамы-детективщицы, самой пылкой любительницы невероятных совпадений.

Пожалуй, Шаповаловы как кандидаты на роль преступников отпадали изначально. Самое большее, на что они годились, – это быть свидетелями.

Вот только свидетелями чего?

Но пока бог с ними, с Шаповаловыми, тем паче что они ни в чем не повинны.

Гораздо больший интерес у дознавателей вызывала личность еще одного попутчика покойного Константинова – четвертого пассажира купе, ехавшего на шестнадцатом месте. Хотя бы потому, что эта самая личность оказалась неизвестна. То есть потом, после соответствующего запроса, из данных, сохранившихся в компьютере, выяснилось, что билет на данное место был продан некоему Ломакину А.Н. (номер паспорта такой-то, прописан в Нижнем Новгороде там-то). Учитывая, что Ломакин покупал билет почти одновременно с Константиновым и даже в одной кассе с ним, упомянутый гражданин вполне годился на роль объекта милицейских розысков. Однако вся странность состояла в том, что Ломакин на своем месте не ехал! То есть, когда поезд отошел от вокзала и проводница начала проверять билеты, оказалось, что пассажир не явился к отправлению.

Такое бывает. Например, опоздал. Или передумал ехать, а билет сдать не успел. Или потерял билет. Или вообще в больницу попал, уже не до билета стало, не до поездки и не до Москвы. Да умер, в конце концов!

Проводница Якушкина сообщила о наличии свободного места начальнику поезда, и тот решил осчастливить мужчину, который ворвался в поезд за несколько минут до отправления и принялся умолять начальника найти ему свободное местечко.

Такое бывает сплошь и рядом. Особенно по понедельникам. Особенно если понедельник приходится на тридцать первое число. В дни (вернее, ночи) таких поистине роковых совпадений второй, вечерний поезд из Нижнего в Москву, в народе по старинке именуемый «Ярмарка», хотя официально он зовется теперь как-то иначе, отчего-то не ходит. И вся нагрузка (а народу в Москву к понедельнику рвется чертова уйма!) ложится на бедный «Нижегородец», который тогда просто-таки трещит по швам. Начальники поездов пускают пассажиров даже на места 37 и 38, которые официально значатся местами для отдыха проводников! Как оформляются в этом случае проездные документы, знает всякий, кто хоть раз попадал в такую ситуацию. А вот какие суммы взимаются с желающих непременно добраться до Москвы – это остается красивой маленькой тайной начальника поезда и пассажира. С другой стороны, начальники называют конкретную стоимость билета, но ведь пассажиру нужен билет любой ценой, и он сулит, что будет очень благодарен…

Впрочем, сумма, которую заплатил за билет пассажир, оказавшийся соседом Валерия Константинова, в данной ситуации роли не играет. Гораздо важнее то, что начальник поезда, выписывая квитанцию, проставил только следующее: А.В. Ил…, не дописав почему-то фамилию и забыв про номер паспорта. Видимо, его что-то отвлекло. Оплошность, конечно, непростительная, необъяснимая, но ведь и на старуху (в данном случае – на старика) бывает проруха! К тому же этот А.В. Ил… мог оказаться вообще не причастен к внезапной смерти Константинова. Конечно, он не мог не заметить, что сосед слишком долго спит на своей четырнадцатой полке, но… мог и не заметить. Проводница Якушкина вспомнила, что А.В. Ил… тоже заспался: она дважды входила в темное купе и громогласно напоминала, что через несколько минут Москва, а пассажиры все никак не вставали (старинная страшилка насчет скорого закрытия туалетов больше не действует, ибо почти все вагоны фирменных поездов снабжены теперь биотуалетами, которыми можно пользоваться когда и где угодно). Наконец А.В. Ил… сорвался с полки, чуть приподнял штору, суматошно вгляделся в проплывающие за окном московские улицы, напялил джинсы и свитер, накинул куртку, нахлобучил шапку, выхватил из кармана отчаянно звонивший мобильник, схватил сумку, уронил ее, и из нее что-то выпало, какие-то вещи. Он принялся их собирать, однако ронял снова и снова. Проводница, снуя по коридору в последних предприездных хлопотах (раздать, кому надо, квитанции на постель, собрать деньги за чай-кофе и все такое прочее), видела, как он ползает на коленках по полу, но в купе она больше не входила, во-первых, чтобы пассажиру не мешать, во-вторых, у нее и мысли не было, что второй пассажир не проснулся еще… и тем паче – что он вообще никогда больше не проснется!

Но вот А.В. Ил… вылетел в коридор, чуть не первым оказался у двери тамбура, которую проводница уже открывала (надвигался Курский вокзал), и она успела заметить, какой у него смешной, суматошный вид – в этой криво надетой куртке, с взъерошенными, непричесанными волосами. Ну да, он ведь даже не умылся, небось и биотуалет не успел посетить – то-то кубарем скатился со ступенек, то-то чесанул по платформе, едва только поезд остановился, даже не буркнув: «Спасибодосвида…», – наверняка торопился в вокзальный туалет! И при этом он еще по телефону умудрялся разговаривать!

Проводница Якушкина немедленно забыла про А.В. Ил… Но не навсегда, а конкретно до того времени, как ее начали допрашивать органы дознания на предмет обнаружения на четырнадцатом месте четвертого купе шестого вагона фирменного скорого поезда «Нижегородец» сообщением Горький – Москва внезапно скончавшегося гражданина. Его билет так и лежал на столике в купе, и это значительно облегчило процедуру установления личности покойного.

Личности же попутчиков Константинова стали особенно интересны следствию немедленно после того, как на вскрытии выяснилось, что смерть Константинова приключилась от инсулиновой комы.

* * *

Не думая, что делает, повинуясь невольному побуждению, Фанни метнулась вперед, схватила парня за бедра и сильно рванула на себя – так сильно, что едва не завалилась вместе с ним на спину. И тотчас разжала руки, потому что схватила она его очень неудачно – а может, и удачно, это как посмотреть. Словом, схватила она его за самое что ни на есть неприличное место!

Нечаянно, конечно…

Но он, кажется, так не думал. Ему удалось сохранить равновесие, отпрянуть и обернуться с выражением такого яростного негодования на лице, что Фанни вскинула руки, защищаясь (ну да, судя по его виду, он готов был дать ей пощечину, решив, конечно, что она какая-то маньячка, которая посягнула на его честь, а может быть, и девственность!), и выпалила:

– Извините, но я испугалась, что вы упадете прямо в воду.

И у нее пересохло в горле от этих слов, которые когда-то сказал ей Лоран.

Фанни ничуть не удивилась бы, если бы сегодняшний молодой придурок буквально повторил ее собственный прошлогодний ответ, потому что в жизни гораздо больше странных и невероятных совпадений, чем нам кажется. Однако он не стал рассуждать о каменном выступе, с которого можно скатиться лишь при желании, а поддернул джинсы и буркнул:

– Ну и что, а вам какое дело?

По-французски он говорил плохо, с сильным акцентом. Смотрел на Фанни люто, недоверчиво, предостерегающе, словно боялся, что незнакомая баба вот-вот снова кинется его лапать.

Идиот! Нужен он ей! Ей нужен совсем другой!

– Вы правы, – согласилась Фанни, – мне до вас нет никакого дела. Поэтому я бегу дальше, а вы продолжайте начатое.

И она развернулась было и даже сделала первый шаг, когда он тихо сказал:

– Зачем, зачем вы мне помешали? Думаете, мне легко было решиться прийти сюда? Думаете, это легко – решиться умереть?

У него прервался голос. Он нервно вздохнул, провел рукой по глазам и укоризненно уставился на Фанни.

И ей стало так стыдно за эту удавшуюся попытку спасения человеческой жизни, как не было стыдно никогда и ничего в жизни.

Ну-ну, не стоит огорчаться, совсем скоро она станет одной из соучастниц убийства этого человека… пусть косвенной, пусть невольной, но все же соучастницей – и таким образом исправит ошибку, которую совершила на мосту, удержав его от самоубийства… которого, кстати сказать, он и не собирался совершать… Но Фанни, к своему счастью, об этом никогда не узнает…

Короче, необъяснимым стыдом Фанни словно бы пригвоздило к земле. Она просто сдвинуться с места не могла – стояла и разглядывала этого мальчишку с мокрыми ресницами.

Ну да, он был совсем мальчишка. Самое большее – лет двадцати пяти, от силы – двадцати шести! Некоторые считают этот возраст уже весьма солидным – например, шестнадцатилетние девчонки так думают, но женщины, как принято выражаться, «под пятьдесят» (говорится – под, но на самом-то деле, как правило, за) заслуженно полагают желторотыми юнцами парней в два раза себя моложе. У некоторых при виде таких юнцов пробуждается материнский инстинкт. У некоторых же оживают инстинкты прямо противоположного рода, и до добра это женщину не доводит.

Честно говоря, Фанни не знала, к какому типу женщин она принадлежит, потому что мужчины младше тридцати пяти лет раньше не вызывали у нее вообще никаких эмоций. Они существовали где-то вне ее мира. Она их, строго говоря, не замечала, даже когда вынужденно общалась, обслуживая в бистро, или здороваясь на лестнице, или сталкиваясь на улице. Дети – фиксировала она безотчетно. Детей она не слишком-то любила и не обращала на них внимания. Не обратила бы и на этого «ребенка» – попадись он ей часом позже и в другом месте. Но он стоял в половине седьмого на Пон-Неф…

«Красивый мальчик», – подумала Фанни.

Ну и что?

Красивых мальчиков в Париже много. Очень много (значительно больше, между нами говоря, чем красивых девочек), просто глаза разбегаются! Беленьких, черненьких, всякеньких. Встречаются и вот такого же горячего, не то чуточку испанского, не то малость итальянского, а может, даже самую капельку и мавританского типа. Как выражались в старину, а теперь, конечно, сказали бы – арабского, однако истинные, подлинные, коренные парижане-французы, хоть и выставляют себя демократами, отдавая дань приличиям, в глубине души считают, что Ле Пэн где-то прав, а потому предпочитают изысканные эвфемизмы. Да, эти красавцы мавританского, стало быть, типа, достойные кисти, условно говоря, Веласкеса или резца Микеланджело, бродят по улицам, сверкая потрясающими глазищами, поражая совершенством смугловатых лиц, эротичным телосложением, и искательно улыбаются, заглядывая в глаза встречных женщин (или мужчин – нужное подчеркнуть).

Впрочем, этот мальчишка с моста Пон-Неф искательно не смотрел и вовсе не был смуглым.

У него оказались мраморно-белая кожа и чудесный высокий лоб. Четкий правильный нос, небольшой, горестно стиснутый рот. Почти классические черты, которые самую чуточку портил слабый подбородок. А может быть, наоборот – вовсе и не портил, а лишь придавал тот оттенок несовершенства, который и делал лицо «ребенка» не просто тривиально красивым, а таким, от которого не хотелось отводить взгляд.

Ну вот Фанни и не отводила…

Он был темноволосый и темноглазый, но на сей раз это сочетание отчего-то не показалось Фанни однообразным и приевшимся. Глаза у него были особенно хороши: не черные, а цвета горького шоколада, яркие, с томными веками, похожими на голубиные крылышки. Верхние веки были коричневые, воспаленные то ли бессонницей, то ли слезами, а под нижними залегли глубокие черные тени. Он был небрит, губы запеклись. Давно не стриженные волосы разметало ветром, они вились небрежными кольцами и падали ему на глаза, мешали смотреть, поэтому он иногда раздраженно взмахивал головой, отбрасывая их, и при этом движении мгновенной трагической гримасой искажалось лицо и напрягалась шея, видная из ворота свитера.

Этот воротник-хомут изрядно натер ее – видна была красная полоса, и Фанни подумала, что мальчишка похож на щенка, которому удалось сбросить ошейник и убежать из дому, но в этой погоне за неведомой свободой он заблудился, потерялся и не знает, что теперь делать… Ну да, у него был отчаянный, потерянный, щенячий вид… невыносимо трогательный!

«Я его где-то видела. Я его уже видела раньше! – мельком подумала Фанни, а потом тихо ахнула: – Пресвятая Дева, а что, если у него красная полоса на шее вовсе не из-за грубого свитера, а из-за какой-нибудь веревки, на которой он пытался удавиться?!»

Ветер смел со лба мальчишки темные пряди, и Фанни увидела, что этот высокий бледный лоб покрыт испариной.

«Он болен? У него жар?»

– Чего вы на меня так уставились? – грубо спросил мальчишка, и Фанни уронила руку, которая уже потянулась отереть ему лоб и заодно проверить, какова температура, тем извечным, заботливым, материнским движением, которого Фанни не делала никогда в жизни, потому что никогда в жизни не заботилась ни о ком, кроме себя, а детей у нее не было.

Ну да, она их не любила и просто не замечала… раньше.

А мальчишка прав, она смотрит на него слишком пристально и, наверное, слишком долго.

– Извините, – небрежно пожала плечами Фанни, скрывая внезапное смущение и мельком изумляясь, что так сильно смутилась. – Я просто подумала, почему вы, такой молодой и красивый, вдруг решили… – Она кивком указала на Сену. – Мне не хочется говорить банальностей, но, знаете, они спасительны именно тем, что удивительно верны. И когда говорят, что все проходит, это в самом деле так. Все проходит! Даже если ваше сердце сейчас кажется разорванным любовью, поверьте мне, пройдет и это.

«Слепой ведет слепого!» – подумала она с мрачным юмором, вспомнив свои мысли не более чем пятиминутной давности, и вдруг ощутила дрожь при мысли, как холодна и мучительна вода в Сене, как ей не хочется туда… Да, ей не хочется умирать даже из-за Лорана! И как хорошо, что удалось удержать этого мальчика! Теперь главное – успокоить его, уговорить, чтобы ему и в голову не пришло повторить страшную попытку.

Почему и в какую минуту именно это стало главным для нее, Фанни задумываться не стала.

Какая жалость, бог ты мой, ну какая жалость, что меньше чем через три месяца ему суждено умереть, этому мальчишке, который самонадеянно считал себя записным пожирателем женских сердец, а оказался всего лишь игрушкой трех изощренных красавиц… Да, жаль, что жизнь его оборвется… А впрочем, если закон гласит, что всякое преступление должно быть наказуемо, то он всего лишь получит по справедливости за то, что совершил примерно год назад в другой стране… как ни странно, законы той безумной страны тоже гласят, что за преступлением должно следовать наказание…

Но разве не странно, что в обеих этих странах его собственный убийца останется безнаказанным? Безнаказанным и неузнанным. И даже не будет мучиться угрызениями совести, которые, как уверяют мудрецы, куда страшнее всех кар и пыток, придуманных людьми.

То есть мудрецы в очередной раз вынуждены будут развести руками и смириться с собственной глупостью…

Итак, Фанни не стала задумываться над тем, какого черта жизнь этого случайно встреченного незнакомца вдруг стала для нее столь важной, а торопливо продолжила свою деятельность по спасению утопающих:

– Я понимаю, вам сейчас кажется, что лучше вашей девушки нет на свете, что в ней для вас сосредоточен весь мир, но если вы посмотрите вокруг…

Тут Фанни осеклась, вдруг сообразив, что у нее как-то неловко выходит: в обозримом пространстве не имелось на данный момент не только ни одной девушки, но и вообще ни одной особы женского пола, кроме худощавой брюнетки в серой фланелевой кофте с надписью «Speed» и «велосипедках» цвета бордо, то есть самой Фанни. Еще решит парень, что она предлагает ему себя! Может быть, и не фыркнет ей в лицо, но в глубине души непременно…

У Фанни почему-то стиснуло горло, и она подавилась всеми теми спасительными банальностями, которые еще собиралась изречь.

– Да при чем тут девушка? – фыркнул мальчишка, сунув было руки в карманы своей короткой потертой рыжей куртки, но карманы эти были чем-то так туго набиты, что даже отвисали, руки туда не вмещались, и он оставил эту затею. – Вы что, думаете, смысл жизни только в девушках?

«Пресвятая Дева! – испуганно подумала Фанни. – Да неужели этот красавчик – пидермон?!»

Впрочем, она ошиблась, как немедленно выяснилось.

– Да вы не то подумали, – сердито сказал мальчик, правильно истолковав мгновенное выражение ужаса, промелькнувшее на лице Фанни. – Нет, ну до чего же вы все однообразны! Как будто на свете только и есть, что трахаться или не трахаться с женщиной или с мужчиной, как будто больше ни из-за чего не может осточертеть жить!

– Вообще-то я говорила не о сексе, а о любви… – заикнулась Фанни, и мальчишка снова откинул со лба волосы этим раздраженным движением, от которого у нее защемило сердце.

– Да какая разница? – грубо оборвал ее он. – Не только в сексе или даже в любви смысл жизни. Просто все так для меня сошлось – невыносимо, понимаете? Невозможно больше терпеть! Думаете, легко было решиться? Я хотел, чтобы все кончилось, а тут вас черт принес. Теперь я не смогу, не потому, что страшно, а потому, что снова буду думать о матери, как она это переживет и как будет искать меня по моргам и больницам, а я буду лежать под этим мостом… Видите, я нарочно набил карманы камнями, чтобы меня не унесло течением, чтобы остаться под этим мостом, чтобы меня когда-нибудь нашли и она могла меня похоронить!

И он тряхнул полами куртки – из карманов и впрямь посыпались камни. Мальчишка наклонился, чтобы подобрать их и снова сунуть в карманы, но Фанни вдруг принялась расшвыривать их в стороны носками кроссовок, бессвязно бормоча:

– Не надо… погоди… не надо… брось!

Сцена была дурацкая, и камни были дурацкие, слишком мелкие, легкие, им не в силах было бы противостоять стремительному подводному течению Сены. Тело мальчишки все равно выкинуло бы вверх, и оно поплыло бы под мостами, завораживающе мерцая сквозь зеленую воду этим бледным лбом, и черные волосы влачились бы за ним, словно невиданные водоросли…

Фанни, не выдержав этой воображаемой картины, вдруг закричала:

– Не надо! Прошу тебя!

Крик ее был так внезапен и страшен, что они оба оторопели и уставились в глаза друг другу.

Потом лицо его расплылось в глазах Фанни, и она услышала его жалобный, срывающийся – детский! – голос:

– Не надо, не плачьте, вы что?!

– Ничего, – сказала Фанни хрипло, с силой проводя рукой по лицу и сминая ресницы, – я не плачу, это просто ветер.

– А, ну да… – нерешительно согласился он и отвел было глаза, но тут же снова взглянул на Фанни чуть исподлобья, сквозь спутанные пряди волос.

Она не знала, не понимала, сколько прошло времени.

– Извините, – сказал наконец мальчик. – Я… извините, я у вас отнимаю время. Вам, наверное, пора? До свидания, спасибо большое!

Он протянул руку, и Фанни вложила в нее свою. Мальчишка тряхнул ее, легонько сжав, отпустил очень бережно, потом улыбнулся – ох, Пресвятая Дева, что же сделала с его лицом и глазами эта мгновенная улыбка, каким светом зажгла! – и ринулся прочь по мосту, канул где-то в переулках Сите, ни разу не оглянувшись.

Фанни точно знала, что он не оглянулся: ведь она смотрела ему вслед.

А вот чего она не знала, так это того, что на нее все это время тоже смотрели. Наблюдатель находился неподалеку, буквально в десятке метров: прятался между закрытых ларей, возле которых днем топчутся букинисты. Он вел себя очень осторожно, и Фанни даже не подозревала о его присутствии. Ему было видно все, хотя и не слышно, но по выражению лиц Фанни и этого спасенного ею юноши он вполне мог догадаться о смысле разговора.

Он всматривался и удовлетворенно кивал головой. Все шло по плану, все шло как надо! Дай бог, чтобы события так же развивались и впредь.

Наблюдавший за Фанни человек не последовал за ней, когда она наконец медленно пошла по мосту, а потом побежала по нему все быстрее и быстрее. Со стороны могло показаться, будто она решила догнать парня… может быть, провести с ним еще одну банальную душеспасительную беседу… Однако наблюдатель знал, что таков маршрут обычной утренней пробежки Фанни: через Пон-Неф, потом по набережной Сите до Пон-Рояль, потом через Тюильри и Лувр на площадь Колетт, мимо Комеди Франсез на улицу Ришелье – и оттуда до улицы де ла Бурз, откуда всего несколько шагов до ее дома на углу рю де Колонн.

Этот человек хорошо знал маршрут Фанни, потому что следил за ней давно.

А вот чего он не знал, так это того, что за ним самим тоже кое-кто следил давно. А также и этим утром… этим сумрачным февральским утром, которое, впрочем, с каждой минутой становилось все яснее: на сегодня синоптики обещали некоторое потепление, а прогнозы парижских синоптиков всегда сбываются.

Или почти всегда.

* * *

Инсулиновая кома… Вообще-то правильнее ее называть гипогликемической, но это не суть важно. Так вот: инсулиновая, или гипогликемическая, кома – это такая штука, которая происходит с человеком внезапно, как бы ни с того ни с сего. К примеру, ваш попутчик в поезде вдруг начинает дрожать, потеет, у него кружится голова, все двоится в глазах, начинаются судороги, он теряет сознание… и, вполне может быть, умирает прямо на ваших глазах. Причем, даже если вы врач и распознали признаки, вы можете не суметь ничем больному помочь, настолько быстро развивается гипогликемическая кома – то есть внезапное, реактивное и очень значительное снижение глюкозы (сахара) в крови. Гипогликемия – это антипод диабета. Диабет лечат, как всем известно, с помощью инсулина, который именно что уменьшает содержание сахара в крови. Но если здоровому человеку, не диабетику, сделать инъекцию инсулина (или ввести его критическую дозу каким-то другим способом), он запросто может умереть.

По какой причине это может быть сделано?

По небрежности медсестры, перепутавшей инсулин с другим препаратом (порою такие эпизоды происходят в лечебных учреждениях, другое дело, что они не афишируются, ну и слава богу, зачем народ зря пугать, меньше знаешь – лучше спишь); в случаях заболеваний эндокринной системы; у запойных после пика опьянения; при некоторых почечных болезнях… По многим довольно-таки причинам, короче говоря. И одна из них – прием сахароснижающих препаратов, особенно если у человека больны почки, печень или налицо сердечная недостаточность.

Константинову повезло (если, конечно, уместно говорить о везении по отношению к покойнику, труп которого находится на вскрытии): эксперт ему попался добросовестный, вдобавок – некогда работавший на «Скорой помощи» и случаев с диабетической и инсулиновой комой наглядевшийся. Поэтому он ее распознал, вернее, заподозрил, несмотря на то, что со времени смерти больного прошло семь часов.

Да-да! В первом часу ночи, сразу после отправления из Нижнего и проверки билетов, Константинов попросил у проводницы Якушкиной чаю. Это вызвало недовольное ворчание пассажиров Шаповаловых, которые уже намеревались лечь спать, и нескрываемую насмешку А.В. Ил…, который выразился в том смысле, что пить так поздно много жидкости – верный способ утром встать с мешками под глазами. Константинов холодно произнес, что он человек семейный, никого завлекать не собирается, а потому на мешки ему наплевать. Это адресовалось А.В. Ил…, ну а что касается Шаповаловых, то им Константинов сказал, что никому мешать не намерен, выпьет чайку в коридоре, не велика беда. Вы, мол, извините, грипп начинается, слабость какая-то… Выглядел он и впрямь бледно, утомленно. Шаповаловы устыдились, забекали-замекали, мол, ничего страшного, пейте свой чаек, не час же вы его будете пить, а всего-навсего минут пять-десять, от силы пятнадцать, потерпим… Однако Константинов все же вышел в коридор, и проводница уже там вручила ему стакан с чаем и кубики сахару. Положил ли Константинов сахар в чай или выкинул, она не знала: стакан был пассажиром сдан и вовремя проводницей Якушкиной вымыт. Но что Якушкина своими глазами видела и в чем клялась, это что Константинов запивал чаем какие-то таблетки, которых принял несколько штук.

Какие таблетки? Сие оставалось неведомым, потому что в карманах Константинова нашли только пустую упаковку от но-шпы. Да-да, подтвердила проводница Якушкина, таблеточки были меленькие такие, на но-шпу очень похожие. Но ею отравиться никак нельзя. Да и сколько таблеток но-шпы принимают нормальные люди? Одну, две… ну, три при остром спазме! Даже и десятком таблеток но-шпы невозможно отравиться, они не способны спровоцировать гипогликемическую кому. Эксперт после вскрытия настаивал, что Константинов принял хлорпропамид или какой-то его аналог. Как известно, хлорпропамид усиливает действие инсулина, отчего и применяется при сахарном диабете. Но у Константинова сахарного диабета не было – совершенно обратная картина!

При осмотре тела обнаружились также следы многочисленных внутривенных инъекций. Однако они явно не были свежими, и такое впечатление – прошло не меньше суток со времени последнего укола до момента смерти Константинова. Вводимый препарат установить не удалось. Так что внутривенное введение инсулина или, тем паче, хлорпропамида, которое могло спровоцировать мгновенную кому, тут явно ни при чем.

Похоже было, что загадочный А.В. Ил… не имел к смерти своего соседа никакого отношения. Тут ведь еще не с точки зрения чистой медицины можно посмотреть: сделать соседу смертельный укольчик, а потом спать с ним в одном купе, да еще и замешкаться с выходом… рискованно! Кроме того, очень уж случайно попал А.В. Ил… в четвертое купе. Вот явись на свое место Ломакин А.Н. – и вовек не оказался бы А.В. Ил… рядом с предполагаемой жертвой.

Так, может, никакая Константинов и не жертва? Может быть, и убийства-то никакого не было?

Может, и не было. Однако был труп, сделавшийся таковым по причинам все-таки не вполне естественным. Следствие продолжалось. Самой собой разумеется, оно не оставило своим вниманием и гражданина Ломакина А.Н. – того самого, на месте которого оказался в поезде неведомый А.В. Ил…, очень может быть, сыгравший каким-то образом роковую роль в жизни и смерти Валерия Константинова. Поскольку номер паспорта Ломакина был занесен в компьютер при продаже ему билета, нашли его в два счета, благо жил он в самом центре города, на Звездинке, в тех красных кирпичных высотках, которые «при советской власти» считались самым престижным жильем города (не считая, конечно, «сталинок» на улице Минина и на Верхне-Волжской набережной) и даже были прозваны «дворянским гнездом». Ну а теперь, когда понастроили там и сям всяческих «элиток», кирпичные высотки стали просто не слишком удобными, не слишком удачно спроектированными домами, ценными только лишь потому, что находились в отличном районе, в самом центре верхней части Нижнего Новгорода (ну да, это город контрастов!).

Гражданина Ломакина явившиеся к нему милиционеры застали в горизонтальном положении и практически в бессознательном состоянии. Он лежал под капельницей. При нем находился врач, приятель Ломакина, делавший ему так называемое прокапывание – процедуру, хорошо известную алкоголикам, пытающимся прийти в себя после запоя. Да, увы, Ломакин оказался запойным алкоголиком, который очень часто, слишком часто оказывался в состоянии, весьма далеком от реальности. Сын некогда высокопоставленных родителей, он был обладателем недурной квартиры, в которой, правда, царили такой бедлам и бардак, что даже видавшие виды дознаватели развели руками.

С допросом Ломакина пришлось подождать, пока он придет в себя и сможет соображать и более или менее связно выражать свои мысли. Время ожидания, впрочем, не прошло бесследно, потому что врач «Скорой помощи», вызванный Ломакиным в тот тяжкий миг, когда он почувствовал, что больше пить не может, а пережить последствия от действия ранее выпитого тоже не в силах, категорически подтвердил, что в течение прошедшей недели Ломакин никак не мог какое-либо преступление на гастролях совершить, так как находился в состоянии жестокого запоя. То есть если он и собирался поехать в Москву и даже если взял билет на поезд, то потом о своем намерении благополучно забыл.

Забыл, что характерно, очень прочно… Когда Ломакин очухался и стал худо-бедно отвечать на вопросы дознавателей, он вообще не мог взять в толк, о чем они говорят. Какая Москва?! Какие билеты?!

Его попросили предъявить паспорт. Ломакин, стеная и держась за голову (кто прокапывался хоть раз в жизни, согласится, что несчастный совершал при этом поистине героические усилия!), попытался его отыскать. Однако не смог. Постепенно все в доме было подвергнуто тщательному осмотру. С помощью дознавателей, так что, можно сказать, весьма профессиональному осмотру. Паспорт исчез, как будто его и не было никогда!

– Где вы могли его потерять, гражданин Ломакин? – был задан резонный вопрос.

– Да где угодно, – последовал ответ.

– И давно вы им в последний раз пользовались?

– А черт его знает, не помню.

– А украсть его у вас кто-нибудь мог?

Пожимание плечами:

– Да кому он нужен?! Нет, вы посидите-ка, я еще поищу.

Паспорт так и не обнаружился.

Либо Ломакин врал, либо он забыл, что собирался в Москву и даже покупал билет, либо совершил это отнюдь не противоправное деяние в полной бессознанке. Либо, что гораздо более вероятно, кто-то нашел потерянный паспорт Ломакина и купил по нему билет до Москвы. Либо, что тоже вполне возможно, украл этот самый паспорт, чтобы купить билет до Москвы, чтобы оказаться в одном купе с Константиновым, чтобы…

Чтобы что? Принудить его выпить в ударном количестве хлорпропамид, дабы спровоцировать инсулиновую кому? Но ведь проводница Якушкина видела, что Константинов принимал «желтенькие таблеточки, похожие на но-шпу», стоя в полном одиночестве в коридоре вагона. Сам, по доброй воле. Ему не нужен был никакой «провокатор», скрывавшийся под личиной Ломакина А.В.

Тогда за каким чертом понадобился трюк с билетом?! Кому?!

Или исчезновение паспорта Ломакина, появление на его месте загадочного А.В. Ил… и смерть Константинова никак между собой не связаны? Или это просто случайности, сошедшиеся в одной точке времени и пространства?

В любом случае, чтобы хоть как-то докопаться до истины, следовало познакомиться с семьей покойного.

* * *

Человек, следивший за Фанни (ну, тот самый, за которым, в свою очередь, тоже кто-то следил, но он, конечно, об этом не знал, как не знала и Фанни, что за ней следят сразу двое!), дело свое делал тщательно и старательно, а потому не поленился встать на другое утро в половине шестого и через полчаса уже быть возле дома на углу рю де ла Бурз и рю де Колонн. Он занял привычное место под прикрытием деревьев, окруживших большущее здание, в котором помещается одно из отделений «Кредит Лионне», компания мобильной связи и еще бог знает что, и дождался появления Фанни. Этим утром человек следил за ней особенно внимательно и особенно – когда она приблизилась к Пон-Неф.

Итак, она взбежала на мост, остановилась, положила руку на парапет… Несколько раз прошлась туда-сюда, озираясь, словно высматривая кого-то. Конечно, может быть, она по-прежнему поджидала этого русского негодяя, который ее бросил, этого… Однако у наблюдателя были некоторые основания полагать, что Фанни высматривает кого-то другого. Наконец она пожала плечами, словно укоряя себя за то, что ищет вчерашний день, и трусцой двинулась через мост – впрочем, медленнее, чем всегда, и беспрестанно поглядывая в сторону проулков, ведущих в глубину Сите. Миновав засиженного голубями короля Анри, она свернула в своем обычном направлении, по набережной Конти к Пон-Рояль, и тогда наблюдатель повернул обратно: дальнейшее ему было неинтересно.

На другой день повторилось то же самое. На третий день… На третий день Фанни пробежала мимо скамьи, двух фонарей и заветного кусочка парапета (этой своей многомесячной Мекки), ни на миг не задержавшись, ни разу не оглянувшись, и наблюдатель понял, что настало, пожалуй, время переходить к следующему этапу поставленного им спектакля…

…который был задуман как трагедия, имеющая в финале злодейское убийство. Трагедией он и останется, однако финал несколько изменится, и жертвой падет совсем другой человек… Вот так уж сложатся обстоятельства!..

Фанни и сама не могла бы сказать, удивилась она или нет, когда вдруг подняла глаза от пачки счетов и увидела этого мальчишку. Он стоял к ней спиной, терзая рычаги изрядно уставшего от жизни игрального автомата под названием «Lucky Jack» и пытаясь заставить этого идиота-ковбоя выстрелом из непомерно большого «кольта» сбить перо с головы жуткого вождя, полинявшего от времени и козней белых. Если бы это случилось, выпал бы джекпот и играющий получил бы стакан пива, целую кучу жетончиков, скопившихся за день в ненасытном брюхе автомата, а также право одной бесплатной ежедневной игры хоть до скончания века – своего или же «Lucky Jack».

Фанни наблюдала за подобными попытками посрамить вождя Орлиное Перо вот уже, не соврать, лет тридцать: с тех самых пор, как Поль-Валери, прежний хозяин бистро «Le Volontaire», купил этот игральный автомат и поставил его здесь, в углу, за вешалкой. Летом автомат был хорошо виден, а теперь, в феврале, вешалка топорщилась множеством навьюченных на нее курток и плащей, потому Фанни и не сразу увидела парня, хотя обычно краем глаза примечала всех вновь пришедших клиентов. Наверное, он появился, когда Фанни отходила на кухню, где опять разругались Симон и Симона, причем разругались так, что их крики-вопли сделались слышны в зале. Эти два повара «Le Volontaire» не выносили друг друга, даром что были тезки, а может быть, именно поэтому, и Фанни в который раз подумала, что больше терпеть их скандалы не хочет и кого-то из них придется уволить. Только вот кого? Симона или Симону?

С этой мыслью она прошла за свой столик, заваленный кипами счетов и стопками налоговых деклараций (Фанни не любила работать в директорском кабинетике, там было душно, скучно, там слишком многое напоминало о скандалах, которые всего лишь год назад устраивали ей племянники Поля-Валери, желавшие оспорить его завещание и заломившие непомерную цену, когда Фанни предложила выкупить бистро в свое полное владение), и села, устремив невидящий взгляд на бумаги. Потом она подняла глаза, окинула привычным взглядом зал, привычно возблагодарив Бога за то, что «Le Volontaire» все же достался ей, привычно улыбнулась бездельнику Арману, который привычно таращился на нее из-за своего столика, втиснутого между колонной и стойкой с моделью фрегата, на коем восемнадцатилетний маркиз Мари Жозеф Поль Лафайет некогда отправился добывать свободу американским поселенцам (а на самом-то деле этот приемный сын Джорджа Вашингтона импортировал разрушительные революционные идеи для любимой Франции!). Фрегат звался «Le Volontaire» и являлся, как любил говорить Поль-Валери, тотемом бистро.

Итак, Фанни улыбнулась бездельнику Арману, вид которого уже третий день наводил ее на какую-то странную мысль (мысль эта проскальзывала в сознании, однако Фанни никак не могла ее задержать), поморщилась от ржавого, утомленного скрипа «Lucky Jack» – и вдруг увидела около автомата рыжую потертую куртку и сизые джинсы, обтянувшие длинные ноги.

На воротник куртки небрежно падали темные спутанные волосы, и Фанни наконец-то сообразила, в чем там было дело с Арманом: он странным образом напоминал ей несостоявшегося самоубийцу с моста Пон-Неф. То-то лицо мальчишки тогда показалось ей чем-то знакомым! Не то чтобы они были настолько уж похожи с потасканным, прокуренным, изможденным тридцатилетним Арманом, просто тип был один: оба среднего роста, худые, длинноногие, оба темноволосые, у обоих в лице что-то испанское, а может, итальянское, а может, и мавританское…

Арман, к слову, вот уже почти полгода изо дня в день таскался в «Le Volontaire» и с утра до вечера таращился на Фанни. Вместе с ним порою приходила большая светлая собака, похожая на ретривера, только более косматая, и тихо ложилась в укромном углу. Никто не знал, как ее зовут, Арман уверял, что она не имеет к нему никакого отношения, живет где-то неподалеку от его дома, а к нему взяла да и приблудилась, и звал ее просто Шьен – «собака».[1] Шьен лежала в своем углу день-деньской, переводя взгляд с Армана на предмет его неустанного внимания – на Фанни. Когда Фанни уходила, исчезал и Арман вместе со своей собакой, поэтому бармен Сикстин и официантка Мао были убеждены, что бездельник Арман ходит в «Le Volontaire» вовсе не потому, что так уж обожает попивать день-деньской терпкий, кисловатый кир (каждая пятая рюмка за счет заведения!), сколько потому, что влюблен в мадам (да и Шьен, уверяли они, тоже питала к ней какие-то особые собачьи чувства). Какого мнения придерживались на сей счет Симон и Симона, Фанни не знала, потому что этих двоих ничто не интересовало, кроме выяснения собственных драгоценных отношений. Самой Фанни от всех этих предположений, так же как от пристального внимания Армана и Шьен, было ни жарко ни холодно. Она молодого человека, как принято выражаться, в упор не видела, улыбалась Арману совершенно автоматически, и только мысль о том, что он ей кого-то напоминает, заставила ее взглянуть на него лишние два или три раза за последние дни. Но едва она увидела сизые джинсы и рыжую куртку, как снова забыла об Армане и Шьен, потому что призналась себе: вчера она задержалась на мосту Пон-Неф лишь потому, что смутно надеялась увидеть там этого мальчишку, а сегодня пробежала мост не задерживаясь потому, что наказывала себя за эти глупые надежды. Еще более глупые, чем надежды на возвращение Лорана!

Разумная женщина, конечно, пожала бы плечами и снова уткнулась в налоговую декларацию, которую никак не могла заполнить. Однако Фанни этого почему-то не сделала. Она выбралась из-за своего столика, втиснутого между мраморным умывальником конца XVIII века, служившим теперь стойкой для горшков с цикламенами, и любимой японской ширмой Поля-Валери (он превратил «Le Volontaire» в истинную лавку древностей, поэтому практически все столики здесь были между чем-нибудь втиснуты), и приблизилась к парню. Приблизилась и встала за его спиной, то косясь на его худые пальцы, тискавшие рычаги «Lucky Jack», то глядя на темные пряди волос, разметавшиеся по воротнику куртки.

Вождь Орлиное Перо с годами не утратил своей увертливости, даром что краска на нем облупилась, а столь же облупленный Счастливчик Джек так и не научился стрелять из своего дурацкого «кольта». Обычно его тупость быстро охлаждала даже самых азартных игроков. Однако, такое впечатление, на сей раз в учителя Джеку достался человек упорный. Можно было подумать, что парень решил отомстить Орлиному Перу за все индейское коварство, с которым сталкивались белые поселенцы в Америке. Он ничего не видел вокруг себя, тем паче Фанни, которая затаилась за его спиной. Монетки в десять, двадцать и пятьдесят евросантимов знай сыпались в суму ненасытного вождя, выстрелы грохотали, пули свистели, Джек промахивался снова, индеец победно мотал своим орлиным пером, мальчишка выгребал из карманов новые пригоршни монет… Ну да, из тех самых карманов, которые несколько дней назад были набиты камнями, заботливо припасенными несостоявшимся утопленником, а теперь оказались щедро набиты мелочью! Вот уж воистину – все проходит. Спасительная банальность, изреченная Фанни там, на мосту, в очередной раз подтвердилась!

Фанни не выдержала и рассмеялась.

Мальчишка глянул через плечо, буркнул:

– Бонжур! – и послал в голову Орлиного Пера еще одну пулю. Но через минуту резко обернулся и уставился на Фанни: – Это вы? Что вы здесь делаете?

Хороший вопрос! Ну и наглец!

– А ты? – в свою очередь, спросила Фанни, нарочно обращаясь к нему на «ты». – Ты что здесь делаешь?

Сегодня щеки его были выбриты, волосы старательно зачесаны назад. Щедро смазанные гелем, на глаза они не падали, и Фанни почему-то огорчилась.

«Раздумал топиться?» – хотела спросить она, однако благоразумно прикусила язычок, тем более что вид у парня был по-прежнему не ахти: чернота под глазами не поблекла, а щеки запали еще сильнее. Так что если он топиться даже и раздумал, то, пожалуй, ненадолго. Надо быть осторожней, не напоминать ему, а то еще ринется прямо отсюда к Сене, а там может не оказаться никого, кто схватит его за… Пардон, конечно!

– Что я здесь делаю? Играю, как видите, – пожал парень плечами. – Вот, я разбогател. – Он выгреб из кармана новую пригоршню. – Правда, вроде того солдата из сказки «Огниво», которому встретилась собака, охранявшая сундук с медными деньгами. Но потом ему повезло и с серебром, и с золотом. Может, повезет и мне.

Фанни не поняла, о чем он говорит и что такое «Огниво». Какая-то анимашка диснеевская, что ли? Она не любила анимацию.

– Работу хорошую нашел? Но только где у нас платят евросантимами? Или милостыню просил?

Парень глянул косо и отпустил рычаги автомата.

«Сейчас обидится и уйдет! – подумала Фанни и с трудом подавила мгновенное желание схватить его за руку и удержать. И разозлилась на себя: – Дьяболо! Да мне-то что?! Пусть уходит, откуда пришел!»

Однако он смотрел без обиды и даже улыбнулся:

– Не просил, но это и правда милостыня. В тот же самый день, когда мы с вами встретились… Ну, вы помните, в каком я был состоянии…

«Ничего я не помню!» – хотела отрезать Фанни и уже заносчиво вскинула голову, однако промолчала, потому что не любила врать. Однако правду она сказать тоже не могла, поэтому сочла за благо ничего не говорить. Правда, теперь ее горделивое и независимое движение выглядело глупо, но, предположим, у нее вдруг заныла шея? Ой нет, шеи ноют только у старух, а какая же Фанни старуха?!

Она поспешно опустила голову.

– Ну вот, – продолжал мальчишка, даже не подозревая о сложных психологических мотивациях этих двух простых движений, – я бродил по улицам, потом пришел к какому-то собору… Знаете, к такому большому, белому, с двумя башнями и колокольней, там еще на крыше какие-то собачьи морды торчат во все стороны… И сел под стеночкой – устал до смерти.

Фанни уставилась на него во все глаза. Судя по всему, собор, где он «сел под стеночкой», звался всего-навсего Нотр-Дам, и до сего дня Фанни не могла себе представить человека, который не узнал бы его, даже если бы доселе ни разу не видел. Но вот, оказывается, такой человек существует и даже стоит перед Фанни!

Жан-простак! А интересно, как его зовут на самом деле? И зачем он побрился?

Ну и вопрос! Все мужчины бреются. Даже бездельник Арман, неряшливей которого Фанни в жизни людей не видела. Но этот мальчишка побрился все же зря.

– Сел и заснул, – продолжал он доверчиво. – Ночь-то я не спал, и до этого тоже, поэтому уснул крепко. А когда проснулся – кругом народу тьма, все с фотоаппаратами. Туристы, я так понимаю. Особенно жапонов много было. Галдят, входят в этот собор, выходят, и все мимо меня, и буквально каждый – ну, если не каждый, то через одного – бросал около меня монетку. Я когда глаза открыл, подумал, что все еще сплю, столько вокруг меня медяшек валялось. Может, они подумали, что я какая-то местная достопримечательность? Новый Квазимодо?

И засмеялся, глядя на Фанни, которая, чего греха таить, едва удержалась, чтобы не употребить одно из тех словечек, которые и мужчинам-то не рекомендуется вслух произносить, а тем паче – дамам. Вот тебе и Жан-простак! Да… Но зачем он так зализал волосы? Растрепанные пряди шли ему гораздо больше.

Фанни представила, как он сидел «под стеночкой» Нотр-Дам: волосы падают на лоб, щеки небриты, под глазами чернота, и запекшиеся губы приоткрыты во сне… Жаль, что эти глазищи были закрыты, не то небось нашлись бы дамы, которые бросали бы ему не монеты, а купюры, и даже не самые мелкие!

– Я сначала их посчитать хотел, эти денежки, а потом со счета сбился, – болтал между тем мальчишка. – Думал пойти в какой-нибудь маркет, сдать, чтобы кассирша их на бумажки обменяла, тут небось евро десять или даже двадцать наберется. А потом вспомнил, что я один раз видел такое в России: пришел в магазин какой-то бомж замусоленный и сдал кучу мелочи, которую ему добрые люди подавали. Потом пошел и чебурек себе купил на улице, я видел. Ну, и подумал: что же я, как этот бомж, пойду и куплю себе чебурек?! И не стал сдавать.

Видел такое в России, он сказал? Он что, из России?! Этого только не хватало!

– Ты русский? – спросила Фанни хрипло.

– Ну да, а что? – Парень независимо вскинул голову, и стало ясно, что не так уж сильно зализаны у него волосы: несколько прядей упали-таки на лоб, и он отмахнул их новым, еще более независимым движением. – Вы имеете что-то против русских? Судьба несчастных чечене́ спать не дает, что ли?

На чечене́, как несчастных, так и счастливых, Фанни было стопроцентно наплевать, тем паче что президент Буш, такое впечатление, решил всех их пригреть под своим широким американским крылом. А что касается русских, она к ним еще год назад вообще никак не относилась. Однако с тех самых пор при слове «Россия» ее словно бы иголками колют в нервные сплетения – причем во все сразу! Потому что Лоран был русский… и этот мальчишка – тоже.

Еще один русский на голову Фанни!

А собственно, почему – на голову? Какое ей вообще до него дело? И не слишком ли долго она с ним болтает в разгар рабочего дня? Там, на столике, нетерпеливо шелестит целая пачка бумаг! А Фанни, между прочим, сегодня закрывать бистро, а потом, поздним вечером, еще ехать в пятый аррондисман[2] на рю де Валанс, взять у тетушки Изабо рецепт, чтобы завтра привезти ей новые лекарства от ее неумолимого артроза. Надо сказать этому мальчишке: «Чао!» – и пойти заняться своими делами. Нет, вообще ничего не нужно ему говорить, много чести!

– Тебя как зовут? – спросила Фанни.

– Роман. Роман Константинов.

Хорошее имя. Его легко произносить. А она-то думала, что у всех русских имена и фамилии такие, что язык сломаешь! Например, Ил-ла-ри… нет, не выговорить. Лоран, Лоран…

– Роман, – повторила она. – Роман, Роман…

И, пробормотав почему-то: bon journée, удачного дня, вместо более естественного сейчас bon soirée, удачного вечера, Фанни поспешно отошла к своему столику, села и принялась нажимать на кнопки старенького, еще Полю-Валери принадлежавшего, калькулятора с незнакомым себе и этой заслуженной машинке ожесточением. Калькулятор тихонечко поскрипывал, словно постанывал, мучился, но терпел. А что ему еще оставалось делать? Если бы он позволил себе проявить характер и допустил оплошность, его просто-напросто выкинули бы в мусорку, как повыкидывали уже многих его собратьев 1980 года выпуска и даже более молодых! Ему еще повезло, что его хозяйка – сентиментальная дурочка, которая живет больше воспоминаниями, чем реальностью (ну да, это Поль-Валери когда-то так называл Фанни, а калькулятор слышал и все мотал на свой седой электронный ус).

Калькулятор, значит, поскрипывал, мазила Джек стрелял и стрелял… звуки этих выстрелов Фанни слышала, слышала, слышала… потом вдруг раз оказалось, что в бистро полная тишина. Нет, конечно, по-прежнему стучали бильярдные шары, и звенели стаканы, и болтал телевизор, и Мао вызывающе похохатывала, крутя попкой между столиками, и ругался бездельник Арман, которого уговаривал сменить кир на порто пидермон Мэтью из страхового агентства «Кураж», расположенного неподалеку. Ага, значит, уже около шести, если появился этот старый потаскун, который после работы обходит все окрестные бистро в надежде подцепить дружка на ночь, а «Le Volontaire» первый в этом ряду, и Мэтью ходит сюда, как нанятый, хотя Фанни ни разу не видела, чтобы ему повезло с Арманом или с кем-то другим… Впрочем, Поль-Валери уверял, что когда-то такое однажды, давным-давно, когда Мэтью еще не красил волосы в рыжий цвет, а носил свои, натуральные, пегие, такое все же случилось, после чего Мэтью месяц не показывался ни в «Le Volontaire», ни в других бистро, ни даже на работе, а лежал в госпитале Святой Анны с ножевым ранением… Потом появился-таки снова, и Поль-Валери, даром что пидермонов презирал и славился как первый бабник Парижа – в молодости, конечно, а впрочем, он и в свои шестьдесят семь, прежде, чем его свалили в гроб инфаркт на пару с инсультом, норовил задрать всякую встречную юбчонку, – преподнес Мэтью за счет заведения рюмочку его любимого порто… Телевизор стрекотал суетливым женским голосом, пророча на завтра по всей Франции хорошую, ну очень хорошую, хотя в некоторых районах плохую, ну очень плохую погоду; около музыкального автомата кто-то перебирал старые (вечные!) песенки Джонни Холлидея и Сильви Вартанс (куплет его, куплет ее), словно они снова были вместе, как тогда, в 60-е, когда эти песенки свели с ума Поля-Валери, который и заполонил ими свой музыкальный автомат. Две девицы из ближнего отделения банка «BNP» взахлеб обсуждали над тарталетками с малиной предстоящую свадьбу какой-то Лии с каким-то Оливье (ну и дурак он, получше не мог найти, что ли?!) и сетовали, что придется раскошелиться на подарок (да мне для этой Лии даже евросантима жалко, а ведь не обойтись меньше чем сотней евро… это чуть не семьсот франков на старые деньги, с ума сойти!). Седой красивый мсье Валуа, торговец картинами, обвораживал какую-то толстую даму с испуганными коровьими глазами, которая, судя по всему, в жизни не слышала ни о каком Фудзите, этюд которого так расхваливал ей Валуа, и никак не могла взять в толк, почему этот мсье называет великим французским художником какого-то японца, а может быть, дама испугалась цены, потому что Валуа был известен среди местных антикваров и маршанов своим умением задирать цены так высоко, что выше просто некуда. Сильно хлопала дверь из кухни, когда оттуда выглядывали Симон или Симона (без разницы, оба одинаково надутые), передавая бармену или официантке заказанные блюда… Посторонний человек сказал бы, что в «Le Volontaire» оглохнуть можно, так здесь шумно, однако Фанни почудилось, что наступила глухая, унылая тишина, потому что она больше не слышала выстрелов «Lucky Jack».

Обернулась – и не поверила своим глазам.

Вот это да! Орлиное перо валялось у ног посрамленного вождя, Джек с законной гордостью сушил в улыбке зубы. Однако победителя около автомата не было.

Фанни повернулась к стойке – может быть, Роман попивает там свое законно выигранное пивко?

Однако его не оказалось и там. Она уже приподнялась было, чтобы окликнуть Сикстина и спросить, выплачивал ли он выигрыш грозе индейцев, как вдруг перехватила насмешливый взгляд Армана и снова плюхнулась на стул, потирая шею.

Ну да, ныла шея, ныла, Фанни пришлось это признать. Будь тебе даже всего лишь двадцать два, а не на тридцать лет больше, заноет она, если ты просидишь день-деньской, склонившись над этими проклятыми счетами и отчетами! И глаза заболят, так что придется достать из сумки очки, надеваемые только в самых критических случаях. Ну почему бланки налоговых деклараций во Франции печатают таким мелким шрифтом? И, такое впечатление, он с каждым годом становится все мельче!

А кстати… Почему Арман так странно смотрел на Фанни? Что его развеселило, интересно знать?

И почему у нее такое странное чувство, будто ей что-то нужно было спросить у Романа? Что-то бесконечно важное, а она не успела…

Да что там могло быть уж такого важного? Разве ей не наплевать на этого русского?

Наверное, да. Наплевать. А как же иначе?! И вообще, она его больше никогда не увидит.

Или увидит?

* * *

Итак, семья покойного Константинова…

Валерий Сергеевич был дважды женат и имел от первого брака сына. Мать этого сына, бывшая жена Константинова, Галина Ивановна, работала медицинской сестрой в психиатрической лечебнице на улице Ульянова в Нижнем Новгороде. Двадцатипятилетний сын Роман был тренером по аэробике и танцам в спортивном клубе «Латина». С этой семьей Константинов прожил восемнадцать лет, потом с женой развелся и сошелся с Эммой Петровной Шестаковой, преподавательницей французского языка на подготовительном факультете Лингвистического университета.

Против обывательских ожиданий, Эмма Петровна вовсе не принадлежала к когорте юных красоток, при виде которых общеизвестный бес тычет под ребро не слишком-то молодого мужчину и вводит его во грех, заставляя бросать старую жену ради новой. Она была всего на два года младше первой жены Константинова и на три – его самого. Впрочем, Константинову, видимо, не хотелось обременять себя новыми формальностями, да и Эмма Петровна не слишком мечтала о печати в паспорте, поэтому жили они в гражданском браке. Между прочим, маленькая деталь: раньше Эмма Петровна была дружна с Галиной Ивановной, и, таким образом, получалось, что она увела мужа у своей подруги. Что характерно, их отношений это не больно-то испортило, они подолгу болтали по телефону, а иногда даже ходили вдвоем в театры, или в кино, или на какие-нибудь вернисажи, которые Эмма Петровна обожала. Кроме того, она была дама спортивная, за собой очень следила и даже делала попытки заставить Галину бегать по утрам, записаться в тренажерный зал, ходить на аэробику (сын-то преподаватель, вроде бы сам бог велел!), на шейпинг или, наконец, на восточные танцы, сейчас такие модные и для женского здоровья, говорят, очень полезные. Сама Эмма успевала и там и сям, однако Галина Ивановна не относилась к числу тех несчастных женщин, духовный возраст которых резко отстает от физического, а потому предпочитала спокойно, тихо, мирно, естественно увядать, а не носиться в семь утра по Откосу над Волгой в погоне за неуклонно убегающей молодостью и не хотела трясти животиком (тем паче что животик у нее был довольно-таки внушительный, не то что у стройной, подтянутой, тренированной Эммы!), изображая какую-нибудь там перезрелую красу гарема. Ну что ж, может, оно и верно, потому что блажен, кто смолоду был молод… А впрочем – каждому свое!

Роман Константинов хорошо относился к мачехе, отца уходом из семьи не попрекал и, по всему, уважал его право на личную жизнь и даже на любовь. В конце-то концов, ведь сошелся Валерий Сергеевич с Эммой по внезапно вспыхнувшей обоюдной любви! Правда, любовь со временем подостыла, брак их, пусть и гражданский, оказался не слишком крепок: пожив сначала вместе, на квартире у Эммы, Константинов и Шестакова за полгода до его смерти решили разъехаться и жить врозь, хоть и продолжали видеться. Однако и в первую семью Валерий Сергеевич не вернулся. Он купил себе жилье в том же доме, где была квартира Шестаковой (это как раз на углу Республиканской и Ижорской, совсем рядом с военным госпиталем и областной военной прокуратурой, напротив популярного магазинчика «Перекресток» с одной стороны и парикмахерской «Чародейка» с другой), и поселился там. Причем расстались Константинов и Шестакова не потому, что крепко поссорились: просто, по словам Эммы Петровны, они сошлись уже слишком взрослыми, пожившими людьми, каждый «с набором своих причуд» (ее собственные слова, зафиксированные в протоколе следствия), а потому поняли, что мирно сосуществовать эти самые причуды вряд ли смогут. И чтобы не доводить дело до войны, жили теперь врозь, встречаясь лишь для приятностей взаимной любви.

Константинов был человек зажиточный, хотя и не бог весть какой богатый: он имел небольшую книготорговую фирму, которая пробавлялась также продажей компакт-дисков – преимущественно левака, само собой, но это к нашей истории отношения не имеет. А впрочем, у Константинова вполне могли бы возникнуть трения с налоговиками, если бы у кого-то из них возникло элементарное желание сопоставить доходы от официально декларируемой деятельности фирмы с расходами ее владельца. Все-таки трехкомнатную квартиру в центре Нижнего за гроши не купишь. Да и обставить ее антикварной мебелью не слишком дешево стоит. Константинов же был любителем антиквариата и завсегдатаем немногочисленных салонов Нижнего Новгорода, но чаще езживал в Москву, откуда привозил разные предметы старины. В очередной такой вояж он и собрался в роковой для него вечер 31 января.

Эмма Петровна бывшего мужа (или сожителя, выражаясь языком милицейского протокола) не провожала: подхватила грипп и лежала в постели. Она и с дознавателем-то разговаривала, еле живая от температуры и нервного потрясения. Вообще на людей, окружавших Константинова, ныне покойного, случившееся с ним несчастье набросило странную, трагическую тень… Про Эмму Петровну уже сказано. Однако грипп – дело вполне житейское. С сыном же Константинова, Романом, приключилась история покруче.

Оказывается, Роман собирался проводить отца в поездку: тот просил дать ему почитать модную книжку «Код да Винчи», которую Роман недавно купил. В фирме Константинова этой книги не имелось – для его постоянных клиентов она оказалась бы дороговатой. Все-таки мировой бестселлер, если верить прессе. Книжка модная, прочитать ее непременно следовало всякому, кто хочет считать себя поистине интеллигентным и т. д. и т. п. человеком, вот Валерий Сергеевич и попросил сына принести ему роман, чтобы взять в дорогу. Однако заехать к отцу домой Роман не успел – у него поздно заканчивались тренировки в клубе, да и еще какие-то дела его задержали. Но не исполнить просьбу отца он не мог, а потому глубоким уже вечером сунул книжку в рюкзачок, сел на маршрутку номер 5 (первая семья Константинова обитала на проспекте Гагарина, неподалеку от университета) и поехал на вокзал, норовя успеть к отправлению поезда «Нижегородец».

На площади Горького в маршрутку ввалилась компания каких-то отморозков. Неподалеку от Романа сидела тихая, скромная девушка с нотной папкой, которая привела компанию в дикий, невероятный, безудержный восторг. Ну еще бы, кто нынче с нотными папками ходит?! Парни начали цепляться к папке и ее владелице, а поскольку манера выражаться у них была самая что ни на есть прикольная (кастрировать бы того, кто внедрил в нашу речь это словечко из лексикона одноклеточных!), девушка общаться с ними не пожелала. Тогда пацаны обиделись и стали у нее папку выдирать, девчонку лапать и вообще потребовали, чтобы она перед ними извинилась за то, что не уважает их, или они ее прямо в маршрутке отымеют (на самом деле слово было употреблено другое, но его никакая бумага не выдержит – со стыда сгорит).

Водитель гнал себе и гнал, не обращая ни на что внимания. Кондукторша попыталась урезонить компанию, но ее послали так далеко и в таких выражениях, что она отвернулась от салона и молилась только, чтобы скорей уж был вокзал. Двое-трое пассажиров в происходящее никак не вмешивались: жизнь, знаете ли, учит… Девочка отталкивала пьяные рожи и жалким голосом приговаривала:

– Не надо, помогите! Не надо, помогите!

Наконец Роман, который все это время тоже упорно таращился в темное стекло, делая вид, что скандал его никак не касается, не выдержал.

– Ну ладно, кончайте, ребята, – сказал миролюбиво. – Вон, до слез перепугали девчонку. Да отстаньте вы от нее, сейчас на Московский вокзал приедете – там сколько угодно найдете хороших, сговорчивых…

– А мы хочем эту! – гнусаво завопили пацаны, не желавшие общаться с синявками, обитательницами подворотен близ Московского вокзала, и принадлежавшие, судя по изысканности вкусов, к потомках тех гегемонов, которые в постреволюционные годы считали особенной доблестью изнасиловать как можно больше девушек из благородных семей. Буревестник революции Максим Горький даже рассказ на эту тему написал, который так и называется – «Графиня». – Мы хочем эту, и если ты, пидор, будешь нам мешать, то мы тебе сделаем то-то и то-то, поял?

– Поял, – ответил Роман. Вынув из кармана мобильник, он набрал номер 02 и, пока пацаны онемело на него таращились, попросил ответившего дежурного, чтобы постовые на Стрелке задержали такую-то маршрутку, в которой распоясались хулиганы.

Он даже не успел отключить телефон, как мобильник был из его рук вырван и выброшен в окно, а потом пацаны схватили Романа за руки и за ноги и потащили к двери.

– Останови! Открывай! – заорали они водителю, пытаясь вышибить двери Романом.

Однако водитель нажал на клаксон и сигналил непрерывно. С той стороны моста, где был пост ГАИ, уже помчалась патрульная машина, а еще одна ринулась вслед маршрутке от Нижегородского отделения милиции, куда был сразу передан вызов…

Когда две милицейские машины блокировали маршрутку на въезде на мост, пацаны спохватились, конечно, и даже оказались готовы к мирным переговорам, однако Роман валялся на полу маршрутки почти без сознания, основательно избитый, с сотрясением мозга и двумя сломанными ребрами, что и выяснилось, когда его отправили в больницу на спешно вызванной «Скорой помощи». В суматохе куда-то исчез его рюкзачок с «Кодом да Винчи» и портмоне, в котором лежали деньги и паспорт. Об этом Роман узнал на больничной койке… с которой ему пришлось подняться, потому что он должен был заняться похоронами отца и матери. Да-да! Галина Ивановна умерла от разрыва сердца, когда была вызвана вместе с Эммой Шестаковой на опознание трупа Константинова В. С.

Вообще нервы человеческие, тем паче женские, – штука довольно-таки странная. Галина Ивановна хоть и со слезами, но стойко подтвердила, что этот голый мертвец, лежащий на столе прозектора, – ее бывший муж, а потом, когда вышла в коридор, где ожидал следователь, предъявивший ей протокол с места действия и список найденных у Константинова вещей, вдруг лишилась сознания, упала, а спустя несколько минут и скончалась. Эмма Петровна была при этом, и какое-то время следователь за ее состояние тоже побаивался: так она побледнела. И, что характерно, тоже вполне мужественно держалась в мертвецкой, а выйдя оттуда…

Все-таки как еще часто попадают в органы дознания и правосудия люди случайные, не умеющие проникнуть в суть поступков человеческих! Этот следователь явно принадлежал к их числу. Потому что любой другой на его месте мигом смекнул бы, что и Галина Ивановна, и Эмма Петровна были потрясены тем, что обнаружили в списке вещей их общего мужа.

А вернее – не обнаружили…

* * *

Самое удивительное, что Фанни совсем не удивилась, когда, возвращаясь от тетушки, спустилась в метро на станции «Центр Добентон» и на пустой платформе обнаружила знакомую фигуру в рыжей куртке и сизых джинсах. Она только обреченно вздохнула и медленно подошла к Роману.

Тот, впрочем, ее даже не заметил, а продолжал трудиться над автоматом с напитками, печеньем и орешками, снова и снова опуская в прорезь монетку в один евро и нажимая на кнопку. Монетка со звоном выскакивала в лоточек, куда, по идее, должна была свалиться упаковка с печеньем, или баночка с пепси-колой, или пакетик орехов. Роман вытаскивал ее, опять опускал в прорезь, опять нажимал на кнопку… Результат продолжал оставаться прежним. То есть никаким.

Фанни несколько мгновений постояла за его спиной – совсем как днем стояла там, у себя в бистро, – понаблюдала, тая улыбку, потом проговорила:

– Привет, что ты здесь делаешь?

Роман обернулся, смерил ее взглядом – тоже, полное впечатление, не удивившись этой новой встрече – и ответил рассеянно:

– Как что делаю? Пытаюсь выманить у этой жадины какой-нибудь чебурек, а то есть очень захотелось.

Вот оно! Вот о чем она хотела у него спросить, вот почему целый день о нем думала, с облегчением сообразила Фанни.

– А что такое чебурек?

– Чебурек… ну, это такой плоский пирог с мясом, какое-то восточное блюдо. Очень вкусно бывает приготовлен. А бывает – гадость ужасная.

– Не хуже, чем эти печенья, – Фанни с отвращением посмотрела на «меню» автомата.

– Да ладно! – снисходительно махнул рукой Роман. – Вот эти шоколадненькие очень даже ничего. Только с автоматом какие-то проблемы.

– Это не с автоматом проблемы, а с твоей монеткой, – усмехнулась Фанни. – Скажи на милость, почему ты опускаешь один евро, если вот тут ясно написано, что нужно опускать два?

– Да разве не понятно? – пожал плечами Роман. – У меня нет двух евро. Вот думаю: может, эта железяка сжалится? Я ведь на ковбоя в вашем бистро всю свою милостыню спустил, да так ничего и не добился.

– Как – не добился? Когда ты ушел, я посмотрела – перо сбито! Я еще удивилась, что ты не взял выигранное пиво.

– А, ну это, видимо, последний выстрел сбил перо. Я нажал на рычаг и даже не посмотрел, как там и что, повернулся и ушел, – пояснил Роман. – А пиво я не пью. Я его терпеть не могу. У нас в России все, как ошалелые, сосут это пиво днем и ночью из огромных таких двухлитровых пластиковых бутылок. Осоловелые, глазки в кучку… Нация упившихся обормотов… Ну их вместе с пивом!

В эту минуту подошел поезд. Фанни глянула на него и не тронулась с места.

– Вы что, не едете? – удивился Роман.

«Что я, с ума сошла?!» – мелькнуло у Фанни.

– Еду, конечно! До свиданья!

– Почему? Я тоже еду!

Роман схватил ее за руку, подтащил к ближнему вагону и замешкался перед дверью.

«Он что, раздумал?» – подумала Фанни и нажала на зеленую круглую кнопку. Дверь распахнулась, она вскочила в вагон, Роман следом.

– Черт! – фыркнул он. – Вечно я забываю, что надо на эти кнопки нажимать. У нас в России двери в метро открываются автоматически.

– Да ну? Хорошо!

– Кажется, только это у нас и хорошо, все остальное плохо. Прошу вас. – Он придержал откидное сиденье, подождал, пока Фанни сядет, потом плюхнулся сам. Вытянул длинные ноги, обтянутые джинсами, и уставился на список станций, которые предстояло проезжать.

Фанни покосилась на его профиль и быстро, незаметно вытерла о юбку руки (у нее вдруг вспотели ладони). И пришлось откашляться, прежде чем удалось выговорить:

– Значит, в России все плохо. Но здесь, как я поняла, у вас тоже не ладится… Вы с матерью где живете? В общежитии для иммигрантов?

– Жили сначала, но матери там не понравилось, – покачал головой Роман. – Черные кругом. Это же ужас, сколько в Париже черных и арабов! Вы не боитесь, что ваша нация вообще скоро выродится?

– Бояться этого считается во Франции дурным тоном, – сухо ответила Фанни, которая, честно сказать, была расисткой, хотя ни за что на свете не призналась бы в этом никому, кроме самой себя. – А что, в России нет засилья черных и арабов?

– Там и без арабов туго. Кавказцы на каждом шагу. Мы их называем черными. Их море, плюнуть некуда, но российская нация выродится не из-за них.

– А из-за чего?

– Да ну, мало ли? – махнул он рукой. – Сопьется, скурвится, вымрет из-за дурной еды или от ненависти к собственной стране. У нас круто. Везде круто, везде воруют, сверху донизу, президенту уже давно никто не верит, выжить можно только богатым людям, а народ весь скоро уйдет на удобрение. Так моя мать говорит. Она не хотела, чтобы мы с ней пошли на удобрение, ну вот и надумала сюда приехать.

– И где же вы живете, если не в общежитии для иммигрантов?

– Мы жилье снимаем. Кстати, недалеко от вашего бистро, знаете, дом напротив агентства «Кураж», на рю де Прованс, там еще три антикварные лавки внизу и буланжерия.[3]

– Большая у вас квартира?

– Какая квартира?! – хмыкнул Роман. – Мы комнатку для прислуги снимаем!

– Что?!

Фанни так и ахнула, представив себе эти комнатушки под крышей – максимум двенадцать метров, тут же раковина и газовая плита, туалет, как правило, в коридоре, окно выходит прямо на черепичную крышу, летом раскаленную от жары, а зимой в этих комнатушках холодно, как в рефрижераторе, потому что в них нет отопления. Приходящая прислуга Фанни, филиппинка, жила в такой комнатке и прошлой зимой купила себе большой обогреватель, но жаловалась, что в основном обогревает улицу, потому что комнатка продувается насквозь. Этой зимой бедняжка просто не вылезала из простуд, Фанни даже пришлось нанять другую прислугу. Но филиппинцы и черные где только не ютятся, им как бы сам бог велел. А уж если белые снимают комнаты для прислуги, то это уж какие-нибудь клошары, вроде Армана, всякое отребье. Но Роман отнюдь не похож на отребье, в том-то и дело.

– Комнатку для прислуги?! Но ведь там невозможно жить!

– Невозможно, – покладисто кивнул Роман. – Поэтому я и шатаюсь целыми днями где попало, только бы дома не сидеть. Брожу по городу… Красивый город, что и говорить, приятно в нем жить, особенно если есть к кому прижаться ночью и с кем потрепаться днем.

Фанни снова покосилась на его профиль и снова вынуждена была откашляться, чтобы изгнать из голоса внезапную хрипотцу:

– Да неужели…

И осеклась. Чуть не спросила: «Да неужели такому ослепительному красавцу не к кому прижаться ночью?!»

Нет, не надо задавать такого вопроса. А почему? Что в этом особенного? Но вдруг он скажет: конечно, есть. Скажет: да, у меня есть девушка, она живет в соседней комнатке для прислуги, и когда мы с ней прижимаемся друг у другу, нам никакого отопления не нужно.

Ну и ради бога, ну и пусть скажет. Фанни-то что?

А черт его знает…

Но спросила она все же о другом:

– Да неужели ты не работаешь, если целыми днями по городу бродишь?

Не совсем ловко построенной получилась фраза, ну и ладно, какая уж получилась.

– Нет, я не работаю, – сухо ответил Роман. – Мать работает. А я – маменькин сынок, я на ее шее сижу. Она меня сюда притащила, теперь пусть и ищет выход. Я не больно-то хотел ехать. Наш город помойка, конечно, но я все-таки на этой помойке родился, я там себя чувствовал как дома. Как-нибудь приноровился бы жить в куче мусора и питаться отбросами. А мать как с ума сошла, когда письмо от одной своей подружки получила. Она с мужем и детьми приехала в Париж как бы в турпоездку, а потом они взяли да и попросили политического убежища. Что характерно, им как-то удалось доказать, что в России их угнетали из-за того, что муж наполовину еврей, хотя это полная чухня. Никто его не угнетал, больно надо! Словом, им удалось получить вид на жительство на десять лет, потом гражданство дадут. Оба на работу устроились, дети учатся, какое-то пособие они получают… Повезло, в общем. Ну, мать и ринулась сюда сломя голову, а я, дурак, потащился за ней… Единственное, что меня извиняет, – это то, что я был тогда в шоке после смерти отца, плохо соображал.

– Отец умер? – Фанни покачала головой. – Печально.

– Он не просто умер, – хмуро сказал Роман. – Его убили. Убили и ограбили. Между прочим, именно после этого мы с матерью остались практически нищими. Ужас! Денег нет, жить не на что…

– Боже ты мой!

Фанни только успевала руками всплескивать. Конечно, она и раньше слышала, что Россия по-прежнему та же страна медведей и произвола власти, какой ее описывал любимый Дюма-пэр в романе «Учитель фехтования», однако надеялась, что перестройка… и все такое… и нынешний президент производит впечатление порядочного человека… Видимо, только производит впечатление. Жаль, что он так мал ростом, Фанни не доверяла маленьким мужчинам.

– Боже ты мой! Почему же вам не помогло государство?!

– Какое государство, вы что? – снисходительно посмотрел на нее Роман. – У нас в России испокон веков каждый за себя, один бог за всех. Но, кажется, и он на нас плюнул с высокой башни. Причем уже давным-давно плюнул! Ладно, ничего, как-нибудь выживем. А может быть, и нет. Я тут от нечего делать в русскую библиотеку начал похаживать, на рю де Валанс, дом одиннадцать…

Так вот почему он здесь оказался, в этом районе, на этой станции метро! Хотя нет, глупости. Сейчас уже почти одиннадцать вечера, никакая библиотека, пусть даже и русская, не может работать до таких пор. Может быть, задержался у какой-нибудь хорошенькой библиотекарши? Тоже глупости: Фанни как-то имела случай наблюдать двух, безусловно, привлекательных, но весьма почтенных и избыточно серьезных дам, работающих в русской библиотеке на рю де Валанс.

Как бы это повести разговор, чтобы Роман проговорился, что делал здесь, на станции «Центр Добентон»?

– Я отлично знаю этот дом одиннадцать, – перебила Фанни. – Там же и моя тетушка живет. Только библиотека на первом этаже, а тетушкина квартира – на третьем.

– А, так вон вы откуда едете! – кивнул Роман. – Понятно, тетушку навещали. Несли, так сказать, бремя родственного долга. Я не люблю стариков, с ними ужасно тяжело. Они нас считают идиотами и молокососами, а сами считают свой маразм проявлением высшей мудрости. У нас в подъезде живет одна така-ая гранд-дама… Говорят, обедневшая графиня. Она на нас смотрит, будто на каких-то насекомых.

– Ну, мое бремя не столь уж тяжелое, – засмеялась Фанни. – С теткой мне повезло. Ей, правда, недавно исполнилось восемьдесят пять, однако до маразма ей так же далеко, как отсюда до Луны. Она просто чудо!

И тут же Фанни прикусила язычок. Нет, она не пожалела, что отдала должное тетушке Изабо, которая, несмотря на свое исторически скомпрометированное имя, была вовсе не старой злыдней и занудой, а бодрой и веселой дамой, умной, с отличной и цепкой памятью, однако зачем было называть Роману ее возраст? Ведь он легко может сделать простейший логический вывод: если тетке восемьдесят пять, то племяннице никак не может быть меньше сорока пяти – пятидесяти. А то и больше!

«Ну и что? – хмуро спросила сама себя Фанни. – А тебе не все ли равно, сколько лет он тебе даст? Все равно же явно не восемнадцать и даже не тридцать… Ты для него – бабуля. Ну, ладно, мамаша, его мать наверняка мне ровесница. Пожилая тетка – вот кто ты для него, именно поэтому он так и откровенен. Вообще опомнись, смотри и ты на него, как на сына. Ну ладно, не на сына, но просто как на мальчишку. Ну, да, красавец, ну, секс-эпил какой-то невероятный, просто-таки озноб берет, когда встречаешься с ним взглядом, ну да, глазищи у него обалденные… Ну и что?!»

Воззвав к своему рассудку, Фанни тем не менее решила не продолжать разговор о тетушке Изабо и не сказала Роману, что, хотя сама она отнюдь не хотела дожить до такого жуткого возраста и втихомолку надеялась, что Иисус призовет ее, скажем, не позднее шестидесяти (правда, раньше она рассчитывала, что это произойдет в пятьдесят, еще раньше – в сорок, а еще раньше ей казалось, что после тридцати вообще жить не стоит, и в день, когда ей исполнится это огромное, постыдное число лет – тридцать! – она непременно покончит с собой, чтобы остаться красивой и молодой навсегда), однако если уж там, на небесах, по какой-то причине замешкаются и придется-таки состариться, то пусть у нее будет такая же веселая, необременительная, благостная старость, как у тетушки Изабо. Конечно, подобные разговоры покажутся двадцатипятилетнему юноше первым признаком наступающего маразма. Поэтому Фанни не обмолвилась Роману и о том, что преданно заботилась о тетушке не только потому, что у той имелся солидный счет в банке, дом в прелестном местечке неподалеку от Тура (впрочем, Изабо терпеть не могла «сельской глуши», а потому безвылазно сидела в Париже) и шестикомнатная квартира в очень приличном пятом аррондисмане, а Фанни – ее единственная наследница. Вся штука в том, что рядом с тетушкой она чувствовала себя девочкой… ну ладно, девушкой, о которой кто-то думает, беспокоится, заботится, которой кто-то, просто говоря, интересуется, а не тем, кем была в действительности: одинокой дамой не первой молодости (может быть, даже уже и последней, если быть до конца откровенной перед собой и зеркалом!), не нажившей за жизнь ни семьи, ни детей, ни особых богатств, и даже последнюю свою радость – «Le Volontaire» – вырвавшей у жизни за слишком дорогую плату: ценой потери двух любимых мужчин. Одним был Поль-Валери – ну да, тот самый, старый и толстый, но он ведь не всегда был таким. А был некогда умопомрачительным красавцем, и в ту пору он стал первым любовником Фанни, первым ее мужчиной, потом – вообще «мужчиной ее жизни», лучшим другом, какого могла бы пожелать себе женщина, сначала подарившим ей половину «Le Volontaire», потом завещавшим вторую. Ну а другим утраченным навеки был Лоран, который выкупил (ну да, он был сказочно богат, этот русский парвеню!) для Фанни «Le Volontaire» у наследников, оспоривших волю Поля-Валери и почти выигравших процесс. Если бы не Лоран, у Фанни не было бы «Le Volontaire».

А теперь вопрос такой: если бы она заранее знала, что получит «Le Volontaire», но потеряет Лорана, и если бы ей предложили выбирать между бистро и любовником, что она выбрала бы? Еще неделю назад она, пожалуй, сказала бы, что Лорана – и пусть валится в тартарары «Le Volontaire» вместе со всем тем дорогим ее сердцу старьем, которым его некогда набил Поль-Валери… Кстати, находились идиоты, которые советовали Фанни все в бистро переиначить, сделать его новым и современным, освободить от «этой рухляди», однако она не собиралась расставаться ни с одной из вещей, которые появились здесь на ее памяти и которые она любила не меньше, чем их любил Поль-Валери. Да и вообще, в квартале Друо совет «освободиться от рухляди» звучал просто неприлично, ибо это – квартал антикваров! Ну вот, еще неделю назад она сказала бы, что выбирает Лорана. Однако сейчас, сидя рядом с Романом и украдкой вдыхая запах его волос, его молодой кожи, ловя расширенными ноздрями легонькое дуновение его парфюма, пытаясь угадать название (что-то знакомое… «Лалик»? «Фаренгейт»? Нет, кажется, все-таки «Барбери брют». Точно, это «Барбери». Ну надо же, и Лоран любил этот запах, любил этот магазин, какое совпадение!), – словом, сейчас она вряд ли дала бы столь категоричный ответ.

«Le Volontaire» запросто можно отнести к категории вечных ценностей. А мужчины – это что-то преходящее. Если отвлечься от конкретного мужчины по имени (то есть по прозвищу, а какое там у него имя, сам черт не разберет!) Лоран и окинуть взором собственную многотрудную любовную биографию, следует признать: каждая разлука с любовником казалась Фанни горем, которое пережить просто невозможно. Она думала, что умрет, когда Поль-Валери променял ее на ту блондиночку из Нанта, как ее там… Клоди, ну да, Клоди, которая вскоре ушла от него к какому-то шведу из Иностранного легиона, и тогда Поль-Валери вернулся было к Фанни, но у нее уже был Виктор… И ей, между прочим, чудилось то же самое, когда он бросил ее ради этой… как ее звали… Нет, не вспомнить! Потом были Роже, Кристоф, Алексис, Жорж… Имя им легион, пусть и не Иностранный. Кто-то бросал ее, кого-то бросала она… Страдание сменяется счастьем, счастье – страданием, в этой смене и есть смысл жизни, от однообразного счастья небось с ума сойдешь со скуки! Мужчины приходят и уходят, а «Le Volontaire» остается навсегда, как бриллианты в том фильме про Джеймса Бонда. И, положа руку на сердце, появись сейчас рядом с Фанни кто-то красивый и страстный… молодой… с такими же немыслимыми глазами, как у этого русского мальчишки… с такой же горестной складочкой у губ, и кольцами темно-русых кудрей, падающих на белый лоб, и тонко вырезанными губами, и бесподобным ароматом… нет, никакой новомодный «Барбери брют» не может соперничать с ароматом молодости и свежести, ведь это самый лучший, самый душистый, самый дурманящий цветок на свете… Как жаль, что Фанни не вдохнуть его аромата, не сорвать его, не стиснуть в ладонях тугого стебля, не зарыться лицом в его горячие, живые лепестки!

«Прекрати! Немедленно прекрати себя заводить, ты еле дышишь. Что за приступ педофилии тебя вдруг обуял?!» – одернула она себя.

Фанни отвела, нет, отдернула взгляд от Романа и смятенно уставилась в окно поезда. Мимо проплыло изображение золотого идола с непомерно большущими глазами – огромная реклама новой выставки в Лувре, «Римская Франция». А рядом – объявление об обвальных скидках в магазине «Си энд Эй». И еще анонс нового мужского парфюма «Аззаро», но этот зеленоглазый потаскун, который с рекламного щита строит глазки всем женщинам подряд, и в подметки не годится Ро…

«Угомонись, кому сказано!»

Секунду, это какая станция? Уже «Сюлли-Морлан»?! Как быстро! Но ведь до «Пирамид», где сходить Фанни, уже рукой подать. Она выйдет, а Роман поедет дальше, до своего дома, в котором он ютится в комнатке для прислуги, – и Фанни не увидит его, быть может, никогда в жизни!

– Извините, Роман, я вас перебила, – торопливо заговорила она. – Вы говорили, что ходите на рю де Валанс, в русскую библиотеку…

– А, ну да, – кивнул он рассеянно, за время долгого молчания Фанни погрузившийся в какие-то свои мысли. О чем? Или о ком? – Это хорошая библиотека. Я там нашел книжки Бориса Поплавского. Он русский, из первой волны иммигрантов. Я понимаю, французам это имя ничего не говорит, а между тем в двадцатые годы его называли «монпарнасским принцем». Он и прозу писал, но в основном стихи. Хотите, прочту? Если не ошибаюсь, его у вас не переводили, так что послушайте, может, вам понравится. Мой французский, правда…

– У тебя отличный французский! – с жаром (просто-таки с пылом!) воскликнула Фанни. Ладно, она уже столько раз врала в своей жизни, что еще одна маленькая ложь ей, конечно, простится. А не простится – ну и наплевать! Ведь это ложь во спасение. Чье спасение? Да свое, свое собственное! Свое спасение от надвигающейся разлуки с Романом.

– Ну, спасибо, – сверкнул он глазищами, видимо, довольный. – А то меня мать запилила. Она в России преподавательницей французского была, сейчас вообще говорит очень хорошо, практически без акцента. Мне до нее далеко! Я вам Поплавского в ее переводе прочитаю. Она так, для удовольствия, балуется иногда переводами. Ну вот, слушайте. Называется «Снежный час»:

Читали мы под снегом и дождем

Свои стихи озлобленным прохожим.

Усталый друг, смиряйся, подождем.

Нам спать пора, мы ждать уже не можем.

Как холодно. Душа пощады просит.

Смирись, усни. Пощады слабым нет.

Молчит январь, и каждый день уносит

Последний жар души, последний свет.

Испей вина, прочтем стихи друг другу,

Забудем мир. Мне мир невыносим —

Он только слабость, солнечная вьюга

В сиянье роковом нездешних зим.

Огни горят, исчезли пешеходы.

Века летят во мрак немых неволь.

Все только вьюга золотой свободы,

Лучам зари приснившаяся боль.

Не то чтобы Фанни не любила стихов… просто не понимала их. Наверное, потому, что мало прочитала их в жизни. Верлена когда-то читала, когда молоденькой была. К Верлену ее приохотил Поль-Валери, ну а после него как-то не попадались ей любовники – любители стихов. Между тем Фанни всегда была зеркалом для своих мужчин. Не читали стихов они – не читала и она. Однако сейчас ей вдруг остро захотелось взять в руки маленькую книжку в мягкой бумажной обложке, перелистать страницы, испещренные столбцами коротких строк на непонятном языке…

Она что, собралась читать стихи этого «монпарнасского принца» на русском языке?! Ну, она знает кое-какие слова по-русски: «я тебя люблю», «трахни меня», «ну давай, еще давай» – выучилась от Лорана. Но Лоран не читал ей стихов.

Вот бы взять сейчас, повернуться к Роману и сказать ему сдавленным от желания голосом:

– Трахни меня!

Сказать именно по-русски!

Что будет?

Скорее всего, он достанет мобильник и вызовет «Скорую помощь». А если… А если спросит:

– Что, прямо здесь? В метро?

А если он согласится?!

Ну, вагон пустой. Впереди дремлют два каких-то почтенных старикана. Так что Фанни с Романом здесь практически наедине.

– Еще почитай, – попросила Фанни, словно невзначай беря его под руку, да так и оставляя свои пальцы в теплом сгибе его локтя.

Он словно бы не удивился, даже виду не подал. А скорее, не заметил ничего. Все Фанни, как обычно, себе нафантазировала! Он просто едет с ней рядом, просто едет, а она…

В эту минуту поезд остановился на станции «Пон-Мари», дверь открылась – и в вагон вошла девушка с банданеоном.

Потом Фанни долго думала: а вот интересно, как сложилась бы жизнь ее и Романа, если бы эта девица с банданеоном в тот вечер не пересекла им путь? Может быть, они вышли бы себе из метро – она на «Пирамидах», он – на «Лепелетье» – да и двинулись бы каждый своей дорогой?

Неужели вся причина дальнейших радостей и бед крылась только в музыке, в той музыке, которая вдруг зазвучала в вагоне?

Бедняжка Фанни, которой так и не суждено было узнать правды! Правду знает Роман, но это знание он унесет с собой в могилу.

А впрочем, у него остается еще некоторое время весьма веселой, насыщенной радостями жизни, поэтому пока не стоит о печальном!

* * *

Оставим в стороне те пути, по коим пойдут добросовестные и недобросовестные следователи, которые будут пытаться докопаться до истины в деле о внезапной смерти гражданина Константинова В.С. Все равно пути будут не теми, и не найти следователям этой самой истины… прежде всего потому, что им никто не поможет ее найти. Их будут водить за нос и нагло врать им все, кто, казалось бы, самым непосредственным образом заинтересован в результатах расследования.

И вообще, это самое расследование велось путем как официальным, так и неофициальным.

Итак, вот что навеки осталось тайной для следствия.

Валерий Сергеевич Константинов был человеком богатым. Очень богатым! Нет, он не владел десятком нефтяных скважин (не владел даже и одной!) и не принадлежал к числу богачей знаменитых. Его богатство оставалось тайной для всех, кроме самых близких людей. Причем богатством своим Валерий Сергеевич завладел тем способом, о котором люди мечтают испокон веков: он нашел клад.

Нет, карта капитана Флинта и все другие, ей подобные, на которых место, где надо копать в полночь, поворотясь лицом к востоку, а то и наоборот, к западу, обозначено крестиком, ему не понадобилась. Валерий Сергеевич нашел клад совершенно случайно и довольно давно – девять лет тому назад, в 1996-м.

Константинов был любителем, как уже говорилось выше, старины. Всю жизнь он, простой совслужащий, инженер, мэнээс, жил в убогой хрущевке, заставленной грубо сколоченными обрезками деревоплиты, которой был придан вид шкафов, сервантов и столов, ел из дешевой фаянсовой посуды, читал книжки, изданные на газетной бумаге, да и те приходилось всякими окольными путями «доставать», например, сдавать макулатуру, а позднее – ходить за ними в библиотеку, потому что покупать с некоторых пор стало не по карману. Но страсть к антиквариату, к роскоши или хотя бы намекам на нее терзала сердце Валерия Сергеевича, и удовлетворял он ее вот каким способом: в свободное время ездил по городу и выискивал дома, предназначенные на слом. Чуть только такой дом освобождался жильцами и из него начинали выламывать окна, Константинов был уже тут как тут! Он надевал перчатки, доставал из сумки небольшую монтировку и обходил пустые комнаты, в которых мгновенно начинало пахнуть сыростью, землей и даже мертвечиной. Кругом валялись груды брошенного жильцами мусора, в котором Константинову удавалось найти немало интересного: от книг до старинных флакончиков для духов. Однажды он отыскал роскошную вазу – правда, в виде осколков, но ее удалось склеить. В другой раз ему попалась печная заслонка невиданной красоты, судя по всему, отлитая веке в XVII, а то и раньше. Полуразбитые статуэтки, иконы в жутком, непотребном состоянии, да и картины никому не известных художников, где едва-едва можно было разобрать лица и предметы, тоже попадались. Ну и множество всяких бытовых мелочей: очки с выбитыми стеклами, туфли или сандалии (как правило, непарные), дамские сумочки или то, что от них осталось, какие-то рваные платья, отделанные стеклярусом или полусгнившим кружевом… И вот однажды Константинов наткнулся на покрытый темными пятнами, заплесневелый саквояж, который валялся в каком-то подвале. Он был набит старыми газетами времен, ну, если не Очакова и покоренья Крыма, то явно начала двадцатого столетия. Точнее сказать было трудно, потому что газеты частью сгнили, частью превратились в труху, и Константинов осторожно, по одной, вынимал их из саквояжа и рассматривал с благоговением, ибо это тоже была столь обожаемая им старина. Ну и вот, представьте себе, среди этих газет он наткнулся на пыльный, грязный тряпичный сверток, в котором перекатывались какие-то мелкие камушки.

Как только Константинов взял его в руки и ощутил пальцами это перекатывание камушков, он почему-то сразу понял, что именно там находится. Не стал больше ничего трогать в этом доме, не притронулся к куче столь бережно отобранного старья, сверточек спрятал в карман, перчатки снял и бросил куда попало, монтировку отшвырнул, из развалин вышел и немедленно же уехал на ближайшей электричке на дачу, в Рекшино. Только там, в халупе на традиционных четырех сотках, он хранил все свои сокровища, потому что жена наотрез отказалась видеть это барахло в своей до блеска вымытой «хрущобе». Немалым был риск, что деревенская шпана вскроет дачу и поживится сокровищами Константинова, однако сокровищами они были лишь в глазах этого человека, и впрямь помешанного на антиквариате, а воришки – люди практичные, они ищут то, что можно продать или хотя бы выменять на водку.

Итак, Константинов приехал в свой тайный склад, завесил окна, зажег свечку (электричество в Рекшине теоретически было, да его постоянно отключали, отключили и на сей раз, но в тот момент это, пожалуй, было кстати) и развязал узелок. Рассмотрел свою находку.

Камушки были такими невзрачными, похожими на грязные стекляшки.

Константинов помыл их в теплой воде с хозяйственным мылом. Пересчитал. Их оказалось двести восемьдесят пять – крупных бриллиантов размером в основном с рисовое зернышко, пара штук с горошину (в каратах Константинов тогда еще не разбирался). Одни чуть больше, другие чуть меньше, но все – удивительной прозрачности, чистейшей воды, великолепной огранки. Двести восемьдесят пять сверкающих бриллиантов!

Лингвист, конечно, сказал бы, что так говорить нельзя – «сверкающих бриллиантов». Что это – плеоназм, поскольку в самом слове «бриллиант» уже заключено его определение – «сверкающий». Но Константинов не был лингвистом. Да и какое человеку дело до плеоназмов, когда он внезапно становится миллионером? Миллионеру все простительно!

Кому принадлежали бриллианты, кто спрятал их в этом саквояже, среди газет? Почему не достал оттуда?

Об этом можно было только гадать. Константинов вспомнил читанные им многочисленные истории о том, как после революции богатые люди пытались утаить свои сокровища от безумной толпы грабителей, в которую в одночасье превратилась масса народа. Куда только не прятали бриллианты, украшения, золотые монеты! Шили какие-то пояса, выдалбливали трости, делали специальные шиньоны-тайники для женщин, засовывали камни под подошвы башмаков… Ну а владелец или владелица этих бриллиантов, видимо, в спешке сунули в саквояж, под газеты – и… Темные, ржавые пятна на саквояже вполне могли быть пятнами крови…

Но об этом Константинов предпочитал не думать. Какой смысл? Все на свете предопределено. И если он нашел бриллианты, значит, это было записано в Книге Судеб – так же, как записана в ней была и участь их предыдущего владельца.

Итак, Константинов стал обладателем целого состояния, богатства поистине несметного…

Ну, такие находки вряд ли могут пройти для человеческой психики бесследно. Не обошлись они просто так и Константинову. Разумеется, он теперь страшно боялся, что люди каким-то образом о его сокровищах проведают и ограбят его, а то и убьют. Не должны были знать о камнях даже самые близкие – жена и сын! Тем паче что Константинов своей семейной жизнью доволен никогда не был. Жену он не любил и втихомолку изменял ей, когда выпадал удобный случай (в командировке, например, или на какой-нибудь турбазе), к тому же тайно вожделел ее подругу, но понимал, что шансов у него – ниже нуля. Воспитание сына Константинова вообще ничуточки не интересовало, он с удовольствием сплавил бы его каким-нибудь бабушкам или дедушкам, однако таковых в семье не имелось. Именно поэтому он не намеревался посвящать домашних в судьбоносную находку и делиться сокровищами.

Отныне Константинов непрестанно думал о том, как сохранить тайну своего богатства, куда спрятать бриллианты. Ни одно место в мире не казалось ему достаточно надежным, будь это даже сейф какого-нибудь там цюрихского депозитария. Идеально было бы носить камни с собой, придумав тайник, который не вызывал бы подозрений ни у кого…

Константинов такой тайник придумал. Изготовил его сам, использовав для этого некий уже имеющийся у него в наличии предмет. Теперь этот предмет всегда лежал в кармане его пиджака, некрасиво его оттопыривая. И когда Константинову говорили, что он портит внешний вид костюма, тот только пожимал плечами и отмахивался. Поскольку ему всегда было наплевать на то, как он выглядит и во что одевается, это никого не удивляло.

Очень немногие люди, получив в свое обладание большие деньги, уберегутся от искушения начать их тратить. В этом смысле Константинов от них не отличался. Сами по себе бриллианты его не интересовали – но какие возможности они открывали! Теперь ему не обязательно было шариться в развалинах – он мог ездить в Москву, в настоящие антикварные салоны (в родном городе Константинов решил не светиться, тем паче что два-три антикварных магазина Нижнего Новгорода были подавляюще убогими). Но для этого нужно бриллианты превратить в деньги.

Как? Сдать камушек в скупку? Ну, один, ну, два сдашь, а больше? Заметят… Проследят… Опасно!

На дворе 1996 год… Разбои случаются прямо средь белого дня!

Надежных людей, которые занимались бы тайной скупкой драгоценностей, Константинов не знал. Обращаться к незнакомым ювелирам или антикварам не осмеливался (забегая вперед, следует сказать, что он не осмелится на это в течение нескольких ближайших лет). Невозможность потратить деньги, которые просто-таки жгли ему карман, несказанно мучила Константинова. А мечта осуществить свои желания (а желаний у полунищего мэнээса, затурканного советским бытом, а потом и соблазнами рынка, накопилось вагон и маленькая тележка!) стала его навязчивой идеей и медленно, но верно свела его с ума.

* * *

Бродячий музыкант с гитарой, губной гармоникой и банданеоном – самое обычное явление в парижском метро. Порою в вагоны вваливаются трубадуры с целым электронным оркестром, упрятанным в сумку на колесиках, и наяривают – кто зажигательные латиноамериканские, кто сентиментальные французские песенки, кто классику из репертуара радио «Ностальжи». Одни обходят вагон с протянутой кепкой или какой-нибудь коробочкой, другие смиренно топчутся у двери, ожидая, что какие-нибудь мсье или мадам вдруг да расчувствуются при звуках мелодии, напомнившей безрассудные времена их молодости, и безрассудно сунут музыканту монетку в одно или два евро, а то и бумажную пятерку. Однако у Фанни создалось впечатление, что эта тоненькая кареглазая девица лет двадцати с безудержной массой мелко вьющихся каштановых кудрей вовсе не принадлежала к племени бродячих музыкантов. На первый взгляд она была похожа на девочку из хорошей, хотя и не слишком зажиточной семьи, на студентку, которая возвращается после занятий в музыкальном колледже или даже в консерватории.

Девочка села, поставила на колени футляр и рассеянно взглянула на уплывающую платформу с желтыми пластмассовыми скамьями и неизбежной рекламой «Си энд Эй», объявляющей о фантастических скидках с такого-то по такое число. Затем она перевела взгляд на сидящих почти напротив Фанни и Романа, и глаза ее мгновенно перестали быть рассеянными, а сделались сначала изумленными, а потом настороженно-восторженными.

О нет, вовсе не Фанни вызвала ее восторг. На нее девочка едва глянула! Это Роман заставил ее щеки порозоветь, губы приоткрыться, глаза заблестеть. Это Роман заставил ее нервно сплести, стиснуть тоненькие пальчики… Итак, не одна Фанни оценила с первого взгляда его редкостную красоту! Ну да, а разве могло быть иначе? Однако у этой девчушки с тонким личиком куда больше шансов, чем у Фанни!

Шансов на что?! «Ой, да брось ты все это, – снова укорила она себя мысленно, – да сойди ты на ближайшей станции – это ведь будет уже Пон-Неф, оттуда можно до дома и пешком дойти привычным маршрутом утренней пробежки!» Ну разве не символично окажется, что они с Романом встретились на Пон-Неф и расстанутся на станции метро, которая так же называется?

И больше она его никогда не увидит…

Фанни едва ли отдавала себе отчет в том, что выдернула руку из-под локтя Романа и стиснула пальцы точно таким же нервным, почти истерическим движением, как эта девочка. Только в жесте том была надежда, а в движении Фанни – безнадежность…

Самое ужасное состояло в том, что девчонка оказалась почти копией той Фанни, какой она была тридцать с лишком лет назад. Удивительное, почти фамильное сходство! И Фанни вдруг ощутила острое, неодолимое желание вызвать из преисподней дьявола и предложить ему традиционный обмен: он получает в полное и нераздельное пользование ее душу, а за это хоть на день – да что там, хоть на час! – вернет ей молодость, сделает ее вот такой же сияющей и прелестной, как эта девочка с кудряшками. Ох, ну какая злая сила принесла ее и поставила поперек пути Фанни, вернее, посадила напротив!

Фанни не было видно, смотрит ли Роман на девушку, но можно было не сомневаться, что – да. Девчонка так играла своими хорошенькими, чуточку приподнятыми к вискам глазками (совершенно такие были глаза у Фанни в далекие и невозвратные годы, ну а теперь их очертания немного изменились из-за неизбежных морщинок, правда, она очень искусно придает глазам прежнюю манящую форму с помощью черного косметического карандаша, но дураку понятно, что все это не то… не то… совершенно не то!), как можно играть, только встречая ответную игру взгляда. Фанни представила, как смотрит на девушку Роман: чуть исподлобья, медленно приподнимая ресницы, и взгляд его не ослепляет, а обволакивает, словно дурманящий, завораживающий черный туман…

Поезд остановился. Пон-Неф. «Ну, вставай и выходи, что ты расселась, третья лишняя между этими двумя… очень может быть, созданными друг для друга?»

Фанни не двинулась с места. Сидела, прижавшись бедром к бедру Романа, жадно ловя его тепло, как морозными вечерами ловила тепло своими вечно зябнущими ладонями, прижимая их к калориферу. Только там она грела руки, а здесь душу. Сердце!

А между тем девочке, похоже, стало мало этой возбуждающей игры взглядов, она решила произвести на Романа еще более сильное впечатление. Не отрывая от него глаз, проворно открыла футляр, достала свой черно-белый, шахматный банданеон – и заиграла, не глядя на кнопки и клавиши, не отводя глаз от Романа.

Это было вечное «Бесаме мучо», аранжированное в ритме танго. Великолепная музыка! Отличное исполнение! Бесаме мучо – целуй меня крепче!

Пытка еще та…

Что сделает Роман, когда отзвучит мелодия? Похлопает в ладоши и равнодушно отведет взгляд? Откликнется на призыв? Нет уж, пусть эта бесстыжая маленькая сучка играет, раз начала! Не глядя, ощупью Фанни открыла сумку, нашарила в боковом карманчике какую-то купюру, выхватила и швырнула музыкантше. В какую-то долю секунды вспыхнуло в душе запоздалое сожаление – а вдруг попалась крупная? Там ведь у нее была одна в двадцать и одна – в пятьдесят евро… Ну, не зря же француженок считают самыми практичными, вернее, расчетливыми женщинами в мире!

Уже когда купюра летела, Фанни краем глаза отметила ее красно-оранжевый оттенок. Пятьдесят евро… А, да ладно, да гори оно все огнем! В конце концов, деньги – не самое важное в мире, и совершенно напрасно называют француженок самыми практичными, вернее, расчетливыми женщинами в мире!

Нет, все-таки не напрасно…

Красно-оранжевая птичка была замечена еще в полете. Девушка наконец-то отвела взгляд от Романа и уставилась на купюру. А поскольку та спланировала на самый верх банданеона, девушка поневоле скосилась на нее и какое-то время так и сидела, собрав глазки к носику и не переставая бегать пальцами по клавишам.

Мгновение Роман и Фанни созерцали ее напряженную физиономию. Потом Роман вскочил и подал Фанни руку:

– Потанцуем, мадам?

Она вскочила, положила руку на его плечо, и он повел ее в ритме «Бесаме мучо», слитого с ритмом движения поезда.

Музыка звучала, как заказанная… Ну да, ведь музыкантша и была нанятой на пятьдесят мелодий! Ну ладно, хотя бы на двадцать пять, если оценит свои услуги в два евро за мелодию. Двадцать пять – это тоже хорошо.

Боже мой, Пресвятая Дева, как давно, как отчаянно давно Фанни не танцевала! Лет двадцать, это точно. Один из ее любовников был жиголо из ресторана «Галери Лафайет», он научил Фанни танго, медленному фокстроту и румбе, изумляясь, как быстро она все схватывает, и уверяя, что если бы она вовремя начала учиться танцам, то… то вполне могла бы стать его партнершей в ресторане. Потом они расстались (кто кого бросил, Фанни теперь уже и не помнила), с тех пор практики у нее не было никакой, однако уж если Фанни что схватила, то схватила! И даже если она напрочь забыла, что значат слова «фор-степ», «фэлловей» или «контр-чек», то ноги моментально вспомнили, как эти самые фор-степы и фэлловеи проделываются. Вспомнили – и пошли, пошли… Роман, к изумлению Фанни, оказался отличным танцором, не хуже, чем тот полузабытый жиголо по имени Артюр, и повел ее так уверенно, словно под их ногами был не пол вагона, идущего по рельсам, а паркет танцзала.

Какое счастье танцевать с ним, двигаться, прильнув бедром к его бедру! Какое счастье сознавать, что он предпочел ее этой наглой музыкантше, предпочел Фанни нынешнюю, со всеми ее немалыми таки годами, Фанни другой, выглянувшей из прошлого: молодой, глупенькой, простенькой, у которой только и было достоинств, что гладенькая мордашка и тугие грудки: ни денег, ни жизненного опыта, ни страданий, ни «Le Volontaire»… Правда, многие женщины с годами опыта так и не приобретают, собственность не ценят, страдать нипочем не хотят, а весь наличный капитал готовы отдать чохом, только бы вернуть, вернуть эти самые гладенькие мордашки и тугие грудки…

Впрочем, сейчас, в объятиях Романа, Фанни чувствовала себя даже младше молоденькой музыкантши. Сейчас ей было девятнадцать, не больше! Потому что чувствовала: ее возраст не имеет для него никакого значения. Ну не смотрят так на почтенных дам, как Роман смотрел на нее, когда их взгляды вдруг обращались друг к другу в резких поворотах голов. Не напрягается так мужское тело, прижимаясь к телу старухи! И пусть знает свое место эта девчонка, эта жалкая аккомпаниаторша…

Поезд дернулся, нога Романа зацепилась за ногу Фанни, они качнулись и вместе повалились на сиденье. Причем Фанни оказалась верхом на Романе.

Она испуганно вскрикнула и попыталась слезть, но Роман не пустил. Он схватил Фанни за бедра и прижал к себе так крепко, что она вдруг ощутила, что сидит на каком-то твердом вздутии. Замерла было, однако движения поезда поневоле заставляли двигаться и ее. Роман вдруг резко выдохнул сквозь стиснутые зубы и задрал на Фанни юбку. Ноги между чулками и трусиками (Фанни никогда не носила колготки, терпеть их не могла!) словно загорелись от его прикосновений. Одной рукой он обхватил Фанни за шею и заставил нагнуться так низко, что губы ее уткнулись в его губы. Его язык вонзился ей в рот, отпрянул, снова вошел между губ, грубо ударяясь о ее язык. Губы впивались в ее губы. Это был не поцелуй. Это было что-то иное – утоление жажды, половой акт, совершаемый только ртами. Фанни застонала от изумления, страха, возбуждения, и в это время пальцы Романа скользнули ей в трусики, запутались в волосках межножья, ища путь внутрь. Там, внутри, было уже влажно, влажнее некуда. Фанни рванулась – не в припадке запоздалого стыда, не для того, чтобы вырваться, а чтобы немного сдвинуться с напряженного бугра, расстегнуть ширинку джинсов Романа, стиснуть руками, естеством своим то, что отыщет там…

Она совершенно потеряла голову, забыла, где она, что с ней… Нет, что с ней, она как раз отлично понимала: ею овладело неистовство, любовное безумие, чудилось – подобного изнуряющего желания она не испытывала никогда в жизни. Схватить Романа за его плоть, нанизать себя на этот божественный, сильный, напряженный стержень, прыгать, вертеться на нем, доходя до исступления и доводя до исступления Романа…

Бесаме, бесаме мучо…

Фанни вдруг осознала, что музыка кончилась, что вместо нее слышны какие-то голоса.

Приподнялась в полубеспамятстве, огляделась пьяно (Роман лежал с полузакрытыми глазами, рот искажен страданием, а руки все шарили, шарили по ее телу) – да и ахнула, увидав целую толпу японцев, которые ввалились в вагон и замерли… Да, зрелище пред ними предстало не из самых скромных! Неудивительно, что не слышно музыки: нервы у аккомпаниаторши не выдержали, она выскочила из вагона и теперь бежала по платформе, неловко прижимая к груди банданеон.

Сколько она успела сыграть мелодий? На сколько евро?

Ладно, сдачи не надо, как любил говорить Лоран.

Это имя пролетело мимо сознания, не зацепив, не задев, не поранив.

Однако какая это станция? Боже мой, «Пирамиды»!

Фанни соскочила с Романа, одернула юбку и, глядя поверх голов маленьких японцев с самым невозмутимым выражением (а что, девичью стыдливость прикажете изображать, что ли?), принялась проталкиваться к двери, куда вливались и вливались новые жители Страны восходящего солнца. То-то историй о развратных гэйдзинах будет поведано там, у подножия Фудзиямы, под сенью белоснежных вишен, лепестки которых, как утверждал Басе (а может, и не Басе, но это не суть важно), похожи на томные веки красавиц…

Фанни выскочила на платформу в последний миг перед тем, как стали закрываться двери. Роман выскользнул следом, схватил Фанни за руку, выдохнул:

– Куда?

Она правильно поняла вопрос: куда они теперь пойдут, чтобы завершить начатое?

Как он смотрел, какие у него были глаза! И все это предназначалось ей!

Фанни невероятным усилием подавила желание припасть к его дрожащим от желания губам: тогда только и оставалось бы, как улечься прямо на платформе… Но они едва ли успели бы получить удовольствие – их просто-напросто сдали бы в полицию за оскорбление общественной нравственности!

– Ко мне, – проговорила быстро. – Ко мне домой, это не очень далеко. Скорее, ну! – И побежала вверх по лесенке, ведущей к выходу из метро.

Так, на улицу… Какой теплый вечер, какая тишина звездная! Веет весной. Но сейчас не до красот природы. Скорее пересечь авеню Опера, нырнуть в узенькую улочку Терез, потом по Сент-Анн до рю де Пти Шамп, улицы Маленьких Полей. И вот она – рю де Ришелье. Справа огромное здание бывшего дворца знаменитого кардинала Армана дю Плесси де Ришелье – того самого дворца, в котором некогда снимался любимый фильм Фанни по любимому роману «Три мушкетера». Много лет в этом дворце размещалась национальная библиотека, хотя, говорят, ее теперь куда-то перевели, чуть ли не на окраину… да бог с ней!

Роман налетел сзади, схватил Фанни в объятия, притиснул к своим бедрам. Господи, да он уже расстегнулся, он уже готов… так готов!

– Я больше не могу! – выдохнул он в шею Фанни, слепо шаря по ней губами. Ее огнем жгли эти лихорадочные поцелуи. – Не могу! Давай ляжем хоть под кустами!

У Фанни все внутри так и запылало. Она огляделась, сознавая, что, если бы сейчас появился недавно приглашенный дьявол, она охотно продала б ему душу даже не за молодость, а гораздо дешевле – за какое-нибудь подобие ложа, на которое можно свалиться вместе с Романом. За садовую скамейку, например.

Скамейку…

Напротив входа во дворец кардинала – маленький скверик с фонтаном: пять дородных полуодетых каменных дам изображают пять главных рек Франции. Сейчас фонтан выключен на зиму, но скамейки… скамейки никто на зиму не убирал! Конечно, сквер закрыт на ночь, но ограда невысока, ее можно легко перешагнуть, только ногу повыше задрать.

Фанни перешагнула, Роман перепрыгнул – и вот оно, вожделенное ложе!

Даже несколько штук – на выбор, разных цветов.

Сейчас, впрочем, ничто не имело значения, кроме одного: лечь скорей, скорей…

Они не пошли далеко – повалились на ближайшую скамью, едва скрытую за кустом остролиста.

Фанни повалилась на спину, увлекая за собой Романа. Он рывком задрал ей юбку, схватился за резинку трусиков, потянул вниз – и вдруг замер.

– Ты что? – выдохнула она, задыхаясь от нетерпения.

– Я боюсь тебя, – тихо, хрипло и даже… как-то жалобно проговорил он. – Я не знаю, я не умею, как…

– Скорей, ну! – простонала Фанни, сходя с ума от нетерпения. Однако Роман словно и не слышал: трогал кончиками пальцев края ее с готовностью раскрытого лона, доводя до исступления этими прикосновениями и мучительным шепотом:

– Можно к тебе? Пусти меня к себе, дай, а то я сейчас прямо на тебя кончу, тебе трусики беленьким запачкаю…

От этих дурацких, нелепых, несусветных, непристойных, никогда прежде не слышанных слов Фанни зашлась в оргазме, чудилось, еще прежде, чем Роман проник наконец-то в ее лоно.

Они глушили крики, кусая одежду друг друга.

Потревоженный их возней остролист шелестел, шуршал, ронял на спину Роману красные твердые ягоды…

– Я сразу понял, что ты настоящая шлюха! – простонал Роман. – Ты не носишь колготки, а эти твои трусики, эти чулочки… Ну, еще, ну!

Удовлетворив первую жажду, они поднялись с немилосердно жесткой скамьи, дотащились, цепляясь друг за друга, до дома Фанни – и наконец-то их лихорадочная, столь внезапная страсть обрела крышу и четыре стены: надежную защиту от постороннего взора и ночного февральского ветра.

Внезапная, значит, страсть? Ну-ну…

* * *

Уже говорилось, что жена Валерия Константинова, Галина, работала медсестрой в психиатрической лечебнице на улице Ульянова. Шизиков она нагляделась предостаточно, а потому сразу заподозрила что-то неладное в поведении мужа. Он сделался недоверчив, молчалив, угрюм, озлоблен. Он запрещал посторонним (хороши посторонние – жена и сын!) дотрагиваться до своих вещей. Однажды избил сына за то, что тот нечаянно уронил со спинки стула висящий там пиджак… Вообще Константинов теперь свою одежду в шкаф не убирал, а вешал исключительно на стул, который ставил рядом с кроватью, и даже когда он занимался с женой сексом, он… Ах да, пардон. Поскольку в советской стране секса не было, Константинов еще в советское время решил им не заниматься. И не занимался.

Галина, строго говоря, никогда не была довольна своим браком. Это была маленькая, красивая брюнетка с пикантным (это слово раньше употреблялось почему-то исключительно по отношению к соусу, а между тем оно как нельзя лучше характеризует внешность некоторых дам!) личиком и обворожительными глазами, которые от нее унаследовал сын. Валерий же Константинов был красавцем нордического типа, хотя и не слишком высок ростом. Поженились Валерий и Галина не то чтобы по любви – скорее по необходимости завести семью. Ну и жили бы худо-бедно дальше – как все! – когда б не нашел Константинов эти злополучные бриллианты и не помешался бы слегка на этой почве.

Как говорят профессионалы, он стал неадекватен. Маниакально-депрессивный психоз – такой диагноз поставила Галина, которая в своей психушке в диагнозах здорово поднаторела.

У нее была задушевная подруга Эмма. Они дружили с детства – когда-то жили в одном доме, потом тот дом снесли, семьи получили квартиры в разных районах, но Галина и Эмма продолжали видеться. Дружили только они – семьями не получилось. Эмма давно с мужем разошлась, осталась свободной, бездетной и дала себе клятву больше в такую глупость, как супружеские отношения, не ввязываться. Деспот, алкоголик, грубиян, тупой, невежественный, совершенно не желающий понять и оценить, какое сокровище ему послала судьба, – таким был ее муж. Опять же и в постели – чурбан чурбаном! В знак полного разрыва с прошлым Эмма сбросила с плеч и фамилию нелюбимого мужа – Ломакина, вернув себе прежнюю, то есть вновь стала Шестаковой.

Именно Эмме пожаловалась Галина на то, что с ее мужем что-то происходит.

Эмма выслушала Галину, потом пару раз побывала у Константиновых… и вдруг сказала подруге:

– Он что-то от тебя скрывает. И до смерти боится, что ты об этом узнаешь.

– Может, он себе бабу постоянную завел? – всхлипнула Галина. – Я и раньше подозревала, что он при удобном случае норовит нашкодить, а тут, может, влюбился?

– Если бы он влюбился, то у этой бабы дневал и ночевал бы, – резонно возразила Эмма. – А ты сама говорила, что с работы он сразу домой, по вечерам и по выходным дома сидит, на дачу не ездит и по помойкам своим больше не шляется.

Шляться по помойкам – так называла Галина страсть любимого супруга к поискам всяческой старины.

– Логично, – согласилась Галина. – Но что он скрывает? Может, подцепил где-то что-то… Он со мной уже лет пять не спит, ты представляешь?

– И как же ты обходишься?! – почти с ужасом спросила Эмма. – Соседа во грех вводишь? Или какого-нибудь хорошенького психа? Или тихо сама с собою?

Галина покраснела и чистоплотно поджала губы:

– Да я и без этого обхожусь! Мне ведь уже сорок шесть, пора о душе подумать…

Эмма посмотрела на нее с жалостью. Она была младше подруги всего лишь на два года, однако считала, что ей-то о душе думать рано – наоборот, самое время думать о теле, потому что жизнь у нее только началась. Эмма принадлежала к тем натурам, у которых происходит так называемое позднее взросление. Не то чтобы она была безнадежно инфантильной, вовсе нет. Просто в те годы, которые другие тратят на танцы-пляски-пирушки-развлечения, Эмма была слишком серьезной. Она училась, она работала, она делала карьеру. И сделала-таки: из школьной училки, каких множество, превратилась в преподавательницу престижнейшего факультета университета – иностранных языков. Она обожала французский язык! Кроме того, работа на этом факультете оказалась весьма хлебным местечком – Эмма была завалена репетиторской работой, поскольку входила в состав приемной комиссии. Мамашки студентов и студенток не обходили преподавателей и подарочками – как по поводу праздников, так и без всяких поводов.

Появившись впервые на работе в убогоньком костюмчике, купленном на Алексеевском рынке («сделано в Турции», конечно), Эмма очень скоро приоделась в бутиках и заново обставила квартиру. Она стриглась и делала маникюр в не самой дорогой, но и не самой дешевой парикмахерской. Она позволяла себе регулярно ходить в салоны красоты. Словом, она стала не без удовольствия посматривать на себя в зеркало и обнаружила, что там и впрямь есть на что посмотреть. Эмме стали понятны и приятны игривые мужские взгляды, у нее завелись два-три кавалера, с которыми она с удовольствием отправлялась в постель при всяком возможном случае, наверстывая упущенное. Оказывается, мужчины очень разные, несмотря на то, что делают с женщиной вроде бы одно и то же! К сожалению, а может быть, и к счастью, никто из этих кавалеров не понравился Эмме настолько, чтобы влюбиться. Они, строго говоря, ничего особенного собой не представляли: доценты, кандидаты наук… Мелкота! Кроме того, они были люди семейные, обремененные женами и детьми, а связь с человеком семейным почти непременно чревата скандалом. А главное, ее любовники все были гораздо старше ее, а она-то была постоянно окружена множеством молодых красивых юношеских лиц… Короче говоря, бедняжка принадлежала к тем женщинам, которые способны любить только молодых мужчин.

Эмма смотрела на свое отражение в зеркале, словно сквозь некую сверкающую дымку, скрывающую от нее появление новых и новых неизбежных морщинок и прочих примет возраста. Ей казалось, что она точно так же молода, как все эти красавцы, которых она видит каждый день на лекциях и семинарах и которые поглядывают на преподавательницу французского с искренним мужским интересом… На счастье, у Эммы был холодный, логически совершенный ум, которым она понимала: на семьдесят процентов это внимание построено на голом расчете – желании расположить училку в свою пользу. Понимала она и другое: как бы ей ни нравился тот или иной студентик, в какое бы томление ни повергали ее плоть мысли о нем, любая связь или даже намек на связь с ним погубит ее жизнь и карьеру. Этого Эмма допустить не могла и не хотела. И не допускала. Борьба с собой давалась трудно: в отличие от подруги, она была женщиной отнюдь не холодной, а наоборот – сексуально озабоченной. И даже весьма. Ну что ж, она находила некоторую разрядку в объятиях своих зрелых кавалеров, а в самые сладкие мгновения представляла себя с кем-нибудь из тех молодых оболтусов, которым ставит зачет или незачет, а то и кое с кем другим… Слава богу, у нее было достаточно богатое воображение!

Впрочем, настоящая и будущая любовная биография Эммы Шестаковой пока не имеет к делу никакого отношения, кроме одного: она была человеком нестандартных решений и поступков.

– Послушай, – сказала она подруге, поразмыслив, – ты в самом деле хочешь знать, что с твоим Валерием происходит?

– Ну да, – удивленно приподняла брови Галина. – А с какой бы радости иначе я у тебя совета просила?

– Ну, тогда вот тебе мой совет, – решительно заявила Эмма. – Раздобудь в своей психушке какой-нибудь препарат, который, по-научному выражаясь, подавлял бы сознание, а на речевые рецепторы воздействовал бы, наоборот, возбуждающе. И потихоньку подсыпь, подлей или как-нибудь впрысни его Валерику.

– Что-что? – растерянно спросила Галина.

– Ты не слышала? Или ушам своим не веришь? – усмехнулась Эмма.

– Ушам не верю… – пробормотала ее подруга. – Да как тебе такое могло в голову взбрести?!

Эмма пожала плечами, встала с дивана, на котором сидела, и направилась к выходу.

– Нет, погоди! – схватила ее за руку Галина. – Не уходи и не обижайся! Я просто… я просто не ожидала такого от тебя.

– И это очень хорошо, – хладнокровно ответила подруга. – Если мы будем делать только то, чего от нас ждут, все с тоски передохнут. Между прочим, знаешь, как я мечтала о такой жизни, какую теперь веду: с уверенностью в завтрашнем дне, упорядоченной, надежной! Но если бы мне сейчас подвернулась какая-нибудь авантюра, я ввязалась бы в нее, не задумываясь. Разумеется, если бы знала, что в финале мне светит что-нибудь существенное… деньги или положение…

– Или любовь? – лукаво предположила Галина, наслышанная кое о каких тайнах подруги.

– Любовь? – Эмма приподняла брови. – Любовь – это средство, а не цель. Это отличное, самое лучшее на свете средство для тренировки сердечной мышцы. Но только романы и фильмы кончаются свадьбой или любовной встречей. На самом деле после свадьбы следует развод, а после встречи – прощание. Уж я-то знаю! Поэтому я готова играть в любовные игры с кем угодно и в какой угодно позиции, но приз должен быть более весомым, чем просто оргазм или обручальное кольцо. Понимаешь?

Слово «оргазм» Галина знала только понаслышке, и вообще, такие разговоры ее страшно смущали, поэтому она отмахнулась от Эммы:

– Ладно, давай снова про Валерика поговорим. Ты смешная: прямо так взять шприц с каким-нибудь нейромедиатором, положить в карман и выйти из отделения, чтобы дома мужу язык развязать? У нас там знаешь какой строгий контроль!

– Значит, эта штука называется нейромедиатор? Будем знать. Что касается контроля, то ты вынеси просто ампулу, а шприц у тебя и дома есть, – хладнокровно посоветовала Эмма. – Ну что ты так таращишься? Опять ушам не веришь? Дурочка, я тебе дельный совет даю. Ты что, уже забыла, за каким партизаном я была замужем? Из Ломакина можно было вытянуть, куда он зарплату спрятал, только применив к нему нейромедиатор в виде стакана. Или даже двух стаканов.

– Ну так то Ломакин… – все еще нерешительно протянула Галина. – И потом, ты же узнавала у него про деньги. А в моем случае о деньгах и речи нет.

– Во-первых, все мужики разные только в постели, а в жизни – похожи до тошноты, это ты мне как опытной женщине поверь, – парировала Эмма. – А потом, откуда ты знаешь, что речь не идет о деньгах? Может, твой Валерик именно что клад нашел и боится в этом признаться? Или не хочет…

С Эммой иной раз такое бывало – ляпнет что попало, как принято выражаться, «в сторону», а оказывается, попадет вовсе не в сторону, а в самое-пресамое яблочко… Так случилось и на сей раз.

* * *

Хорошо тому, кто ничего не имеет и ничем не владеет. Он свободен, он независим. А обладающий, владеющий… Ему тяжко! Внезапно свалятся на тебя деньги – будешь бояться, что они исчезнут так же неожиданно, как и появились. Купишь драгоценное украшение, уникальную вещь – спать не сможешь, опасаясь, что приобретение украдут. Заведешь молодого любовника… Ну, понятно, что тоже будет не до сна, хотя и по другой, сладостной, сладострастной причине. Однако каждое утро ты будешь подниматься с постели с одной мыслью: а не последней ли вашей ночью была эта ночь? Что, если сегодня он пойдет куда-нибудь, просто так, прогуляться, да больше и не вернется? И как ты будешь жить тогда?

Может быть, не сможешь жить вообще…

Теперь Фанни боялась только одного на свете: потерять Романа. Этот страх преследовал ее каждое мгновение, даже когда она не отдавала себе в том отчета. Потому что потерять его – означало бы вновь утратить то сияние молодости и красоты, которое вдруг озарило ее лицо, ее облик. Фанни и сама понимала, что похорошела несказанно: она ловила восхищение во взорах встречных мужчин и отвращение в глазах встречных женщин. А эти две составляющие (особенно последняя!) – неопровержимое подтверждение того, что выглядела она хорошо, очень хорошо! «Le Volontaire» гудел от комплиментов в ее адрес, даже пидермон Мэтью сподобился выразиться на тему, что все женщины, конечно, ошибка природы, кроме таких красавиц, как мадам. А бездельник Арман, наоборот, что-то загрустил, только смотрел, смотрел на Фанни не то с тоской, не то с насмешкой, кто его разберет (Фанни никогда не могла понять, о чем он думает, когда говорит всерьез, а когда ерничает). Да и не до Армана ей было! Каждое мгновение этих счастливых, счастливейших, невероятных дней (именно дней, а не ночей, потому что ночью он был рядом, близко, ближе некуда!) было пронизано болью и страхом. Они не отпускали ее, даже когда субботним утром Фанни по обыкновению надевала бриджи, мягкие полусапожки на низком каблуке, садилась на велосипед с корзинкой, укрепленной впереди, и ехала на рынок аж на авеню Трюдан. Конечно, вполне можно было пройти пешком квартал и очутиться на площади Бурз, где около здания Биржи тоже раскидывался рынок, но, во-первых, Фанни отлично знала, как потрясающе смотрится на велосипеде, во-вторых, езда на велосипеде – отличная тренировка, субботним утром она даже без обязательной пробежки обходилась, а в-третьих, Фанни никогда не упускала случая побывать близ Сакре-Кер. Вообще-то, существует даже анекдот, что это место, куда настоящие парижане никогда не ходят, только туристы. Снисходительно улыбаться при упоминании Сакре-Кер для парижан – хороший тон, но Фанни, типичная парижанка, в этом случае типичной не была. Ну, нравился ей храм Священного Сердца, что тут поделать, вот такой моветон! Словом, даже когда она ехала на рынок, поглощенная, казалось бы, сугубо будничными, бытовыми заботами, она беспрестанно размышляла, а застанет ли Романа, когда вернется?

Заставала. Как правило, все еще в постели. Он любил долго спать. Он не любил ходить в театры и музеи, куда пыталась выводить его Фанни (вообще говоря, она тоже была не больно-то изощренной интеллектуалкой, но имелась, имелась у нее причина рваться в эти культовые места, а особенно – в музеи, а особенно – в Лувр и д’Орсе). Он любил утром, не вставая с кровати, смотреть детективы по телевизору, лениво перебирая каналы. Иногда мусолил зачитанную книжку из русской библиотеки (Фанни подозревала, что Роман не собирается ее возвращать, а потихоньку решил присвоить) – все того же Поплавского. На сей раз не стихи, а прозу с жутким названием «Аполлон Безобразов». «Apollo Laid», перевел ей Роман, – это были чьи-то имя и фамилия, но Фанни не знала и не хотела знать, чьи, она боялась увлечения Романа вообще всем русским, даже книжками! А иногда он просто лежал, устремив взгляд в никуда, и только по сосредоточенно сдвинутым бровям и стиснутым губам можно было понять, что полет его мыслей вовсе не бесконтрольный и бессмысленный, что они волнуют Романа, тревожат – порою мучают…

В такие минуты Фанни особенно сильно пугалась, что когда-нибудь Романа унесет этот непостижимый для нее поток размышлений. Унесет безвозвратно, в ту жизнь, которую он вел прежде, до встречи с ней. Вообще-то, спокойнее всего Фанни себя чувствовала, когда, после бурной любви, Роман засыпал в ее объятиях или рядом, свернувшись калачиком и сплетя ноги с ее ногами.

– Спой мне… – бормотал он, сонно шаря губами по ее груди, словно ребенок, и она покорно запевала колыбельную своего детства, с трудом выводя простенькую мелодию, – так сжималось горло от любви, непрошеной, разрывающей сердце любви к этому приблудному мальчишке:

Doucement, doucement,

Doucement s’en va le jour.

Doucement, doucement

А pas de velours.

Тишина, тишина,

Медленно уходит день.

Медленно, в тишине,

Как по бархату.

Ну да, в Романе было так много мальчишеского, полудетского. И, как ни странно, это проявлялось именно в те мгновения, когда, казалось бы, верх брала его мужская, почти звериная, похотливая суть. Неутомимый, распутный самец в постели, он доводил Фанни до экстатических криков не столько своими умелыми, бурными движениями, сколько задыхающимся шепотом – в нем звучала робость неопытного мальчишки, который впервые берет женщину и еще не знает, испытает сейчас боль или наслаждение, будет любим ею – или его предадут.

Если бы Фанни испытывала страсть к аналитическим размышлениям, она непременно сделала бы вывод: наверное, ей всю жизнь хотелось иметь капризного ребенка, вот она и завела его себе. Вернее, он сам завелся… Но она предпочитала не думать ни о чем, что разделяло ее с Романом. Да и не имела отношения к материнским чувствам снедавшая ее нежность, окрашенная вожделением! Ну а возраст разделял их по-прежнему, и если Роман не замечал в постели, ночью, ее морщинок, тем паче что их определенно стало меньше (любить молодого – лучшее средство помолодеть самой!), то днем Фанни то и дело прикидывала, а под выгодным ли углом падает на ее лицо свет, или как-нибудь не так, или что-нибудь там ненужное выделяет… подчеркивает… углубляет… Вот в «Le Volontaire» свет на нее всегда падал на редкость удачно, поэтому Фанни очень любила, когда Роман туда являлся. Во-первых – в этом замечательном приглушенном свете (старинные лампы, а не какая-нибудь неоновая мертвечина!) она выглядела обворожительно и сексуально, во-вторых – любимый мальчишка все время на глазах. Правда, иногда он вдруг уходил, предупредив, что должен навестить мать… но куда шел на самом-то деле?

Фанни мрачнела, втихомолку бесилась, а ловя понимающие взгляды Армана, бесилась еще больше: ну что он привязался, этот клошар с глазами психоаналитика, какое ему дело до ее любви, ведь и все остальные в бистро: и клиенты, и обслуживающий персонал – все мигом поняли, но никто не кидает оскорбительно-пронизывающие взоры в сторону мадам и ее молодого любовника! Впрочем, взгляды Армана были исполнены отнюдь не презрения, а скорее сочувствия, особенно когда Роман внезапно исчезал, а Фанни металась, не находя себе места. Один раз не выдержала – буркнула Сикстину, что через полчаса вернется, схватила пальто и выскочила на улицу. На бегу, просовывая руки в рукава пальто, бросила случайный взгляд в окно бистро и увидела Армана, который покинул свое насиженное местечко и стоял почти вплотную к стеклу, провожая Фанни мрачновато-насмешливым взглядом. Белая косматая Шьен стояла рядом на задних лапах, прижав передние к стеклу, и тоже таращилась на Фанни.

«Да что они, следят за мной, что ли?» – почти с ненавистью подумала она, но тут же забыла об Армане и о Шьен, потому что уже оказалась на пересечении улиц Друо и Прованс, около дома, о котором говорил ей Роман. Ну конечно, это тот самый дом: напротив здания страхового агентства «Кураж», одетого зеленой ремонтной сеткой, увешанного люльками-сидушками с рабочими. Длинное здание: несколько витрин антикварных лавок, несколько подъездов. Только вся штука в том, что здание-то одно, а домов в нем находится много: рю де Прованс 1, 3, 5, 7, 9, 9а, 11… Таковы причуды парижского градостроения! И на протяжении всего этого здания вверху, под самым гребнем крыши, тянутся небольшие окошки – те самые комнатки для прислуги.

Ну и за которым из этих окон Роман?

Фанни прошлась вдоль фасада раз и другой, поздоровалась с двумя знакомыми антикварами, которые частенько забегали в ее бистро, – Поль-Валери был их постоянным клиентом, они не оставляли надежды сделать такой же постоянной клиенткой и новую мадам «Le Volontaire». Снова мотаться мимо здания было просто неловко, да и подозрительно… На самом деле никто на нее внимания не обращал, никому не было до нее никакого дела, однако у Фанни рыльце было в пушку, оттого ей и чудилось, будто взгляды всех встречных обращены именно на нее.

Она снова прошла квартал до конца и остановилась на углу улиц Фробур-Монмартр и Прованс, напротив китайской харчевни. Делая вид, будто рассматривает витрину, Фанни уже оттуда исподволь бросала взгляды на дом напротив.

Семь дверей. В которую войти?

Стоп! Да чего голову ломать? Роман же ясно сказал: в доме буланжерия и три антикварных магазина. Вон оно, искомое сочетание. Значит, Фанни нужен номер три.

Она перебежала дорогу. Вот традиционная синяя дверь, украшенная черным чугунным литьем, вот кодовый замок… Ну и что дальше, кода-то она не знает?!

Минута отчаяния: вернуться в бистро и опять мучиться неизвестностью? И вдруг замок щелкнул, дверь отворилась – Фанни вжалась в стену, пропуская высокую толстую даму лет под восемьдесят с аристократическим профилем, надменно поджатыми губами и в потертом каракулевом манто. Под мимолетным взглядом ее выцветших глазок, утонувших в морщинистых веках, Фанни мигом ощутила себя каким-то жалким существом, букашкой, козявкой… плебейкой! Да, аристократическое происхождение – его сразу видно, его невозможно подделать каким-нибудь парвеню!

А не об этой ли гранд-даме, обедневшей графине, упоминал Роман? Если так, Фанни попала именно туда, куда нужно!

Она рванулась вперед, ввинтилась между медлительной гранд-дамой и дверью и проскочила в крытый дворик, уставленный цветочными кадками.

– Вы к кому, милочка? – надменно вопросила вслед графиня, однако Фанни уже пробежала дворик и захлопнула за собой дверь респектабельного подъезда.

Лифт, на счастье, оказался внизу – видимо, на нем спустилась графиня. Иначе пришлось бы тащиться под крышу пешком: ведь вызвать лифт могут только жильцы дома – у них есть ключи. Впрочем, без подъема пешком все же не обошлось, потому что лифт доходил только до шестого этажа, а комнаты для прислуги размещались выше. Но вот Фанни наконец-то очутилась в длинном коридоре с длинными рядами дверей по обе стороны. Здесь царила та же чистота, что и во всем доме, но респектабельностью и не пахло: ни цветов, ни ковров, ни навощенного паркета, – нет сомнения, что живут здесь небрежно, скудно, временно.

Фанни передернуло. Захотелось уйти. Глупая затея, конечно, подниматься сюда. Вот как выйдет сейчас из какой-нибудь двери Роман – ну что она ему скажет? Как объяснит свое появление? Он решит, что Фанни за ним следит, – и будет совершенно прав. Вообще-то, не все ли ей равно, здесь он живет или в другом месте, ходит сюда, чтобы повидаться с матерью, или нагло врет про мать, а здесь обитает его молодая любовница? Да пусть делает, что хочет, пусть исчезает, куда хочет, пусть встречается, с кем хочет, – чем проще будет относиться Фанни к этой безумной связи, тем лучше для нее же! В конце концов, они с Романом вместе и каждый по отдельности получают, что хотели: она – неистового любовника, который заставляет ее не только кричать от наслаждения, но и трепетать от нежности, он – ну, комфортную жизнь, изобилие тряпья и парфюмов, которыми Фанни его, честно признаться, завалила, так что он уже не шляется в потертой куртке и заношенных джинсах, сшитых невесть в какой подворотне и выдаваемых за «Levi’s», а носит классные штанцы из «Gap», «Burton» и того же «Levi’s», но только подлинного. Конечно, все это не Черутти и не Версаче, но нормальная, хорошая, модная одежда! А чтобы одеваться от Версаче, ему надо было сойтись с миллионершей или любовницей миллионера, вроде Катрин…

Как всегда, при воспоминании о Катрин по лицу Фанни прошла судорога ненависти, но это была не более чем ставшая привычной неосознанная гримаса. В том-то и дело, что она не ощутила сейчас привычной злобы к Катрин, хотя, было время, мечтала киллера нанять, только бы свести ее в могилу. А, ладно, пусть живет эта толстая дура! Пусть живет вместе со своим русским миллионером, любовницей которого была еще так недавно не кто иной, как она сама…

В это мгновение все мысли вымело из головы Фанни – она насторожилась.

Голос из-за ближней двери! Голос Романа!

Фанни сделала бесшумный шаг и припала ухом к двери. И тут же раздраженно стиснула губы: разговор шел на незнакомом языке. Видимо, по-русски, и скудного словарного запаса Фанни: «я тебя люблю», «трахни меня», «ну давай, еще давай» – того, чему она выучилась от Лорана, и «пусти меня к себе» – пополнения от Романа – здесь было явно недостаточно. Да и относились эти слова, выражаясь фигурально, к другому лексическому пласту.

Ну, ей только и оставалось, что вслушиваться в музыку голоса Романа, ловить его интонации. Иногда он говорил запальчиво, почти зло, явно стараясь убедить в чем-то своего собеседника. Или собеседницу. Иногда голос его становился мягким, словно шелк, и Фанни вздрагивала, потому что так мягко струился его голос, когда Роман всеми силами старался уйти от ответа на какой-то прямой вопрос. Фанни уже успела узнать эту его лживую, фальшивую интонацию, и она словно бы увидела перед собой его лицо: этот обволакивающий взгляд исподлобья, эту тень от ресниц на щеке, вздрогнувшие в тайной улыбке губы…

Ах, поцеловать бы сейчас эти губы, прильнуть к ним!

Прильнуть и никогда не отрываться.

Фанни прислонилась к стене напротив двери. Закинула голову, зажмурилась, прижала руки к сердцу, которое трепетало так, словно было не каким-то там полумеханическим органом, функционирующим строго по своим физиологическим законам, а живым существом, цветком или маленькой птичкой. Цветок засох было, птичка замерзла, однако Роман полил их живой водой своей молодости – и сердце отогрелось, ожило. Фанни ожила! И мысль, которая уже мелькала раньше, вдруг оформилась в ее голове настолько четко, словно кто-то выписал огненными буквами, выжег, вырезал на доске ее сознания раскаленным стилом: она любит Романа, она не хочет расставаться с ним, он вылечил ее от горя, которым она была больна после разрыва с Лораном, она готова на все, чтобы только…

Занятая размышлениями, Фанни не расслышала шагов за дверью и резко отпрянула, когда та вдруг распахнулась:

– Бонжур. Вы кого-то ищете?

Мгновение оторопи, жгучего стыда – потом до Фанни дошло, что перед ней вовсе не Роман, а незнакомая женщина.

Благодарение богу, не девчонка, не любовница – взрослая женщина, женщина в годах. Наверное, его мать.

Ну да, прав был Роман – у нее отличный французский. Говорит практически без акцента.

Фанни смотрела на нее со странной смесью чувств: облегчения от того, что не нужно ревновать; стыда, что попалась в такой двусмысленной ситуации; желания сбежать и… желания остаться, подчиниться острому любопытству – узнать, какая она, мать возлюбленного? И еще изумления: ведь она должна быть ровесницей Фанни, а как молодо выглядит! Ей не дашь больше сорока, даже еще на пару-тройку лет меньше! И совершенно никакого сходства с Романом: очень высокая, светлоглазая, черты лица грубее, проще. Правда, короткие пышные волосы тоже темные и тоже вьются. Красивая? Трудно сказать. Лицо из тех, которые бывают минутами восхитительны, а минутами чуть ли не отталкивающими, в зависимости от настроения. Впрочем, Фанни ее толком и не разглядела: испуганно уставилась в холодные светлые глаза, словно нашкодившая ученица, попавшаяся под руку директрисе.

– Кто вам нужен?

Ни намека на приветливость или простое любопытство. Ледяной голос герцогини, обнаружившей в парадной зале замка младшую помощницу подметальщицы подвала. Еще одна аристократка, фу-ты ну-ты!

– Я… – слабо выдавила Фанни, но прикусила язык. Хотела соврать, что ищет свободную комнату, чтобы снять ее, однако спохватилась, что ее голос может услышать Роман.

Нет, он не должен даже заподозрить, что она была здесь, что следила за ним!

Фанни повернулась и опрометью кинулась прочь по коридору. Вниз, вниз, с трудом ловя ногами узкие ступеньки. Не хватало еще ногу подвернуть, свалиться тут! Бежала, словно нашкодившая девчонка, кожей угадывая разговор на чужом языке.

Роман: Кто там был?

Маман: Да какая-то дама. Бросилась от меня, как сумасшедшая.

Роман: Ну, может быть, и впрямь сумасшедшая!

«Ты прав, любовь моя, сердце мое! Ты прав! Я сошла с ума от любви к тебе, я готова на все, только бы с тобой не расставаться! Будем надеяться, что твоя маман видела меня только мгновение, не разглядела лица и одежды этой сумасшедшей и не сможет описать меня!»

Фанни прибежала домой сама не своя и, сразу пройдя в спальню, встала перед огромным, во всю стену, зеркалом, которое некогда купил ее прадед. Если бы кому-то взбрело в голову вынести его из квартиры, его пришлось бы разрезать или разбить: зеркало было вмонтировано в стену еще в 1887 году, когда проводилась капитальная перестройка здания. С тех пор все ремонты и перестройки дома не затрагивали уникального зеркала. Конечно, оно было гораздо старше 1887 года, однако даже приглашавшиеся Полем-Валери консультанты не могли установить его истинный возраст. Фанни, впрочем, было достаточно утверждения, что зеркало старинное. Да тут и сомнений-то быть не могло, ибо только старинные зеркала придают отражению глубину, создают ощущение зазеркалья – иного мира, а современные – они плоские, они отражают только то, что находится перед ними, да и то искажают чрезмерной правдивостью. Это зеркало знало Фанни как облупленную, с младенческих лет! А еще раньше оно отражало ее родителей, ее деда с бабкой, прадеда с прабабкой… Этому зеркалу Фанни верила, как древние верили дельфийскому оракулу. И сейчас, встав перед ним, Фанни с назойливостью злой мачехи из сказки о Белоснежке задала смертельно важный вопрос: свет мой зеркальце, скажи, красива ли я или мать Романа еще красивее?

Собственно, какое это имело значение? Почему неотступно преследовало ее это странное, усталое, прелестное лицо с холодноватыми светлыми глазами? Что ей вообще до матери Романа? Он уже достаточно взрослый, независимый, у него своя жизнь, он сам может решить, что ему делать, как жить… И с кем жить!

Не все так просто, ох, не все! Если Фанни выглядит моложе, значит, Роман не будет постоянно сравнивать ее с матерью, не будет постоянно вспоминать о возрасте любовницы… Отодвигается, отодвигается тот неизбежный день, когда он однажды утром протрет глаза, посмотрит на спящую рядом подругу и подумает: «А что я, пардон, здесь делаю?!» И исчезнет.

Утро… Фанни ненавидела утро! Правильно кто-то умный сказал, в каком-то романе она это читала, кажется, у Дафны Дюморье: мол, ни одна женщина не должна показываться мужчинам до одиннадцати утра! Да, конечно, Фанни впервые встретилась с Романом именно ранним утром и даже не была накрашена. Однако это ничего не значит – ведь тогда они еще не были вместе, неразделимы, одним целым!

Конечно, это только Фанни кажется, будто они неразделимы. На самом-то деле Романа рядом с ней ничто не держит, он с таким же успехом может исчезнуть навеки не утром, а вечером или в полдень. Ну что, что сделать? Как привязать его к себе навсегда?

Навсегда… Это понятие только кажется вечным, бесконечным, а на самом деле оно с каждым годом укорачивается, пока не сделается чем-то эфемерным.

Прожить оставшуюся жизнь рядом с Романом – вот чего хотела Фанни.

Чем его можно прельстить? Чем приковать к себе?

Она вздрогнула, услышав, как поворачивается ключ в замке: вернулся Роман.

– Фанни, ты здесь? – крикнул он с порога.

Голос был какой-то странный.

Так, понятно. Значит, мать описала ему «сумасшедшую», он узнал Фанни и сейчас в гневе выкрикнет, что не позволит следить за собой, лезть в свою жизнь, что у нее нет никаких прав на него, что он ей не муж, за которым жена имеет право следить…

Вот оно! Вот решение проблемы!

Фанни не успела додумать: Роман ворвался в спальню, бросился к ней, схватил в объятия, прижал так крепко, что не вздохнуть.

– Ну ты куда пропала? – пробормотал, утыкаясь теплыми губами ей в висок. – Я сбегал маман навестить, вернулся в бистро – тебя нет, и никто не знает, куда ты ушла. Я перепугался! Стал тебе звонить на портабль, а ты его забыла на своем столе.

Ну да, она сорвалась, забыв вообще про все на свете, не только про мобильный телефон!

Так, значит, маман ничего ему не сказала. Или Роман не узнал Фанни по описанию. Уже легче…

– Ну и как твоя маман поживает? Как ее дела? Устраиваются?

– Ее дела? – хохотнул Роман. – Ее дела никогда не устроятся! Если бы она жила, как живется, может, ей и повезло бы, но у нее знаешь какая навязчивая идея? Выйти замуж за миллионера! Ты представляешь?! Тут хоть пруд пруди молодых и красивых женщин, на которых и ловятся миллионеры, а она…

– А она – что? – перебила Фанни. – Она старая уродина?

Роман чуточку отстранился, и Фанни поняла, что обидела его. Да… эти глаза, это нервное, очаровательное лицо… Она какая угодно, его мать, только не старая уродина!

– Ну не обижайся, – испуганно попросила Фанни. – Я же твою маман не видела, я не знаю, какая она.

– Она очень красивая, – ответил Роман все еще с холодком в голосе. – Глаз не оторвешь. На самом деле во Франции кошмарно мало красивых женщин! Я даже удивился, когда приехал. Ну вот ей-богу, моя маман и ты – чуть ли не единственные женщины здесь, на кого я смотрю с удовольствием.

Наверное, Фанни должна была почувствовать обиду за своих соотечественниц. Но не почувствовала. Ну вот такая она не патриотичная оказалась! Тем паче что Роман был прав. Между прочим, есть даже анекдот о том, как Господь распределял женскую красоту. Он решил так: «Я дам итальянкам самые красивые глаза и чувственные губы, испанкам – самые стройные ножки и маленькие ручки, шведкам – самые красивые волосы, англичанкам – самую тонкую талию, немкам – самую пышную грудь… ну а во Франции будут самые лучшие виноградники!»

– Врешь, конечно, – промурлыкала она, проводя губами по шелковистой шее Романа и ловя золотую цепочку от крестика, который он носил не снимая. Фанни, еще когда жила с Лораном, узнала, что русские могут быть отъявленными нечестивцами, праздников религиозных не чествовать и в храм ногой не ступать, однако крестик будут носить непременно, ни на минуту не снимая и придавая ему мистическое значение (в отличие, между прочим, от католиков, которые крестов практически не носят, считая это моветоном, зато свято чтут все престольные праздники… тем паче что они обеспечивают французов добавочными выходными днями!). – Красивых девушек в Париже много! А кстати, твоя маман думает только о собственном браке? Может быть, было бы проще тебе жениться на какой-нибудь барышне из богатой семьи и таким образом поправить ваши дела?

Говоря это, она вонзила иголку в собственное сердце.

– Честно говоря, я о таком варианте думал, – с патологической откровенностью ответил Роман.

Игла вошла еще глубже, Фанни перестала дышать. Черт, что ли, тянул ее за язык?!

– Думал, но раньше, – продолжил Роман. – Раньше… до того, как… – Он запнулся. – До того, как встретил свою женщину! – Слепящий взгляд. – Сказать тебе, о чем я жалею? О том, что так опоздал родиться!

Фанни обмерла. Он не сказал: «Жалею, что ты так рано родилась!», он сказал: «Жалею, что так опоздал родиться!» Разница до крайности субтильна, почти не различима, уловить ее, пожалуй, может только женщина, влюбленная женщина, но какой же бальзам на ее душу прольет эта самая разница!

Фанни ничего не говорила, не могла – боялась, что разрыдается, так она была тронута, так счастлива сейчас.

Сказать ему о своих мечтах, о своих замыслах? Предложить ему…

– А вообще-то маман меня ругала, – со вздохом признался Роман, и Фанни так ничего и не сказала.

– Ругала? Из-за чего?

– Ну, она говорит, что нельзя жить такой бездуховной жизнью, какую веду я, в таком городе, как Париж. Мы тут уже второй месяц, говорит, а ты небось даже в Лувре не был! Гоняешь по улицам без толку… нет чтобы сходить, приобщиться… ну и так далее. Слушай, может быть, нам с тобой и в самом деле… это самое… приобщиться, а? Ты вообще как относишься к картинам и всякому такому?

– Нормально отношусь, – ответила Фанни рассеянно. – Особенно скульптуры люблю. Отлично, давай сходим в Лувр буквально завтра. Я и сама давно хотела сводить тебя туда.

Это просто поразительно, подумала она, до чего же вовремя у его маман прорезалась забота о духовном развитии сына! До чего же кстати! Ведь это именно то, чего хотела Фанни! Да, они уже завтра будут в Лувре!

Если бы она знала, что завтра еще на один шаг подведет любимого к смерти!

А первый шаг он сделал, когда пришел на Пон-Неф.

Впрочем, нет, первый шаг был сделан еще раньше. Раньше, там, в России.

Ибо всякое злодейство должно быть наказуемо.

* * *

Бойтесь чрезмерно заботливых жен, господа! Вот вы приходите домой после тяжелого рабочего дня, мечтая поужинать. Против ожидания, жена не треплется по телефону с подружкой и не таращится в телевизор, а на задних лапках бежит к столу, за которым сидите вы, нетерпеливо возя ложкой по клеенке, и тащит вам не просто кучку серого теста с вывалившимися из него кусочками фарша, называемого пельменями магазинными, а несет тарелку невероятного, волшебно пахнущего борща из баранины… Оно вроде бы набивать желудок на ночь для здоровья не полезно, но вспомните, когда вы в последний раз ели борщ с бараниной? Даже и не припоминается! А потому вы начинаете есть, начисто забыв, что очень редко жены бывают добры и заботливы просто так: они вечно норовят в обмен на заботу и ласку что-нибудь от мужа получить. Иногда – ответные любовь и ласку. Но гораздо чаще – наоборот. В том смысле, что в борщок подлит или подсыпан какой-нибудь очень сильный транквилизатор или снотворное, которое заставит вас мечтать только об одном: поскорее добрести до постели и уснуть сном праведника, даже не пытаясь потребовать от жены непременного исполнения супружеских обязанностей. А ей не придется врать насчет несуществующей головной боли, расстройства желудка или бесконечных месячных…

Галине никогда ничего подобного проделывать не приходилось. Однако именно борщ с бараниной был выбран ею в качестве растворителя для некоей жидкости, украденной из отделения. Откушав борща, Константинов сделался хвастлив, болтлив, принялся укорять жену, что она не ценит такое сокровище, какое досталось ей в качестве спутника жизни, а ведь он – сокровище в полном смысле слова! Стоимость его поистине неизмерима! Вот если взвесить и оценить двести восемьдесят пять бриллиантов – тогда, только тогда и можно будет оценить заодно и значимость личности Валерия Константинова…

Галина, женщина очень прозаичная и к фантазиям совершенно не склонная, сначала воспринимала все это как полный бред, ругая себя за то, что поддалась глупым уговорам Эммы, пошла на должностное преступление, нанесла ущерб здоровью мужа, который несет чепуху и, очень может быть, свихнется из-за принятого нейромедиатора (вливала-то его Галина на глазок). Однако, когда она на следующий день пересказала мужнин бред Эмме, та возбужденно воскликнула:

– Вот видишь! Я чувствовала! Я предупреждала! А он сказал, где свой клад держит?

– Нет, – покачала головой Галина. – Не сказал.

– А что ж ты не спросила?! – всплеснула руками Эмма. – Почему не спросила?!

– Не знаю, – простодушно пожала плечами Галина. – Как-то к слову не пришлось.

Эмма взглянула на нее недоверчиво, потом тоже пожала плечами и встала с диванчика, на котором сидела рядом с подругой.

– Хорошо, – сказала она с прохладцей в голосе. – Не хочешь говорить – не надо. В конце концов, это ваши бриллианты, вам и решать, как с ними поступить. Только это очень обидно: когда ты была бедна как церковная крыса, ты мне все доверяла. А как узнала, что твой муж вдруг стал миллионером, так гонишь подругу детства из дому. Ладно, я уйду, мне на ваши бриллианты наплевать. Но я бы на твоем месте поменяла все замки в квартире. Помнишь, вы в прошлом году все втроем уезжали на Горьковское море, в санаторий, а мне оставляли ключ – ходить к вам цветы поливать? Ты представляешь, а вдруг я сделала копии ваших ключей? Обязательно поменяй замки, и как можно скорей!

С этими словами Эмма гордо удалилась, как ни причитала ей вслед Галина, как ни клялась, что и в самом деле знать не знает, куда муженек припрятал сокровище, да и, если честно, не слишком-то верит во всю эту историю…

Итак, Эмма ушла. Но через несколько дней вернулась. Видимо, поняла, что была не права, и захотела помириться с подругой. Однако вот досада: угодила именно в тот вечер, когда Галина ушла на родительское собрание в школу Романа. Близился выпускной, в собрании участвовали и ученики. Дома был один Константинов. Эмма решила подождать подругу и села с Валерием Сергеевичем чай пить.

Разговор сначала не клеился – Валерий при Эмме всегда отчего-то робел и чувствовал себя не в своей тарелке. Все эти годы он никак не мог забыть неловкость, случившуюся на их с Галиной свадьбе: молодой человек, провожавший жениха и невесту в зал регистрации, принял за невесту Эмму, свидетельницу. Галина отошла к зеркалу поправить фату – и вот поди ж ты! Иногда Валерий, незаметно поглядывая на Эмму, пытался представить себе, а вот как бы у него сложилось с ней… в жизни… в постели… Он и сам не понимал, почему всегда терпеть не мог Леху Ломакина, Эмминого мужа, почему так радовался, когда она от Лехи ушла. Глаза у нее были чудесные, такие ясные, светлые, такие чистые! Чудилось, она все понимает, а главное, жалеет Валерия. Но с чего бы ей его жалеть?

Спустя несколько минут он узнал, с чего.

– Валерий… ты себя нормально чувствуешь? – со странной робостью спросила Эмма. – Голова не болит? Это все бесследно для тебя прошло?

– Ты о чем? – непонимающе свел брови Константинов.

– Ну, о том, что Галя… Я хочу сказать, лекарство тебе никакого вреда не причинило?

– Какое лекарство?! – встревожился Валерий Сергеевич.

Эмма попыталась уйти от разговора, вообще попыталась убежать из квартиры, но Валерий поймал ее за руку. Она вдруг уткнулась в его плечо лицом (Эмма была ростом немножко выше Константинова) и тихо заплакала:

– Валерик, бедненький мой… Галина моя подруга, я не хотела говорить, но я боюсь, она еще что-нибудь с тобой сделает, чтобы узнать про эти несчастные бриллианты…

Далее последовал разговор чисто кулинарного свойства – насчет тех приправ, которые любящие жены подливают иногда в борщи с бараниной.

Когда Галина и Роман вернулись поздним вечером домой, они не обнаружили там мужа и отца. Он ушел, собрав все свое барахлишко в чемоданчик и оставив на столе записку: «Не ищи меня, не вернусь. С тобой все кончено. Ромке буду помогать. В. К.».

В. К., то есть Валерий Константинов, хотел еще написать Галине, что он все знает, что никогда ей не простит борща, но Эмма запретила ему делать это. А также она запретила ему писать, куда он уходит и где будет жить. Потому что уходил Валерий к Эмме и жить отныне намеревался с ней.

Конечно, первое время Галине было тяжко. А потом стало полегче… Потому что слово свое Константинов сдержал и сыну помогал. Помогал хорошо. Вообще, с уходом мужа Галина в смысле материальном стала жить куда лучше, чем раньше. Ничего удивительного в щедрости Константинова не было: он открыл свое дело, ту самую небольшую книготорговую фирму, которая до дефолта существовала более или менее, после дефолта – скорее менее, чем более, так что Галина только диву давалась, какие коммерческие таланты вдруг открылись в ее супруге. Может, это Эмма на него так вдохновляюще подействовала?

На самом деле – подействовала! Потому что именно Эмма убедила Константинова начать продавать бриллианты. Она же нашла для него кое-какие каналы сбыта – там давали заниженную цену, конечно, зато все было шито-крыто и надежно. Старый ювелир был приятелем первого Эмминого мужа, у него нашлись покупатели в Москве. За те несколько лет, что Эмма прожила вместе с Константиновым, было продано двадцать бриллиантов. Полудохлая книготорговая фирма помогала оправдывать доходы, которые теперь завелись у Константинова. Обе его жены – первая и гражданская – жили довольно свободно, хотя на жизнь миллионерш это совсем не походило. Галина и Эмма снова подружились – все-таки у Эммы оставалось еще достаточно совести, чтобы не возражать против материальной поддержки первой семьи мужа, а у Галины хватило ума понять: если бы не Эмма, им с Романом не видать бы денег, как своих ушей. Ведь Константинов мог завести себе молоденькую и жадную любовницу, которая все бы из него вытянула и выбросила его, как выжатый лимон. О нет, в интересах Галины было, чтобы отношения Валерия и Эммы оставались как нельзя более хорошими! Поэтому она огорчилась больше всех, когда, после нескольких лет мирного гражданского брака, Константинов вдруг решил от Эммы уйти. Да, Галина правильно понимала ситуацию: если Эмма утратит контроль над капиталами Валерия, больше ничего не перепадет ни Галине, ни Роману.

Прекрасно понимала это и Эмма. Ну и Роман, конечно. Поэтому они поддерживали между собой вполне дружеские отношения, и когда год назад Константинов заболел (от своего прежнего маниакально-депрессивного состояния он так и не избавился, а тут жизнь – жизнь полна неожиданностей! – неожиданно спровоцировала приступ), именно Галина взялась за его лечение.

И нетрудно понять, как все трое перепугались, когда Валерий Константинович вдруг зачастил в Москву и начал продавать камни более активно, чем раньше. Только за последний год ушло еще пять камней – и это помимо тех, которые продавались для «общего блага», как это называлось между Галиной и Эммой. А потом Константинов как-то раз обмолвился, что намерен вскоре вообще перебраться в столицу. Ни первую жену, ни вторую, ни сына брать с собой он не собирался. Компанию ему должны были составлять только оставшиеся двести шестьдесят бриллиантов, которые он держал в… во все том же тайнике, который соорудил еще в 1996 году и с которым не расставался ни на день, ни на час, ни на минуту.

И вот Валерий Сергеевич умер в поезде! А тайник исчез!

Бриллианты исчезли.

* * *

– Ты знаешь, я когда-то читал, что понятие женской красоты со временем меняется. В том смысле, что у каждого времени свои вкусы, – сказал Роман, задумчиво глядя на статую Артемиды-охотницы. – Ну убей меня бог, я не стал бы гоняться за этой дамой, как какой-нибудь Актеон, чтобы быть за это растерзанным ее собаками!

Фанни изобразила понимающую улыбку и поскорей отошла от Артемиды. Какое счастье, что в Лувре там и сям натыкаешься на таблички с разъясняющим текстом! Не чувствуешь себя полной идиоткой. Между прочим, в музее д’Орсе этого нет. Когда Лоран только начал водить Фанни туда, она вообще ничего не понимала в сумятице лиц и имен. Ну, с другой стороны, в д’Орсе в основном представлено более современное, более конкретное, более понятное искусство: нарисована женщина – значит, это женщина, а не какая-нибудь там античная богиня, в жизни которой непременно произошла какая-нибудь душераздирающая история. А вот интересно, про этого Актеона Роман только что прочел, как и она, или слышал раньше? Вот будет смешно, если второй русский любовник Фанни окажется таким же знатоком искусства и мифологии, как и первый!

Нет, не таким же. Лоран был на этом совершенно помешан, а Роман здесь только потому, что маман заставила: он смотрит на статуи довольно равнодушно, глаза его загораются интересом, только когда натыкаются на стройненькие ножки или крепенькие грудки мраморных девиц. Ох, распутный мальчишка!

Ну а если говорить о понятиях красоты… Роман, стройный, изящный, как танцор, в тысячу раз прекраснее, чем все эти каменные боги, воины и герои, выставляющие напоказ горы своих мышц и довольно-таки слабенькие, сонные членики! Его плечи гладки, как мрамор, его кожа мягче шелка, его губы слаще меда, его… ах боже ты мой!

Какое счастье, какой восторг любить такую красоту, вдыхать аромат этого чудесного цветка…

Они спустились в нижний зал павильона Сюлли. Там было совсем мало народу: двое-трое посетителей бродили меж статуй, и Роман вдруг схватил Фанни за руку, потянул под прикрытие скульптурной группы – четырех могучих гладиаторов, готовых к сражению, – прижал было к себе… Но тут же и отпрянул, досадливо чертыхнувшись: думали укрыться, а вместо этого оказались на виду у целой толпы народу!

Собственно, не такая уж это была и толпа: человек десять, сидевших на складных стульчиках или прямо на ступеньках, подложив под себя сумки. У всех на коленях лежали альбомы, и все с видом прилежных школьников рисовали грузного, весьма немолодого, бородатого сатира, пытающегося поймать молоденькую, хорошенькую, очень испуганную нимфу.

– Вот так номер! – пробормотал смутившийся Роман. – Не похожи они на юных художников! Делать больше нечего…

В самом деле, люди тут собрались вполне зрелые, на вид от тридцати лет до шестидесяти, и с этими альбомчиками на коленях они смотрелись одновременно забавно и трогательно.

– Ну, ты знаешь, – сказала Фанни, скользя взглядом по лицам старательных художников, – в Париже много всяких школ искусств для взрослых. Есть школа искусствоведения при самом Лувре, есть школы в каждом аррондисмане, даже не по одной. Школы рисования и музыкальные, спортивные клубы, хоровые студии…

– О, хоровые студии! – оживленно воскликнул вдруг Роман, и лицо его просияло. – Однажды я видел одну такую студию в парке Аллей. Вернее, слышал их выступление. Мы с Эммой там гуляли…

Эмма? Это еще что?!

– А кто такая Эмма? – резко спросила она.

– Эмма? – хлопнул ресницами Роман. – Да это ж мою маман так зовут. Ей нравится, когда я ее по имени называю. Она говорит: «Слово «мама» по отношению ко мне лет десять мне прибавляет, а я еще слишком молода, чтобы быть матерью такого великовозрастного оболтуса». Я тебе разве не говорил, как ее имя?

– Нет, – качнула головой Фанни. – Не говорил. Никогда.

Ей стало стыдно, что она завелась по пустяку. Причем завелась так сильно и так быстро.

Значит, ее зовут Эммой, эту женщину, которая произвела на Фанни столь странное впечатление…

Вдруг вспомнилась прелестная сцена из любимой оперетки Поля-Валери «Летучая мышь». Не счесть, сколько раз он водил Фанни в музыкальный театр в далекие, невозвратные годы его молодости и ее юности, сколько раз она слышала комичный диалог Айзеншталя с его женой:

«– Тут Эмма как закричит нечеловеческим голосом: «Стреляй!»

– Эмма?! Но ведь ты сказал, что так зовут собаку?!

– Конечно, собаку. А ты что, хотела, чтобы собака кричала человеческим голосом?»

Ну и к чему это вспомнилось? Подлец Айзеншталь обманывал бедную жену, а Роман? Очень может быть, что его мать и впрямь зовут Эммой, только вот вопрос: с ней ли он там гулял, в Аллеях?

А, ладно, не все ли равно! В любом случае это было до появления Фанни в его жизни, так что не стоит ссориться по пустякам.

И в этот миг Фанни показалось, что на нее кто-то пристально смотрит. Оглянулась – так и есть. Одна из учениц художественной школы, пышногрудая блондинка, примерно ее ровесница, ухоженная, элегантная, очень красивая, глаз с нее не сводила. Странное было у них выражение… Примерно так можно смотреть на старинного знакомца, которого ты считал умершим – и вдруг встречаешь его на улице, однако особой радости у тебя эта встреча не вызывает, и это еще мягко сказано! Например, ты вспоминаешь, что подстроил этому человеку немалую подлость… и видеть тебе его вовсе не хочется, но деваться некуда, встреча уже состоялась…

Фанни чуть усмехнулась, резко отвернулась от блондинки и слегка посторонилась, чтобы не загораживать от нее Романа. Взяла его за руку, притянула к себе:

– Извини, я тебя перебила. Ну и что там было, в Аллеях?

– Ну, – с некоторой растерянностью начал рассказывать Роман, от которого, похоже, не укрылась рокировка Фанни, – мы немножко на карусели прокатились, а потом вдруг услышали музыку и пошли на нее. А там под аркой собралось народу с полсотни – с нотами в руках, и поют, и поют… В том числе, между прочим, «Бесаме мучо»…

– Бесаме мучо! – радостно воскликнула Фанни, обхватывая его шею и притягивая к себе. – Целуй меня крепче!

Она припала к его губам, а краем прищуренного глаза отметила нахмуренные брови блондинки. Роман, явно смущенный тем, что они целуются на глазах целой толпы народу да еще где – в центре святилища, Лувра, попытался было отстраниться, однако Фанни вцепилась в него крепко. И вдруг заметила, что глаза его не закрыты, как обычно в поцелуе, а открыты и смотрят на нее довольно сердито, даже зло.

Фанни встревоженно отстранилась:

– Ты что?

– А ты что?! – Роман обернулся, огляделся исподлобья, потом повернулся к Фанни, уже не скрывая раздражения: – Ты для кого стараешься? Кому ты хочешь продемонстрировать наши отношения? Этой блондинке с сиськами до пояса? Это твоя подруга, перед которой ты хочешь похвастать новым любовником, как новым платьем?

Он сбросил руку Фанни со своего плеча и пошел к выходу из зала.

Мгновение она стояла, как прибитая к полу, пораженная одной мыслью: «Как он мог догадаться? Откуда он знает?» – но тотчас спохватилась и кинулась следом, молясь в душе только об одном: чтобы проклятущая блондинка не заметила их размолвки.

Догнала Романа в переходе, подбежала, вцепилась в его руку:

– Подожди. Пожалуйста, подожди!

– Ну, что? – не останавливаясь, угрюмо бросил он. – Я, знаешь, не бабья тряпка, которой можно хвастать.

– Нет, нет! – Фанни, пытаясь остановить его, мелко семенила рядом. – Нет, нет, не в этом дело! Ты ошибся!

– Ничего я не ошибся!

– Ну да, да! – Она забежала вперед и преградила ему путь. – Ну погоди! Понимаешь, это все не так просто. Ты угадал… Я не понимаю, как ты мог догадаться! Да, я хотела похвастать тобой, твоей красотой, тем, что ты мой… Но у меня для этого есть причина. Эта баба с сиськами до пояса, как ты правильно сказал… – Фанни нервно хихикнула, – эта проклятущая баба… Ее зовут Катрин, она моя бывшая подруга. И полгода назад она отбила у меня любовника. Нагло так, если б ты только знал, как нагло! Она мне страшно завидовала, когда мы с этим мужчиной сошлись, а потом, когда он к ней ушел, она так злорадно бросила мне в лицо: «Ничего, может быть, найдешь другого…»

Фанни судорожно сглотнула. Она не намеревалась сообщать Роману о том, какими словами закончила свою фразу Катрин: «…хотя трудновато это будет в твоем возрасте!» Ну да, Катрин на пять лет младше Фанни, но она не переставала трещать, что больше тридцати пяти ей никто не дает. Что и говорить, выглядела она сногсшибательно… для тех, кто любит приторно-сладкую, пышно-воздушную смесь ванильного крема и безе.

– Я хотела показать ей, что не умерла с горя, что я живу, что у меня есть такое чудо, которому мой прежний любовник даже в подметки не годится! – выпалила Фанни. – Что ж плохого в том, что я горжусь тобой, твоей красотой?

Роман смотрел по-прежнему неприветливо.

– Ну, я так понимаю, ты бы хотела, чтобы твой прежний любовник узнал, что у тебя кто-то другой появился?

Фанни никогда не умела врать. Тетушка Изабо частенько всплескивала руками в отчаянии: «Господи, девочка, твоя простота тебя погубит! Ну будь ты хоть чуточку полукавее, похитрее!» И сейчас Фанни чуть не ляпнула наивно: «Ну да, а что тут такого?!» – но все-таки прикусила язык и только пожала плечами: понимай, мол, как знаешь!

– А как его зовут? – спросил Роман.

– Я называла его Лоран, – с усилием выговорила Фанни. – Он тоже русский, как ты, я не могла выговорить его имени… Ну прости меня…

Роман усмехнулся:

– Да за что прощать-то? Странные вы существа, женщины… Я уж давно отчаялся вас понимать. Так, плыву по течению в отношениях с вами…

– Ты на меня больше не сердишься? – Фанни схватила его за руку, жалобно, искательно заглядывала в лицо.

– Как говорит моя маман: чего хочет женщина, того хочет бог! – с видом терпеливой покорности судьбе сказал Роман. И Фанни прильнула к нему, чувствуя, что почти обожает эту самую маман за ее житейскую мудрость!

Они едва успели соприкоснуться губами, когда стук каблучков заставил их нехотя отстраниться друг от друга. Проплыло сладковатое облако «Синема» от Ив Сен-Лорана, а в центре его, покачивая бедрами и потряхивая своими ошеломляющими грудями, двигалась, гордо неся золотоволосую голову, Катрин в элегантных клетчатых брюках, заправленных в замшевые сапожки, и простеньком розовом кашемировом джемпере всего за каких-нибудь евро двести. Для нее это была дешевка, при Лоране-то!

Катрин шла с самым деловым видом, локтем прижимая к пухленькому бочку папку с рисунками. Сумка из кожи такой же золотистой, мягко мерцающей, как ее волосы, небрежно качалась на плече. На каблуках сапог поблескивали стразы… А может статься, и бриллианты, от Лорана всего можно ожидать!

Фанни заметила, что эти сверкающие искры на сапогах просто-таки загипнотизировали Романа – он просто-таки взгляда от них не мог отвести! И у нее сильно, предобморочно заколотилось сердце. С чего бы это?

Понятно, с чего!

«Да уходи ты! Уноси отсюда свою толстую задницу!» – чуть не выкрикнула она вслед Катрин, как вдруг у той из-под локтя выскользнула папка и упала, рассыпая ворох листков.

Катрин нагнулась, чтобы подобрать их, Роман бросился помогать.

Фанни, остолбенев, смотрела, как, полусидя на корточках, они приближаются друг к другу, как колышется грудь Катрин, видная в глубоком вырезе джемпера чуть ли не до пупа, как оттопыривают тонкую розовую шерсть напрягшиеся соски… Ах ты, сука, потаскуха, с чего это ты так разволновалась? А если Фанни сообщит Лорану, что его любовница истекает соком под взглядом молоденького мальчика? Между прочим, уж не нарочно ли Катрин устроила этот трюк с папкой, чтобы продемонстрировать новому кавалеру Фанни свои знаменитые сиськи? Да, у Фанни таких нет, это точно, груди у нее маленькие, первый размер, а у Катрин они словно бы силиконом без меры надуты! Впрочем, Фанни знает ее лет двадцать, и Катрин всегда была такая грудастая, тут все без обмана, увы…

А интересно, как на нее реагирует Роман? У него ничего нигде не оттопыривается? Да вроде никак не реагирует: в вырез джемпера Катрин не пялится, занят сугубо сбором бумажек. Ну, благодарение богу, а то Фанни, наверное, умерла бы на месте, если бы Катрин подействовала на Романа так же, как в свое время на Лорана.

Ну вот, эти двое собрали наконец все листки… выпрямились… Катрин пропела своим низким голосом:

– Спасибо, мой мальчик!

«Твой», ишь ты! Не твой, а мой, мой, мой!»

– Не за что, – развел руками Роман, против воли (ну конечно, против воли!) упираясь взглядом в вызывающее декольте. И в эту минуту Катрин вдруг протянула ему один из своих листков.

Роман глянул на него – и тотчас резко скомкал листок. Исподлобья, растерянно уставился на Катрин. А та, хохотнув, пожала круглыми плечиками и поплыла дальше, скрылась за поворотом коридора…

Один Господь Бог знает, как удержалась Фанни, не бросилась на Катрин! Бросалась уже – из-за Лорана, так что не стоит повторяться. К тому же сейчас имелось кое-что поважней. И Фанни обернулась к Роману:

– Что она тебе дала? Покажи!

Тот отвел глаза:

– Да брось, ерунда!

– Нет, все равно покажи! Что там такое? Записка? Она назначила тебе свидание? Она хочет отнять тебя у меня, как отняла уже Лорана!

– Тише, Фанни, – чуть ли не испуганно прошептал Роман. – Ты что так кричишь? Нас все слышат!

– А мне плевать!

Неизвестно, что бы она еще выкрикнула, что сделала, чтобы завладеть несчастным листком, который сунула Роману паршивка Катрин. Однако в этот момент из стены – ну честное слово, из стены, больше неоткуда ему было взяться! – возник корректный секьюрити в черном костюме и с легкой укоризной покачал головой, кивком указав на табличку с сакраментальной надписью: «Просьба соблюдать тишину!»

Фанни всхлипнула, схватила Романа за руку, потащила к выходу. Он покорно шел следом, глаза его были опущены, лицо отчужденное. Листок сунул в карман куртки…

Плохи дела, с отчаянием подумала Фанни. И – словно нарочно! – чуть они вышли из-под арки Лувра, как мимо по рю Риволи медленно проследовала убийственной красоты золотистая «Ауди» с опущенным верхом из бело-молочной кожи. Вела «Ауди» Катрин: такая же золотистая и бело-молочная в своей кожаной курточке, отороченной мехом ламы. Волосы шикарно повязаны алой косынкой, на руках алые перчатки, отчего руки казались окровавленными чуть не по локоть.

«Это кровь из моего сердца, – подумала Фанни. И сама испугалась этой безумной мысли. – Из моего разбитого сердца!»

И она вдруг начала рыдать – да так бурно, безнадежно, отчаянно, что Роман не на шутку перепугался, начал обнимать ее, уговаривать успокоиться. На них оглядывались, смотрели кто с сочувствием, кто насмешливо, а Фанни все рыдала, все никак не могла угомониться. И тогда Роман подхватил ее на руки и понес через площадь Кольбера, потом по улице Ришелье и нес, не опуская, до самого дома. И вверх по лестнице потащил было, да Фанни слабым от слез голосом напомнила про лифт. В лифте Фанни уже не рыдала, а вцепилась в Романа, целовала его неистово, он отвечал так же безудержно. Диво еще, что они вспомнили: все-таки в лифте заниматься любовью не стоит, неудобно, да и зачем, если вот она, квартира с диваном в гостиной, кроватью в спальне и еще с маленьким диванчиком в столовой да софой в кабинете! Ну, если честно, сначала они свалились на пол в прихожей, только потом перебрались на кровать. Возбуждались снова и снова, едва угомонившись. То ласкались, то терзали друг друга, и Фанни все было мало, мало… она сама удивлялась своему неистовству…

Наконец Роман уснул. Фанни какое-то время лежала, вслушиваясь в его дыхание, потом осторожно сползла с постели и не без труда – ноги ломило, просто ужас какой-то! – медленно прошла в прихожую, где так и валялась кучкой на полу сброшенная в спешке одежда Романа.

Подняла куртку, встряхнула…

Во внутреннем кармане зашелестело. Вот оно!

Фанни сунула в карман руку и выхватила смятый листок. Развернула – и с коротким, истерическим визгом понеслась к кухонному окну, рванула на себя створку, вышвырнула листок вон… с усилием подавив желание выброситься за ним следом.

Давно, ох, давненько, не посещало ее это почти неодолимое желание! Давно не возвращалось, а сейчас вот вернулось… после того, как она посмотрела на рисунок Катрин. Вроде бы та же самая скульптурная группа, которую рисовали в Лувре ученики художественной школы, но нет, не та же самая: на этом рисунке красивый молодой сатир с лицом Романа убегает от сморщенной, сгорбленной, иссохшей ведьмы, страшно похожей на Фанни…

* * *

Проводница Якушкина – ну, та самая, в вагоне которой умер Валерий Сергеевич Константинов, – возвращалась домой после очередной поездки в Москву.

Теперь она работала не в бригаде поезда «Нижегородец», а на «Буревестнике», который отправлялся из Нижнего в шесть утра, прибывая в Москву в одиннадцать, а обратно уходил тем же днем в пять вечера, чтобы вернуться в Нижний в половине десятого вечера. Довольно удобный поезд, правда, у проводников зарплата поменьше, поскольку нет ночной работы, но зато хорошо подзарабатываешь на продаже всяких печенюшек-шоколадок-минералки-чаю-кофею, потому что вечером от безделья на пассажиров нападает страшный жор, в вагон-ресторан идти многим не хочется, вот они и кормятся у проводниц. Словом, и с «Буревестником» жить можно.

Якушкина приготовила вагон для следующего рейса и около полуночи поехала домой. Трамваи в Нижнем – самый поздний вид транспорта, поэтому Якушкина успела на «единицу» и с облегчением села, вытянув усталые ноги. Как хорошо, что сейчас она придет домой и ляжет спать, не думая о том, что надо о ком-то заботиться, для кого-то готовить, за кем-то убирать! Якушкина жила одна с тех пор, как дочка вышла замуж и уехала жить в Павлово, ну а с мужем она разошлась так давно, что имя его помнила лишь потому, что дочка была Екатерина Дмитриевна. Стало быть, мужа звали Дмитрий. Да бог с ним, был да сплыл, только дураки уверяют, будто женщине за сорок нужно быть окруженной семьей, на самом деле ей требуется одиночество и покой, а больше ничего.

Мечтая об одиночестве и покое, Якушкина вышла из трамвая на Черном пруду и потихоньку побрела к себе на Ковалиху. Уже заканчивался февраль, но зима, такое впечатление, об этом не знала. Пряча лицо от ветра, Якушкина дошла до своей хрущевки почти в конце улицы, свернула к подъезду – и ахнула, чуть не налетев на пару – мужчину и женщину, спешивших к тому же подъезду с противоположной стороны двора.

– Ой, – со смешком сказала женщина, – мы вас напугали? Извините. Вы нас тоже напугали.

Мужчина распахнул дверь, сказав: «Проходите, пожалуйста», – и пропустил сначала Якушкину, а потом свою спутницу. Якушкина, дверь перед которой открывали крайне редко (все больше она старалась – перед пассажирами на станциях), даже замешкалась с непривычки, но потом все же вошла. И, пока она поднималась к себе на второй этаж, слыша за спиной шаги этих двоих, ее посетили неизбежные в таких случаях размышления: а к кому направляются эти незнакомые люди в такую-то глухую ночную пору? Что-то раньше она их здесь не видела… А впрочем, на третьем этаже вот уже несколько месяцев продавалась квартира. Может быть, они ее купили, а Якушкина об этом не знала? Так что, запросто, это ее новые соседи. С соседями Якушкина старалась поддерживать хорошие отношения, а потому, дойдя до своей двери, она начала оборачиваться, чтобы сказать: «До свидания!» – но не успела сделать ни того, ни другого, потому что чья-то рука с силой обхватила ее за шею, сдавив горло, а хриплый голос угрожающе прошипел в ухо:

– Молчи, а то… – И вслед за этим что-то острое воткнулось в бок Якушкиной.

Нож! Грабители! Куртку проткнули! На нее напали! Сейчас они ворвутся в квартиру… Хотя что там брать? Нищета! Увидят ее убогое жилье да еще и прирежут от разочарования…

Между тем чужие руки обшарили ее карманы, вырвали сумку и нашли там ключ. Якушкина ничего не видела от страха, но слышала, как скрежетнул ключ в замочной скважине, как скрипнула, отворяясь, дверь.

«А если бы моя квартира на охране была? – подумала Якушкина. – Прутся без всякой опаски! А вдруг сработала бы сигнализация и сейчас милиция бы приехала?»

Сигнализации не было, милиция не приедет. Однако смелость и уверенность разбойной парочки настораживали. Наверное, эти двое знали о том, что квартира не охраняется. «Может, они за мной следили? – в ужасе предположила Якушкина. – Следили, все про меня вызнали, что я одна живу… Но уж тогда они должны знать, что взять у меня совершенно нечего!»

Господи, да за что, за что это ей? Правду говорят, что беда одна не ходит! То помер мужик этот в ее вагоне, а убийцу вроде бы так и не нашли, то вот, пожалуйста, ограбление…

Между тем Якушкину втолкнули в квартиру и заперли дверь. Повеяло знакомыми запахами родимого жилья, и Якушкина мимолетно удивилась, что у нее такая пахучая квартира, оказывается. Как ни странно, пахло рыбным супом, который она варила позавчера вечером. Ужасно захотелось есть, Якушкина проглотила слюну, но чуть не подавилась, так сильно сдавливал ее шею локоть мужчины.

Ужас! Ужас! На нее напали! Но чего они хотят? Уж грабили бы да уходили, только бы все это скорей кончилось!

Несколько мгновений они втроем стояли в темноте, и Якушкина удивилась, почему разбойные люди не включают свет. Ага, понятно, не хотят, чтобы она видела их лица. И хорошо, и хорошо, не надо ей ничего видеть, она ничего знать не хочет! Но вот что-то зашуршало, а потом на глаза Якушкиной было что-то проворно наклеено. Липкое, пахнущее больницей… Пластырь! Ей пластырем глаза заклеили!

Якушкина иногда, когда вечер бывал свободным, смотрела сериалы. Детективы тоже, хотя она их не любила. И все же кое-какие принципы поведения преступников она из детективов усвоила, а потому сейчас лихорадочно размышляла: если бы хотели ее убить, то убили бы сразу. Если боятся, как бы она их, грабителей, потом не признала, значит, у нее это потом все-таки будет. И еще это значит, что она сможет встретиться с этими сволочами на узкой дорожке… Может быть, она их и раньше видела, да забыла? Может быть, они в ее вагоне когда-нибудь ездили? Вообще-то, у Якушкиной была очень хорошая память…

В это мгновение мертвая хватка на ее горле ослабла, грабитель руку убрал, но острие продолжало втыкаться в бок.

«Может, я уже кровью истекаю?» – в ужасе спохватилась Якушкина, но окончательно испугаться не успела, потому что над ее ухом снова зазвучал тот же хриплый голос:

– Проходи вперед. И тихо, тихо, если жить хочешь… Поняла?

Голос звучал надсадно, и Якушкина сообразила, что напавший на нее человек нарочно хрипит, меняет голос, чтобы она его потом не смогла узнать. Забыл, что там, у подъезда, говорил с ней нормально! Но хотя память у нее и правда хорошая, вряд ли она сможет узнать тот голос. Жалко, не знала заранее…

Острие глубже вонзилось в бок, Якушкина тихо охнула и послушно двинулась вперед. Конечно, квартиру свою она знала и с закрытыми глазами, а потому поняла, что ее привели в единственную комнату, вытряхнули из куртки (шапка еще раньше упала где-то в коридоре), стянули чем-то клейким и жестким запястья и лодыжки (наверное, скотч, как в детективах показывают!) и усадили на диван-кровать. Острие при этом убрали, но не успела Якушкина вздохнуть с облегчением, как на ее шею надели… петлю. Честное слово, петлю! И петля эта довольно туго захлестнулась на горле!

– Слушай меня, – заговорил другой голос, тоже хриплый и неестественный, но Якушкина сразу поняла, что этот голос – женский. – Мы не грабители, так что ты за свое добро не бойся. И с тобой ничего не случится, если ты на наши вопросы ответишь. Но если начнешь врать или твердить «не помню» да «не знаю», мы тебя будем душить. Крикнешь – придавим накрепко. Поняла? Существуют также и другие средства человеку язык развязать. Болезненные средства… Утюги раскаленные на живот ставят не только в кино, ясно? Так что лучше все сразу говори, если не хочешь новых ощущений. Не самых приятных, поверь.

– Для начала мы тебе продемонстрируем, что это такое, – сказал другой, мужской голос. И петля на горле Якушкиной зашевелилась, как живая. Туже сходилась, туже… Вот стало больно, вот уже нечем дышать…

И в этот миг Якушкина почувствовала, что ей стало мокро сидеть.

– Фу, – с отвращением сказал женский голос. – Рано пугаешься. Все еще впереди!

«Да я обмочилась со страху!» – поняла Якушкина. Говорят, если кто вешается, он тоже мочится нечаянно. Какой стыд! Эх, тут не до стыда. Какой страх! И какая боль!

Петля разошлась.

– Чего вам надо? – прохрипела Якушкина.

Теперь она хрипела так же, как ее мучители. Только в отличие от них она ничуточки не притворялась!

– Ты почему теперь на «Буревестнике» работаешь? – спросила женщина.

Якушкина даже ушам не поверила, когда это услышала.

Что?! На нее напали, ее мучить начали только ради того, чтобы узнать, почему она ушла с «Нижегородца»? Да нет, она что-то не расслышала, не так поняла!

– Оглохла? – сказала женщина, и петля снова зашевелилась на горле Якушкиной.

– Нет, не надо! – взвизгнула та. – Я скажу. Меня попросили в другую бригаду перейти. У нас происшествие неприятное случилось, в моем вагоне человек умер. Ну и начальник поезда после этого случая со страху на пенсию ушел, а мне в управлении сказали, что некоторые пассажиры интересуются, у какой это проводницы мрут люди в вагоне. И если узнают, что я в составе бригады, то ехать отказываются.

– Чушь какая, – пробормотала женщина.

Якушкина была согласна, что это чушь. Мало ли какие разговоры ходили вокруг того случая! Некоторые даже уверяли, что это убийство, но ведь официально никто об этом не заявлял! А даже если и убийство, Якушкина-то тут при чем?

– Чушь, – повторила женщина. – И даже не думай, что я в это поверю. Ты сама ушла… Хорошо, что ты сама заговорила о том происшествии, потому что мы как раз о нем хотим кое-что разузнать. У того человека, который тогда умер, была одна вещь. Очень ценная. Она пропала. Мы думаем, что это ты ее взяла. Украла у мертвого, мародерша поганая. Отдай ее, тогда останешься жива и мы тебя пытать не будем.

Якушкиной казалось, будто все это происходит не с ней. Эти жуткие слова не ей говорятся, и не ее шею захлестывает петля, которая снова зашевелилась и начала теснить горло. И в то же мгновение весь воздух в мире исчез. Якушкина забилась, замолотила ногами в пол, заколотила руками по коленям.

Петля ослабела. Якушкина с мучительным стоном втянула в себя воздух и закашлялась.

– Напрасно ты так дергаешься, – сказала женщина. – Сломаешь себе шею, сама себя убьешь. Лучше тихо сиди.

«Ах ты тварь поганая! Вот тебе на шею петлю да сдавить, то посмотрела бы я, как бы ты тихо сидела!»

Мечтать, говорят, не вредно…

– Ну, где эта вещь? – спросила женщина.

– Какая вещь? – прохрипела Якушкина, и тут время ее живого, вольного дыхания истекло, и горло снова стиснулось петлей. Перед глазами разноцветно замельтешило.

«Они меня не задушат, нет! – вяло обозначилась мысль. – Я им нужна. Они хотят что-то узнать… Что? Я ничего не знаю! Я не понимаю, что им от меня нужно!»

Опять настала жизнь, и сквозь звон в ушах до Якушкиной долетел все тот же ненавистный хриплый голос:

– Слушаю тебя внимательно. Где это?

Якушкина дышала и никак не могла надышаться. Наконец-то кое-как удалось прокашляться, прохрипеться и справиться с голосом:

– Да вы толком скажите, чего вам нужно?

– Ах вон что… – протянула женщина. – Толком тебе сказать? Видно, ты в тот день много чего награбила. Тогда давай, про все рассказывай.

И снова боль, и нет воздуха, и чьи-то огромные мрачные глаза… нет, не глаза, а провалы, пустые глазницы черепа вдруг оказались прямо перед Якушкиной, а из оскала рта вырвались слова: «Ну вот и я, твоя Сме-ерть!» Потом Смерть размахнулась и костяшками пальцев больно ударила Якушкину по щеке, раз-другой…

С трудом вернулось сознание. Якушкина поняла, что теперь не сидит, а лежит, а кругом слышался какой-то странный шум. Ну, понятно, в голове у нее шумит, это само собой, а еще кто-то ходит мимо, туда-сюда, и что-то бросает на пол, и что-то шуршит…

«Они ищут! – дошло до Якушкиной в каком-то просветлении. – Они ищут это… а я даже не знаю, чего ищут! У меня этого нет! И я не знаю, куда оно девалось!»

И вдруг Якушкину осенило.

– Ой, погодите… – выдавила она. – Погодите, ради Христа! Господом Богом клянусь, ничего не брала! Может, кто другой забрал? Тот, Илларионов…

Мигом воцарилась тишина, и даже шум в ушах Якушкиной утих, и она услышала не хриплый, а нормальный женский голос:

– Кто это – Илларионов?

Тотчас кто-то схватил Якушкину за плечи и посадил, но она снова начала заваливаться, и тогда ее подперли двумя подушками с боков. Голова у нее падала, и тогда петля снова сходилась туго, но не больно, однако Якушкина понимала, что ее в любую секунду могут начать душить опять, и старалась держать голову ровно. А еще она старалась говорить как можно убедительней, чтобы ей поверили и оставили ее в покое. Потому что она говорила правду, правду, правду!

– Ну? – требовательно проговорила женщина, на сей раз снова хрипя.

Якушкину не нужно было понукать!

– Илларионов – это человек, который в том же купе ехал. Там были, значит, покойник, потом еще двое пенсионеров и он… Он появился неожиданно, его на свободное место подсадили. Начальник поезда в спешке его фамилию не записал, а я сама слышала, уже утром, когда мы к Москве подъезжали, как у него мобильник зазвенел, а он ответил: «Алло!»

– Ты что, с ума сошла? – с тихим бешенством спросила женщина. – При чем тут «алло»?! При чем тут «алло» и Илларионов? Ты нам голову морочить решила? А ну…

– Нет, нет! – панически взвизгнула Якушкина. – Не надо меня снова петлей давить! Это я со страху перепутала! Там, в купе, когда он на коленках ползал и вещи с полу подбирал, он крикнул: «Алло!», а потом еще: «Людка, я уже не дома, я уже в Москве! Некогда сейчас! Ладно, перезвоню! Ты на работе?» Ну, может, какие-то другие слова были, но я точно помню, что Людка…

– При чем тут Людка?! Фамилию ты его откуда выкопала?! Говори, ну!

Хриплый голос срывался от ярости, и Якушкина поняла, что терпение ее мучительницы на исходе. Ой, надо скорей рассказать все, что она знает, скорей рассказать! У нее больше нету сил страдать!

– Уже потом… когда он в тамбуре топтался, ждал, когда я поручни оботру, он по мобильнику своему звонил. И сказал: «Людмилу Дементьеву позовите, пожалуйста. Скажите, Илларионов спрашивает».

Тишина.

– А откуда я знаю, что ты не врешь? – спросила женщина.

– Не вру… – простонала Якушкина. – Силушки нету врать-то… Жить охота!

– Давай-ка без драм тут! – раздраженно прикрикнула женщина. – Без истерик! Как он выглядел, ты помнишь?

– Кто, Илларионов-то? – торопливо уточнила Якушкина. – Вроде помню… Не больно высокий, лет сорока или чуть побольше, волосы темные, плотный такой, с румяным лицом… Глаза… нет, про глаза не скажу, не припоминаю, может, тоже темные, а может, и нет.

– Особые приметы какие-нибудь помнишь? Нос какой, рот, форма ушей?

– Господи боже… Да на что ж мне его уши! – взвыла Якушкина чуть не в голос. – И носа не помню, вот вам святой истинный крест! Симпатичный, улыбчивый мужик, а какой у него нос да рот… Одеколон хороший, одет прилично. Курточка дубленочная… – Она напряглась, силясь вспомнить хоть что-нибудь еще, но все, память сделала все, что могла, и отказывалась работать дальше.

– Ты фамилию этого Илларионова называла милиции? – спросила женщина. – Нет? Почему?

– Да забыла я! – всхлипнула Якушкина. – Господом Богом клянусь! Напрочь забыла я тогда его фамилию! Да если б и помнила, все равно не сказала бы. Скажешь, а потом этот Илларионов узнает и вернется меня убивать за то, что я его заложила. Я просто говорила, что знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Они и отвязались, в милиции-то меня просто так спрашивали, вскользь, не то что…

Она испуганно осеклась. Женщина хрипло усмехнулась:

– Не то что мы? Не били, не мучили? Ну да, мы ведь живем в цивилизованном государстве! Но только у нас в государстве нет программы защиты свидетелей, ты это учти, Якушкина. Не знаю, как насчет Илларионова, но если мы узнаем, что ты нам голову морочила, или если ты кому-то ляпнешь о том, что мы у тебя спрашивали…

Якушкина не знала, что такое программа защиты свидетелей, но особого ума не требовалось, чтобы понять: начнешь языком болтать – тут тебе и конец. А еще она поняла: похоже, мучители сейчас уйдут и оставят ее в покое…

От счастья она забыла о боли и страхе, которых натерпелась по их милости. Она им уже руки готова была целовать, она…

Якушкина безудержно зарыдала, что-то невнятно твердя и причитая, сама себя не слыша из-за шума в ушах. И не помнила она, сколько времени плакала, как вдруг ощутила странную тишину вокруг.

Умолкла, прислушалась… И вдруг догадалась: они ушли.

Ушли!

Они и в самом деле ушли, причем очень стремительно, и в то время, когда Якушкина это осознала, были уже далеко. Торопливо шли по пустынной, завьюженной Ковалихе (на самом-то деле им нужно было в другую сторону, однако они на всякий случай путали следы, сбивали с толку возможную, а вернее, воображаемую слежку и намеревались добраться до дома кружным путем), и между ними происходил такой диалог:

– Как ты думаешь, она в милицию заявит?

– Нет, побоится. Думаю, что побоится.

– А если…

– Ну что «если»? На нас еще выйти надо, еще доказать, что мы – это мы! Меня другое волнует. Правду ли она сказала насчет этого Илларионова?

– А. В. Ил… Значит, не Илюшин, не Ильин какой-нибудь, а Илларионов. Фамилия известна, инициалы известны!

– И примерный портрет. Завтра же в адресный стол, да?

– Конечно. Вряд ли у нас в городе много Илларионовых А.В.!

– А вдруг он москвич? Москву обшаривать никаких жизней не хватит!

– Нет, он не москвич. Ты что, не помнишь? Когда ему эта самая Людмила позвонила, он ответил: «Я уже не дома, я уже в Москве!» Значит, его дом не в Москве. А где еще, как не здесь, в Нижнем? Кстати, эту барышню тоже надо будет по справке поискать. Людмила Дементьева. Жаль, не знаем ни отчества ее, ни возраста, ну да ладно, как-нибудь.

– А зачем она тебе?

– Мало ли зачем! Вдруг там какая-нибудь неземная любовь? Вдруг нам придется на Илларионова как-то давить? Никогда не знаешь, что может пригодиться, поэтому ничем нельзя пренебрегать.

– Слушай… а если все впустую? Если это вовсе не у Илларионова? А мы будем зря…

– Зря? Может, и зря… А что, есть другие варианты, другие предложения? Ты что, не понимаешь, нам ничего сейчас не остается, только надеяться, верить… Иначе мы с ума сойдем. Или ты хочешь все бросить? Просто сидеть и вздыхать о, так сказать, несбывшемся? Тогда извини, я все сделаю сама. А ты можешь… вон там стоянка такси. Чао, бамбино!

– Нет, ты что? Ты куда? Я с тобой! Я без тебя не хочу! Я с тобой!

* * *

Роман не удивился, когда спустя два дня после той сцены в Лувре, утром, выглянув из окна, увидел внизу, на углу, уже знакомую ему золотистую «Ауди» – на сей раз, правда, с поднятым верхом. Пожалуй, удивляться следовало тому, что машина не появилась раньше!

Он этого ждал, надеялся на это. Самое трудное было – не подавать Фанни виду, что ждет. Она что-то чувствовала, конечно, с ее-то невероятной интуицией, обостренной любовью… Роман уже знал, на собственном опыте не раз убеждался, что влюбленная женщина на многое способна, а потому в глубине души побаивался Фанни и всячески старался заморочить ей голову нежностью и успокоить сверхбурным сексом. До чего, до чего, а до занятий сексом у него всегда была охота. Ну а когда он чувствовал, что устал, а Фанни нужно еще (ох, и неуемная же она, с ее поджарым, сухим телом и острыми грудями!), прибегал к проверенному средству: воображал другое лицо, другое тело – и все шло, как надо. Впрочем, надо отдать ему должное: об этой блондинке из Лувра, о Катрин, он даже не думал, когда был с Фанни. Не сомневался, что время Катрин скоро придет, а потому сейчас не стоит тратить на нее воображение. Вдруг в реальности она окажется хуже, чем он ее навоображает? Это может помешать потом… А с Катрин ему ничто не должно помешать, с ней он должен быть на такой высоте, которая Фанни и не снилась!

Роман был уверен, что Катрин рано или поздно появится, и все же тревожился, не признаваясь даже себе самому: а вдруг что-то сорвется? И вот теперь он испытывал блаженное ощущение покоя и возбуждения одновременно и сладострастно тянул время, понимая, что Катрин внизу ждет и что ее терпение уже на исходе…

Ну что ж, женское терпение отнюдь не беспредельно, особенно терпение таких избалованных, пушистеньких курочек, а потому Роман больше не стал тянуть – оделся и спустился вниз. Перед тем как захлопнуть дверь, он окинул взглядом просторную столовую квартиры Фанни, из которой одна из четырех дверей вела в спальню, и улыбнулся. Это была прощальная улыбка. Что-то подсказывало ему, что он больше не вернется в эти стены.

Роман вытащил из кармана мобильный телефон – тоже подарок Фанни – и положил на мраморный столик под зеркалом. Она ведь будет названивать, а ему это на фиг не нужно. С кем надо, он и так свяжется, а Фанни увидит телефон – и поймет, что Роман не хочет больше никаких напоминаний ни о ней, ни об их связи. Если же дело не выгорит и придется вернуться – ну что ж, забыл телефон да и забыл, с кем не бывает!

Уже спускаясь по лестнице, он вспомнил шкаф Фанни, который был теперь забит новеньким мужским барахлом, и пожал плечами. Если ему повезет, у него будут такие тряпки, по сравнению с которыми в подарках Фанни только землю на огороде копать. А не повезет… Да ладно, не в тряпках счастье!

Он вышел из подъезда и остановился, глядя на ветровое стекло автомобиля, за которым что-то туманно золотилось. День был мглистый, ветреный, Роман поежился, но на душе у него потеплело от этого мягкого сияния. Что-то в ней есть, конечно, в этой Катрин, в самом деле, какое-то обворожительное сияние… Отчасти даже понятно, почему прежний любовник предпочел ее Фанни. Бедняжка Фанни! Теперь и второй…

Впрочем, жалость была сейчас совершенно неуместна, поэтому Роман еще раз передернул зябнущими плечами и приблизился к «Ауди».

Какое-то мгновение он стоял перед ветровым стеклом и улыбался, ловя промельки ответной улыбки Катрин оттуда, изнутри машины. Потом она опустила стекло со своей стороны и, глядя снизу вверх, капризно сказала:

– Ну наконец-то. Я думала, ты никогда не решишься спуститься!

Вот это называется уверенность в себе! Никаких обходных маневров, сразу берет быка за рога, а мужика за член, как говорил один его давний-предавний, еще российский приятель. Сам-то Роман, если честно, предпочитал менее прямолинейное обхождение. А впрочем, и в этой прямоте есть своя прелесть… особенно если не предлагается ничего другого и выбора особенного нет.

– Вы здесь давно? – спросил он, тоже решив не тратить время на экивоки.

– Да уж час, не меньше. Видела, как Фанни вылетела, помчалась в свое бистро… Конечно, я не прямо здесь стояла, а вон там, около Биржи, – Катрин ткнула пальцем в сторону. – Ну а как она унеслась, я сразу причалила сюда. Насколько мне известно, можно не бояться, что она вернется домой, проверять, на месте ли ее сокровище? Она вроде бы сегодня допоздна будет там крутиться?

Роман вопросительно приподнял брови. Ну да, у Фанни сегодня суаре антикваров, ее главных клиентов, – ежегодная цеховая вечеринка, святое дело. Это большая честь для ее бистро, а посему она сама должна следить за всей подготовкой и обслуживанием от и до, тем паче что ради такого случая они нанимают временных официантов, а это такая ненадежная публика – за ними нужен глаз да глаз! Но вот интересно, откуда это все известно Катрин?

А впрочем, это не столь уж интересно Роману, на самом-то деле ему важно совсем другое.

Но не все сразу, не будем спешить, и так достаточно быстро удалось…

Нет, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь: еще не удалось! Но будем работать в этом направлении.

Однако что-то застоялся он здесь, рядом с машиной…

– Ну что? – в это мгновение спросила Катрин, словно уловив его нетерпение. – Так и будешь стоять?

– Но вы же не приглашаете меня сесть, – усмехнулся Роман.

– Давай, давай… – Она перегнулась через сиденье и открыла дверцу для пассажира. – Неужели ты всегда такой робкий? Сам никогда не просишь, ждешь, пока тебя пригласят?

– Когда как, – лаконично ответил Роман, проворно обходя «Ауди» и забираясь внутрь. – Какая потрясающая тачка, бог ты мой! Даже не скажешь, когда она красивее, с опущенным верхом или с поднятым.

Он озирался с мальчишеским восхищением… Нет, ну в самом деле, такой роскоши ему еще не приходилось видеть. Разве что в кино, да в книжках и рекламных проспектах Роман читал о сиденьях из натуральной кожи, о встроенных барах, стереосистемах, телевизорах-пепельницах и всяких прочих прибамбасах. Нет, телевизора здесь не было, да и на фига он в машине, если честно. В окошко смотреть куда интересней! Или на свою спутницу (спутника, нужное подчеркнуть)…

– Да, верх здесь поднимается. Это очень удобно, и вообще, действительно, не самая хилая тачка, – согласилась Катрин. – Я ее специально подбирала под цвет курточки.

Роман мог бы голову дать на отсечение, что дело обстояло с точностью до наоборот: что Катрин исколесила весь Париж, подбирая именно курточку под цвет машины, – однако, разумеется, не стал пускаться в опасную полемику и бросил на новую знакомую один из своих знаменитых взглядов: чуть исподлобья, медлительный, обволакивающий… Он умел совершенно необыкновенно сверкать глазами, эти взгляды ослепляли, но когда надо было произвести более сильное, порою убийственное впечатление, Роман не знал лучшего средства, чем подпустить в свои глаза черного тумана…

– По-моему, – сказал он с детской непосредственностью, – эта машинка просто-таки для вас создана! И даже если бы вы ездили в ней, пардон, абсолютно голая…

Катрин сверкнула на него глазами. Еще в Лувре он заметил, что глаза у нее очень странного цвета – желтоватые, но не как у кошки, режущие, а мягкие, янтарные. Очень удачное сочетание – золотистых глаз и золотисто-рыжих волос. Конечно, баба – пальчики оближешь! И ей никогда не дашь ее лет. Фанни, кстати, тоже не дашь… Но не стоит больше о Фанни, она – пройденный этап. Сейчас имеет значение только Катрин! Это штучка тонкая, ничего не скажешь. Из тех, кому нужен не просто секс, а нечто большее, нечто иное. И все же без секса они не могут обойтись, поэтому Катрин, любовница богатейшего интеллектуала, и приперлась на встречу с красивым мальчиком.

Впрочем, откуда ей знать о постельных талантах Романа? Скорее всего, это чисто женское желание непременно завладеть тем, что принадлежит заклятой подруге. Интересно, откуда у нее такая ненависть к Фанни, что нужно второй раз вмешиваться в ее жизнь, второй раз ее разрушать?

С другой стороны, мужиков же никто не заставляет кидаться на Катрин. И этого… Лорана… не заставлял. И его, Романа, никто силком не тащит в объятия этой красивой и жадной сучки.

И все же ему без нее не обойтись, вот в чем вся штука. Она ему нужна гораздо больше, чем он ей, а потому… а потому разглядывание хромированной и кожаной отделки автомобиля что-то затянулось!

Кажется, Катрин тоже так решила, потому что наконец заговорила:

– Ты тоже очень хорошо смотришься в этой машинке. Такая игрушечка в золотистой шелковой коробочке. Шоколадная куколка, которую дарят маленьким девочкам на Рождество или к первому причастию, и они мучаются, бедняжки, от восхищения и не могут решить, что делать: отгрызть ли у куколки шоколадную головку или сохранить ее красоту нетронутой?

Ох, как любил Роман такие разговоры… такие тонкие разговоры с женщинами! Еще не флирт, еще подступы к нему, словно бы тонкий ледок ногой пробуешь… Нет, это похоже на то, как в переполненном троллейбусе будто невзначай касаешься женской груди или переднего места… летом, в жару, когда платья такие тонкие, словно их и вовсе нет… У тебя каменное выражение лица, у нее каменное выражение лица, оба вы делаете вид, будто совершенно ничего не происходит, а между тем в ваших головах молниеносно проносятся картины того, как бы вы сейчас… и тебе тесны становятся брюки, а она приоткрывает губы, пересохшие от внезапного желания.

Давнее впечатление, еще российское, фром Раша, ныне не актуальное: в Париже тесноты в троллейбусах не бывает хотя бы потому, что троллейбусов в Париже элементарно нет, а автобусы идут один за другим, так же, как и поезда метро, даже в час пик. Тут о давке, о тесноте можно только мечтать…

Роману стало неловко сидеть, и он слегка переменил позу, закинул ногу на ногу: совсем ни к чему Катрин до поры до времени знать, что происходит у него в штанах.

Еще одно облако черного тумана было выпущено, и оно довершило начатое.

– Да, ты красивый мальчик, нечего и говорить, – вздохнула Катрин со странным выражением, как будто бы красота Романа не восхищала ее, а раздражала. – Красавчиков много, но ты… но в тебе есть что-то такое… – Она запнулась, тронула золотистую прядь у виска, накрутила ее на длинный палец, увенчанный невероятно длинным, нежно-розовым ногтем и украшенный огромным перстнем с прозрачным розоватым камнем. «Не бриллиант, какой-то полудрагоценный, – подумал Роман, – но смотрится невероятно благодаря отделке и форме».

Чудилось, это задумчивое движение помогло Катрин найти нужные слова, потому что она отпустила весело закрутившийся локон и заговорила вновь:

– Я поняла, что в тебе такое особенное. У тебя внешность романтическая, вот что. Ты похож на того мальчика, о котором, как об объекте для первой любви, мечтают все девочки лет в пятнадцать-семнадцать. Очень, очень печально, когда жизнь такой девочки проходит среди совсем других мальчиков, а потом и среди других мужчин. Вообще плохо, когда мечты не сбываются вовремя, потому что рано или поздно этот красавец ей все-таки встречается… вот как ты мне встретился, к примеру… и тогда она сходит с ума, бросает ему под ноги свою жизнь или превращает его в свою забаву, в свою игрушку, которую ей очень хочется и потискать, и… сломать.

На миг Роман оторопел: во-первых, оказывается, непременное желание насолить Фанни тут ни при чем, а во-вторых, эта Катрин далеко не такая дура, какой кажется из-за своих невероятных грудей и сияющих глазок. Впрочем, как говорит Эмма, с возрастом женщины хотят не хотят, а все-таки умнеют, только беда, что они уже не знают, что с этим умом делать.

Ладно, эти мысли лишние. Теперь его ход.

– Понятно… – протянул Роман. – Я правильно понял, что похож на вашу несбывшуюся девичью мечту? Ну и что вы намерены теперь со мной сделать?

Глаза Катрин загадочно мерцали.

– Пока не знаю, – проговорила она неторопливо. – Нет, честное слово, не знаю. Нужно время, чтобы понять. Время и… место.

Она протянула руку к приборной доске.

– Куда вы меня повезете? – с индифферентным видом спросил Роман.

– Зачем везти? В этой машине поднимается не только верх. Вот, видишь?

Катрин нажала на кнопку, и в то же мгновение из паза с легким шелестом выползли тончайшие темные фильтры и закрыли окна.

– Вообще-то, можно было поставить стекла-хамелеоны, которые сами делаются непроницаемыми, но это отражается на их качестве, они немного искажают изображение, а это опасно. Поэтому я попросила поставить цейсовские стекла и их же фильтры, – с тем несколько высокомерным видом, с каким обычно говорят на темы научные или технические все женщины (особенно если ни черта в этом не соображают!), пояснила Катрин. – А впрочем, это детали. Главное, что теперь нас с улицы не видно, даже если кому-то взбредет в голову прижаться носом к стеклу. Поэтому… – Она на миг умолкла, облизнула губы и продолжила чуть охрипшим голосом: – Поэтому я хотела бы знать, в этой машине поднялись только крыша и фильтры или что-то еще?

Роман сбросил ногу с ноги, и Катрин обнаружила ответ на свой вопрос.

– Ага… – промурлыкала она, глядя на натянутую ткань его джинсов. – А у тебя тут какая застежка? Пуговицы? Вот хорошо, я люблю джинсы с пуговицами.

Она его чуть с ума не свела, пока расстегнула эти тугие (джинсы были куплены всего три дня назад, как раз перед приснопамятным посещением Лувра, и петли еще не растянулись) «болты». Страшная сила таилась в ее мягоньких, цепких пальчиках!

С нескрываемым удовольствием Катрин оглядела то, что наконец-то открылось ее взору. Потом сказала:

– Ну, теперь можно кое-что и опустить! – нажала еще на какую-то кнопку, и сиденье Романа медленно откинулось назад. Как только оно окончательно утвердилось горизонтально, Катрин ловко вспрыгнула на Романа верхом, повыше поддернув юбку с разрезами по бокам.

Он схватил Катрин за обнажившееся тугие бедра и с изумлением обнаружил, что на ней надеты не колготки, а чулки и пояс с резинками. На ней были не трусики, а стринги, поэтому пыльцы Романа мигом проникли в ее лоно… Ух ты, как там было тесно, как влажно, как жарко!

– Я сразу понял, что ты шлюха, – пробормотал он, стаскивая с нее курточку и пуловер (на сей раз голубой, но с таким же глубочайшим вырезом, как тот, розовый, в котором она была в прошлый раз). Гладкое, налитое тело… Застежка черного кружевного бюстгальтера была спереди. Потрясающе удобно, разок нажал – и вот оно, почти ненатуральное бело-розовое богатство. Ну и буфера, в ладонях не умещаются!

Стиснул пальцами коралловые соски, начал их поглаживать. Катрин запрокинула голову, охнула. И когда заговорила, голос ее был осипшим:

– Почему это я шлюха?

– Потому что ты не носишь колготки, а носишь чулки и эти трусишки. Чтобы можно было сразу, не теряя времени, тебе пальчик засунуть.

Она вздрогнула, начала нервно гладить его.

Да куда еще, он и так на последнем издыхании!

Роман рывком задрал ей юбку и увидел, что стринги на ней тоже кружевные, тоже черные.

– Сними это, – пробормотал, мучительно закидывая голову и трогая кончиками пальцев кружево, уже повлажневшее спереди. – Сними, а то я сейчас кончу прямо на тебя, черные трусики беленьким запачкаю…

Она взвыла, резко отодвинула перегородку стрингов и насадила себя на Романа так стремительно, что он на какой-то миг испугался, что продырявит ее. Катрин сильно наклонилась вперед, так что один из сосков оказался возле его рта. Только Роман примерился ухватить его губами, как она выдохнула:

– Скажи, быстро! Что-нибудь еще скажи!

Он понял, что ей нужно. Сразу понял.

– Ну погоди…. Я боюсь тебя… Я не знаю, как… я не умею это делать… я в первый раз… О, все, не могу больше, не могу!

Он это простонал, или она, или они вместе, сотрясая роскошную «Ауди» приступами своего неистового, слитного оргазма?

«Господи, какие же вы, женщины, однообразные!» – подумал наконец Роман – чуть погодя, когда уже смог думать.

Он самодовольно считал себя кукловодом, этот пупсик, этот маленький Адонис, из-за которого уже начали соперничать прекрасные богини…

Известно, чем все это кончилось для Адониса. А кому неизвестно, пусть сходит в Лувр, в павильон Сюлли, отыщет там скульптурную группу «Умирающий Адонис» и прочтет на прикрепленной рядом табличке его печа-а-льную историю…

* * *

Их теперь осталось только двое от семьи: мачеха и пасынок. Эмма знала Романа с рождения. Сколько он себя помнил, Эмма всегда присутствовала в его жизни. О нет, считать ее второй матерью ему никогда, даже в самом нежном возрасте, и в голову не могло взбрести. Скорее она была этакая тетушка – умная, насмешливая, довольно щедрая, а впрочем, холодновато-отстраненная от повседневных мальчишеских забот. При этом она не позволяла называть себя тетей Эммой – только по имени. Роман всегда ощущал, что он ей не слишком-то интересен как человек, как личность, ну и слава богу, во всяком случае, она не донимала его дурацкими вопросами: как учишься да какие отметки получил, а покажи-ка дневник… Она просто появлялась, просто улыбалась, просто поглядывала – то равнодушно, то с насмешкой… Она никогда не отказывалась погулять с Ромкой или посидеть с ним, если родителям нужно было когда-нибудь уйти, она пела ему колыбельные песенки, особенно часто эту:

Как у нашего кота

Колыбелька золота,

У дитяти моего

Есть покраше его!

Она читала Роману «Волшебника Изумрудного города» и «Приключения Буратино», а потом «Приключения Калли Блюмквиста» (Эмма обожала эти детские книжки!), но в вопросы воспитания никак не вмешивалась, никогда никаких нотаций не читала. И когда мать за что-нибудь на Ромку сердилась и призывала Эмму авторитетно подтвердить или опровергнуть что-нибудь, она улыбалась и качала головой:

– Галина, нет, воспитывай своего пупсика без меня. Ты же знаешь, что я ничего не понимаю в маленьких мальчиках. Я предпочитаю старшее поколение!

Роман вырос под знаком этих слов. Они странно на него действовали. Они заставляли его торопить детство, торопить юность, мечтать о взрослении – потому что тогда он сможет разговаривать с Эммой на равных! Он почему-то не учитывал, что лет прибавляется не только ему, но и Эмме, что она навсегда останется старше, всегда будет смотреть на него чуточку свысока… с высоты своих лет и высоты каблуков, которые он ненавидел, потому что они, как он думал, еще больше прибавляли Эмме роста и высокомерия.

Впрочем, кое-что с возрастом все же менялось. Менялось выражение глаз Эммы, с каким она иногда поглядывала на Романа. Из них исчезло скучающее или насмешливое выражение, а появился затаенный, почти тревожный интерес. И она стала задавать ему вопросы… легкомысленные, веселенькие вопросики, которые невероятно волновали Романа. Бог знает почему, но волновали!

Вот Эмма вскинет свои и без того круто изогнутые, ухоженные брови и небрежно спросит:

– Ну что, пупсик, много сердец разбил за последнюю неделю?

Или – накручивая на палец локон пышных волос:

– Говорят, какая-то девица с моста в Волгу бросилась, в «Вечере трудного дня» передавали. Это не из-за тебя случайно?

Или, расхаживая перед ним в своих обтягивающих джинсах, просто скажет что-то вроде:

– Галина, что это на полу сегодня скрипит, не пойму… Песок? Стекло битое? – Приподнимет ножку, осмотрит подошву туфельки, протянет насмешливо: – А, поня-атно!

– Что там такое? – с любопытством вытянет шею мать. – Что, Эмма?

– Ну что-что… осколки разбитых сердец, которыми усеян весь жизненный путь нашего пупсика!

И «ха-ха-ха!». Мать сначала рассердится:

– Ты мне мальчишку портишь!

Роман чувствует себя дурак дураком, но Эмма опять вскидывает брови:

– Ты на меня обижаешься, что ли, пупсик? А впрочем, обижайся. Мне все равно!

Ну какой смысл сердиться на человека, которому твое отношение до лампочки?! И ты опять понимаешь, что нечего тебе засматриваться на ее обтягивающие джинсы, ты для нее – всего лишь хорошенький мальчик, пупсик, не более того. Взрослей не взрослей…

Роман замечал, что при отце Эмма никогда так рискованно не шутила. Появление отца ее как-то напрягало, может быть, смущало. Или раздражало? Много лет Роман был убежден, что Эмма его отца недолюбливает, а то и считает слишком мелким или неинтересным. В глубине души Роман это мнение разделял. Более того – для него самого отец оставался пустым местом. И он был просто в шоке, когда однажды узнал, что Эмма «увела отца из семьи» – это называлось на языке взрослых именно так. Мать тогда была почти в безумии от горя, в приступе жестокой обиды она много чего наговорила… Именно в тот вечер Роман узнал о бриллиантах. Мать обвиняла Эмму в корысти, клялась, что раньше ей на Валерия Константинова и плюнуть тошно было, а теперь, когда проведала о сокровищах, он мигом стал ей лучше всех!

Наверное, Роман должен был преисполниться к Эмме ненависти или презрения, но ему странным образом стало легче, когда он узнал: тут не любовь-морковь, тут не страсть какая-то внезапная – тут голый расчет. Как в кино – муж застает жену на месте «преступления», а она уверяет: «Это только бизнес, дорогой! Ничего личного!»

Ну а то, что отец предпочел Эмму жене, было для Романа в порядке вещей. Разве могло быть иначе?!

Потом-то он понял, что измена отца пошла им с матерью только на пользу. Нет, тихой, покорной, неизобретательной Галине в жизни бы не додуматься до того, что изобретала Эмма, чтобы вытянуть из отца побольше денег, чтобы вообще заставить его отдать бриллианты «семье», как она говорила, уже не отделяя себя от Галины и Романа. Они втроем были теперь в тихом, тайном, негласном заговоре против отца, и возглавляла этот заговор Эмма.

Потом отец от Эммы ушел… и был момент растерянности, конечно… Однако Роман в глубине души всегда знал: хоть отец и поселился в другой квартире, но все равно никуда от Эммы не денется. Не то чтобы она была такая уж роковая женщина, от которой тащились все мужики… Хотя и не без того. Например, Роман точно знал одного, который по ней просто помирал… Главное, голова у нее работала, у этой Эммы, – что-то страшное! Все штучки-дрючки, которые применял отец, чтобы отмывать деньги, получаемые от продажи бриллиантов, чтобы придавать своим «доходам» иллюзию законных, да и вообще – множество простеньких, но милых уловок, позволявших уходить от налогов, были придуманы Эммой. И это при том, что она почти ничего не знала о бухгалтерии, из юридической литературы признавала только детективы, газет практически не читала, радио не слушала, телевизор не смотрела… Она просто была невероятная выдумщица, вот что.

Но вот сошлись все беды разом: Романа избили, отец умер, бриллианты пропали. Потом умерла мать. Роман был вне себя от горя: только подумать, что, не ввяжись он в ту драку в маршрутке, все было бы иначе! Как? Почему? Этого он толком не знал, однако не сомневался, что иначе. Ладно, предположим, отцу на роду было написано умереть. Но хоть камни не пропали бы! Камни, продавая которые можно было жить безбедно еще много-много лет. Главное, наказан Роман был за безусловно благородный поступок: пытался за девушку вступиться. Черт! Вот и верь после этого в справедливость, в то, что воздается всегда по заслугам!

Однако, когда Роман начал эту мысль перед Эммой развивать и что-то возмущенно лопотать, она только покосилась на него насмешливо:

– Не ропщи на судьбу. Пути Господни неисповедимы.

Почему-то она совершенно не упала духом, когда узнала о пропаже камней. И ни на миг не сомневалась, что они выйдут на след похитителя – если, конечно, Бог будет на их стороне. Бог и удача, которую Эмма почитала чуть ли не выше всех богов. И надо же – повезло! Удалось установить имя того мужика, который, судя по всему, украл тайник с бриллиантами. Или случайно забрал… А что он с ними теперь сделал? Если обнаружил – живет небось припеваючи! Если не обнаружил – выбросил он тайник за ненадобностью (вещичка-то невзрачная, пустяшная!) или держит при себе? Сунул куда-нибудь, да и знать не знает, что там за сокровище…

Конечно, им имя того мужика не просто так на голову упало – пришлось побегать за проводницей, имя которой узнали от дознавателя, так же как и эти несколько букв: А. В. Ил…, за которыми скрывался похититель тайника. Почему-то оба они с Эммой сразу поверили, что Якушкина камней не брала: такая простота и нищета не удержалась бы, чтобы немедля не оттащить камни в какую-нибудь скупку, не начать мотать деньги. Кроме того, Эмма поузнавала среди своих знакомых-антикваров и ювелиров: нет, бриллиантов без оправы, россыпью, никто им не предлагал. То есть оставалась надежда, что они все еще вместе, все еще в том же отцовском тайнике, их камушки…

Роман давно признал, что Эмма способна на неожиданные поступки, которые трудно ждать от женщины ее возраста. Хотя, с другой стороны, какое отношение имеет возраст к такому свойству человеческой натуры, как авантюризм? Это качество не стареет! Вообще, если честно, Роман о-очень сильно пересмотрел свои представления о женщинах благодаря Эмме. Да что говорить – его представления просто-таки с ног на голову стали! Казалось, с некоторых пор она принялась считать годы в обратном порядке, на убывание. Однажды Роман ей так и сказал. Она расхохоталась и чмокнула его в щеку:

– Спасибо, радость моя. Уж не знаю, от кого тебе досталось редкостное свойство: понимать женщину, но ты им обладаешь. Ты далеко пойдешь в отношениях с прекрасным полом, поверь мне! Тем более, открою тебе тайну: я не одна такая. Отсчитывают годы назад очень многие женщины, только мало кто об этом знает. Это возмущает людей, особенно молодых женщин. Да и молодых парней тоже. Они норовят унизить таких, как мы… Бог их знает, может быть, им обидно, что их-то матери превратились в старух, а некоторые их ровесницы остались красавицами. Мужчины ведь любят унижать женщин, это помогает им почувствовать себя сильнее. Я говорю об идиотах, конечно. Некоторые бедняжки сами стесняются своей воскресшей молодости, или очень сильно семья на них давит, близкие, друзья да еще общепринятое мнение, что в определенном возрасте женщина годна только на удобрение… Хорошо уметь мыслить нестандартно! И иметь смелость поступать не как все. Хорошо быть вольной пташкой вроде меня. Хорошо быть одной! Люди боятся одиночества, но я… Мне нужен только узкий, очень узкий круг общения. Вот ты. Вот я. А третий лишний.

И она засмеялась, как смеялась всегда – этим своим высокомерным смехом. Так что Роман никак не мог понять: над своими словами она хохочет или все же над ним, глупцом.

Конечно, глупцом! Разве сам, без нее, в одиночку он смог бы подобраться так близко к Андрею Илларионову?

Сначала Илларионовых А. В. в адресном бюро Нижнего Новгорода отыскалось четверо. Очень может быть, что нужный им вообще жил где-то в области, однако решили положиться на удачу и обследовать сначала именно город.

Итак… Илларионов Алексей Витальевич 1928 года рождения отпадал на старте, потому что ему было далеко за семьдесят, а в купе с Константиновым ехал мужчина лет сорока.

По аналогичной причине отпадал Илларионов Анатолий Викторович 1980 года рождения.

Александр Викторович и Андрей Валентинович Илларионовы по возрасту вполне подходили оба: одному ровно сорок, другому – сорок пять. Идеально было бы заполучить их фотографии и предъявить проводнице Якушкиной, однако соваться к ней после первого ее допроса с пристрастием не хотелось ни Роману, ни Эмме. Кто ее знает, Якушкину, может быть, она теперь носит с собой в качестве оборонительного оружия вязальную спицу или кухонный нож! Любая другая женщина на ее месте так и поступила бы, между прочим. Так что снова с ней пытать удачу не стоило.

Разузнав адреса обоих подходящих Илларионовых, раздобыли их телефоны и принялись названивать. У Александра Викторовича ответил милый женский голос, который сообщил, что «Сашеньку» застать можно будет, когда закончится его двухгодичный контракт с йеменскими властями: в этой стране «Сашенька» работал врачом. Год он уже оттрубил, остался еще год. Приезжал ли Александр Викторович за это время домой в отпуск? Нет, не приезжал ни разу. А кто его спрашивает?

Эмма положила трубку.

Телефон Илларионова Андрея Валентиновича набирали не единожды, но ни разу никто не ответил. Телефон молчал глухо, мертво. Окна в квартире были зашторены, она производила впечатление нежилой. Может быть, конечно, номер телефона и адрес устарели, а может быть, тогда же, из Москвы, Андрей Илларионов уехал куда-то далеко и надолго… Даже дальше, чем в Йемен, и дольше, чем на два года.

Эмма попыталась понаводить о нем справки. Результат обескуражил и ее, и Романа. Андрей Илларионов считался в Нижнем человеком не из последних. Он оказался совладельцем сети игорных заведений под маркой «Игрок», имел долю собственности в ночном клубе «Тот свет», самом крутом в городе, и даже состоял в числе акционеров дорогущего фешенебельного ресторана «Необитаемый остров». Да, немалая ирония судьбы была в том, что именно ему случайно или не случайно достались бриллианты Константинова! Как говорится, деньги к деньгам.

Однако узнать, где именно находится сейчас Илларионов, когда вернется в Нижний и вернется ли вообще, никак не удавалось. И тогда Эмма сказала, что пора поближе познакомиться с Людмилой Дементьевой. Очень возможно, что их отношения с Илларионовым настолько близки, что она все знает о нем, о его планах и намерениях. Конечно, может статься, что Дементьева всего лишь какая-нибудь его сослуживица, что звонок ей был случайным. Однако Эмма была убеждена, что встреча с Людмилой приблизит их к цели.

Роман верил Эмме и скоро понял, что интуиция ее снова не обманула. Словно бы черти ворожили ей! Все, что ей стоило предположить, немедленно воплощалось в жизнь. Иной раз Роману начинало казаться, что Эмма просто играет в поддавки и с ним, водя его за нос, изображая неведение, хотя каким-то образом заранее прекрасно осведомлена обо всех персонажах этой истории и о том, как следует себя с ними вести и с судьбой, разыгрывая страх перед завтрашним днем, хотя способна заранее угадать, как будут складываться события, и даже с собственным отражением в зеркале, перед которым она отрабатывает эту наивную, беспомощную гримаску наивной девочки, хотя гораздо больше пристала бы ей маска женщины-вамп, искушенной, прожженной, хитрой…

Стерва?

Нет.

Да.

Роман не знал точного ответа. Слово «стерва» слишком однозначно. Эмма слишком сложна и непредсказуема. Одно можно утверждать на все сто процентов: без Эммы Роман ни за что не очутился бы там, где он очутился!

А где он, кстати сказать, очутился, а? Вообще – где он? Куда пропал?! Кое-кого это очень интересовало.

* * *

Сначала Фанни стояла на тротуаре, на рю де Прованс, под окнами массивного серого здания страхового агентства «Кураж», и делала вид, будто кого-то ждет. Потом несколько раз прошла мимо окон антикварных магазинчиков на противоположной стороне улицы. Однако они были закрыты и завешаны металлическими шторами по причине слишком раннего времени. Потом Фанни тщательно изучила витрину буланжерии, в которой хозяйка выставляла свежие торты и пирожные. Интерес Фанни ее обманул, она принялась приветливо улыбаться, ожидая, что эта взволнованная дама с бледным лицом сейчас перестанет топтаться на тротуаре, войдет в буланжерию и купит вон тот торт «Опера» за двадцать евро, или «Наполеон» за двадцать пять, или килограмм печенья «Макарони» за тридцать евро. Поест сладенького – и сразу настроение улучшится. Ведь, как известно, сладкое – лучший транквилизатор! Однако, к ее разочарованию, Фанни в булочную так и не зашла и не купила даже самого дешевого багета за семьдесят пять евросантимов. Она просто перебежала на противоположную сторону улицы и устроилась под прикрытием страхового агентства «Кураж». Сейчас восемь, через полчаса начнется рабочий день, народ валом валит в здание, можно оглядываться с озабоченным видом, якобы ты кого-то ждешь… На самом деле глаза Фанни по-прежнему были прикованы к одной из дверей напротив. Синяя дверь с черным чугунным литьем, рядом табличка с цифрой «три» и кодовый замок. Дверь заперта…

Нет, сначала люди выходили из нее один за другим. Фанни жадно ждала: вот-вот появится Роман! Появится, и увидит ее, и скажет: ты знаешь, а у матери случился сердечный приступ, она всю ночь была на грани жизни и смерти, поэтому я не мог к тебе прийти, а портабль у меня сломался, вот я и не позвонил. Или скажет, что на дом напали исламские террористы и держали всех жильцов в заложниках. Или инопланетяне, зеленые человечки, блокировали входы и выходы своими «тарелками», глушили звонки. Или трубы прорвало, и они с матерью всю ночь боролись с разбушевавшейся стихией, чтобы не затопило нижних жильцов, а аварийная бригада все никак не ехала… Да какая разница, что он скажет?! Фанни всему поверит, самому изощренному и самому неуклюжему вранью, потому что ничто не имеет значения, кроме одного: узнать, что Роман здесь, у матери, а не где-то там, куда могла увезти его Катрин…

С чего она это взяла, непонятно, однако Фанни была почти убеждена, что Романа увезла Катрин. Наверное, ей нужно было поехать на бульвар Сен-Мишель, где устроила себе студию Катрин… Разумеется, по большей части та жила в огромной квартире Лорана близ парка Монсо, на авеню Ван-Дейк, но вряд ли Катрин притащит туда молодого любовника. Нет, она будет держать Романа в своем гнездышке для тайных утех.

Минутами Фанни не сомневалась, что догадка ее верна. Минутами ужасалась этим мыслям и готова была проклинать себя за них. Как она может так гнусно думать о Романе, считать его продажной тряпкой? Нет, он не свяжется с Катрин, он ведь знает, какую боль эта тварь причинила Фанни. А Фанни ему дорога, он сам говорил об этом!

«И ты верила его словам?..» – мелькнул неприятный вопрос.

Фанни прижала ко лбу стиснутые руки. Ее знобило: ведь она здесь, на ветру, на сквозняке, топчется уже давно. Разболеется… Ну и что? Разболеется, умрет – да какая разница, что с ней будет?! Если она потеряла Романа… Она не спала ни одной минуты нынче ночью. Еще не рассвело, как она помчалась на Пон-Неф, надеясь, что Роман придет… Ну да, на этом месте она почти год караулила Лорана, а теперь его образ словно бы истаял в ее памяти, от него и следа нет, теперь там властвует другой. Другого она мечтала, нет, жаждала увидеть около знакомой каменной скамьи меж двух чугунных фонарей!

Разумеется, ни Романа, ни, само собой, Лорана она там не обнаружила. А потому ринулась сюда, на рю де Прованс. И вот уже который час торчит здесь. Дура, почему она не воспользовалась случаем и не проникла в дом, когда кто-нибудь выходил из подъезда? Побоялась, что поднимется и не застанет Романа дома. Побоялась, что встретится с его недоумевающей матерью: «Нет, я не знаю, где мой сын. А кто вы такая? Ах, его подруга… А давно ли вы, дорогая подруга моего сына, заглядывали в свой паспорт, в ту графу, где обозначен год вашего рождения?»

Чепуха! Никаких выяснений отношений Фанни не боялась, никакие оскорбления не имели для нее теперь значения. Она не входила в дом потому, что оставляла себе надежду увидеть Романа выходящим из этой двери. Но время шло, шло…

Впрочем, еще рано. Только половина девятого. Роман любит долго спать, вот и сейчас он спит.

Где он спит? Совсем рядом, в убогой комнатенке под крышей, на какой-нибудь раскладной кровати? Или далеко – на широченной постели Катрин, под зеркальным потолком?

Ох, эта Катрин… Мещанка! Черное шелковое постельное белье, зеркальный потолок, канделябры, достойные украшать коридоры Лувра… Проклятая пустая кукла с убогими вкусами! Но такая роскошная, такая бесстыжая, такая богатая!

Если это Катрин увезла Романа, Фанни убьет ее. Она на все готова, только бы вернуть его, вернуть! Любой ценой! А если не удастся, она убьет Катрин. Убьет Катрин и Романа. А потом себя! Нет, лучше с себя начать. Тогда удастся освободиться сразу. Мучения сразу закончатся…

Фанни почти с ужасом обхватила руками плечи. Что с ней? Стоит здесь, посреди улицы, пронизанной ветром, и жаждет смерти… Из-за чего? Из-за кого? Да неужели это любовь? О да, только любовь (последняя любовь!) способна подвести тебя к самому краю отчаяния и заставить балансировать над бездной, ни о чем не жалея, ни на что не оборачиваясь, ни с чем не прощаясь – глядя только вперед и вперед, видя перед собой только любимые глаза, которые затмевают для тебя весь божий мир, и солнце, и светила…

А на что ей оглядываться? На прежнюю одинокую жизнь? Какое у нее могло быть будущее без любви? Состариться и уподобиться тетушке Изабо, которая по воскресеньям ходит в маленький парк для детей близ церкви Сен-Медар, садится там на лавочку и принимает вид заботливой бабули, наблюдающей за своими внуками? Надо видеть блаженное выражение ее лица! Все дети, которые катаются на горках, бегают по садику, пинают мячи, лепят пироги из песка, – ее воображаемые внуки. Она смеется, когда смеются они, она всплескивает руками и срывается со скамейки, когда они падают, – но тотчас спохватывается и снова садится, сложив на коленях руки…

А в жизни у нее одна только бестолковая Фанни, которой тоже уготована та же участь – греться около чужого огня…

Да ради Господа Бога! Зачем такая жизнь, такая старость? Зачем вообще – старость?! Умереть сейчас, пока на твое мертвое лицо еще можно взглянуть с восхищением и сожалением: «Жалко, рано умерла. Еще молодая, красивая…»

Почему Фанни не взяла сегодня с собой какой-нибудь нож? Или бритву?.. Сейчас бы вскрыть себе вены, привалиться к стенке страхового агентства «Кураж» и тихо истекать кровью, вспоминая глаза Романа, губы Романа и напевая, как напевала не так давно ему:

Doucement, doucement,

Doucement s’en va le jour.

Doucement, doucement

А pas de velours.

Тишина, тишина,

Медленно уходит день.

Медленно, в тишине,

Как по бархату.

Шум улицы будто отсекло от Фанни, обморочная слабость навалилась на нее, словно бы жизнь… ну да, словно бы не день, а сама жизнь медленно уходила из нее – медленно, в тишине, как по бархату…

И вдруг разом, как если бы кто-то схватил за плечи и встряхнул, она очнулась. По противоположному тротуару к дому номер три быстрым шагом приближалась высокая женщина.

Узкие джинсы, простая бежевая куртка, темно-русые волосы небрежно причесаны, лицо усталое, озабоченное. Носом уткнулась в большой шарф, обмотанный вокруг шеи, руки зябко втянуты в рукава куртки. Громко стучат по тротуару каблуки черных туфель.

Сначала Фанни, как в бреду, отметила, что у нее самой на ногах точно такие же туфли из магазина «Минелли». Потом сообразила: да это же она! Та самая женщина, которую Фанни видела наверху, – мать Романа, Эмма! Странно, откуда это она возвращается так рано утром?

А впрочем – какая разница? Может быть, у нее ночная работа. И не в этом сейчас дело!

Фанни ринулась через дорогу:

– Мадам! Одну минутку, мадам!

Женщина обернулась. На лице – безразлично-приветливое выражение:

– Бонжур. Что вам угодно?

– Вы – мать Романа? – выпалила Фанни без раздумий.

Светлые глаза – кажется, серые, а может быть, и зеленые, а впрочем, очень может статься, что и голубые, – изумленно расширились:

– Да. Извините, а вы кто?

– Я… – Фанни осеклась. – Неважно. Знакомая! То есть нет, Роман подрабатывает в моем бистро. «Le Volontaire», знаете? Это здесь, за углом. – Она неопределенно махнула рукой.

– Нет, не знаю, впервые слышу. – Глаза женщины холодны. – Он у вас подрабатывает, вы говорите? И что? Вы хотели отдать ему жалованье? Очень кстати, с деньгами у нас в последнее время плохо.

Ага! Хорошая подсказка!

– Я не взяла с собой, – быстро вывернулась Фанни. – Он сам должен зайти за деньгами, ему нужно расписаться за получение чека…

Она умолкла, увидев, как изменились глаза этой женщины. Да в них откровенная насмешка!

– Мадам… – голос ее звучал тихо, вкрадчиво. – Придумайте что-нибудь поинтересней! И, поверьте, для вас же будет лучше, если вы забудете, что мой сын когда-то у вас… подрабатывал. – Она откровенно усмехнулась. – Ему нужно думать о своем будущем, а вам… а вам пора позаботиться о своей душе. Желаю успеха! Бон кураж!

Она нажала на кнопки кодового замка и вошла в подъезд так быстро, что ошарашенная Фанни не успела ничего сказать. Более того, она даже не успела рассмотреть, какие цифры открывали замок! И ей ничего не оставалось, как повернуться – и медленно, едва передвигая ноги, потащиться за угол, на улицу Друо, в «Le Volontaire». Сикстин только что отпер двери, и, таким образом, Фанни стала первой посетительницей собственного бистро.

Мучительный это выдался день! Не счесть, сколько раз Фанни хваталась за телефон – снова и снова набрать номер Романа, но тут же вспоминала, что его портабль остался лежать на столике в ее прихожей. Забыл? Или нарочно оставил, чтобы она поняла: всякая связь между ними отныне оборвана? Но почему так жестоко, так внезапно?! Неужели он и правда с Катрин?! Тогда получается, ему все равно, с кем спать, лишь бы платили побольше? Да, Фанни с ее велосипедом не сравниться с Катрин и ее «Ауди». Однако Катрин сверкает, только пока на нее сыплются щедрости Лорана. Если Лоран ее бросит, она мигом все промотает и останется такой же ободранной кошкой, какой была раньше. А у Фанни есть «Le Volontaire» – стабильный, гарантированный доход, особенно если делом заниматься так же серьезно, как занималась она раньше, если не пялиться каждую минуту на дверь, не обшаривать взглядом зал в безумной надежде, что вот он – пришел, и тихо сел за столик, и робеет подойти и объясниться, и смотрит на нее, ожидая, когда она наконец его заметит…

А вдруг с ним что-то случилось? Если он вышел на минутку – ведь все его вещи остались в шкафу! – ну, просто прогуляться или за сигаретами, и вдруг…

Вдруг – что?

Надо было позвонить в полицию, вот что! Заявить о пропаже человека!

Да, можно представить себе этот разговор. Вот она звонит по телефону: я хочу заявить о пропаже молодого человека двадцати пяти лет. Он ушел от меня в неизвестном направлении и не вернулся. А вы ему кто, мадам? Я… так, никто. Ваше имя, возраст? И немедленно после ответа Фанни на последний вопрос в трубке раздадутся короткие гудки. А там, куда она звонила, – гомерический хохот и реплики вроде: ищи ветра в поле!..

Ну да, она Роману никто. И даже больше, чем никто. Вот если бы его мать сделала заявление о пропаже сына…

Конечно! Надо еще раз встретиться с ней! Надо ее убедить позвонить в полицию! Сейчас Фанни снова пойдет к тому дому и будет набирать все мыслимые комбинации цифр до тех пор, пока замок не сработает. Тогда она поднимется наверх и откроет этой женщине всю глубину опасности, которая может угрожать Роману. Ведь если он связался с Катрин, это значит, что он посягнул на собственность Лорана, а Лоран не из тех, кто…

Фанни вскочила из-за столика – и замерла. В дверях стояла та женщина! Эмма!

Она обводила глазами зал, наконец наткнулась взглядом на Фанни и замерла, затаилась. Постояла, словно в нерешительности, и торопливо пересекла зал:

– Бонжур, мадам.

– Бонжур, мадам…

Молчание.

– Это вы приходили сегодня?

– Да, я.

– Я хотела извиниться…

– Нет проблем, нет проблем, – торопливо сказала Фанни. – Я понимаю.

Опять молчание. Эмма явно хотела что-то сказать, но никак не решалась.

– Вы что-нибудь узнали о Романе? – спросила наконец.

Фанни задохнулась. Слезы подступили к глазам от разочарования. Она-то надеялась, что Эмма пришла что-нибудь сказать о Романе ей!

Покачала головой, боясь, что если заговорит, то разрыдается.

– Я ему сто раз звонила, но телефон отключен, – сдавленно выговорила Эмма.

Фанни вспомнила, что мобильник Романа так и лежит в ее прихожей. Он не отключен – наверное, просто батарея разрядилась.

– Я начала волноваться. Раньше он всегда звонил мне, предупреждал, если не приходил ночевать. И вдруг на мой телефон пришло сообщение. Вот, смотрите. – Она достала из кармана куртки мобильник, нажала кнопку и протянула Фанни. Это был старый, потертый «Сименс» – подержанный, конечно, купленный по дешевке. На дисплее – текст: «Не волнуйся, все хорошо».

– Не волнуйся, все хорошо… – бессмысленно повторила Фанни. – А номер? С какого номера пришло сообщение?

– Номер не определился, – сказала Эмма.

Такая слабость навалилась на Фанни, словно из нее разом выкачали всю кровь, всю жизнь.

Номер не определился потому, что Роман не хотел, чтобы узнали, где он находится. Не хотел, чтобы его нашли. Не хотел вернуться…

– Вы ко мне зачем пришли? – спросила, еле шевеля губами. – Сами видите, я не знаю о нем ничего.

Эмма взглянула исподлобья.

«Нет, это просто удивительно, – подумала Фанни, – ни малейшего намека на сходство между ними! Ни в глазах, ни в чертах, ни в выражении лица. Словно абсолютно чужие люди! Наверное, Роман пошел в отца. Каким он был, его отец? Обладал ли этим редкостным свойством, которым обладает сын, – сводить женщин с ума?»

– Знаете что… – вдруг сказала Эмма. – Я не верю ни одному вашему слову! Все, что я вижу, – это какой-то грандиозный спектакль, который вы разыгрываете непонятно зачем.

Фанни даже голову откинула назад, словно получила хороший удар в лицо. Она разыгрывает спектакль? Она?!

– На самом деле вы отлично знаете, где Роман, – уверенно продолжала Эмма. – Думаю, вы держите его в своей квартире. Он ведь жил у вас? Я требовала прекратить эти встречи, но он начинал нести какую-то чушь о том, что все это не так просто. Что – не просто?! Объясните мне, чем вы его держали около себя? Своим телом? Да бросьте! Не смешите меня. Мы примерно ровесницы, я знаю, что это такое – тело немолодой женщины, особенно когда вокруг такое изобилие юной плоти, которая так и бьет парню по глазам. Так или иначе, вы его чем-то удерживали, а потом он решил порвать эту связь. И тогда вы пошли на какие-то меры, чтобы его удержать. На какие-то противозаконные меры!

Она сошла с ума, эта женщина!

– Ради Господа Бога… – пробормотала совершенно ошеломленная Фанни. – С чего вы это взяли?

– Да вот с чего! – Эмма с торжеством ткнула ей в лицо мобильник. – Текст на французском языке! Если бы это писал Роман, он написал бы по-русски!

Фанни только головой покачала. Ей вдруг стало жаль эту дурочку. Бедная, бедная… ума меньше, чем у воробья. Логика отсутствует как таковая. А что, если в том мобильнике, с которого отправил свое сообщение Роман, просто-напросто нет опции с русским языком? У Катрин, можно не сомневаться, мобильник – дороже нет и круче не бывает, однако даже в такой крутизне русский шрифт – редкость. Кому он нужен во Франции? Тут скорее понадобятся китайские иероглифы, потому что китайцы на каждом шагу!

Она не стала ничего пояснять. Краем глаза заметила, что посетителей в «Le Volontaire» уже немало, Сикстин сбивается с ног за стойкой, Мао мечется туда-сюда с потным от усердия лицом, однако успевает бросать косой, любопытный взгляд в сторону мадам. Арман вообще глаз с нее не сводит, и даже Шьен так вытянула шею, словно вслушивается в разговор Фанни с матерью ее любовника.

Или правильнее сказать – бывшего любовника?

Фанни прижала руку к сердцу.

Нет! Этого не должно случиться. Кажется, она знает, как вернуть Романа. И пойдет на все, чтобы вернуть его. Буквально на все!

– Послушайте, Эмма, – сказала она быстро. – Не нужно устраивать скандала. Хорошо? Вы не правы насчет меня. Я предполагаю, где находится Роман. Я почти уверена, что он именно там. Но ему только кажется, что все хорошо. На самом деле он может попасть в страшную историю. Мне кажется, ему грозит опасность. Но я не могу сейчас говорить. Вот что… вы сейчас идите, а я… Вы вечером, после девяти, будете дома?

Эмма хлопнула глазами и кивнула.

– Можно, я к вам зайду? – попросила Фанни. – Зайду после работы. Мне есть что вам сказать.

– Ну заходите, – пробормотала Эмма. – Конечно…

– Только скажите код от входной двери, – вспомнила Фанни.

– 1469, – проговорила Эмма. И глаза ее наполнились слезами.

Фанни поняла, почему! Ведь 1469 – это последние цифры мобильного телефона Романа. Того самого, который лежит на столике Фанни. Того самого, который Роман бросил, уходя от нее в новую жизнь и к новой женщине.

Но его надо вернуть. Он должен вернуться!

– До свиданья, Эмма, – выдавила Фанни с трудом. – Я приду вечером. Вот, возьмите визитку моего бистро. – Схватила ручку, написала на визитке несколько цифр. – А это номер моего портабля. Если что-то будет от Романа – звоните. Я пробуду здесь весь день. А теперь, ради бога, уходите!

И, чувствуя, что еще мгновение – и она зарыдает, Фанни вышла из зала на кухню. Наверняка Симон и Симона снова лаются. Может быть, это ее отвлечет, успокоит, встряхнет!

Эмма какое-то мгновение постояла, глядя ей вслед и утирая слезинки, скатывающиеся с ресниц на щеки. Потом, поймав любопытствующий взгляд худощавого брюнета, рядом с которым сидела большая грязно-белая собака, резко повернулась и вышла из бистро.

Она помедлила за дверью, словно не могла решить, куда ей идти: назад, по улице Друо, или вперед, по Фробур-Монмартр, или повернуть налево, по рю Лафайет. Наконец она все же пошла назад, на Друо, однако не свернула к углу Прованс к дому номер три, где ее ожидала каморка под крышей, а направилась прямо, мимо аукциона Друо и многочисленных витрин, заполненных антиквариатом, к бульварам. Раз или два она оглянулась, повинуясь какой-то безотчетной тревоге, но ничего подозрительного не заметила. И все же она приостановилась, достала свой мобильный телефон и набрала номер, который значился на визитке «Le Volontaire». Нет, не тот, что приписала Фанни, а именно телефон бистро.

– Алло? – почти сразу послышался встревоженный голос Фанни. – Алло! Это бистро «Le Volontaire». Вас слушают! Говорите, пожалуйста.

Эмма усмехнулась, удовлетворенно кивнула, выключила мобильник, сунула его в карман и двинулась вперед, уже не оглядываясь.

Эмма дошла до станции метро «Ришелье-Друо», что между бульварами Осман и Монмартр, но не остановилась, а направилась дальше, через бульвары Пуссоньер, Бон-Нувель, Сен-Дени и Сен-Мартин до площади Республики. Респектабельность близлежащих к «Опер» кварталов после Бон-Нувель резко потускнела и сменилась расхлябанностью и замусоренностью: почему-то здесь селились исключительно арабы и черные. Мелькнули даже витрины одного или двух секс-шопов и игровых заведений, хотя в Париже это зрелище редкостное – подобные «торговые точки» сосредоточены поближе к пляс Пигаль, в районе бульваров Клиши и Рошешар. Пляс Републик с ее огромной, белесой, пугающей статуей Марианны чудилась вообще какой-то кипящей клоакой: машины летят, едва давая себе труд притормозить на светофорах, пешеходы снуют туда-сюда, несколько станций метро, множество бистро, кафе, магазинов, в том числе дешевые магазинчики «Tati», куда стекается огромное количество народу…

Наконец Эмма перешла пляс Републик и двинулась по бульвару Вольтера. Этот район выглядел пригляднее, чище. Впереди открывались длинные скверы, за которыми уже поблескивала вдали золоченая легконогая статуэтка на самом верху колонны Бастилии.

На углу улицы с неблагозвучным названием Оберкампф Эмма свернула к красно-белому нарядному дому с непременными жардиньерками, из которых торчали горшки с цикламенами: эти волшебные цветы предпочитали теплу откровенный холод, не пугались даже снега. Скоро их время отойдет, на смену им хозяйки выставят горшки с красной геранью.

Подойдя к этому дому, Эмма чуть замешкалась, доставая из сумки ключ от электронного замка подъезда, и вдруг…

– Ну надо же, какая приятная неожиданность! – раздался за ее спиной приветливый мужской голос. – Оказывается, мы с вами почти соседи…

Эмма обернулась.

Перед ней стоял молодой, лет тридцати, худощавый мужчина с небрежно падавшими на лоб черными волосами, с лицом изможденным и испитым. Какие красивые у него глаза… И какие острые, цепкие!

Эмма сунула руки в карманы и стиснула в кулаки. У нее вдруг пересохло во рту.

– Вы меня не узнаете? – спросил молодой человек, улыбаясь как ни в чем не бывало.

Большая грязно-белая собака отошла от угла дома, где знакомилась с автографами своих родичей, и плюхнулась на мостовую у его ног. Хвост приподнялся, ударил об асфальт раз и другой. Карие глаза собаки приветливо смотрели на Эмму.

– А, ну да, – с усилием сказала Эмма. – Я видела вас сегодня в «Le Volontaire». Всего доброго. – И она снова повернулась было к двери, но молодой человек не унимался:

– А вы, оказывается, любите дальние прогулки? Мы со Шьен даже притомились, следуя за вами.

Эмма глянула мрачно, исподлобья, спросила его откровенно грубо:

– Ну и какого черта вы за мной следовали?

– Я же сказал, что здесь живу, – с невинным видом вскинул он брови. – А вот вы что здесь делаете, госпожа моя? Насколько я понимаю, ваше обиталище – это комнатка для прислуги на рю де Прованс, дом три.

– А вам-то какое дело, где я живу, мсье? – все так же грубо спросила Эмма, еще надеясь, что он обидится. И уйдет, и оставит ее в покое.

– Мсье? – повторил он. – Вы забыли, что меня зовут Арман? Я называл вам свое имя. Помните? Вы тогда были в черном костюме, да и прическа… – Он усмехнулся. – Прическа у вас была совсем другая! Но я еще тогда говорил, что ваш подлинный стиль совершенно иной. Помните?

Эмма стояла, не поднимая глаз, потому что взгляд ее был полон ярости.

Конечно, она помнила!

Помнила, черт бы его побрал.

* * *

Это случилось примерно через месяц после того, как Эмма и Роман приехали в Париж. Для начала они обосновались на улице Оберкампф. Здесь жила давняя подруга Эммы, француженка Бриджит Казимир. Они познакомились сто лет назад… ну, сто не сто, а лет сорок – точно, когда двенадцатилетняя Эмма прочла в журнале «Пионер» адреса французских школьников, детей коммунистов, которые посылали братский привет детям из советской России и выражали желание с ними переписываться. Надо думать, сначала эти десять юных парижан получали корреспонденцию мешками. Другое дело, что девяносто процентов этих посланий сразу можно было отправить в мусорный ящик, потому что они были написаны на русском языке да еще с огромным количеством грамматических ошибок. Однако Эмма Шестакова училась в специализированной школе – с изучением французского, была отличницей, а потому написала письмо очень старательно. И получила ответ.

В 1964 году это было что-то невероятное: переписываться с настоящей француженкой! Правда, мама твердила, что из-за этой переписки у них телефон на прослушке и вообще они «под колпаком», однако Эмма не понимала, что это значит, и продолжала писать Бриджит.

Девушки росли. У каждой была своя жизнь, но они уже не могли отделаться от привычки обмениваться письмами. Для каждой эти письма стали чем-то вроде дневника, страстной исповеди, а потому Бриджит была осведомлена обо всех влюбленностях Эммы, о ее замужестве, разводе, о новом браке, ну а Эмма все знала о страстной любви Бриджит к единственному мужчине, которого она считала достойным этого: Иисусу Христу. Стать Христовой невестой, уйти в монастырь было заветной мечтой Бриджит. Однако она училась на медицинском факультете в Сорбонне, а уж потом приняла постриг и уехала с миссией Красного Креста в Африку. Бриджит то возвращалась в Париж, где у нее оставались родители, то снова уезжала. Все это время девушки, потом молодые, потом немолодые женщины переписывались. Эмма побывала в Париже, и подруги смогли наконец-то увидеться. Встреча не разочаровала их, а наоборот – еще сильнее привязала друг к другу. В последний приезд Эммы Бриджит изготовила для нее копии ключей от своей квартиры и вручила со словами: «Мало ли что может случиться, вдруг ты приедешь в Париж неожиданно, так вот – я хочу, чтобы ты жила именно здесь, именно в моем доме!»

Это приглашение оказалось более чем кстати, когда Эмме и Роману с помощью Людмилы Дементьевой (царство ей небесное, бедняжке!) удалось выйти на след Андрея Илларионова. Он находился в Париже. Он жил на авеню Ван-Дейк! Эмма с изумлением вспомнила, что бывала на этой улице. Во время последнего приезда Эммы Бриджит сводила ее на рю Дарю, в знаменитый храм Александра Невского – русскую церковь в Париже. Они приехали сначала на площадь Мадлен, а потом долго шли по бульвару Мальзерб до очаровательного парка Монсо. Прошли сквозь него и оказались на прелестной улочке, застроенной особняками дивной красоты: авеню Ван-Дейк. Здесь был один из престижных районов Парижа. В этих домах находились личные резиденции дипломатов некоторых государств, однако Бриджит с лукавой улыбкой сказала, что этот район почему-то очень полюбили русские миллионеры, которые скупают здесь квартиры. Стоимость каждой из них равна стоимости целого дома в другом районе или даже какого-нибудь небольшого замка. Причем эти квартиры – хорошее вложение капитала, ибо район близ парка Монсо навсегда останется престижным и дорогим, цены на недвижимость здесь будут только расти. Разумеется, Эмма немедленно забыла об этом разговоре, однако немедленно же и вспомнила, как только услышала, что Илларионов живет на авеню Ван-Дейк. Номер пять… Номер пять!

Этот адрес донимал ее, снился ей, пока она созванивалась с Бриджит и просила выслать приглашение ей и ее пасынку Роману Константинову для приезда в Париж, пока они оформляли визу, собирали вещи… Их здорово задержало вступление Романа в права наследства после отца. Эмме ни гроша не досталось, ведь ее брак с Константиновым не был зарегистрирован. Но Роман не делал ничего и не тратил ни рубля, не посоветовавшись с ней. Фирму ликвидировали, старую родительскую квартиру продали. Роман перебрался в последнюю квартиру Константинова, поближе к Эмме. А вырученные деньги обменяли на евро – они пригодятся в Париже для поиска Илларионова и пропавших бриллиантов.

В первый же вечер в Париже, едва бросив вещи в квартире Бриджит, они отправились на авеню Ван-Дейк. Улица оказалась коротенькой – несколько домов по одну сторону, несколько по другую. А вот и номер пять! Роману даже дурно сделалось при виде трехэтажного особняка в барочном стиле. Он решил, что в эту вызывающую, невероятную роскошь обратились бриллианты Валерия Константинова! Его бриллианты! Вернее, его и Эммы…

Насилу она Романа успокоила, воззвав к элементарной логике: даже если Илларионов открыл тайник, он еще не успел спустить его содержимое. Ведь, как им стало известно из последнего его письма Людмиле Дементьевой, он купил эту квартиру два года назад. А бриллианты у него только с января. Есть шанс, что они еще целы.

Они долго разглядывали ряды освещенных и темных окон. Какие огромные! Какая лепнина вокруг! Такое ощущение, что они смотрят на окна музея. На котором этаже живет Илларионов? Дома ли он? Вдруг раздвинутся тяжелые, присобранные шелковые шторы на одном из окон – и оттуда с вороватым видом высунется благообразная румяная физиономия некоего русского господина?

Неведомо, сколько времени проторчали бы Эмма и Роман на авеню Ван-Дейк, когда бы не припустил вдруг дождь, не повеяло студеным, каким-то, право слово, волжским, а не парижским ветром, а главное, не вышел бы из сада, окружавшего особняк, неприметный дяденька в сером плаще и надвинутом на глаза кепи – типичный флик, какими их изображают во французских полицейских фильмах. Аналогичная фигура маячила у ворот парка Монсо, и, кажется, второй флик говорил по мобильному телефону. Может быть, вызывал полицию для задержания двух подозрительных личностей? Наблюдатели сочли за благо ретироваться на улицу Курсель, дошли до рю Дарю, до храма Александра Невского и, поскольку он уже был закрыт, попросили помощи у русского Боженьки, глядя на церковные купола.

Как вспомнишь, сколько тысяч, нет, десятков, сотен тысяч русских просили здесь помощи у вышеназванного, да как прикинешь, сколько из них эту помощь получили, так поневоле усомнишься – нет, не в существовании Господа, спаси нас, Боже, от греха! – а в том усомнишься, что молитвы русских людей до него доходят. Как правило, он дает им с точностью до наоборот… и в этом скоро придется убедиться одному из двух просящих.

Впрочем, какое счастье, что в отношении грядущего мы – всего лишь слепые котята! Да и тайны свершившегося нам прозревать вредно. Как не раз уже было сказано, меньше знаешь – лучше спишь.

Вечным сном.

Помолились, стало быть, Эмма да Роман русскому Богу – и поехали на метро к себе, на станцию «Оберкампф», на улицу с одноименным названием.

Этой же ночью был разработан стратегический план слежки за Илларионовым. В письме Людмилы мелькнула фраза: «Ты будешь шляться по своему любимому д’Орсе и даже не вспомнишь обо мне!» Значит, есть шанс увидеть Илларионова в этом знаменитом музее. Но не станешь же караулить его там с утра до вечера! Наверняка он посещает в Париже множество других мест, бизнесом каким-то занимается. А торчать под его окнами на улице, где полно фликов, не полезно для их дела. Оставалось надеяться только на везение, и потому Эмма и Роман сделались завсегдатаями музея д’Орсе, а покупка билетов туда стала чуть ли не основной статьей их расходов. Оно конечно, семь с половиной евро – не слишком большая сумма. Но умножьте-ка их на тридцать дней… Впрочем, нет, на двадцать шесть, ведь по вторникам в музеях Парижа выходной. И все равно – дороговато. Вот если вам впереди светит кучка бриллиантов, тогда, пожалуй, можно смело тратить эти семь с половиной евро… А если не светит?!

О том, что она, может быть, и не светит, старались не думать. Эмма была убеждена, что бриллианты у Илларионова, а Роман, как обычно, верил ей безоговорочно.

Эмма подошла к делу с фантазией. Главное было не примелькаться охране музея и не вызывать подозрений. Поэтому в дешевых магазинах «Tati» и «Sympa» был закуплен целый арсенал одежды, косметики, париков, шарфов и головных уборов, как мужских, так и женских, позволяющих менять внешность до неузнаваемости. Когда дошло дело до применения грима, Эмма оказалась на редкость несведущей: она ведь почти не красилась и с косметическими наборами обращалась неуверенно и неумело. Пришлось походить в дорогие магазины вроде «Галери Лафайет», «Прантом», «Сепфора», где на первых этажах, в отделах косметики, визажисты бесплатно демонстрировали свое мастерство. Кое в чем поднаторев, Роман и Эмма целый день посвятили закреплению навыков, гримируя друг друга, а назавтра приступили к слежке.

Скоро они знали экспозицию д’Орсе наизусть, получше музейных работников, однако если для Романа необходимость ежедневно (ну ладно, через день!) таращиться на произведения современного искусства скоро стала тяжелейшим на свете наказанием, то Эмма получала истинное удовольствие и от хождения по музею, и от беспрестанных переодеваний. Это была игра, дивная игра в другую жизнь, каждый день новую. Эмма в бесформенном холщовом балахоне, цветастой бандане и тяжелых башмаках на рифленой подошве, в круглых очках с простыми стеклами; Эмма в узеньких джинсиках, обтягивающем алом свитерке и в черном, гладком, лаково блестящем парике; Эмма в строгом костюмчике «настоящей леди» и с псевдокрокодиловой сумочкой в руках; Эмма в седых кудельках и невзрачной одежде какой-то провинциальной учительницы, наконец-то выбравшейся в Париж, чтобы приобщиться к шедеврам Руссо, Сезанна и разных прочих Ренуаров; Эмма в рыжем косматом парике и кожаных брюках, обвешанная бижутерией, напоминающая жрицу с пляс Пигаль, невесть каким ветром занесенную к алтарю муз, – это были разные Эммы. Слишком долго она жила однообразной, унылой жизнью Эммы Шестаковой-Ломакиной и осточертела самой себе. Теперь была совершенно другая жизнь – вернее, другие жизни, и от каждого нового образа Эмма получала несказанное удовольствие. Если Роман относился к слежке как к нудной работе, то для нее это была игра. Поэтому неудивительно, наверное, что именно она и выиграла приз: увидела Илларионова.

Впрочем, потом Эмма признавалась себе: она заигралась! Она переувлеклась самим процессом перевоплощения и порою забывала о конкретной цели слежки. Да и сам музей, расположившийся в залах бывшего железнодорожного вокзала, ее очаровывал. Какое это счастье было – стоять на верхней галерее и сквозь окно-часы любоваться совершенно невероятным видом Парижа! Город всегда, даже в самый яркий день, чудился ей подернутым некоторым туманом, как бы романтическим флером. С высоты он казался чуточку ненастоящим, а великолепный храм на холме Сакре-Кер придавал этому сверхъевропейскому городу что-то загадочно-восточное.

В тот знаменательный день, вдоволь наглядевшись на Париж сверху, Эмма немножко прошлась по залам импрессионистов, полюбовалась на «Ненюфары» Моне и «Звездную ночь в Арле» Ван-Гога (по ее мнению, это была единственная красивая картина Ван-Гога) и начала спускаться вниз по длинной и неудобной лестнице. Она внезапно почувствовала, что очень устала – захотелось спать, как часто бывает в музеях. Чтобы взбодриться, Эмма решила пройти в самое начало главного зала и посмотреть на своего любимого Густава Моро. Чтобы не толкаться среди народа, которого в центральном проходе главного зала оказалось очень много, она свернула в галерею и, честно сказать, пропустила бы Илларионова, просто не заметила бы его, если бы не та сцена, которая разыгралась вокруг него.

Эмма как раз вывернула из-под лестницы и проходила мимо скульптурной группы Жана Батиста Карпо «Танец»: четыре буйные нагие вакханки мечутся вокруг юноши, чресла которого стыдливо прикрыты лоскутком ткани. Лоскуток настолько плотно прилегал к его телу, что создавалось впечатление, будто стыдливость юноши вызвана не тем, что ему там, между ног, надо что-то спрятать, а в том-то и беда, что прятать ему, бедолаге, совершенно нечего! Сначала эта скульптура очень забавляла Эмму, потом она перестала ее замечать. Вот и сейчас она бросила на каменную группу лишь беглый взгляд и с куда большим интересом уставилась на очень красивую женщину, которая стояла напротив с отрешенным выражением лица, – если бы не альбомчик, в который она быстрыми движениями угольного карандаша срисовывала скульптуру, она сама напоминала бы изваяние из разноцветного мрамора.

Эта дама относилась к тому типу, который с легкой руки французских романистов называют «роскошная блондинка», и тело ее поистине было роскошным, особенно в золотистом блестящем пуловере и замшевых обтягивающих брюках – кожаных, «под леопарда», а может быть, даже и не под, а из шкуры настоящего леопарда. Туфельки ее были там и сям усеяны стразами… а может, и не стразами, а точно такими же подлинными изумрудами, какие сияли на ее ушах и шее, на пальцах и запястьях. Яркая, чувственная, экзотичная, она обладала правильным античным лицом, удивительными желтыми глазами и гривой золотистых волос. Разумеется, в ее красоте была изрядная доля вульгарности, но это можно было заметить лишь при более внимательном рассмотрении. С первого же взгляда блондинка производила поистине убийственное впечатление. Она казалась закованной в броню своей ослепительной красоты, и от этой брони безвредно отскакивали все те оскорбления, которыми, точно стрелами, осыпала ее высокая, очень стройная брюнетка с точеными чертами лица и с коротко стриженными волосами. В своем роде эта широкоплечая, узкобедрая дама была не менее экзотичным цветком, чем блондинка, однако выглядела лет на пять старше. Для женщин постбальзаковского возраста пять лет – это очень много. Это почти клинически много! Кроме того, брюнетку очень портила неподдельная ненависть, искажавшая ее лицо.

Эмма невольно вслушалась. Впрочем, и не слушая, можно было догадаться: брюнетка обвиняет блондинку в том, что та отбила у нее любовника. Судя по выражению лица, блондинка отнюдь не чувствовала себя виноватой, и нападки брюнетки, казалось, доставляли ей какое-то извращенное удовольствие. В глазах ее порою мелькало откровенное злорадство. Она невозмутимо выслушивала оскорбления, которые становились все более грубыми, словно приглашая откровенно глазевших на нее посетителей музея любоваться на нее снова и снова, еще и еще. И у каждого человека, который смотрел на эту роскошную красоту и на дерзкую прелесть ее соперницы, невольно возникал вопрос: каким же должен быть человек, из-за которого могли схватиться две такие обворожительные дамы?

Охватило любопытство и Эмму. Она принялась оглядываться – и взгляд ее наткнулся на человека, лицо которого показалось ей знакомым. Он был среднего роста, плотный, но не чрезмерно, довольно стройный, с широкими плечами и крупной головой красивой формы. У него были пышные темно-русые, хорошо подстриженные волосы и серые глаза – светлые, но яркие, невольно притягивающие взгляд. В этом правильном румяном лице чувствовались сила, энергия и то, что называется жутким словом «харизма». Короче, мужчина был очень обаятелен, даже, можно сказать, хорош собой, отлично и дорого одет. И ужасно сексуален. Эмма даже растерялась, перехватив его мельком брошенный взгляд, от которого у нее мурашки по шее прошли. А что же бывает с женщиной, когда он откровенно добивается ее? Эмма таращилась на него с удовольствием и, ей-богу, вполне понимала брюнетку, которая готова ради этого мужчины устраивать площадные сцены в таком храме искусства, каким, без сомнения, является музей д’Орсе.

Между тем терпение блондинки оказалось не беспредельным. После очередного, особенно яростного выпада брюнетки она что-то рявкнула в ответ – столь же беспощадно-базарное, повернулась, подхватила под руку яблоко раздора и поволокла его к выходу. Мужчина, доселе остававшийся к стычке двух красавиц совершенно индифферентным, холодно сказал что-то брюнетке: не то «Брось, Фанни!», не то «Извини, Фанни!» – имя Эмма отчетливо расслышала, а другое слово – нет, тем паче что оно было произнесено с сильным акцентом. Он не француз, он иностранец.

Иностранец?! И тут Эмма узнала его.

Ну конечно! Неудивительно, что его лицо показалось ей знакомым! Этот мужчина идеально подходил под словесный портрет, составленный проводницей Якушкиной.

«Илларионов, что ли?!» – недоверчиво спросила себя Эмма и тут же всплеснула руками: он! Конечно, он!

Илларионов удалялся. Леопардовая задница, увенчанная золотистой гривой, висела на сгибе его локтя и молотила по мраморному полу каблучками невероятных туфель. Женщина, которую Илларионов назвал Фанни, мучительно всхлипывала, стоя в двух шагах от Эммы.

Не стоило большого труда догадаться, что эта бедная Фанни брошена Илларионовым в Париже так же хладнокровно, как была брошена в Нижнем Новгороде Людмила Дементьева. Дай бог Фанни оказаться покрепче, чем Людмила! Конечно, она уже дама в годах, которые видны на лице, и даже ее точеная красота не может их скрыть. Эмме показалось, что они с Фанни примерно ровесницы, а блондинка лет на пять, на семь моложе. И вполне естественно, что симпатии Эммы были сейчас на стороне покинутой Фанни, а не на стороне роскошной – тем более молодой! – блондинки. И под звуки всхлипываний Фанни первоначальный план Эммы изменился.

Не стоит сейчас следить за Илларионовым, решила она, его адрес и так известен. Блондинка явно дорожит тем богатством и тем положением, которое обеспечивает ей любовник. От нее ничего не добьешься во вред Илларионову. Ладно, пусть пока живет. Гораздо лучше проследить за брюнеткой и, если получится, завоевать ее доверие, разузнать от нее о привычках и пристрастиях Илларионова, а может быть, вызнать его слабое место…

Пока Эмма так размышляла, Илларионов со своей спутницей удалились. Из участников скандала в музее осталась только Фанни. Словно надеясь прийти в себя, она немного постояла около чудной коричнево-мерцающей скульптуры того же Карпо под названием «Упоминание о Парфеноне» (Эмма чуть не все экспонаты уже наизусть знала), тупо глядя на нее, но вряд ли что-то видя, а потом резко сорвалась с места и направилась в раздевалку.

Если она надеялась застать там Илларионова, то надеялась она напрасно: ни его, ни блондинки в поле зрения уже не было.

Фанни сразу прошла к выходу, и Эмма порадовалась, что на всякий случай носила с собой только крошечную сумочку и ничего не сдавала в гардероб, иначе можно было бы застрять в очереди и потерять свой «объект». Они вышли на набережную Анатоль, вернулись на Пон-Рояль, прошли между Тюильри и садом Карусель и вскоре оказались на авеню Опера.

Фанни шла очень быстрым, размашистым шагом, сунув руки в карманы (признак одинокой женщины, которая не привыкла приноравливаться к чужой походке и висеть на чьем-то локте), понурив голову. Эмма тоже умела ходить быстро, поэтому ей не составляло никакого труда держаться почти за спиной Фанни и быть готовой в любую минуту вслед за ней вскочить в какой-нибудь автобус или спуститься в метро. Впрочем, Фанни, видимо, решила пройтись. Погруженная в свои печальные мысли, она не обращала внимания на красный свет светофоров, и если бы дело происходило не в Париже, где водители автоматически пропускают всякого пешехода, даже если он идет на красный, а, скажем, в Москве или в Нижнем Новгороде, уже не раз оказались бы под колесами и она сама, и приклеившаяся к ней Эмма. Фанни дошла до площади Опера, свернула на улицу Лафайет и на углу Друо зашла в бистро, которое называлось «Le Volontaire» – волонтер, доброволец.

Эмма последовала за ней, чуть пожав плечами в недоумении: на их пути попадалось с десяток других бистро, почему женщина так стремилась именно сюда? Впрочем, она тут же получила ответ, увидев, как почтительно здороваются с ней бармен и официантка, как ловят ее взгляды посетители. Да она ведь хозяйка этого бистро! Не здесь ли она подцепила Илларионова? А что такого? Зашел он, к примеру, выпить кофе или какого-нибудь абсента, чтобы почувствовать себя насквозь парижанином (ведь, если верить писателям и художникам, особенно Сомерсету Моэму и Пикассо, все парижане чуть ли не круглыми сутками хлещут абсент!), обратил внимание на хозяйку. Он ведь явный бабник, Илларионов, причем, судя по всему, предпочитает дам – не молоденьких девиц, а своих ровесниц или даже женщин старше себя лет на пять, на десять – эффектных, состоявшихся, сильных, самую малость стервозных… «У него если не эдипов комплекс, то определенно комплекс Ореста», – подумала Эмма, которая очень любила античную литературу и все связанные с нею психологические аллюзии. Она и сама страдала одним из таких комплексов, название которого тоже восходит к античности, но не о том сейчас речь…

Эмма села за столик в укромном уголке, около игрального автомата, который, к счастью, сейчас простаивал без дела, заказала салат, фирменный эскалоп «Le Volontaire», а на десерт – жасминовый чай и ломтик своего любимого торта «Опера», напоминавшего ей «Наполеон» в исполнении русских кулинарок, с этими бесподобно вкусными толстыми сметанными коржами, только с кофейным, а не заварным кремом и политый сверху шоколадом. На аперитив попросила принести кисленький кир и, когда поднесла рюмку к губам, вдруг увидела, что из-за соседнего столика ей приветственно улыбается, подняв такую же рюмочку с тем же самым, видимо, киром, какой-то молодой человек – потасканный, небрежно одетый и еще более небрежно причесанный. Очень странно – его облик показался знакомым Эмме. «Не слишком ли много знакомых лиц для одного дня? Неужели он тоже нижегородец?!» – насмешливо подумала она, но тотчас сообразила, в чем дело: парень слегка, весьма отдаленно, но все же походил на Романа. Разрезом глаз, цветом волос, стройностью, легкостью движений, всем типом… Правда, это лицо отмечено печатью страдания и порока, у Романа еще не исчезла из глаз юношеская жадность до всех искушений мира, готовность радоваться и только радоваться всему, что предлагает жизнь, не замечая никаких ее горестей и печалей…

Ну что ж, вспомнить о своем, с позволения сказать, пасынке Эмме всегда было приятно, поэтому она сдержанно улыбнулась в ответ на улыбку парня, покачала в воздухе рюмкой, делая вид, что чокается с ним, и тотчас забыла о нем, вновь обратив все свое внимание к Фанни.

Глаза хозяйки бистро были по-прежнему печальны, однако лицо приобрело выражение озабоченное, на губах порою мелькала улыбка. Она то присаживалась за маленький столик, задвинутый между японской ширмой, расписанной в стиле Хокусая, а может быть, судя по изысканной тонкости, вернее, ветхости ткани, даже им самим, и каким-то мраморным сооружением вроде умывальника, только почему-то уставленного цветочными кашпо, то проходила за стойку, то исчезала в маленькой дверце, ведущей, видимо, на кухню, и появлялась оттуда с подносами, помогая официантке, когда та не успевала обслужить всех посетителей… Эмма ела медленно, тянула время не только потому, что хотела внимательней присмотреться к Фанни, но и потому, что в этом бистро было необычайно уютно. Дивная атмосфера смешения современности и старины, причем красивой старины: все вещи подобраны вроде бы случайно – вернее, никак не подобраны, – но на всем печать изысканного вкуса. И обворожительна сама хозяйка, пусть она немолода и возраст ее виден, хоть и смягчен смелой одеждой, стройностью, ухоженностью, живостью движений, – в Фанни очаровывало то же смешение времен и стилей, которое ощущалось здесь во всем…

Она была приветлива со всеми посетителями, но печаль уходила из ее глаз лишь тогда, когда в поле ее зрения появлялись молодые мужчины, заметила Эмма. Этот интерес был не вызывающе-сексуальным, но и отнюдь не материнским. Возможно, Фанни даже не отдавала себе отчета в том, что преображается рядом с юношами. Эмма понимающе вздохнула: она знала этот тип женщин, она сама отчасти была такой. Потом нахмурилась… какая-то мысль мелькнула…

– А позвольте уточнить, – раздался над ее ухом вкрадчивый шепот, – вы флик или лесбиянка?

Вилка выпала из рук Эммы и упала на пол. Звон показался оглушительным, кое-кто за соседними столиками оглянулся.

– Мао! – послышался насмешливый голос. – Замени вилку этой даме!

Теперь уж к Эмме повернулись все, даже Фанни, которая как раз читала какие-то бумаги за своим столиком. Эмму словно кипятком облили, однако в глазах Фанни было обычное вежливое внимание и больше ничего.

– Одну минуточку, – сказала она, – прошу прощения.

Словно именно она уронила эту несчастную вилку, а не Эмма!

Подскочила официантка, заменила вилку и даже зачем-то нож, безразлично улыбнулась и скрылась на кухне. Фанни снова принялась просматривать свои бумаги. Остальные посетители мигом забыли об Эмме, и тогда она, переведя дух, обернулась наконец к человеку, который так ее напугал.

Вот это да! Тот самый оборванец, слегка похожий на Романа!

– Извините, я не ожидал, что вы так бурно отреагируете, – нахально сказал он. – Что, горячо, да?

Больше всего на свете Эмме хотелось залепить ему пощечину или, на худой конец, отправить на три русские буквы. Но тут она внезапно вспомнила, как они с Романом потешались над названием большущего магазина «BHV» – говорили, что парижане, идя в этот магазин, идут на три буквы, и ярость ее тотчас улеглась. Главное – не выдавать этому придурку своего страха!

– Ни горячо ни холодно, – пожала Эмма плечами с самым равнодушным видом, какой ей только удалось на себя напустить. – Я не флик и не лесбиянка. С чего вы вообще это взяли? Вы сумасшедший, да? И у вас в кармане, конечно, справка из психиатрической лечебницы, в которой сказано, что вы неадекватны и не можете отвечать за поступки, совершенные вами в момент обострения вашей шизофрении?

О, такие моменты обострения шизофрении и спасительные справки – это было для нее одно время жизненно остро, очень остро! Хотя может статься, что такие справки – чисто российские реалии, во Франции их не выдают. Тогда Эмма напрасно о них ляпнула – выдала себя, совершенно как радистка Кэт, которая, рожая, кричала по-русски: «Мама!»

Да ну, глупости, откуда знать о российских реалиях этому бомжеватому придурку? И вообще, он не Борман, не Мюллер, не… Кто там еще был, в том чудном фильме? Его еще Табаков играл… Шелленберг, вот кто! Нет, он не Шелленберг, а она не радистка Кэт. И слава богу. И теперь нужно отвернуться от него с видом самым что ни есть презрительным. Он поймет, что его шуточки здесь неуместны, и отвалит.

– А что, шизикам выдают такие справки? – с величайшим интересом спросил бомжеватый придурок и уселся рядом с Эммой, явно не собираясь отваливать.

Мало того! Из-под того стола, за которым он сидел раньше, выбралась большая белая собака и улеглась рядом с ним, положив голову на его потертую кроссовку. Ну, это уж просто какая-то сказка «Зайкина избушка» получалась – про то, как лисичка попросилась к зайке пожить, да скоро его из дому и выжила!

Собака наглого придурка внимательно смотрела на Эмму. Вообще-то Эмма любила собак, а псина, большая и лохматая, была симпатичная, но почему-то под ее взглядом ей стало не по себе.

– Вы извините! – сказал в это время придурок с обезоруживающей улыбкой, снова напомнившей Эмме Романа. – Я почему решил, что вы флик… Потому что вы переодеты. Типа замаскированы. У вас на голове этот красненький паричок, хотя лицо у вас – женщины совершенно другого стиля. К вашим глазам и коже подходят волосы либо светлые, либо темно-русые. И одежда эта дурацкая совершенно не ваша, манеры у вас не для такой жуткой робы.

Сегодня Эмма была в черных кожаных брюках, аналогичном пиджаке (качество выделки кожи – поганое, одежда при каждом движении ехидно поскрипывала) и черной водолазке. Волосы, по контрасту, морковного цвета. Такая же помада и вообще – макияж соответствующий.

Ну надо же! А Эмма думала, что каждая новая одежда невольно подчиняет и выправляет стиль ее поведения… Значит, маскировка неудачна. Или просто этот тип такой проницательный?

– Я не флик, – повторила она, решив не показывать своего раздражения, и, воткнув принесенную официанткой чистую вилку в эскалоп, отрезала чистым же ножом кусочек. – Отличное мясо! Вы пробовали этот эскалоп?

– Я не ем мяса, – небрежно сказал бомжеватый нахал. – Я вегетарианец.

Эмма смутилась. Она всегда стеснялась своего аппетита, но от вкусной еды и изобилия сладкого она не в силах была отказаться. Ей приходилось прилагать массу усилий, чтобы не толстеть и после таких перееданий устраивать разгрузочные дни. Однако не станешь же это объяснять всем и каждому!

– Кроме того, – беспощадно сказал приставала-придурок, – название этого блюда непременно наводило бы меня на мысль, будто я ем какого-то несчастного, который добровольно согласился, чтобы его мясо было использовано для приготовления вкусненьких экскалопов. Но это еще что! Вот тут неподалеку есть бистро «Le Viking»… Говорят, они были ужасно волосатые, эти викинги, и никогда не мылись…

Эмма чуть не подавилась. Придурок! Вот придурок!

– Извините, – усмехнулся ее мучитель. – Я порчу вам аппетит? Вы только скажите – и я оставлю вас в покое. Ну, говорите: пошел вон! Если стесняетесь быть грубой, можете выразить свою мысль по-английски или по-немецки, я пойму. Или по-латыни: Vade retto! Изыди!

А вот сказать бы ему сейчас на чистом русском: «Мотай отсюда!»…

Эмма чуть не поступила именно так, да спохватилась. Судя по фамильярности, с которой этот придурок окликнул официантку, он в «Le Volontaire» завсегдатай. И он болтлив. Если эту болтливость направить в нужное русло, можно кое-что разузнать о Фанни.

– Да ладно, сидите, – великодушно махнула она рукой и, отодвинув тарелку с недоеденным эскалопом (теперь ни кусочка в рот не возьмешь, будешь непрестанно думать о несчастном le volontaire, который пожертвовал собой ради разнообразия здешнего меню!), принялась за бесподобный торт «Опера», запивая его остывшим жасминовым чаем. – Я не флик, честное слово! Да и на лесбиянку вроде не похожа. С чего вы взяли?

– Между прочим, меня зовут Арман, – отрекомендовался он и попросил официантку Мао принести ему еще рюмочку кира.

– Очень приятно, – ответила Эмма, впрочем, не называясь. Ни к чему такая короткость. Обойдется!

– Итак, почему я принял вас за флика или лесбиянку? По одной и той же причине. Вы так таращились на Фанни, словно решили рассмотреть, какого цвета у нее нижнее белье или не подложены ли в ее лифчик вместо поролоновых фолсиз пакетики с героином. Но кто бы вы ни были, советую вам успокоиться. Фанни чрезвычайно законопослушна, платит все налоги, ни в какой криминал в жизни не ввяжется, а прелести однополой любви ее не интересуют.

– Да? – усмехнулась Эмма, которая в этом, честно говоря, и не сомневалась. Даже мысль такая ей в голову прийти не могла! С женщиной?! Бр-р! Зачем ей женщины, когда на свете столько красивых мужчин? – Ну, какая жалость… То есть у меня никаких шансов?

– Никаких! – решительно мотнул головой Арман. – Тем паче в таком наряде, в образе женщины-вамп. Эту публику Фанни ненавидит, потому что одна такая вамп, кстати, бывшая ее подруга, увела у нее любовника. Очень богатого русского! Там была такая любовь, но появилась Катрин…

– Ага, так ее зовут Катрин, эту блондинку! – кивнула Эмма.

– А откуда вы знаете, что она блондинка? – вскинул брови Арман, и Эмма чуть не брякнула: «Я ее только что видела в музее д’Орсе!», но вовремя прикусила язычок.

– Да я просто так сказала, – вывернулась она. – Ваша Фанни-то брюнетка, значит, любовник мог променять ее только на какую-нибудь крошку-блондинку.

– О нет, Катрин не крошка, у нее замечательные формы. И при этом отнюдь не силиконовые груди и вовсе даже не пустая голова. Она работала модельером, если не ошибаюсь, но теперь-то, конечно, бросила все это и сидит на шее своего любовника, развлекается походами по магазинам и покупкой новых тряпок. Только иногда посещает Лувр или д’Орсе вместе со своей «Школой рисования». Фантазия у Катрин отличная, только рисует она неважно, вот и набивает руку.

– Слушайте, – сказала Эмма с интересом, – вы настолько хорошо осведомлены о жизни этой самой Катрин, что можно подумать, будто вы к ней неравнодушны.

Показалось, или Арман действительно слегка напрягся?

– Да что вы, я ее видел только раз или два, да и то мельком! – сказал он как-то очень уж небрежно. – Вся информация о ней – от Фанни, которая, когда Катрин сыграла свою роковую роль в ее жизни, проклинала ее налево и направо и вскрывала ее подноготную перед всяким и каждым.

– Да уж, – задумчиво произнесла Эмма, некстати вспомнив ту роковую роль, которую сама сыграла в жизни своей подруги Галины. – Брошенные женщины словоохотливы. Но Фанни, наверное, была отчасти в этом виновата сама. Зачем знакомила Илларионова с Катрин, если знала, какая она хищница, а главное, как она нравится мужчинам?

И тут же Эмма второй раз за вечер ощутила, будто ее кипятком ошпарило. Новый прокол! Что ж она делает, дура безумная! Почему назвала фамилию Илларионова? Сейчас Арман этак поднимет брови и спросит: «А откуда вы знаете, как его фамилия, этого русского?»

– Конечно, вы правы, – небрежно заметил Арман. – Она хвасталась своим Лораном направо и налево. И не удержалась, чтобы не продемонстрировать его Катрин. У них и раньше было какое-то соперничество из-за мужиков, ну вот Фанни и не удержалась, чтобы не показать, какого бобра убила.

Лоран? Почему Лоран? Ну да, созвучно фамилии Илларионов: видимо, Фанни и этот Арман вслед за ней решили не калечить язык на правильном произношении невыговариваемой русской фамилии.

– Ну ничего, – сказала Эмма, с сожалением приканчивая торт и еле удерживаясь, чтобы не окликнуть Мао и не попросить вторую порцию. – Фанни – дама симпатичная, найдет себе другого, и очень скоро. Может быть, не столь богатого, но помоложе, покрасивее, поинтереснее…

– Ну, вы не видели Лорана! – значительно поднял палец Арман. – Очень импозантный мужчина. И, как говаривали во времена наших бабушек, грех из его глаз так и брызжет. В том смысле, что он очень сексуален. Разве что и в самом деле лишь какой-нибудь молодой красавец смог бы затмить его в глазах Фанни. Кто-то вроде меня…

И он скорчил такую гримасу, что Эмма не выдержала – расхохоталась.

– Смейтесь, смейтесь, – с трагическим видом клоуна, привыкшего к насмешкам, сказал Арман. – Женщины почему-то пренебрегают мною как любовником, предпочитая видеть во мне только друга, а между тем я не только в дружбе, но и в любви могу быть верным как пес! – Он приподнял ногу, и голова дремлющей собаки, лежащая на его кроссовке, тоже приподнялась. – Вы слышали когда-нибудь о Таллемане де Рео? Ну, это знаменитый историк! В своих записках он рассказывает прелестную, задушевную историю о том, как собака стала свидетельницей тайного и злодейского убийства ее хозяина, а потом выследила убийцу. Это было весьма высокопоставленное лицо, королевский придворный. Собака кинулась на него и начала кусать, а потом принялась лаять, метаться, и когда король (уж не помню, который из Людовиков) обратил на это внимание, она привела его к тому месту, где коварный убийца зарыл ее убитого хозяина. И снова она бросалась на злодея, пока его не схватили, не обыскали и не нашли при нем каких-то вещей, принадлежащих мертвому. Кроме того, его плащ был в пятнах крови… Разумеется, негодяя казнили. А все благодаря преданности собаки! Вот и я могу быть таким же ради женщины, которая меня полюбит!

С этими словами он вдруг взял руку Эммы и поцеловал в ладонь.

Забавные ощущения…

Вещее чувство тревоги заставило ее вздрогнуть. Да этот Арман может быть опасен!

– Почему бы вам не обратиться к Фанни? – сухо сказала она, отдергивая руку. – Утешитель и друг нужен ей, а не мне! – Махнула официантке: – Можно мне счет?

Счет был выписан немедленно, Эмма торопливо расплатилась и встала, не глядя на Армана, не говоря ему ни слова.

– Извините, – жалобно пробормотал он, но Эмма ушла молча, не оглядываясь.

Ну, разумеется, ей и в голову не приходило, что, едва она скрылась за порогом, Арман ткнул носком в бок Шьен. Собака, мгновенно стряхнув дремоту, бодро вскочив, вывернулась из двери и побежала вслед за быстро идущей Эммой – держась на другой стороне улицы. Однако слежка была недолгой: дойдя до пересечения бульваров Осман и Монмартр, Эмма спустилась в метро. Шьен тоже поспешила вниз, но почти сразу потеряла Эмму в толчее и суматохе часа пик: на этой станции скрещивались четыре линии, поэтому народу было очень много.

С виноватым видом Шьен вернулась в бистро и снова положила голову на кроссовку Армана.

– Что, не повезло? – усмехнулся он, поглаживая ее шелковистые уши. – Ничего страшного! Повезет в другой раз. Что-то подсказывает мне, что мы рано или поздно еще встретимся с этой прекрасной дамой. И встретимся не единожды!

И он не ошибся.

Черт бы его подрал!

* * *

– Знаете, – сказала Эмма, наконец-то решившись поднять глаза на Армана, – по-моему, вы ошибаетесь. Вы меня с кем-то перепутали. Говорите, называли мне свое имя? То есть я уже бывала в бистро «Le Volontaire»? Неправда, я здесь впервые в жизни!

– Неправда, вы здесь далеко не впервые, – покачал головой Арман. – И лучше бы вам вспомнить нашу первую встречу, потому что мне нужно вам кое-что сказать. Нечто важное, интимное, а двум старым знакомым куда легче раскрывать друг другу интимные тайны.

– Вообще-то, я не собираюсь вам ничего раскрывать.

Эмма уже открыла замок и теперь пыталась проскользнуть в дверь, однако собака обошла ее и легла на пороге, преграждая вход.

Ишь ты, как он ее выдрессировал, этот Арман!

Неужели он и впрямь узнал Эмму? Но как, каким образом? Она тогда выглядела иначе – была в жутком парике и ехидно поскрипывающем костюме. Скорее всего, это не более чем подозрения, Арман уловил какое-то смутное сходство, но он ни в чем не уверен. Не может быть уверен! Берет Эмму на пушку, только и всего. Врешь, не возьмешь, как уверял Василий Иванович Чапаев!

– Собачка, – сказала Эмма приветливо, легонько касаясь грязно-белого косматого бока носком туфельки, – пропусти меня, а?

Устремленные на нее карие собачьи глаза повлажнели. Эмма отлично знала, что собаки к ней относятся как-то особенно. Они словно бы признавали ее безоговорочную власть над своим племенем. Не лаяли на нее, ни одной и в голову не могло взбрести ее укусить. Она их не боялась, признавала в них существа разумные, и собаки это странным образом ощущали. Может быть, Эмма в прошлой жизни была собакой, и животные это чувствовали? Или ей еще только предстоит сделаться собакой? Как забавно…

Так или иначе, собака вздрогнула и приподнялась, словно собираясь отойти от двери.

– Шьен… – укоризненно произнес Арман, и псина забила хвостом, снова улеглась, доказывая преданность хозяину, а не посторонней особе, которая чуть не заставила ее эту преданность нарушить.

– Вот так! – удовлетворенно сказал Арман.

– А ну, убери собаку! – вдруг выкрикнула Эмма. – И пошел вон, пошел от меня вон, слышишь?!

Она стиснула кулаки, вонзила ногти в ладони, чтобы прийти в себя. Надо же, на какое-то мгновение она утратила власть над собой, потеряла голову. Ну да, в последнее время столько всего случалось, что требовало постоянного самоконтроля, порою мучительного, эта борьба с собой ее измучила, Эмма и не ожидала, что самые простые, самые, казалось бы, естественные и необходимые вещи будут даваться ей так тяжело, невероятно тяжело, будут ломать ее, и даже мысль о том, что она сама все это…

Эмма резко мотнула головой.

Не думать. Ни в чем себя не упрекать. Да и упрекать не в чем! Она все делает правильно. А сейчас нужно взять себя в руки и отделаться от Армана, чтоб он сдох вместе со своей собакой, этот козел!

Нет. Собака пусть живет. Собаку жалко. Армана – нет.

И тут Эмма услышала его голос:

– Послушайте, мадам. Не стоит отрабатывать на моей собачке ваши чары. Довольно того, что вы свели с ума меня.

Она уставилась на него широко раскрытыми, изумленными глазами.

– Ну да, да, – криво усмехнувшись, словно сам себе не веря, словно стыдясь этого признания, проговорил Арман. – Из-за вас, между прочим, я нарушил свои обязательства перед человеком, который меня нанял…

– Нанял вас? Кто? Зачем? Следить за мной?

– Да не за вами! – отмахнулся Арман. – Вас я выследил случайно – совершенно случайно. Нет, сейчас-то я сознательно шел за вами, решив больше не упускать, но до этого… по утрам… на углу рю де ла Бурз и де Колонн…

Эмма приоткрыла враз пересохшие губы, силясь вздохнуть.

Угол улиц де ла Бурз и де Колонн! Дом Фанни!

Он знает… Что он знает? Что еще он знает?

– Послушайте, я вам все объясню, – торопливо заговорил Арман, хватая ее за рукав. – Но неудобно говорить на улице. Давайте зайдем ко мне – я живу неподалеку, вон там. – Он махнул в сторону бульвара Ришара Ленуа, где, примерно в квартале от того места, где они сейчас стояли, высился серый дом, выстроенный в худших традициях конструктивизма. В красивейшем в мире городе Париже кое-где попадаются такие безликие уроды. Квартиры в них, кстати, бывают всякие, и ужасные, и просто отличные, просторные, удобные, но внешний вид домов вселяет такую тоску-тоскучую. Особенно в сердце человека, выросшего на бескрайних просторах российских микрорайонов: всех этих панелек, хрущевок, брежневок… Горошины из одного стручка! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Понятно, что и без того испуганной, ожесточенной, растерянной Эмме стало еще хуже при виде этого дома. Идти туда?! К какому-то бомжу? К клошару? Еще недоставало!

Хотя какой же он бомж или, к примеру, клошар? У него есть дом, есть квартира. Можно себе представить, конечно, что это за квартира – помойка! И на этой помойке он, понятное дело, будет шантажировать Эмму: или я рассказываю Фанни, что вы следили за ней, или…

Или – что?

Ну, при желании от всего можно отпереться. Тогда в бистро была вовсе не она. Какой паричок морковного цвета? Какой костюмчик? У вас глюки, дорогой мсье! Ах да, он же видел ее около дома Фанни… Случайность! Чистая случайность! Но что, если он видел ее там не единожды? И… не только там?

Да ладно, пусть докажет. Пусть докажет! Наговорить всего можно. И еще неизвестно, что он сам делал около дома Фанни, этот мерзкий соглядатай.

Да, кстати, что он там делал?

Неважно, сейчас главное – отделаться от него.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Вы бредите, – холодно проговорила Эмма. – И уберите ваши грязные руки, дайте мне пройти.

И тут Арман отчудил: вытянул руки перед глазами Эммы и повертел ладонями туда-сюда.

– Нет уж, руки у меня не грязные! – с внезапной обидой воскликнул он. – Вас, может быть, это удивит, но я брезглив. И лучше нарушу маскировку, чем буду ходить с нечищеными ногтями!

Маскировку?

– Ну да, да, – торопливо сказал Арман, заметив по лицу Эммы, что она уцепилась за это неосторожно оброненное слово. – Ну да, это все карнавал, игра, роль! – Он брезгливо потянул ворот-хомут своего богемного, растянутого, потерявшего первоначальный цвет свитера. – Я… я ведь сыщик. Не настоящий флик, нет, а просто частный детектив. Примерно полгода тому назад меня наняли следить за Фанни.

– Следить за Фанни? – эхом отозвалась Эмма.

– Ну да, – кивнул Арман. – Как вы думаете, кто меня нанял? Нетрудно догадаться!

Илларионов? Да нет, едва ли! Зачем ему? Он уходит, не оглядываясь.

– Катрин? – с кривой усмешкой предположила Эмма.

– Конечно! Она очень боялась, что Лоран пожалеет Фанни и решит к ней вернуться. Видимо, понимала, что если и поймала его на крючок, то этот крючок слабоват для такой крупной и своевольной рыбины, как Лоран. Ему нужна другая женщина, не такая, как эта Катрин, у которой вместо разума – острейшая женская интуиция. Фанни – она поинтересней, и намного! Словом, Катрин ни за что не хотела, чтобы Лоран вернулся к прежней пассии, и решила опорочить ее в его глазах. Фанни – горячая штучка, Катрин это знала (они ведь некогда приятельствовали и много чего друг о дружке знали!) и не сомневалась, что она долго не продержится одна. И доказательства нового увлечения она быстренько предоставит Лорану. Это окончательно отвратит его от Фанни, и тогда Катрин может спокойно спать на своих черных шелковых простынях.

– А вы откуда знаете, какие у нее простыни? – ехидно спросила Эмма.

Если она думала смутить Армана, то напрасно.

– Оттуда, – коротко ответил он и продолжил: – Однако Катрин ошиблась. Разрыв с Лораном нанес Фанни слишком глубокую сердечную рану. И она очень долгое время вообще не обращала внимания на мужчин. Похудела, постарела, стала гораздо хуже выглядеть… Честное слово, жалко было смотреть! И не усмехайтесь, не усмехайтесь, – погрозил он пальцем Эмме, которая и впрямь не смогла сдержать очередной ехидной улыбочки, – я в самом деле начал ее жалеть. Я к ней привязался, как… как к старшей сестре, как к доброму другу – ведь полгода я жил ее жизнью, следил за ней с утра до вечера! И вот в одно такое утро…

Он перевел дыхание и многозначительно посмотрел на Эмму. Та изо всех сил старалась сохранять самое что ни на есть равнодушное выражение, однако не знала, что ее выдают напрягшиеся челюсти: слишком уж крепко стиснула она зубы, чтобы выдержать удар, который ее ждал. Арман мог не рассказывать дальше – она знала заранее, о чем пойдет речь.

Но он, естественно, продолжил рассказ:

– Однажды я заметил, что во время утренней пробежки Фанни за ней неотступно следует еще один спортсмен. Вернее, спортсменка. В принципе, на здоровье, конечно, пусть следует, тем паче что очень многие парижане бегают по утрам вдоль набережной Сены, пока там еще есть чем дышать, пока не пошли сплошным потоком автомобили. Но эта спортсменка в точности повторяла маршрут Фанни и явно следила за ней. Когда Фанни подходила к своему заветному месту на повороте на Пон-Неф, другая женщина пряталась за ларями букинистов. Потом она подходила к той же скамье и какое-то время смотрела на эту скамью, на фонари, на реку, словно пыталась понять, почему это место так много значит для Фанни.

…В седьмом часу утра таинственно светятся пещеры подземных гаражей. Безмятежно возятся в лужах голуби и чирикают воробьи в сквере напротив дворца Ришелье. Пять роскошных мраморных дам, хранительниц воды в фонтане, еще спят. И Мольер в своем кудрявом каменном парике тоже спит на стыке улиц Ришелье и Мольера, облокотившись на открытый каменный том своих пьес. Рядом Мадлен и Аманда, две его неразлучные музы-любовницы, дремлют с широко открытыми глазами… Желто-зеленые, кожаные листья остролиста глянцевито блестят. Его ярко-алые ягоды кажутся новогодним, вернее, рождественским (парижане с прохладцей относятся к Новому году, это нечто второстепенное по сравнению с Рождеством!) украшением, снег – серебряной мишурой… Эта зима оказалась немилосердна, и по утрам можно было увидеть какую-нибудь невыспавшуюся простоволосую парижанку в куцей кроличьей шубейке и коротких брючках, открывающих голые лодыжки: пряча нос в воротник, спешила она на работу или, наоборот, с ночной работы, громко стуча по асфальту каблучками остроносых босоножек, словно бросала вызов этому непонятному для парижан явлению природы – холоду, снегу, зиме.

На торце Malte Hotеl Opéra прямо по штукатурке искусно нарисован балкон с приоткрытой дверцей, откуда выглядывает улыбчивый молодой человек, приветственно взмахнувший рукой. В то первое утро, когда Эмма только начала следить за Фанни, он здорово ее напугал, этот парень, – такая всепонимающая, всезнающая была у него улыбка! Ну да чего он только не нагляделся небось отсюда, со своего бессонного наблюдательного поста… Впрочем, вскоре Эмма к нему привыкла, перестала бояться и лишь помахивала ему рукой, пробегая мимо, вслед за Фанни, по рю Ришелье. В бледном свете занимающегося утра припаркованные там и сям автомобили, покрытые капельками росы, словно ночные цветы, порождение безумной, сюрреалистическо-урбанистской фантазии (гибрид Утрилло и Дали!), казались изысканно-серебристыми. И не только они, но даже машины мусорщиков, прилежно грохочущие в самых узких и неудобных проулках. Ох, кстати, эти их машины… Только по воскресеньям несчастные парижане могут поспать спокойно, а в остальные дни мусорщики-садисты непременно разбудят кого в шесть, кого в половине седьмого, кого в семь утра. Однако честь и хвала им! Человеку несведущему просто невозможно вообразить, что воцаряется в Париже, когда мусорщикам вдруг ударяет в голову блажь устроить забастовку!

Бредет полусонная, непричесанная и ненакрашенная дама с двумя отлично выспавшимися бойкими таксами. Огромный пятнистый дог тащит на поводке хозяина, который раза в два меньше его ростом и субтильнее. Загадочно мерцают умело подсвеченные витрины многочисленных магазинчиков, в которых любое барахло кажется сокровищем… А впрочем, там и нет барахла, лишь сокровища!

Главные ворота Лувра еще закрыты, спят картины, спят статуи, спят тени и призраки королей и королев, герцогов и герцогинь, их фавориток и фаворитов. Лишь изредка беспардонно взревет мотоцикл, черной тенью мелькнув на рю Риволи, а так слышен лишь неумолчный шум фонтана, увенчанного фигуркой неутомимого веселого Гермеса. Рядом с фонтаном мокро, холодно, пробирает дрожь, Фанни ускоряет бег… быстрее бежит и Эмма.

Вот и набережная Лувра. Открываются рестораны, из-за решетки, заслоняющей вход в зоомагазин, слышен возбужденный собачий лай и шибает таки-им запашком, что лучше перебежать на противоположную сторону. Лотки букинистов еще заперты на старомодные висячие замки, огни барж-ресторанчиков дрожат в бледно-зеленом зеркале Сены. Удивительная река, вода в которой всегда зелена, даже когда в ней отражается серое, войлочное, тяжелое зимнее небо.

Вот Пон-Неф, вот фонарь, вот скамья. Фанни перегибается через перила, смотрит на воду, потом выпрямляется, оглядывает набережную… Она ждет, ждет, ждет!

Ну что ж, решает однажды Эмма, пусть она дождется…

Эмма провела рукой по лбу.

Арман знает… Или нет? Или это все же блеф?

– Ну? – спросила, с досадой услышав, что охрипла от волнения. – И что дальше?

– Однажды утром Фанни встретилась на мосту с молодым человеком. Потом он пришел в бистро. Потом… потом они оказались вместе в вагоне метро. Произошло ли это случайно, или некто неизвестный проследил и этот маршрут Фанни, которая частенько навещала свою тетушку на рю де Валанс? Неважно!.. Важно то, что с тех пор молодой человек и Фанни стали неразлучны. Она помолодела, похорошела, засветилась. Она нашла замену Лорану, а я – я нашел тот материал, который мог предоставить моей нанимательнице.

– Надеюсь, вы его предоставили? – угрюмо спросила Эмма.

Черт, как бы отделаться от этого мерзавца? В свете того, что он рассказывает, некоторые события начинают выглядеть совершенно иначе… Нужно предпринять кое-какие меры, да побыстрей!

Арман молчал и глядел на нее странными, расширенными глазами наркомана, который вдруг увидел вожделенный шприц.

– Я уже говорил вам, что обманул ее. О да, сначала я собирался все рассказать Катрин, однако произошло некое событие, после которого я… Оно меня поразило, нет, потрясло! Я решил подождать и еще понаблюдать. Тем временем Катрин и сама узнала про молодого любовника Фанни, потому что та не преминула похвастать им перед заклятой подругой. Право, женщин жизнь совершенно ничему не учит! – воскликнул он запальчиво, словно бы даже с обидой.

«У нас в стране это называется – наступать дважды на одни и те же грабли, – подумала Эмма, которая, между нами говоря, приложила массу усилий, чтобы Фанни на оные грабли наступила. – Однако Арман не поймет, если я так скажу. Непереводимая игра слов!»

– Этот молодой человек – Роман – приглянулся Катрин, и она решила завладеть им. Не могу сказать точно, как это произошло, как они, с позволения сказать, снюхались, однако он бросил Фанни и уехал с Катрин. Думаю, она держит его в своем тайном гнездышке на бульваре Сен-Мишель… ну, там, где на постели черные шелковые простыни.

Он сделал паузу, не отрывая жадного взора от лица Эммы, но та стояла с опущенными глазами, совершенно невозмутимая. Только ноздри дрогнули… Но, может быть, ей неприятен запах «Кензо», который оставила после себя прошедшая мимо девица? В самом деле – жуткие духи, особенно для чувствительного обоняния!

Значит, «Кензо» ей не нравится? Ишь какая! Ничем ее не проймешь.

Ну неужели ничем?

Арман про себя усмехнулся. На самом деле он отлично знал, чем пронять эту каменную статую… если бывают каменные статуи, которые источают такое сильнейшее сексуальное притяжение. Куда до нее холодной, важной Венере! Та просто кукла, красивая кукла, а эта…

«Ничего, сейчас ты у меня попляшешь!» – почти с ненавистью подумал он.

– Роман, ваш… сын… – Пауза между двумя последними словами была столь мимолетна, что посторонний человек ее не уловил бы. Однако «статуя» уловила: вскинула глаза на Армана, но тотчас же отвела. Бледные щеки порозовели.

Заволновалась? Еще бы! Почуяла недоброе.

– Ваш сын и не подозревает, с кем он связался. Опасна не Катрин – она хоть и стерва, но довольно безобидная стерва, – смертельно опасен ее любовник. Он связан здесь, в Париже, с людьми, которые лоббируют в Национальной ассамблее новый законопроект – о легализации игорного бизнеса в столице и других крупных городах, об открытии целой сети общедоступных игорных заведений. Надеются добиться этого не только в нижней палате парламента, но и утвердить в сенате. Причем одновременно добиваются этого две заинтересованные группы бизнесменов, которые соперничают друг с другом. Есть мнение, что череда нераскрытых убийств и терактов – их рук дело. Полиция пока молчит, не делает никаких заявлений.

– Ну и при чем ту Илла… то есть Лоран? – спросила Эмма. – Его в чем-то подозревают?

– Нет или пока нет. Он очень осторожен, хитер и подозрителен. Боюсь, он может заподозрить, что Роман – агент его конкурентов, которые пытаются добраться до некоторых опасных тайн Лорана через его любовницу. Например, желают добыть какие-то компрометирующие его материалы, поэтому и подсунули Катрин этого мальчика. Очень может быть, что материалы, за которыми охотятся, касаются российского прошлого Лорана. Какая разница! Лишь бы скомпрометировать его, а через него – и те политические силы, которые готовы не просто поддержать новый законопроект, но и обещают поддержку той команде, в которую входит Лоран.

«Какая чушь! – подумала Эмма. – Я это знаю, и он это знает. Полуправда. Полувранье… Но чего он добивается? Почему так старается уверить меня, что Роману грозит смертельная опасность? Откуда вдруг такая заботливость?»

– Я не совсем понимаю, чего вы хотите и зачем меня пугаете, – сказала Эмма. – Просматривается такая логика: я должна испугаться, разыскать Романа и спасти его от Катрин. Но… мне совершенно безразлично, с кем он спит, – это его выбор, в который я не имею права вмешиваться. Лишь бы ему было хорошо и удобно! Мне только непонятно, вы-то ради чего суетитесь? Чтобы Роман вернулся к Фанни, что ли? Вы желаете устроить ее личную жизнь? Или ревнуете к нему Катрин? Я ничего не понимаю!

– У меня есть средства вас убедить, – холодно сказал Арман. – Но для этого вы должны зайти ко мне.

Эмма вскинула брови и усмехнулась.

– Да чего вы боитесь? – вскипел он. – Я не собираюсь вас насиловать! – А про себя продолжил: «Это правда. Ты мне сама отдашься, когда увидишь…»

Эмма пожала плечами.

– Поверьте! – теперь голос его звучал умоляюще. – Поверьте, это ради вашего же блага!

– Да почему вы заботитесь о моем благе?!

– Я люблю вас.

Оба остолбенело уставились друг на друга: он – потрясенный тем, что сказал; она – ошеломленная тем, что услышала.

– Пойдемте, прошу вас! Клянусь, я не причиню вам вреда. Ну хорошо, если вы меня боитесь, позвоните кому-нибудь… этому вашему Роману, друзьям, если они у вас есть, в полицию, что ли… назовите мой адрес, скажите, что, если через час от вас не будет вестей, пусть приедут, пусть примчатся с автоматами, в бронежилетах, с гранатами со слезоточивым газом… Ну, я не знаю! – развел он руками.

Эмма молча смотрела на него. О какой любви он говорит?! Опасность! Опасность! Она чувствовала опасность, исходящую от этого человека.

Что делать? Не у кого спрашивать совета! Ох, ну почему, почему Эмме всегда в этой жизни приходится рассчитывать только на себя! Кончится ли это когда-нибудь?

Неизвестно, как поступит Арман, если она откажется…

Эмма опустила взгляд и встретилась глазами со Шьен. Собака несколько раз ударила хвостом по мостовой и встала. Потянулась…

– Хорошо, – сказала Эмма неожиданно для себя самой. – Идемте. Который дом? Вон тот?

И пошла, слыша за спиной торопливые шаги Армана, который от неожиданности замешкался было, а теперь бросился догонять ее.

* * *

– Хотела бы я понять, – лениво протянула Катрин, – чего тебе от меня нужно? – И длинно зевнула, уютно приоткрыв алую шелковую пасть.

На самом деле спать ей не хотелось совершенно, все тело было напряжено, глаза опасливо прищурены, и зевать никак нельзя было – не то имелся шанс очень многое прозевать. События могли выйти из-под контроля. Катрин терпеть не могла, когда какая-то ситуация в ее жизни выходила из-под ее контроля! А поскольку она не отличалась глобальным умом и широтой мышления (и, между прочим, сама признавала за собой этот недостаток, но молча признавала, молча, не крича об этом на всех перекрестках, потому что люди должны быть осведомлены только о достоинствах Катрин, которые так и били по глазам: красота, умение себя подать, некоторое количество довольно-таки острого ума, сексуальность, раскованность и т. п.), то приходилось все время быть настороже, в боевой готовности к неприятностям. Однако главным средством существования Катрин (и главным удовольствием ее жизни) всегда был какой-нибудь мужчина, а она прекрасно знала (было время усвоить, на самом-то деле она не такая уж молоденькая, какой кажется, жизненный опыт у нее – ого-го, хоть мемуары пиши или, к примеру сказать, руководство для начинающих куртизанок!), да, прекрасно, стало быть, знала, что мужчины предпочитают видеть в женщине не амазонку, а кошечку-мурлыку, а потому образ этакой безмятежной, ленивой, сладко потягивающейся и позевывающей киски стал ее второй натурой. Выходить из этого образа она позволяла себе только в постели, когда кошечка-лапушка превращалась в тигрицу. Но это очень нравилось ее любовникам, поэтому было оправдано.

Вообще Катрин была убеждена, что отлично разбирается в мужчинах, досконально изучила их привычки и причуды, а потому виртуозно умеет ими манипулировать и извлекать из их карманов и ширинок максимум пользы и удовольствия для себя, очаровательницы. Однако этот мальчишка по имени Роман, который вот уже вторые сутки неустанно, неутомимо и с полной отдачей трудился в ее постели, то и дело озадачивал ее. Катрин не могла бы сформулировать (она вообще-то не любила точных формулировок, ее восприятие жизни основывалось только на инстинкте… ну, кошка – она кошка и есть!), не смогла бы даже себе объяснить, почему ей кажется, будто для ее новой игрушки она сама – тоже в некотором роде игрушка.

Вот интересно, да? Катрин затащила его на себя, вернее, уложила под себя (ведь в первый раз именно она была сверху), не только потому, что так уж сильно жаждала обездолить бедненькую старушку Фанни. Мальчишка ее очаровал: он был не просто красив (а может, даже и не слишком красив, подбородок-то подкачал!), он светился, в нем словно огонь горел, что чувствовалось в каждом его движении и каждом взгляде. Катрин, перебравшая на своем веку не один десяток мужчин, этот огонек разглядела мгновенно и решила около него обогреться. Ни о каких взаимных чувствах она и не помышляла, чувства – это для сентиментальных дурочек вроде Фанни, а ей нужна была только лишь молодая, неутомимая энергия юноши. Молодой любовник – наилучшее средство помолодеть и самой! Она подержит его около себя несколько дней, потому что Лоран занят какими-то своими дурацкими делами. О нет, Катрин очень уважала его дела, потому что они приносили деньги и часть этих денег оседала в ее карманчиках, но считала хорошим тоном презрительно надувать губки, когда речь шла о заботах Лорана. В общем, сейчас ему не до нее – он то встречается со своими партнерами, то уезжает из Парижа, то мотается по антикварным салонам и выставкам, пополняя свою коллекцию натюрмортов, то запирается дома, чтобы хорошенько подумать, сосредоточиться, то бродит по своему любимому д’Орсе. Катрин ходила с ним, пока не нарвалась на скандал с Фанни, потом стала предпочитать Лувр, и не напрасно. Вон какого мальчика себе отхватила! Ему предстояло тешить ненасытную плоть Катрин до тех пор, пока Лорану не надоест заниматься только добыванием денег и он не надумает снять напряжение с помощью живой, горячей Катрин, а не мертвых произведений искусства.

А впрочем… Неужели после этого она расстанется с Романом?

Восхищенная первыми сеансами секса с этим шелковым, мраморным, неутомимым божеством, Катрин в конце концов решила оставить его себе. Лоран – для дела, для денег, для жизни, Роман – для удовольствия, какого Лоран дать ей просто не способен: не то оснащение, не та техника. Разумеется, обустроить ситуацию нужно разумно, чтобы основной любовник даже не заподозрил о существовании побочного. Лоран не потерпит неверности. Убить он Катрин, может, и не убьет, но вышвырнет ее вон, словно шелудивую кошку, уж точно. И, того глядишь, вернется к Фанни… А этого допустить никак нельзя!

Конечно, не стоило бы судьбу пытать, нужно было натешиться с красавчиком Романом – да и отвезти его на тот же угол де ла Бурз и де Колонн, где Катрин его подобрала, однако слишком уж велико оказалось для нее искушение владеть сразу двумя мужчинами, прежде принадлежавшими Фанни. Почему? Со стороны могло показаться, будто Катрин ей, бедняжке, за что-то мстит, за какую-то старую обиду. Да ничего подобного! Ничем ее Фанни не обижала, дорожку ей никогда не переходила, хотя бы потому, что до появления Лорана они ходили по разным дорожкам и паслись на разных пастбищах.

«А разве кошки пасутся на пастбищах?..» – сделала перерыв в размышлениях Катрин. Да ладно, какая разница, пасутся или нет, суть в том, что не следует непременно искать в отношениях двух женщин каких-то тайн мадридского двора. Все проще, все примитивнее: она – единственная, она – самая-самая, никто не имеет права одеваться дороже, выглядеть моложе, иметь тех любовников, которых хочется в данный момент… Соперничество с другими «сестрами по Творцу» всегда было движущей силой натуры Катрин. Вот и все.

Итак, она отняла Романа у Фанни, затащила на себя, под себя, имела его справа, слева, сзади, спереди, по горизонтали и по вертикали, стоя, лежа, сидя, на коленях, в постели, на столе, на полу, в кресле, в ванне… Где еще? Ах да, в автомобиле, как же она могла забыть, ведь с этого все и началось! И вдруг совершила открытие: этот неутомимый мальчик не просто обслуживает Катрин. Он видит в ней всего лишь живую вагину, с которой удовлетворяет свою молодую, горячую, неутолимую потребность в сексе, но перед глазами у него – другое лицо, в сердце его – другая женщина!

Кто? Неужели Фанни до такой степени его зацепила, что, даже уйдя к другой женщине – более красивой, более молодой, более… – да более! – он не может ее забыть? Но тогда почему, скажите, бога ради, он от Фанни ушел, почему бросил ее и даже не дает себе труда позвонить и сообщить: жив, мол, здоров, не ищи меня с полицией, но прощай навсегда?

Фанни он не звонил, это точно. Один раз попросил у Катрин мобильный телефон (свой, дескать, потерял), сказал, что должен успокоить мать, которая, конечно, волнуется за него. Катрин так настроила портабль, чтобы номер его на чужом мобильном не определился: ей совсем ни к чему, чтобы какая-то баба начала ей названивать, требуя вернуть сыночка. Роман отправил коротенькое сообщение, но уничтожил его, и Катрин не удалось прочесть, не удалось даже номера узнать, куда оно ушло – номер Роман тоже уничтожил. Не то чтобы она была так уж сильно любопытна, но тем не менее заинтересовалась, с чего он так шифруется, если речь идет всего лишь о мамаше?

Нет, что-то тут не так, не то. Катрин это чуяла всей своей кошачье-тигриной натурой. Именно в ту минуту у нее и зародилось подозрение, что Роману от нее что-то нужно. Не просто секс, пусть даже и несусветный, не только подарочки в виде одежды, обуви и парфюмов. Это как бы само собой разумелось, ведь и Катрин приятно, чтобы мальчик ее благоухал, как цветок, и был одет подобающим образом, в бутике Версаче, к примеру. Как раз этот сдержанно-распутный стиль и шел больше всего Роману, что Катрин сразу определила, ведь она была какой-никакой, а модельер, правда, ночного белья и домашней одежды, но это уже детали, причем детали несущественные. Нет, ему было нужно что-то еще. Автомобиль, может быть? Рановато, еще не заслужил, пока отработал разве что малолитражный «Смарт». Однако он не престижен, это и для Катрин зазорно, чтобы ее любовник, пусть и не официальный, раскатывал на таком уродстве. Если Роман поведет себя разумно, у него будет все, все! Ну, может быть, не все, но очень многое. Конечно, ему придется потрудиться, чтобы удержаться при Катрин, ведь хорошеньких претендентов на место возле нее полным-полно, ну просто не сосчитать, – конкуренция в этом «бизнесе» просто страшнейшая! Не Роман, так кто-нибудь другой…

Не Роман? Другой?

Смешно, но она не хотела другого. Катрин с неудовольствием пришлось признать (в своих слабостях она не любила признаваться даже себе самой!), что всего за два дня она успела неожиданно крепко привязаться к Роману. И дело тут было даже не только в том неописуемом наслаждении, которое он ей доставлял. Никто и никогда не шептал ей таких безумных слов про трусики, которые боится запачкать (половину его шепота, правда, Катрин не понимала, Роман иногда говорил по-русски, но ведь этот страстный, нежный, робкий, испуганный, возбуждающий тон не нуждается в переводе!), никто не носил ее на руках, чтобы тут же бросить на постель, свернуться рядышком, уткнувшись в ее плечо и сплетя ноги с ее ногами, и сонным голосом попросить:

– Спой мне!

Первый раз услышав это, Катрин чуть не расхохоталась, но ее тут же отчего-то слезой прошибло. Вспомнила, как он в самые жаркие, обжигающие минуты становится похож на испуганного мальчишку, которого женщина впервые сбила с пути, и, сама себе дивясь, вдруг запела песенку своего детства: ну вот точно лет сорок (нет, конечно, не сорок, что за чушь, ведь Катрин всего лишь тридцать пять… в смысле, она всем так говорит, а о том, сколько на самом деле, предпочитает не думать), ну, очень давно не вспоминала, а тут и слова, и мелодия из неведомых глубин выплыли – совершенно как те маленькие рыбки, о которых она и спела Роману:

Les petits poissons dans l’eau,

Nagent, nagent,

Nagent, nagent, nagent.

Les petits poissons dans l’eau,

Nagent aussi bien que les gros.

Маленькие рыбки в воде

Плавают, плавают,

Плавают, плавают.

Маленькие рыбки в воде

Плавают так же, как большие.

И он уснул в ее объятиях, под звуки этой песенки… А Катрин долго не могла сомкнуть глаз: так теснило сердце. Почему? Сердце у нее всегда было здоровое! Мысли дурные в голову лезли, вот что.

В какой-то телепередаче она слышала рассуждения о том, что женщина заводит молодого любовника не только потому, что он сильней и неутомимей ее немолодого мужа, и не только потому, что хочет напоследок – напоследок, надо же сказать такое! – погреться у костра молодости. К молодым тянет тех женщин, у которых слишком велик запас неистраченной нежности и любви. Не только в том дело, что у них нет детей, – и дети могут быть, но сердце полно любовью, которую надо на кого-то излить. Ну, к примеру, эта женщина никогда не любила. Ее любили, а она – нет. И вот теперь, напоследок…

Merde![4]

Катрин попыталась вспомнить, любила ли она кого-нибудь в жизни. Мужчин? Была нужда! Пускай сами ее любят, нечего на них сердце зря расходовать. Но вот это самозабвенное, девчоночье счастье, которое вдруг охватило ее в объятиях Романа, эта щемящая боль в сердце, эти слезы, которые внезапно навернулись на глаза и обожгли их… Нет, нельзя, не дай бог его полюбить! Она же чувствует его отстраненность, он постоянно думает о чем-то или о ком-то… Он использует Катрин, а она-то была убеждена, что сама использует его!

Зачем он ее использует? Зачем она ему нужна?

Катрин при всей своей хитрости и кошачьей лукавости была очень нетерпелива. Хуже нет – ждать следующей серии «мыльной оперы»! И она всегда норовила заглянуть на последнюю страничку детектива, чтобы заранее знать, «кто кого». Поэтому она приняла самый равнодушный вид и небрежно, с зевком спросила Романа:

– Хотела бы я понять, чего тебе от меня нужно?

Если бы он начал ее пылко разуверять, что дело тут в страстной любви с первого взгляда, Катрин сразу поняла бы: вранье. И, может быть, выставила бы его вон – с трудом, но нашла бы для этого в себе силы, пока еще не столь прочно увязла в этой непрошеной своей нежности. Однако он не ответил… он уже спал, тепло дыша приоткрытым ртом в ее обнаженное плечо и безотчетно водя полусогнутыми пальцами по волоскам на ее лоне. И Катрин ничего не оставалось делать, как усмирить свое глупое сердце и самой искать ответ на этот вопрос.

Она размышляла чуть ли не всю ночь и заснула только под утро. Странные мучили ее сны: Фанни просто-таки ни на шаг не отходила, заглядывала в глаза с незнакомым, победительным, злорадным выражением, а потом вдруг появился Арман, этот отставной флик, которому Катрин регулярно платила за работу, которой он не делал. Арман в ее сне был почему-то с ведерком и малярной кистью в руках. Он подошел к Катрин с обезоруживающей улыбкой (она впервые отметила сходство между ним и Романом, пусть отдаленное, но существующее!), обмакнул кисть в ведро и принялся брызгать на Катрин густой темной краской, очень напоминающей то самое merde, о котором она недавно вспомнила. Она даже чувствовала этот мерзкий запах!

Проснулась – нет, все только сон. Горьковатым медом и сладким молоком пахнет тело спящего Романа. Молодость, ну почему она проходит?! Неужели и он, этот возбуждающий, совершенный, прекрасный, гармоничный кусочек плоти, тоже станет заунывным, седым, брюзгливым? Честное слово, лучше бы ему умереть, чем сгорбиться, сморщиться!

Катрин лежала, глядя в темноту, думая о Романе и его глазах, вспоминая Фанни, которая там, в своей квартирке на пятом этаже, наверняка не находит себе места от ревности и тоски по нему… И вдруг ответ на вопрос: как, ну как могла Фанни так оплошать, совершить такую глупость и показать ей Романа? – возник сам собой, будто кто-то его на ушко шепнул.

Никакой глупости, только голый расчет. Фанни знала, что делала! И Катрин, и ее безудержную жадность до красивых вещей, будь то кольцо, туфли, автомобиль или мужчина, она отлично знала. Фанни нарочно подставила ей Романа. Нарочно!

Для чего? О нет, вовсе не ради заботы о телесном блаженстве бывшей подруги! Наверняка Фанни теперь ищет способ донести Лорану о новом любовнике Катрин! Она, мол, шлюха, ты зря с ней связался, еще неизвестно, что она подцепит от этого мальчишки, а ты – от нее… Ах, ты пользуешься презервативом?! Фу, какая тоска все время трахаться в резинке, но это понятно, ты ей не доверяешь, этой шлюхе, и правильно делаешь. А вот помнишь, как у нас с тобой было – без всяких дурацких чехлов, просто шикарно, и никаких опасений, потому что ты мог мне доверять!

Верная, преданная Фанни по-собачьи посмотрит в глаза Лорана – и он не устоит: Катрин вышвырнет пинком под зад, а Фанни вернет в свою роскошную постель, которую он, идиот, ну нипочем, хоть режь его на части, не пожелал застелить столь любимым Катрин черным шелком, предпочитая белый, даже без намека на рисунок или хотя бы вышивку, чуточку шершавый лен…

Между прочим, не столь уж бредовая догадка. И сон, очень может быть, вещий.

Но тут вот какая штука…

Едва только Катрин вытеснила свою бывшую подругу из вышеописанной постели, она немедленно предприняла кое-какие меры, чтобы оградить свои позиции от нового вторжения Фанни. Для этого ею и был нанят некий оболтус, бывший флик по имени Арман (ну да, тот самый, который мазал ее дерьмом во сне!), некогда уволенный со службы вчистую по ерундовской причине – из-за какого-то ничтожного заболевания, аллергии, что ли, бог его знает, а потом заделавшийся частным детективом. Катрин его рекомендовала одна знакомая, для которой Арман выследил мужа-изменника и помог подвести его под блистательный бракоразводный процесс, причем моральный ущерб, благодаря представленным им доказательствам, составил сумму, на которую эта дама могла жить безбедно до конца жизни со всеми своими тремя любовниками. Ну, идиот-супруг за ней проследить не догадался, иначе еще неведомо, кто кому платил бы, и это доказывает, что лучший способ обороны – наступление! Короче, дама готова была молиться на Армана и называла его величайшим соглядатаем в мире. Катрин не требовала от него ничего такого сверхъестественного – только следить за Фанни и немедленно сообщить, как только на ее горизонте появится мужчина. Катрин не сомневалась, что пояс верности Лорану Фанни развяжет очень скоро, не позднее чем через месяц после разрыва, ну ладно – через два… Однако Арман, регулярно (раз в неделю) представлявший своей работодательнице отчеты, уверял, что пояс верности все еще завязан на самый что ни есть крепкий узел. Это и озадачивало, и смешило Катрин. Но она продолжала еженедельно платить Арману. За минувшие месяцы она перечислила на его счет уже целое состояние, несколько тысяч евро, – и вот вам сюрприз… уже месяц Фанни имела молодого любовника, а Арман об этом – ни слова, ни полслова!

Какой напрашивался вывод? Фанни заметила слежку и перекупила Армана. И Катрин пребывала в уверенности, что все спокойно, в то время как Фанни поспала немножко с Романом, проверила его деловые качества – и решила подложить под разлучницу эту мину незамедлительного действия. Почему бы нет? Why not, как говорил один англичанин, с которым Катрин одно время спала. А Арман продолжает усыплять ее бдительность своими дурацкими отчетами. Нет, настала пора разобраться с этим обманщиком и дармоедом!

Катрин была готова буквально сейчас начать разбираться с паршивцем Арманом, однако это оказалось не столь просто: она куда-то задевала визитку с его телефоном. Проискала ее полдня и, к своему изумлению, нашла-таки – правда, не саму визитку, а рекламную листовку с адресом. И номер телефона на ней был обозначен, да что толку, если абонент постоянно оказывался недоступен? Но у Катрин была такая натура, что если она чего-то хотела, то должна была это получить непременно, все прочее отступало перед этим желанием и делалось несущественным. Вот и сейчас: она хотела скандала с Арманом, жаждала измазать его дерьмом своего негодования и презрения, да еще и деньги назад потребовать – то-то задергается этот оборванец, этот нищий флик! Поэтому она решила поехать поискать его – и даже недоумение, даже явная обида Романа, которого она ни с того ни с сего оставила одного, ничего для нее не значили. Может быть, если бы он набросился на нее, скрутил и потащил в постель, она никуда не поехала бы, однако он надулся, сел перед телевизором, поставив диск с каким-то детективом…

Ну и ладно, побольше силенок останется у него на ночь! Катрин ушла.

Зря ты это, парень. Всякую работу надо делать хорошо, даже если она тебе глубоко не по нутру. Задержал бы тогда Катрин – глядишь, и жив остался бы…

Хотя – кто знает? Может быть, звездочка твоя давно уже погасла, и, раньше ли, позже ли, тебя бы стерла с лица земли если не ненависть, так любовь, не любовь, так ненависть…

* * *

На двери Армана был точно такой же золотисто-черный кодовый замок, как в подъезде на рю де Прованс. Эмма сняла там комнату для прислуги буквально на другой день после того, как узнала, где работает Фанни. Сразу пошла в агентство недвижимости на пляс Републик и попросила найти самое дешевое, самое простое жилье в квартале Друо.

– Мало шансов! – заявил, играя глазами, молодой негр в белой рубашке, от которой его кожа казалась еще темнее. Вот странно – она отливала фиолетовым! Значит, лиловый негр Вертинского – не выдумка? А ладони у него были желтовато-розовые, словно нарочно выкрашенные… – Очень мало шансов.

Эмма пожала плечами. Она не сомневалась, что окажись шансов даже не мало, а всего лишь один-единственный, он все равно будет ее. Ей всегда везло на последние места в поездах или самолетах, на «горящие» путевки, на билеты в театр, в советское время – на дефицитную книжку, последнюю пачку масла или килограмм сахарного песку.

– Все! – кричали продавщицы или кассиры. – Больше нет! Эта девушка – последняя!

На «последнюю девушку» неудачники смотрели с ненавистью, как будто именно она была виновата в том, что кончились колбаса, масло или билеты. А может, потому злились, что ее всегда называли только девушкой и никак не иначе, несмотря на то, что пора бы называть уже и… Ну, может, и пора, да, слава богу, не называют. И вообще, пора – она у каждого своя!

Комната в квартале Друо нашлась. Разумеется, последняя, единственная!

– Уникально! – пробормотал негр, всплескивая розовыми ладонями. – Поздравляю вас, мадемуазель!

И этот туда же… Мадемуазель, главное!

– Желаете посмотреть комнату? – спросил негр, откидываясь на стуле так, что Эмма увидела бугор, вспухший между его бедер. – Если угодно, я лично отвезу вас туда, причем немедленно.

Ага. И что потом? Эмма представила его тело – лиловое, с этими розовыми ладонями и, конечно, розовыми ступнями. Бр-р! Перебьешься, твоя клиентка расистка, ты разве не понял?

– Нет нужды, – сказала сухо. – Я согласна на любую комнату. Давайте оформим документы.

Негр так откровенно огорчился, что Эмма немножко поиграла с ним глазами на прощанье, чтобы утешить. Да ладно, разве убудет с нее? Приятно получить еще одно подтверждение собственной неотразимости.

Нет, ну правда… С миром что-то случилось или что-то случилось в последние пять лет с ней? Она всегда нравилась мужчинам, но эти пять лет мужской контингент натурально с ума сходил по Эмме Шестаковой. Даже во время своей яркой, ослепительной юности ей не приходилось видеть, чтобы мужики так откровенно, буквально на глазах, шалели при виде ее. А теперь…

Но у нее же морщинки! И волосы приходится красить, чтобы скрывать седину! И хоть она выглядит лет на десять моложе, чем на самом деле, но все равно, видно же…

Или у них у всех эдипов комплекс, который они тщательно скрывают в любое другое время, кроме тех минут, когда смотрят на Эмму?

Кстати, судя по всему, она не одна такая… будоражащая. Во многих женщинах это есть, взять хотя бы Фанни или Катрин. Неведомо, конечно, какими они были во времена своей первой молодости, однако во времена молодости последней… на тридцати шагах в карту промаху не дадут, особенно из знакомых пистолетов! А вот интересно, если бы им – Эмме, Катрин и Фанни – собраться, да посидеть на троих, да обменяться впечатлениями о мужчинах, на чьем счету оказалось бы больше разбитых сердец? О да, соберись они втроем, этакие… хм… три девицы под окном, им было бы что обсудить!

Эмма нахмурилась, но тотчас тряхнула головой, отгоняя ненужные воспоминания. Не думать об этом! Не злить, не мучить себя попусту! Нет смысла!

– Я живу на первом этаже, там лифт не останавливается,[5] придется пешком, – предупредил Арман, обходя ее и начиная подниматься по лестнице.

Эмма кивнула и пошла следом.

На повороте площадки она оглянулась и увидела, что Шьен за ними не пошла – легла на коврик у громадного зеркала, укрепленного на стенке холла. Эмме и так-то было не по себе, а тут еще больше зазнобило. Надо же, какая выдресированная собака…

Открылась дверь. Эмма чуть не засмеялась. Ну и планировка! Вот уж воистину – пролетарии всех стран, соединяйтесь… в одной комнате! Квартирка – то, что у французов называется студия. Крохотулечная прихожая с дверкой в туалет. Арка – выход в столовую… она же кухня, она же спальня, она же гостиная. Дверь, ведущая в ванную. В углу той же студии крохотная газовая плита с вытяжной трубой, раковина, мойка и неудобный кухонный столик. Чуть поодаль широкий низкий диван, стол с компьютером, еще один стол, уставленный какими-то плоскими разноцветными коробками. Одна такая коробка стоит прямо на полу, чуть не посреди комнаты. Третий столик – маленький, с проигрывателем и стопкой дисков. Тут же несколько фотоаппаратов, от богатого оптикой «Canon» до какой-то зачуханной одноразовой «мыльницы». Мутное зеркало на стене, под ним тумба, покрытая пылью. Кроме этой пыли, да головной щетки, да еще низкой тяжелой вазы с поблекшими иммортелями на тумбе – ничего. Раздвинуты дверцы большого встроенного шкафа – видны стеллажи с книгами, полки с бутылками и стаканами и плечики с одеждой. Арман вдруг метнулся вперед и стыдливо закрыл шкаф. Дверцы сомкнулись с ужасным скрежетом, Эмму даже передернуло.

Окна, конечно, без штор – забраны только бледно-серыми жалюзи. От этого свет в комнате какой-то унылый. Вообще все здесь было унылое, бледное, тусклых, неживых тонов. И потому тем более яркими казались большие – примерно тридцать на тридцать сантиметров – фотографии на стенах. Портреты женщин… Нет, все это были портреты только одной женщины.

Очень красивое лицо. Впрочем, к чертам можно придраться, однако это выражение страсти, безмятежного счастья, полудетского восторга, безудержного веселья, которыми оно так и сияло, так и светилось, делало его воистину прекрасным.

– Теперь ты понимаешь, после какого события я решил подождать и не предоставлять Катрин доказательств нового увлечения Фанни? – задумчиво проговорил Арман, лаская взглядом фотографии.

Странно – все фотографии как бы размыты, изображение чуточку не в фокусе. Ну, понятно, некоторые сняты в движении, как вот эта, где женщина хохочет, откинувшись, а на переднем плане – голова деревянного коня. Карусельная лошадка. Все другие фотографии производили впечатление сильно увеличенных с маленьких. Такое впечатление, что лицо женщины было выхвачено из группы других лиц – она нигде не смотрела в объектив. Не знала, что ее снимают?

Не знала…

Эмма вздрогнула, услышав за спиной звон гитары. Обернулась. Арман, стоя около проигрывателя, держал в руках коробку от диска.

Длинное вступление, мучительный перебор струн, и вот обозначилась мелодия, а потом зазвучала песня:

Bésame, bésame mucho,

Como si fuera esta noche la ultima vez.

Bésame, bésame mucho,

Que tengo miedo perderte,

Perderte otra vez.

Целуй, целуй меня крепче,

Словно этот вечер – наш последний вечер.

Целуй, целуй меня крепче,

Я так боюсь потерять тебя,

Так боюсь, что не будет больше встречи! —

пропел Арман, слегка фальшивя, но хрипловатый голос его звучал так страстно, так самозабвенно, что у Эммы слезы выступили на глазах.

Quiero tenerte muy

Cerca, mirarme en tus

Ojos, verte junto a mi,

Piensa que tal vez

Maсana yo ya estarй

Lejos, muy lejos de ti, —

звенели гитары.

Эмма резко вздохнула, но не сделала ни единой попытки вырваться, когда Арман подошел к ней и обнял. Его губы скользнули по ее шее, его руки потянули с плеч куртку, потом забрались под свитерок. Он медленно раздевал Эмму, а музыка звучала и звучала, и Арман напевал своим приглушенным, мучительным голосом:

Я хочу, чтобы ты была рядом,

Я хочу отражаться в твоих глазах,

Я хочу, чтобы ты была рядом,

Ведь завтра, быть может,

Я буду уже далеко,

Так далеко от тебя!

Сам он не стал раздеваться, только джинсы расстегнул. Пока Арман двигался, и задыхался, и стонал, и молил ее, и проклинал, Эмма лежала неподвижно, вдыхая запах табака и какого-то горьковатого парфюма, исходивший от его свитера, слушая музыку, широко раскрытыми глазами глядя на смеющееся, счастливое женское лицо на фотографиях, украшавших стену.

Bésame, bésame mucho…

Целуй, целуй меня крепче,

Словно этот вечер – наш последний вечер.

Целуй, целуй меня крепче,

Я так боюсь потерять тебя,

Так боюсь, что не будет больше встречи —

Не будет никогда!

Лицо этой женщины… блеск сжигавшей ее страсти… ее улыбка… Что в ней? Любовь? Ложь? Солнце? Туман? Губы этой женщины припухли от поцелуев, волосы разметал не ветер – их разметала рука ее любовника. Да вот она, эта загорелая рука с тяжелым металлическим браслетом часов на тонком запястье, вот она обхватила женщину за плечи… Это все, что осталось от него на фотографиях, и не понять, кто он, где он, что с ним… с кем он теперь и с кем она?

Вдруг у Эммы перехватило дыхание. Тело Армана стало невыносимо горячим, он обжигал ее и снаружи, и изнутри.

«Нет, нет, это насилие, я подчинилась насилию, шантажу, я не должна, я не могу!» – пыталась твердить она себе, но подчинялась уже не шантажу и не насилию, подчинялась наслаждению, которое накатывало на нее медленно, ритмично, неуклонно, волна за волной, волна за волной… Цунами!

Счастливое лицо с фотографий поплыло перед ее глазами. Слезы размыли его. Эмма сотряслась в рыданиях или в приступах оргазма – она не могла понять.

Bésame, bésame mucho,

Como si fuera esta noche la última vez.

Bésame mucho,

Que tengo miedo perderte,

Perderte después.

– Ничего, это катарсис – очищение огнем, очищение потрясением, – сказал Арман, откидываясь на подушку и вытирая вспотевший лоб.

«Тварь! Что ты понимаешь?!»

Эмма потянула на себя простыню:

– Я хочу одеться.

– Одевайся, – Арман закинул руки за голову и пристально посмотрел на нее. Сам он так и не дал себе труда застегнуться.

Значит, ей предстоит еще одно унижение.

Ладно, не надо думать о нем, вспоминать о том, что она только что испытала…

Как странно! А ты была убеждена, что лишь один человек на свете способен довести тебя до этих содроганий, до этих исступленных криков!

Ну, строго говоря, он тебя и довел. Нет, не он, а воспоминания о нем…

Наконец Эмма оделась, кое-как причесалась головной щеткой Армана. Но щетка больно драла волосы, и Эмма небрежно швырнула ее под иммортели, на тумбочку.

Потом подошла к стене и принялась снимать с нее фотографии.

– Погоди, ты что? – начал было Арман, но осекся, когда она оглянулась, смерила его холодным взглядом.

– Я выкупила их, тебе не кажется? Или ты собираешься считать поштучно? Со мной этот номер не пройдет.

– Я понимаю, – смиренно сказал Арман, встал с дивана, застегнул джинсы, потом причесался той же щеткой, тоже поморщившись от боли, положил щетку на место и принялся помогать Эмме снимать фотографии.

– Дай мне какой-нибудь пакет.

Арман покорно вытащил из-под кухонного стола прозрачный пластиковый пакет из магазина «Monoprix», и Эмма принялась рвать фотографии на мелкие кусочки. Арман только головой покачал, но ничего не сказал.

– Кто-нибудь еще видел эти фото? – спросила Эмма, не прерывая своего занятия.

– Нет, никто.

– Катрин?

– Нет.

– Но ведь ты по ее заданию следил за мной…

– По ее заданию я следил за Фанни. А эти фотографии сделал случайно, когда работал совсем по другому делу – некий человек похищал детей с карусели в Парке Аллей. Я мотался там с фотоаппаратом, снимая всех мужчин, которые подолгу стояли возле карусели. Собственно, я фотографировал в основном подозреваемых, а эти снимки сделал просто так, для маскировки. Только потом рассмотрел отпечатки и узнал…

– Меня? Тогда ты меня узнал, тогда ты и понял, что дама в морковном парике и я – одно лицо?

– Нет, – усмехнулся Арман. – Я тебя не узнал. Я тобой очаровался. А узнал другого человека. Того, кто был с тобой. И только сегодня, когда ты вошла в бистро и затеяла этот никчемный скандал с Фанни, я связал концы с концами.

– И ты даже Фанни ничего не сказал? – недоверчиво поглядела на него Эмма.

– Клянусь, что никто не знает! – вскинул руку Арман. – Кроме того, если бы Фанни что-то знала, она разговаривала бы сегодня с тобой совершенно иначе.

– Ну, предположим… – пробормотала Эмма. – Еще отпечатки есть? А где негативы?

Арман со вздохом вытащил из-под проигрывателя фирменный конверт фотоателье, протянул Эмме:

– Вот все.

Она вытащила из конверта еще несколько фотографий и мельком посмотрела на них. Жалко, какие чудные кадры… Может быть, оставить? Потом, когда все кончится, она будет разглядывать их с таким удовольствием…

С удовольствием? Нет, отныне, когда бы она ни взглянула на эти снимки, она вспоминала бы не свежий ветер, не бег карусели по кругу, не блеск солнца на глянцевых листьях магнолий, не счастливый смех, не прекрасные голоса, самозабвенно поющие:

Bésame, bésame mucho,

Como si fuera esta noche la última vez.

Она вспоминала бы фальшивое пение Армана и свои стоны, свои крики, свою унизительную возню под ним.

Эмма разорвала все отпечатки, а потом, увидав на столе среди разноцветных коробок ножницы, изрезала на мелкие кусочки пленку.

Ссыпала обрезки в пакет.

Ну что, все? Кажется, все. Такое ощущение, будто что-то забыла…

Огляделась – нет, вроде бы все вещи собрала.

– Погоди, – тихо попросил Арман. – Ты что? Ты вот так уйдешь – и все? Тебе… для тебя это ничего не значит, да? Ничего? Ты просто заплатила мне за молчание?

Мгновение Эмма смотрела на него холодным взглядом, и вдруг глаза ее смягчились. Она подбежала к зеркалу, едва не споткнувшись о стоящую посреди комнаты коробку, и размашисто написала пальцем на пыльном стекле несколько слов.

– Что это? – спросил Арман, приглядевшись. – Я ничего не понимаю!

– Ну и не понимай. Это по-русски. Просто так… теплое дружеское пожелание. Мой привет тебе. Моя благодарность. Понимаешь?

На миг она прижалась губами к его губам.

– Какие у тебя глаза… – пробормотал Арман. – Я люблю твои глаза. Я люблю тебя! Мы еще увидимся? Когда?

– Когда ты прочитаешь вот это! – засмеялась Эмма, указывая на зеркало, и помахала рукой: – Чао, бамбино!

И она выскочила за дверь, весело размахивая своей сумкой и прозрачным пакетом, содержимому которого, не сомневался Арман, суждено быть разбросанным по всем мусорным контейнерам, какие только попадутся Эмме на пути.

Он потянулся. Давно не испытывал такого счастья в постели! Эта женщина могла бы из него веревки вить, если бы захотела. Только вот вопрос – захочет ли? Неужели и правда они еще увидятся? Поскорей бы. Он снова хотел ее. Так хотел, что с трудом удержался, чтобы не броситься следом.

Она сказала, что встретится с ним снова, когда он прочтет эту русскую абракадабру, которая написана на зеркале?

Арман взял листок бумаги, роллер и аккуратно переписал буквы с зеркала. Что за варварский альфабет! Да еще и почерк у его новой пассии, конечно…

Придирчиво сравнив то, что было написано на зеркале, с копией и оставшись довольным своим старанием, он открыл шкаф (дверцы снова ужасающе заскрипели, однако Арман привык к этому звуку и давно не обращал на него никакого внимания) и снял стопку своих маек со стоящего на нижней полке телефакса. Заправил в него листок, поднял трубку, набрал номер:

– Борис? Привет, амиго. Ты еще не забыл свой родной язык? Нет? Ну и хорошо. Я тебе сейчас пришлю по факсу некий русский текст, а ты мне быстренько переведи, ладно? Ну, стартуем!

Факс заработал, листок пополз внутрь, потом высунулся наружу и наконец вывалился в руки Армана. Почти тотчас зазвенел портабль:

– Арман?

Голос приятеля звучал как-то странно.

– Перевел?

– Перевести-то перевел… А скажи, откуда ты взял эти слова? Кто их написал? Они адресованы тебе?

– Нет, не бери в голову, это я тут по одному делу работаю, – быстро соврал Арман. Что-то было такое в голосе Бориса, что заставило его соврать.

– Да? Ну ладно, тогда стартуем!

Факс затрещал. Листок медленно выдвигался из паза.

Наконец прошла отметка о приеме. Арман рванул листок и перевернул его.

Твердым почерком Бориса рядом с непонятным русским текстом было написано:

«Que tu crиves, connard!Чтоб ты сдох, козел!»

И еще:

«Извини, приятель, но таков перевод! Твой Борис».

– Que tu cruves, connard! – повторил Арман. – Чтоб я сдох, я козел? Это мне?! Вот как? Вот так! Теплое дружеское пожелание? Привет, благодарность? Она обещала, что мы увидимся, когда я прочту текст… Ну так я его прочел! Значит, мы увидимся очень скоро!

Голос его звучал мстительно, однако глаза были печальны, и губы дрожали горестно, обиженно, совсем по-мальчишески.

Вдруг стало трудно дышать. Он порылся в верхнем ящике письменного стола и достал баллончик с лекарством, которым не пользовался уже давно. Обхватил раструб губами, нажал на распылитель. Продышался. Да, а он-то думал, его болезнь ушла. Выходит, нет. Что могло вызвать приступ? Да вроде бы нечему… Или все дело только в волнении, в том комке, который закупорил горло, когда Арман прочел эти беспощадные слова: «Que tu crиves, connard!Чтоб ты сдох, козел!»

Ну конечно! Все дело только в стрессе. А стресс надо снимать не медикаментами, а кое-чем другим.

Он достал из бара бутылку «Сюза», налил в стакан и залпом выпил горьковато-сладкую жидкость. Потом осушил еще стакан, еще…

Удушье прошло. Бутылка опустела. Арман поставил ее в угол, открыл дверь на площадку и свистнул. Снизу прибежала Шьен, ввалилась в квартиру, видимо, очень довольная, что ее позвали. Арман опустился рядом с собакой на колени, обнял ее, зарылся лицом в загривок. Шьен забеспокоилась, рванулась было раз и другой, но не смогла высвободиться и вдруг тоненько, тоскливо заскулила, словно заплакала.

Ну да, сам-то он не мог плакать, так пусть хоть Шьен над ним поскулит…

* * *

Сначала Катрин подъехала к бистро «Le Volontaire». Кто знает, может быть, она ошиблась и Арман так и сидит на своем месте, ничего не видя, ничего не слыша, ничего не зная о неблаговидных делишках своей подопечной?

Нет, разумеется, она была не так глупа, чтобы маячить в своей приметной «Ауди» возле «Le Volontaire». А вдруг Фанни посмотрит в окно и увидит ее? Катрин припарковалась на рю дю Фробур-Монмартр и пешком пошла к бистро. Упрятав нос в мех (в целях маскировки она надела курточку попроще, серенькую такую, украшенную всего лишь полосочкой песца, и упрятала под серую шелковую косынку золотистые волосы), прошмыгнула мимо «Le Volontaire» раз и другой. Нет, Армана не видно. Определенно не видно!

В очередной раз набрала его номер – абонент снова недоступен: портабль или отключен, или разрядился, или Арман находится там, где сигнал не проходит. Ну что ж, придется попытать счастья по его домашнему адресу.

Катрин прошла к машине и, не возвращаясь на Друо, в объезд через улицу Лафайет и Фробур-Пуссоньер, выбралась на бульвары. Она миновала Републик, и только оказалась на пересечении бульваров Вольтера и Ришара Ленуа, как на тротуаре мелькнула тощая фигура Армана. Вот повезло! Катрин уже положила руку на клаксон, чтобы посигналить, но тут же передумала: Арман шел не один, а с какой-то высокой женщиной. Лица ее Катрин не разглядела, отметила мельком только хорошую фигуру, волнующую походку, надменно вскинутую голову и небрежную одежду: какая-то курточка, какие-то джинсики…

Кто такая, интересно? Соседка? Случайная знакомая? Пассия? Клиентка Армана?

Строго говоря, кто бы она ни была, Катрин было на нее и ее присутствие совершенно наплевать, она уже собралась припарковаться впереди, подождать, пока эта парочка с ней поравняется, эффектно выйти из автомобиля и устроить Арману то, чего он, безусловно, заслуживал: снятие скальпа вместе с головой. Но что-то остановило Катрин – наверное, все та же поистине кошачья интуиция, которая вела ее по жизни, помогая совершать минимальное количество ошибок.

Нет, сейчас не время скандалить с Арманом. Нужно подождать, пока он останется один. Ничего, время у нее есть.

Она проводила взглядом Армана и его даму, вошедших в дом (судя по адресу, здесь находился офис Армана, здесь же, такое впечатление, он и жил), и обратила внимание, что за парочкой брела большая белая собака. Чья? Да не все ли равно, Катрин, как и всякое существо из семейства кошачьих, собак не терпела. Она выбрала удобное место для парковки, откуда хорошо просматривался подъезд, и приготовилась ждать.

Ждать пришлось долго – не меньше часа. Катрин успела позвонить своему мальчику и поворковать с ним, оторвав от просмотра очередного детектива. Куда бы он хотел пойти вечером? Роман подумал немного и выбрал ресторан универмага «Samariten», что напротив Пон-Неф. Катрин удивилась такому выбору, и Роман со смехом объяснил, что название ресторана звучит как «Toupary», а по-русски это самое «тупари» означает «идиоты», «дураки» – короче говоря, les imbйciles. И это смешно: побывать в ресторане для тупарей, pour les imbйciles.

Катрин посмеялась вместе с ним, согласилась пойти в «Toupary», бросила на прощанье:

– Bisous-bisous! Целую-целую! – и снова уставилась на дверь.

Буквально пять минут спустя ее терпение было вознаграждено: высокая дама вышла. Вид у нее был какой-то… не то чтобы помятый, не то чтобы растрепанный… Ну, словами это не определить, однако Катрин могла голову дать на отсечение, что эта долговязая высокомерная особа только что трахалась с Арманом так, что пыль летела. «Да провалиться мне на этом месте, – подумала Катрин, – у меня на такие делишки глаз-алмаз!»

Вот-вот, вместо того чтобы заниматься делом, Арман кувыркается в постели с какими-то особами не первой молодости! Извращенец, ох, извраще-енец… А когда Катрин, словно невзначай, раскинулась перед ним на своих знаменитых черных простынях, он сделал вид, будто не понял намека.

Да ладно, может, у него такая этика: не спать со своими клиентами. Значит, эта особа не клиентка? Или с ней Арман засунул свою этику в одно общеизвестное место?

Дамочка сия, однако, оказалась очень странная. Едва ступив за порог подъезда, она достала из прозрачного пластикового пакета, который держала сейчас в руках, горсть каких-то разноцветных обрывков и бросила их в зеленый пластиковый пакет, какие с некоторых пор были приспособлены в Париже вместо урн для мусора. В урны одно время всякие идиоты повадились бросать взрывные устройства, ну а тут, через пластик-то, все насквозь видно.

Дама пошла в сторону пляс Републик, и все время, пока Катрин могла ее видеть (бульвар Вольтера просматривался далеко), она останавливалась около каждого мусорного пакета или контейнера, выставленного на улицу из подъезда, и бросала туда по горсти обрывков. Наконец, видимо, содержимое ее пакета иссякло, она выкинула в очередную мусорку и оставшиеся бумажки, и сам пакет и чуть не бегом ринулась дальше.

Когда она скрылась из виду, Катрин еще минут пятнадцать посидела, ожидая, не появится ли Арман. Не дождалась, пожала плечами и вышла из автомобиля. Заперла дверцу, включила сигнализацию и двинулась к подъезду Армана. Проходя мимо мусорного пакета, замедлила шаги, снова пожала плечами, как бы сама себе дивясь, и, быстро оглянувшись туда-сюда, не наблюдает ли кто, заглянула внутрь. Разноцветные обрывки были перемешаны с мусором, но Катрин показалось, что это клочки каких-то фотографий. Было бы, конечно, очень любопытно рассмотреть их, но даме в сером песце как-то не к лицу – вернее, не к песцу! – копаться в отбросах. Поэтому пришлось поумерить любопытство.

Так, на подъезде кодовый замок, а код в рекламной листовке, конечно, не указан. Ну, это задачка для дураков, для тупарей: четыре цифры чуть ли не стерты, значит, на эти кнопки и нажимают чаще всего. Катрин нажала 4679 – и замок чуть слышно зажужжал, давая сигнал, что можно входить.

Она вошла. Поднялась на первый этаж – и очень удивилась, увидев, что дверь нужной ей квартиры приоткрыта.

Тихонько постучала. Дверь колыхнулась, но ответа Катрин не услышала. Тихонько заглянула и прижала ладонь ко рту, глуша крик: на полу, разбросав руки и ноги, лежал Арман.

Что с ним? Жив? Мертв? И если да, то кто его… Та самая надменная особа?

Ой, кажется, надо как можно скорей уносить отсюда ноги!

Тут что-то зашевелилось позади тела Армана, и Катрин увидела ту самую грязно-белую псину, которая недавно шла за ним по улице. Собака посмотрела на Катрин и предостерегающе гавкнула.

Еще не хватало шум поднимать!

– Пошла вон, дура! – прошипела Катрин. – Ну, пошла отсюда!

Собака поднялась. Катрин испуганно огляделась и увидела в углу вешалку, а под ней длинный зонт-трость. Схватила его и замахнулась:

– А ну, давай гуляй!

Собака поджала хвост, опустила голову и, прижав уши, стремглав ринулась в приоткрытую дверь.

Катрин поставила зонтик на место, и в эту минуту Арман что-то пробормотал и повернулся на бок. Ага, выходит, он все-таки не мертв, а спит. И, судя по запаху, по стакану на полу и по пустой бутылке «Сюза», валяющейся в углу, он спит пьяным сном.

– Фу, гадость какая! – пробормотала Катрин, которая любила выпить, умела пить, совершенно не пьянея, а потому презирала слабаков, которые валятся с ног после какой-нибудь бутылки аперитива.

У Армана было не более получаса между уходом той дамы и появлением Катрин. Умудриться до такой степени окосеть за столь ничтожное время – это надо уметь, это особым талантом надо обладать! А может быть, он не только пил, но и кололся? Н-ну, знаете…

Катрин ненавидела наркоту и наркоманов. У нее был один любовник, который сам подсел на иглу и пытался приохотить к этому Катрин. Незабываемые сохранились у нее о нем воспоминания! Нет, не от кайфа, а от того удара ножом, которым наградил ее сердешный друг, когда у него началась очередная ломка, а Катрин попыталась его успокоить. Не передать, сколько денег она потом потратила на пластические операции, чтобы сделать практически неразличимым этот шрам под правой грудью (хорошо, не под левой, не то никакие пластические операции ей уже просто не понадобились бы…).

Катрин с отвращением взглянула на спящего, но тотчас вспомнила, что она здесь вовсе не затем, чтобы бороться с поклонниками «белой смерти».

Но от Армана сейчас мало толку. Вернее сказать, вообще никакого! Придется уходить ни с чем?

Катрин раздраженно прошлась по комнате. Отметила смятый плед на диване, небрежно брошенную головную щетку, в которой жесткие черные волосы Армана перемешались с другими – тонкими, вьющимися, темно-русыми. Ей показалось, что сквозь застоявшиеся запахи этой комнаты пробивается один совершенно необыкновенный, свежий, как весенний ветер, – аромат двух слившихся рек, двух потоков, которые извергали мужчина и женщина в момент оргазма.

«Точно, трахались, – констатировала она брезгливо. – На этом самом диване. Вообще-то, мне наплевать, только почему от этого должна страдать работа, мой заказ?!»

А интересно, каков Арман в постели?

Хм, неужели ей и в самом деле это интересно?

Да нет, уже нет. Когда-то была минута… Была, да сплыла! Он не захотел. Ну и не надо! А теперь у нее дома имеется така-ая дивная постельная игрушечка… К тому же Катрин чистоплотна, как кошка, брезглива и ни за что, ни за какие радости секса не улеглась бы на этом старом диване, напротив пыльного зеркала, на котором намалеваны какие-то неразборчивые каракули – это китайские иероглифы, что ли? – среди такого беспорядка.

Катрин раздраженно пнула носком серо-белого сапожка (из кожи питона!) плоскую красную коробку, которая почему-то стояла на самом ходу. Коробка опрокинулась. Из нее вывалились бумаги, тетради, письма… Один глянцевито блестящий листок, исчерченный разноцветными квадратиками, подлетел ей прямо под ноги.

Катрин присмотрелась. На квадратиках цифры, внизу надпись – Studio Falour и какой-то адрес. А, понятно: это контрольные отпечатки с фотопленки. Такие контрольки выдают заказчику в фотоателье вместе со снимками и негативами. На всякий случай. Например, ты фотографии раздарил, потерял, а тебе еще нужен какой-то снимок – и ты, вместо того чтобы мучиться, пытаясь что-то разглядеть на негативах, находишь этот снимок на контрольном отпечатке, смотришь, какой номер, и идешь снова в ателье, где тебе его без проблем напечатают.

На этой контрольке вроде бы какая-то карусель, какие-то танцующие люди… мужчина и женщина. Наверное, Арман следил за ними для очередного дела. Это что, злодеи-преступники? Или просто нужен компромат для очередного бракоразводного процесса? Интересно посмотреть, жаль, что изображение такое мелкое, а у Катрин в последнее время глазки стали… Слабеть стали ее очаровательные глазки, что скрывать! Очки она ни за что не хочет носить, они ей не идут, придают какой-то глупый вид и, главное, жутко старят. Надо бы линзы вставить… Ага, а это что?

На письменном столе около компьютера лежит лупа. Да какая красивая, в бронзовой ажурной оправе! Лоран с ума бы от восторга сошел – он просто тащится от таких красивеньких старинных вещичек. Разве что спереть эту прелесть у Армана? Он спит, все равно ничего не заметит. А заметит, так небось подумает, что лупу унесла его любовница. Или уж не пачкаться мелким воровством, просто посмотреть – да и все?

Катрин поднесла лупу к контрольным отпечаткам – и чуть не выронила ее, так задрожала рука.

Да что это? Она бредит? Кто изображен на фотографиях? Нет, не может быть! Она не хотела верить глазам, но все же приходилось.

Катрин так яростно прикусила губу, что вскрикнула от боли.

С ненавистью посмотрела на мертвецки спящего Армана.

Проклятый алкоголик! Как не вовремя он вырубился! Больше он от нее ни гроша не получит, пока… пока не расскажет, что за разврат снимал. И подробней – про его участников. Наверное, есть и отпечатанные фотографии. Пленку бы найти!

Ну ладно. Здесь ей делать больше нечего – не сидеть же и не ждать, пока проспится этот паршивец!

Катрин снова пнула Армана. Тот перевалился во сне на другой бок, и она увидела на полу скомканный листок.

Осторожно взяла, развернула. Обрывок факсовой бумажной ленты. На нем что-то начеркано от руки такими же иероглифами, как на зеркале, а рядом приписано по-французски, тоже от руки, но четким почерком: «Que tu crиves, connard!» И еще: «Извини, приятель, но таков перевод! Твой Борис».

Катрин хихикнула. Кого, интересно, так разозлил Арман, что ему выразили столь прочувствованное пожелание? И не по поводу ли этого текста напился Арман? Значит, пожелание его огорчило, обидело, просто с ног сбило!

Почему? А что, если эти слова написала женщина, с которой он только что был? Та, высокая, которая бросала в мусорные контейнеры обрывки каких-то фотографий?

Катрин снова взяла лупу и вгляделась в отпечатки на контрольке. Она? Не она? Какая жалость, что Катрин так и не разглядела ее лица! По типу вроде бы она, хотя кто ее разберет…

Нужно отдать контрольки в фотоателье. В то же самое, в котором делал свои фотографии Арман, вот что! Вдруг там сохранились негативы?

Хотя вряд ли. Негативы обычно отдают заказчику вместе со сделанными отпечатками. Разве что найти какого-нибудь умельца, который и без негативов сможет сделать увеличенные фотографии с этих маленьких. Например, на компьютере. На хорошем компьютере, какие есть в любом дорогом, хорошем ателье!

Этим Катрин и займется. Причем немедленно!

Она спрятала в сумку контрольку и вышла, напоследок еще раз пнув Армана. Но он был в полной отключке и даже не шевельнулся.

* * *

Знакомый адрес. Знакомая дверь. Код 1469. Знакомый подъезд. Как ни странно, знакомая высокомерная толстуха в обтерханных мехах. Что она, дежурит в подъезде, что ли, эта старая графиня?

– Бонжур, мадам.

– Бонжур… Вы к кому, мадам?

В прошлый раз Фанни была названа милочкой, теперь ее статус повышен. И все равно – тебе-то какое дело, замшелое сиятельство?

– Пардон, мадам, я спешу.

Фанни вскочила в лифт – опять повезло, что он был внизу, – повернулась к зеркалу. Лицо бледное, измученное… резко постаревшее. Разумеется, постареешь тут! Не спала, выпила безумное количество кофе, в бистро сегодня суета небывалая, она устала до изнеможения, а главное – сердце болит. Так болит! Неужели отшумела, отзвенела ее весна? Неужели это и впрямь была ее последняя любовь? Была, была, была…

Фанни сглотнула комок. Не хватало еще и разрыдаться сейчас. И так смотреть на свое личико тошно! Небось, если бы Роман сейчас вернулся, он был не узнал Фанни в этой замученной старухе.

Нет, она еще не старуха. А что до Романа… Лишь бы он вернулся! Все остальное поправимо. И чтобы вернуть его, Фанни готова на все. И пойдет на все.

Лифт остановился. Знакомый коридор. Кажется, около вот этой двери она тогда подслушивала?

Фанни сунула в рот пастилку термоядерных «air-waves». Уходя из бистро, она выпила полстакана водки со льдом и лимоном – для храбрости. Сейчас в голове шумело, и море ей было по колено. Лучше, наверное, было бы выпить коньяку – он не так сильно на нее действовал, но Фанни нарочно выбрала русскую водку – чтобы хоть так оказаться поближе к Роману.

Да, это полная клиника…

Никакой такой близости к нему Фанни не ощутила, зато язык мог начать заплетаться в любую минуту. И нехорошо, если мать Романа почует, что от нее пахнет спиртным!

Не меньше минуты она тщательно разжевывала «air-waves», потом выплюнула резинку в носовой платочек, сунула его в карман и наконец-то решилась – постучала.

Звука шагов она не слышала – Эмма подошла к двери бесшумно. Фанни почему-то посмотрела на ее ноги – вместо туфель на ней были мягкие вельветовые тапочки, которые продаются в уличных арабских лавках по два евро за пару. Ну да, это привычка русских, они не могут дома ходить в той же обуви, в которой ходили по улице. Французы никогда не переобуваются, они надевают ночные туфли, только встав с постели, а Роман шастал в них по дому целыми днями, надевая красивые мокасины, купленные для него Фанни, только перед тем, как выйти из дому.

А ей что делать теперь? Разуваться тоже?

– Проходите, – приглашающе махнула Эмма.

Проходить особенно было некуда. Комнатка десять метров, две раскладные кровати, причем одна собрана, иначе вообще ступить было бы негде. Столик, уставленный посудой, прикрытый полотенцем. Плитка на две конфорки. Табурет и стул. Все.

Фанни жадно оглядывалась, как фанатка, попавшая в дом-музей своего кумира: вот здесь он сидел, здесь ел, здесь спал. Но в этой комнате совершенно не ощущалось присутствие Романа. Холодный, застоявшийся, пыльный дух. Вообще такое ощущение, что люди здесь не живут, а лишь иногда посещают это помещение.

Ну правильно: разве тут можно жить? Поэтому и кажется, будто комнатка нежилая.

Эмма села на кровать, указала Фанни на табурет:

– Извините, на стул лучше не садиться, у него ножки ненадежные. Он у нас просто так… для мебели.

Фанни хотела улыбнуться, чтобы показать, что оценила шутку, но не смогла: сил больше не было притворяться, и так целый день не просто держала себя в руках – стискивала!

– Эмма, я хочу поговорить о Романе. Ему грозит опасность. Вот послушайте меня, а потом решайте, что можно сделать.

Она говорила торопливо, и Эмма уж в который раз выслушала захватывающую историю о страшном русском мафиози Лоране, бывшем любовнике Фанни, и о коварной подруге по имени Катрин, которая сначала отбила у Фанни Лорана, а потом увела и Романа. И если теперь Лоран узнает, что Катрин ему изменяет, он может убить Романа…

«Видимо, то, что говорил Арман насчет подготовки законопроекта о легализации игорного бизнеса, и в самом деле правда, – размышляла Эмма. – Он вполне мог гнать любую пену, чтобы меня напугать, но Фанни говорит то же самое. Ай да Илларионов, ай да молодец! Вот это, я понимаю, простор и размах! Мало ему того, что в России теперь на всякие поганые суперслотсы и джекпоты на каждом шагу натыкаешься, им еще и в Париже эти штучки расплодить понадобилось! Да ладно, мне-то какое дело, французы небось сами не дураки, разберутся. Хочется верить, у них не до такой степени «все схвачено и за все заплачено», как у нас. Сейчас не в этом дело. Сейчас главное – Роман!»

Подняла голову – все это время она сидела, согнувшись, поставив локти на колени и упершись лбом в стиснутые кулаки (ни к чему, чтобы Фанни видела ее лицо, ее глаза, вдруг бы Эмме не удалось скрыть, что она почти не слушает ее, а думает о своем), и проговорила глухо:

– Я чувствую, что он в беде. Но что я могу сделать? Я даже не знаю, где его искать!

– Я знаю, – подалась к ней Фанни. – Я отлично знаю, где живет Катрин!

– Ну и что? Вы предлагаете мне пойти туда и сказать: мальчик мой, пошли домой, брось эту плохую девочку, тебя ждет другая, хорошая?

Она наконец-то взглянула Фанни в глаза, и та резко, как от пощечины, покраснела.

– Ну вот видите, – мягко произнесла Эмма. – Вы все понимаете. И я вас понимаю, ох, если бы вы знали, как понимаю! Я ведь тоже вроде вас – из последних сил цепляюсь за то, что не вернуть. Но какой смысл? Лучше смириться. Иногда я так завидую тем, кто смирился, кто нормально живет, в точности следуя своим часам… своим дням, годам…

– Ну, мои часы идут иначе, – глухо сказала Фанни. – Да и ваши тоже. И вам еще рано, мне кажется, завидовать умирающим душам. Вы ведь очень красивая, вы знаете?

Она пристально посмотрела на Эмму, словно впервые увидев это нервное лицо, этот излом бровей, эти глубокие глаза, светящуюся нежность кожи. Да мужчины должны в столбняк впадать при виде ее!

– Вы совсем не похожи на Романа, но тоже красивы.

– А, да бросьте! – отмахнулась Эмма. – Это так – вечерний свет, цветы запоздалые. Бог с ними, они скоро увянут, а свет погаснет… И не обо мне сейчас речь, сейчас главное – Роман.

– Да! Мы должны его вернуть!

– Мы? – Эмма пожала плечами. – Ну, Фанни… Я вам уже говорила днем в бистро, скажу и сейчас. Мне все равно, с кем он, лишь бы ему было хорошо. Когда мы ехали в Париж, мы… знаете, мы не просто так ехали. У нас была цель, мечта, я была убеждена, что мы сумеем…

Она говорила прерывисто, и Фанни никак не могла понять: она просто волнуется или постоянно останавливает себя, чтобы не сказать чего-то такого, чего гостья ни в коем случае не должна услышать?

– Пока ничего не получается, – продолжала Эмма. – Я сбила его с толку, увезла из России, но я так и не смогла дать ему то, чего он хотел. И вот теперь он пытается что-то найти сам. Какое я имею право ему мешать? Если я не смогла дать ему ни денег, ни стабильного положения здесь…

– Я смогу! – порывисто выкрикнула Фанни. – Я смогу! Я не бог весть как богата, с Лораном мне, конечно, не сравниться, и у меня нет мешка с бриллиантами, но я…

– Что? – Голос Эммы стал ломким. – Что вы сказали? Мешка с бриллиантами? Это вы о чем? Откуда вы зна… я хочу сказать, почему речь зашла о бриллиантах? Вам что-нибудь говорил о них Роман?

– Роман? – удивилась Фанни. – О бриллиантах? Да нет, ни слова, никогда. А почему это вас задело?

– Да так просто, – пожала плечами Эмма. – Мы с Романом часто мечтали, что приедем в Париж, найдем случайно на улице мешок с бриллиантами и будем жить припеваючи. Ну, знаете, такие детские мечты… – Она слабо улыбнулась.

Фанни взглянула на нее с жалостью, второй раз за день убеждаясь, что у бедняжки совершенно цыплячьи мозги. Мечтать о том, чтобы найти на улице мешок с бриллиантами, и в расчете на него притащиться из России в Париж? Да это ведь смеху подобно! Какое счастье, что Роман уродился не в маман. Никаких дурацких бредней насчет бриллиантов Фанни от него, к счастью, не слышала. Нормальный, трезвомыслящий парень, хоть и с некоторыми закидонами, конечно… Однако вся надежда, что его трезвомыслие возьмет верх над этими глупостями мамочки.

– Извините, я перебила, – сказала Эмма. – Значит, вы говорили, что мешка с бриллиантами у вас нет, но…

– Но! – подхватила Фанни, которая свою речь практически весь день обдумывала и даже набросала на листочке, да забыла его на своем столике. Надо надеяться, никто из обслуги не сунется в ее бумаги и не прочтет этот безумный текст, не то решат, что у мадам очень далеко уехала крыша. – Но я живу безбедно, поверьте мне. «Le Volontaire» приносит стабильный доход, и у моего дела прекрасные перспективы. Однако, конечно, управлять таким бистро должен мужчина, причем молодой мужчина. Что бы там ни говорили об эмансипации, наша страна – это страна мужчин, – слабо улыбнулась она.

– Успокойтесь: весь наш мир – это мир мужчин, – усмехнулась Эмма. – Впрочем, погодите, я что-то не возьму в толк: если Роман вернется к вам, вы предложите ему стать управляющим вашей собственности?

– Нет, я предложу ему стать моим мужем, – проговорила Фанни. Ну надо же, ей удалось-таки выговорить это! А она боялась, что онемеет от страха. Теперь главное – не останавливаться. – Он получит в свое распоряжение «Le Volontaire», мои доходы, мой банковский счет (повторяю, я не миллионерша, но деньги у меня есть), мою квартиру, а через некоторое время – все то, что мне перейдет в наследство от одной престарелой родственницы («прости, моя милая тетушка Изабо, но сейчас я все ставлю на кон. Или все получу, или… или ничего не проиграю, кроме счастья»). Словом, я предлагаю Роману именно ту стабильность, которой он лишен.

– Миленькая моя, – прошептала, видимо, потрясенная Эмма, – вы хотите замуж за Романа? Но он ведь мальчишка! Он вам годится…

– Я знаю, – с душераздирающим выражением сказала Фанни…

Если бы у ее собеседницы была душа или, к примеру, сердце, она, возможно, пожалела бы эту несчастную пешку на шахматной доске своих фантазий. Но в том-то и беда, что душа ее была продана дьяволу, а сердце… сердца у нее, очень может быть, никогда и не было, а с левой стороны груди был укреплен отличный, сильный, здоровый мотор для перегонки крови. Недаром же она считала любовь всего лишь средством для укрепления сердечной мышцы. И беспрестанно тренировать эту самую сердечную мышцу, рискуя ее надорвать, Эмме нравилось больше всего на свете…

– Я знаю, что вы хотите сказать, – продолжила Фанни, – но лучше не нужно. Ничего не говорите! Роман для меня – все, все на свете, вы понимаете?! Он может быть моим мужем, отцом, сыном, любовником, братом, другом, потому что рядом с ним я чувствую себя вовсе не старой, мудрой и опытной. То есть и это – да, и это тоже, но одновременно я чувствую себя и девочкой, которая полюбила впервые и не знает, что делать с этой любовью. У каждого из нас свой мир, в котором другой ничего не понимает. Мы можем быть друг для друга проводниками в этих мирах, переводчиками с чужих языков на наш общий язык… А любовь смягчит и сгладит все то, что должно отдалять нас друг от друга. Моя любовь, конечно, – тут же поправилась она с кривой, страдальческой усмешкой. – Моя любовь! Я понимаю, что рано или поздно Романа потянет к молоденькой девушке, ему захочется иметь детей, ну и все такое. Ради выгоды можно спать с не слишком-то молодой дамой лишь до поры до времени, но когда это время наступит, юный любовник должен будет уйти в другую жизнь – и уйдет…

Она осеклась, взглянув в лицо Эммы. Внезапное выражение страдания так исказило ее черты… Что с ней?!

Эх, если бы Фанни знала… если бы она только знала, что именно в эту секунду она положила незримый черный шар на незримую чашу весов, на которых незримые судьи взвешивали приговор: жить или умереть Роману Константинову после того, как безумное предприятие, в котором он участвовал, увенчается успехом! Шансы были абсолютно равны, мучительные pro et contra уравновешивали друг друга. Но после черного шара Фанни чаша с надписью «смерть» перетянула.

Что же такое с Эммой? А, ну понятно. Ведь Фанни все время забывает, что Роман – ее сын. Какой матери будет приятно, когда о страсти к ее молоденькому, свеженькому, гладенькому мальчику вдруг станет пылко рассуждать, просто-таки в голос петь ее ровесница, с теми же морщинками у глаз, с теми же поперечными полосками на шее, намеком на второй подбородок и складками у рта?

Ну, это слишком сильно сказано, конечно. Никакого второго подбородка и даже намека на него нет ни у Эммы, ни у Фанни. Морщинки у глаз обозначают, скажем так, те места, где раньше была улыбка (если вспомнить слова великого шутника Марка Твена), складки у губ совсем не такие уж клинические, а если прибегнуть к ухищрениям современной косметологии, их можно убрать буквально за один сеанс, а шея… Шея у Эммы гораздо лучше выглядит, чем у Фанни, это приходится признать. На ней нет никаких морщин, просто обидно.

Вот так они и смотрели друг на друга, эти две женщины, сделавшие ставки на одного и того же молодого мужчину… Только ставки эти были разные, такие разные… Но зато и выигрыши светили каждой несравнимые!

– Ну ладно, – махнула рукой Эмма. – Все это пустые разговоры, сами понимаете. Как вы себе это представляете – я должна прийти к Катрин… Господи, я даже не знаю, где она живет, где держит Романа!

И тут же в мозгу ее прозвучало: «Она держит его в своем тайном гнездышке на бульваре Сен-Мишель… Ну, там, где на постели черные шелковые простыни…» – Эмма мотнула головой, отгоняя непрошеное воспоминание об Армане. Чтоб ты сдох, козел!

– Я знаю, – торопливо сказала Фанни. – Я знаю ее квартиру на бульваре Сен-Мишель!

– Ну и что? – с трудом сдерживая раздражение, перебила Эмма. – Что я должна сделать. Пойти и стащить моего мальчика с его любовницы? Или вытащить из-под нее? И сказать: у меня есть для тебя другая…

Она оскалилась, коротким сдавленным смешком удержав готовое сорваться непотребное словцо, но Фанни мигом поняла, что имела в виду Эмма. Но не обиделась на нее. Наоборот – посмотрела с новым интересом. Да, это сильная женщина… Эта женщина способна на многое! И, кажется, сделать то, что намерена ей предложить сделать Фанни, она сумеет.

Если захочет, конечно.

А чтобы она захотела, ее нужно убедить!

– Эмма, вы можете употреблять по отношению ко мне какие угодно эпитеты, я не обижусь, – сказала она. – Быть может, вам покажется странным мое упорство, но Роман для меня – смысл жизни!

– Не для вас одной, – тихо проговорила Эмма. – Но наши любимые… наши любимые дети уходят от нас. Иногда уходят навсегда, причем мы сами выводим их на эту безвозвратную дорогу! И напутствуем, и машем вслед, и плачем… А потом поворачиваемся и тоже уходим, не обернувшись, чтобы забыть о них… и больше не вспоминать!

Фанни когда-то читала Чехова (это было модно!) и Достоевского (еще более модно!) и ничегошеньки не поняла ни в том, ни в другом. Осталась только оторопь перед безднами загадочной славянской натуры. Точно такая же оторопь охватила ее сейчас. Эта Эмма способна хоть на чем-нибудь сосредоточиться, интересно знать? Ее постоянно тянет на какие-то отвлеченные философствования, а тут решается конкретный вопрос!

Откуда было знать бедняжке Фанни, что Эмма не просто сосредоточена, но буквально зациклена на единственно интересующем ее вопросе, что и породило массу проблем и в ее жизни, и в жизнях других людей…

– Извините, – сказала Эмма, – я вас все время перебиваю. Ни слова больше, клянусь. А вы продолжайте.

– Итак, я не просто хочу, чтобы Роман ушел от Катрин ко мне. Я хочу отомстить ей посильнее. Я хочу, чтобы ее бросил Лоран!

– Так, понимаю, – проговорила Эмма, глядя на нее исподлобья. – Вы сообщите ему о том, что у Катрин завелся молодой любовник. И он, оскорбившись, бросит ее. А заодно даст задание своим бодигардам пристрелить Романа. Да? Но ведь тогда его точно никто не получит. Ни вы, ни Катрин. И я тоже его потеряю!

– Вы обещали молчать, если не ошибаюсь, – нетерпеливо напомнила Фанни. – Ну так и помолчите хоть минуточку! Дайте мне договорить!

Эмма иронически приподняла брови и приложила палец к губам, словно подтверждая, что будет молчать.

– У меня и в мыслях нет выдавать Романа, – продолжила Фанни. – Я хочу, чтобы Лоран бросил Катрин не из мести, а просто потому, что встретил другую женщину. Точно так же, как бросил меня. Понимаете?

Эмма посмотрела на нее выразительными глазами, указывая пальцем на свои губы.

– А, ну да, – невесело усмехнулась Фанни. – Говорите, говорите!

– Я тут случайно посмотрела фильм – называется «Натали», – сказала Эмма. – Там обманутая жена – ее, кстати, играет ваша тезка, Фанни Ардан, – нанимает молоденькую проститутку, чтобы та совратила ее мужа и увела его от любовницы. А потом бросила бы, разбив ему сердце. Но проститутка взяла да и влюбилась в свою нанимательницу! Похожая ситуация, вы не находите? Вы совратительницу вашему Лорану где будете искать? В эротических театрах на бульваре Клиши?

– Я видела этот фильм, – кивнула Фанни. – У него была очень плохая пресса, но мне он понравился. Самой идеей, смелостью героини, которая не боится рискнуть, мыслит нестандартно, хочет отомстить мужу не пошлой изменой, а таким тонким, ядовитым способом…

– Ну, насколько я помню, главная героиня все же переспала с каким-то молодым красавцем, – вставила Эмма невинно. – Так что без пошлой измены мужу не обошлось…

– Ну, это она для самоутверждения, – снисходительно отмахнулась Фанни. – В любом случае я не собираюсь искать для Лорана проститутку. Хотя бы потому, что на проститутку он не клюнет. Тем более на молоденькую девушку. Он мне рассказывал, что один только раз в жизни связался с такой, так потом не знал, куда от нее деться. Она его шантажировала беременностью…

«Нет, Людмила его не шантажировала. Это все была правда, сущая правда!» – подумала Эмма.

– Она просто не давала ему прохода. Он из России так поспешно уехал именно потому, что не хотел больше с ней дел иметь. Она там восстановила против него весь город, в котором он жил, всех его знакомых. Являлась к ним, рыдала, умоляла подействовать на него и вернуть к ней. Как будто на сердце мужчины можно подействовать какими-то резонами!

Фанни возмущенно пожала плечами, но тут же перехватила взгляд Эммы и осеклась. А она сама-то зачем пришла сюда? Чтобы подействовать на сердце Романа резоном обеспеченной жизни с ней!

Боже, Пресвятая Дева, ну и вьет же из нас веревки жизнь… Что там какой-то «Le Volontaire»? Даже если бы сейчас Лоран приполз к ней на коленях, моля о прощении и обещая вечную любовь, Фанни бы его вместе с его миллионами, с квартирой на авеню Ван-Дейк, с его серебристым «Порше», с его холодноватым, насмешливым умом отдала за глаза мальчишки, за его бессвязный робкий шепот, за трепет пальцев, которые касаются ее лона, за то, чтобы снова и снова петь ему, когда он будет засыпать в ее объятиях:

Doucement, doucement,

Doucement s’en va le jour.

Doucement, doucement

А pas de velours.

«Способна ли Эмма помочь мне?» – в отчаянии размышляла Фанни. Для этого нужно понять всю глубину страданий женщины, обуреваемой последней любовью… Нет, она не поймет, она не способна на такое безрассудство, на такое безумие, она для этого слишком… проста!

– Скажите мне, Фанни, только абсолютно честно, – проговорила Эмма. – Мне просто нужно знать! Вы ради чего сейчас стараетесь? Чтобы моего… чтобы Романа себе вернуть? Или все-таки ради того, чтобы заставить Лорана бросить Катрин, а потом оценить вашу верность и заключить вас в свои пылкие объятия?

«О, так она, значит, способна мыслить логично? – удивилась Фанни. – И даже очень логично! Но… совершенно ошибочно!»

– Я стараюсь ради того, чтобы вернуть Романа, чтобы Лоран бросил Катрин, а потом заключил в свои пылкие объятия… вас!

Эмма несколько раз хлопнула ресницами, и лицо ее стало совсем девчоночьим, растерянным.

«Нет, – сокрушенно подумала Фанни. – Она не сможет! Где ей! Но деваться некуда. У меня никого нет, кроме нее. Она – моя единственная надежда. И я заставлю ее хотя бы попробовать! Нужно же что-то делать. Я должна вернуть Романа!»

– Что вы сказали? – пробормотала Эмма. – Что вы сказали?

– Что слышали! – резко ответила Фанни. – В конце концов, кто хотел выйти замуж за миллионера, вы или я? Роман говорил, что это ваша заветная мечта. Замуж не замуж, но шанс стать любовницей очень щедрого миллионера у вас будет. Буквально завтра, потому что я знаю, где завтра можно будет перехватить Лорана.

Глаза Эммы словно бы уплыли куда-то, усмешка искривила губы.

– Что? – встревожилась Фанни. – Не вздумайте отказаться! Вы о чем сейчас думаете? Как бы увильнуть, да? Но у меня совершенно гениальный план, поверьте!

– Нет… – покачала головой Эмма. – То есть да, я верю, что ваш план гениальный. Но это не для меня. Не тот возраст, и кураж не тот. Больно уж ситуация… кинематографическая, не побоюсь этого слова. «Сандрильона-2005»,[6] да? Но только, боюсь, размер ноги у меня не подходящий для хрустального башмачка. У Сандрильоны была крошечная лапка, а у меня тридцать девятый с половиной, а итальянские туфли вообще нужно брать сороковой. Знаете, Фанни, если бы я была писательницей, сочиняла роман и в него вставила бы этот наш разговор, мои читательницы и читатели со смеху попадали бы. «Тетенька, – сказали бы они, – ты совершенно вне конкурса, но только потому, что тебя просто не допустят до конкурса! Иди вяжи носки детям, внукам и правнукам!»

– Не говорите ерунды! – махнула рукой Фанни. – Вы не знаете Лорана. А я знаю. Мы с ним не только спали – мы были друзьями, и я кое-что понимаю в тайнах его души, его психологии. Он зациклен на женщинах старше себя. Слышали про эдипов комплекс? Ну так вот Лоран – типичный пример проявления этого комплекса. Уж не знаю почему, но так сложилось. Если это психопатия, то не самая плохая, верно? У нас, запоздалых красавиц, появляются некоторые надежды, раз мужчины с такой психологией существуют. Да здравствуют мужчины и мальчики с эдиповым комплексом!

Фанни вскинула руку с воображаемым стаканом. Ей вдруг ужасно захотелось выпить. Почему она пришла сюда, не прихватив с собой хотя бы бутылки хорошего бордо? У Эммы попросить? Лоран уверял, будто у каждого русского всегда есть в тайном местечке (он называл это каким-то варварским словом, кажется, zanatchka) бутылка водки. Но вдруг у Эммы не окажется ни водки, ни вина? Вдруг у нее нет zanatchka? Неудобно получится.

«Ладно, потерплю, – решила Фанни. – А вот приду домой и напьюсь. Хотя нет, не напьюсь. Вдруг вернется Роман?» – И она мотнула головой, отгоняя мысли, которые делали ее слабой. Сейчас главное – убедить Эмму.

– Разумеется, Лорана привлечет не каждая женщина. Его женщина должна быть… она должна быть личностью. Красивой, обворожительной личностью! И она должна попасться ему на глаза в ситуации экстраординарной. Меня он оттащил от парапета Пон-Неф, уверенный, что я собираюсь броситься с моста. Это его завело до безумия! Катрин поразила его своей смелостью и, скажем так, раскованностью. А вы…

– Нет, погодите-ка, – протестующе выставила ладонь вперед Эмма. – Для начала я хочу знать подробности про Катрин.

А про себя она подумала: «Вот оно! Теперь мне наконец-то ясно, почему ты каждое утро бегала на Пон-Неф. И надо же, как мы с Романом угодили точно в яблочко, когда решили, что ему надо ждать тебя, перевешиваясь через парапет, словно готовясь к самоубийству! Случайная выдумка, случайное совпадение, а так удачно… Но каким образом Лорана пленила Катрин – этого я еще не знаю. А мне следует это знать, учитывая возможное развитие событий. Вдруг пригодится? И вообще – любопытно, как таких мужиков берут на абордаж?»

– Рассказывайте же, – настойчиво сказала Эмма.

– Катрин… – Лицо Фанни брезгливо исказилось. – Мы с Лораном были приглашены на суаре к одному моему старинному знакомому. Катрин появилась там одна – только что бросила своего последнего любовника. Я, дура, показала ей Лорана, не учитывая, что она изголодалась и сейчас на все готова, только бы заполучить кого-нибудь свеженького к себе в постель. А Лоран-то отнюдь не кто-нибудь… Катрин сразу положила на него глаз и решила им завладеть. И обстоятельства сложились в ее пользу: раздалась музыка, а Катрин великолепно танцует, надо отдать ей должное. Заиграли румбу, и она начала танцевать… одна. Выкаблучивалась не могу сказать как! И все время смотрела на Лорана, словно танцевала лишь для него. И вдруг, когда она сделала какой-то рискованный, резкий пируэт, у нее лопнула резинка трусиков.

– Что? – хихикнула Эмма. – Вы это серьезно?! Лопнула резинка? И как же она… Ой, я бы умерла от стыда!

– Я бы тоже умерла, – мрачно кивнула Фанни. – Но эта сучка даже такой конфуз умудрилась повернуть в свою пользу. Она начала извиваться, медленно приподнимая на себе платье. Чуть ли не до пупа оголилась! Извивалась, извивалась, и трусики сползли на пол. Катрин переступила через них и продолжала танцевать до тех пор, пока не утихла музыка. Но на саму Катрин уже никто не смотрел – все женщины отвели от нее глаза, а мужики глаз не могли оторвать от лежащей на полу черной тряпочки. Ну, закончился танец – шквал аплодисментов, конечно… Хозяин вечеринки, уже изрядно набравшийся к тому времени, схватил трусики, повертел так и этак, чтобы все разглядели: это черные кружевные стринги с атласной вставочкой, – а потом взял да и объявил аукцион! Кто, мол, больше даст за черные стринги Катрин. Ну, что-то в этом роде. Все были хороши и ужасно веселились! Мужики просто слюной исходили. Торг дошел до полутора тысяч евро, вы можете себе представить?! Хозяин вечеринки кричит: «Полторы тысячи! Кто больше? Полторы тысячи евро за черные стринги, которые ласкали самое сокровенное Катрин, – раз! Полторы тысячи евро за черные стринги, которые выставляли напоказ задницу Катрин, – два! Кто больше? Полторы тысячи евро за черные стринги, которые Катрин не снимает, даже когда кому-нибудь дает…» И за мгновение до того, как он выкрикнул бы: «Три!» – и трусики купил бы какой-то в зюзю пьяный бош,[7] вдруг раздался голос Лорана: «Три тысячи евро!»

Эмма так и ахнула:

– Щедрый мужчина…

– Еще бы! – Фанни нервно провела рукой по лицу. – Еще какой щедрый! Но я, конечно, чуть не умерла от злости. Особенно когда увидела, как они смотрят друг на друга, Лоран и Катрин. Мне надо было сдержаться, как-то обратить это в шутку, но я не знала как…

– Я бы на вашем месте взяла эти трусики, чмокнула Лорана в щечку и сказала: «Спасибо, дорогой! Стринги прелестные! Но ты не обидишься, если я не буду их носить? И вообще, первым делом отдам в прачечную – хорошенько постирать и продезинфицировать. Ты не знаешь, как долго сохраняются на белье споры бледной спирохеты?» – подсказала Эмма с такой усмешкой, что у Фанни мурашки по спине пробежали.

– О-о! – протянула она. – Да… круто! А у меня не хватило ни ума, ни выдержки. Я устроила идиотскую сцену, наорала на Лорана и уехала домой одна. Причем имела глупость отправиться не к нему на авеню Ван-Дейк, куда мы должны были поехать вместе, а в свою квартиру. Ну и… Ну и кончилось все это очень печально. Я поехала, дура, домой, а Лоран привез к себе Катрин. И держит ее при себе чуть ли не полгода. Уж очень завели его эти трусики!

– Да нет, не трусики, а умение всякую ситуацию виртуозно обратить в свою пользу, – задумчиво сказала Эмма. – Редкий талант!

– Судя по тому, что вы сейчас сказали… ну, как бы вы ответили Лорану… вы этим талантом тоже обладаете, – возбужденно схватила ее за руку Фанни. – Пожалуйста, прошу вас… Вы должны, вы просто обязаны поехать завтра на ипподром Лонгшамп и встретиться с Лораном!

– На ипподром? – изумилась Эмма. – На скачки, что ли?

Хорошо, что этого не слышит Роман. Он непременно решил бы, что Илларионов просаживает на скачках их бриллианты!

– Сейчас на ипподроме работает салон антиквариата. Роскошная экспозиция, что-то невероятное. Несколько моих клиентов в складчину сняли там стенд и кое-что выставляют. И вот один из них, мсье Валуа, рассказал мне, что некий Доминик Хьюртебрайз, у которого соседний офис, на завтра сговорился встретиться с очень богатым русским клиентом, который просил найти для него натюрморт старой голландской школы. Я сразу поняла, о ком идет речь. Лоран помешан на старых голландцах! Не зря он купил себе квартиру в Париже именно на авеню Ван-Дейк. Я попросила своего знакомого уточнить, и он подтвердил: да, Хьюртебрайз встречается с мсье Андре Ил-ло-ра… Нет, мне этого имени никогда не выговорить!

– Илларионовым, что ли? – небрежно подсказала Эмма.

Фанни вытаращила глаза:

– Вы его знаете?

– Да нет, это довольно распространенная фамилия в России. Такая же, к примеру, как во Франции – Рено.

– Понятно. Словом, как уверяет мой знакомый, Хьюртебрайз нашел какую-то редчайшую картину, написанную, если не ошибаюсь, в 1691 году, за которую он хочет сто тысяч евро, ну а Лоран решил на нее сначала посмотреть.

– Ну надо же! – усмехнулась Эмма. – Хочет сначала посмотреть? А кота в мешке покупать не хочет? Но ведь это естественно!

– Вы не знаете Лорана, который иногда платит не глядя только за имя художника. Видимо, он не слишком доверяет Хьюртебрайзу, если решил сначала посмотреть этого «старого голландца», а потом уже платить. В любом случае завтра в три дня они встречаются в салоне на Лонгшамп, стенд номер 406. И если бы вы могли в это время оказаться там и как-то привлечь внимание Лорана… например, устроить жуткий скандал…

– Скандал? Ради всего святого! – почти с ужасом воскликнула Эмма. – Но почему именно скандал?

– Да понимаете, – с нервным смешком пояснила Фанни, – кроме эдипова комплекса, у Лорана есть еще один сдвиг по фазе. При том, что это самый неконфликтный мужчина из всех, кого я знала, он страшно заводится во время скандалов. Сам он выяснять отношения ни за что не будет, он лучше вообще уйдет, чем устроит разборку, но если начать приставать с какими-то разборками к нему – он страшно разволнуется. А когда Лоран волнуется, у него первое желание – снять стресс с помощью секса. Я, между прочим, пыталась это использовать. Чтобы вернуть его, однажды устроила сцену в музее д’Орсе, но безуспешно: видимо, я для него уже тогда потеряла притягательность. А вы… новое лицо… Ему наверняка уже начала надоедать Катрин, он будет рад замене. Во всяком случае, нужно попробовать, ведь выиграть можно очень многое!

«О да. Ты даже и не представляешь, сколь многое можно выиграть и проиграть!» – подумала Эмма, а вслух сказала возмущенно:

– Слушайте, вы предлагаете мне связаться с каким-то больным, честное слово! С маньяком! Он же психический, этот ваш Лоран! То у него эдипов комплекс, то скандалы ему нужны, чтобы эрекция произошла…

Фанни фыркнула:

– С эрекцией все у Лорана как надо, не переживайте. А что до того, что он больной… Кто из нас не больной, скажите на милость? У меня был один знакомый психиатр, так он уверял, что на свете нет, просто не существует людей с абсолютно здоровой психикой, что даже дети с самого рождения страдают тем или иным психическим расстройством. Все дело в проявлениях болезни: она может дремать, а может себя показывать. Лоран – псих? А я, помешавшаяся на любви к вашему сыну? А вы со своей навязчивой идеей найти в Париже на улице бриллианты или выйти замуж за миллионера?

– Ну, если честно, – пожала плечами Эмма, – я вполне могу отказаться от обеих этих идей вместе и от каждой порознь. Ради каких-то бриллиантов спать с чокнутым миллионером…

– А ради Романа? – быстро спросила Фанни. – Вы не представляете, как может его развратить Катрин! Да он после этой шлюхи и смотреть ни на какую нормальную женщину не захочет! Ладно, черт со мной, с моими желаниями, но вам же когда-нибудь захочется, чтобы Роман женился на какой-нибудь приличной девушке, захочется внуков, в конце концов… А для этого нужно оторвать от него Катрин!

Судорога прошла по лицу Эммы, взгляд ее устремился в пространство.

– Хорошо, я попробую, – сказала она буднично. – Только ведь нет никакой гарантии, что Катрин, брошенная Лораном, еще сильнее не привяжется к моему… к моему сыну.

– Ну и пусть привязывается! – пожала печами Фанни. – Зачем она ему – с пустым карманом, скажите на милость? Если Лоран лишит Катрин содержания, ей просто не на что будет содержать Романа! Тогда он и сам от нее уйдет, я не сомневаюсь!

«Ох, мой хороший, во что же я тебя превратила, что я с тобой сделала, до чего довела! Ты теперь не просто постельная игрушка ополоумевших от последней любви дам – ты какая-то модная тряпка, которую они рвут друг у друга, при этом разрывая на части и думая не столько о тебе, сколько о себе! Торг за тебя! Аукцион, как тот, который шел за стринги Катрин! Кто больше? Кто больше за чудного, красивого, ласкового, единственного в своем роде? Кто больше за моего единственного?

Да, я виновата перед тобой. Но почему ты, ты сам идешь на это с такой готовностью? Только ли для того, чтобы угодить мне? Или в самом деле тебе полюбилось разнообразие? Но если так – что будет со мной? И не пора ли прекратить нашу игру, пока не поздно? Или уже поздно?»

– Вы о чем думаете? – встревоженно спросила Эмму Фанни, которой показалось, что ее собеседница с трудом удерживается от рыданий.

– Ни о чем особенном, – тихо сказала Эмма, опуская глаза. – Хорошо, я согласна попробовать. Только… только я вспомнила одну девушку из России, которая тоже очень хотела выйти замуж за миллионера. Это желание довело ее до могилы. Интересно, куда оно приведет меня?

Если бы мы умели воспринимать подсказки, которые порою доносятся к нам из заоблачных высей, Эмма вполне могла бы расслышать легкий, как дуновение ветра, шепоток:

– И тебя, и тебя… И тебя это тоже доведет до могилы…

Только до чужой.

* * *

Так вот об этой самой девушке, которая хотела выйти замуж за миллионера, о Людмиле Дементьевой.

С Людмилой Дементьевой им, конечно, очень повезло. Что да, то да!

Для начала таковых Людмил оказалось в адресном бюро всего три: одной – шестьдесят пять лет, другой – двадцать пять, третьей – пять ровно.

Не густо. И слава богу! Меньше суеты.

Пятилетняя Людочка ни по каким параметрам не подходила. Шестидесятипятилетнюю Людмилу Кирилловну решили оставить на потом: во-первых, судя по словам Якушкиной, Илларионов звонил Дементьевой на работу и называл ее по имени, без всякого отчества. Конечно, может статься, что Людмила Кирилловна до сих пор работает, что ж тут такого, но вряд ли Илларионов обращался бы к ней вот так запросто. Поэтому решено было обратить основное внимание на Людмилу Васильевну Дементьеву, двадцати пяти лет, которая была прописана на Белинке, в доме, стоявшем почти напротив знаменитых и всеми любимых «этажей». Это была чуть ли не последняя убогая панельная хрущевка, оставшаяся после глобальной перестройки этого района. Квартир на первых этажах в доме уже не осталось – все они были раскуплены под офисы. Подбирались «кооператоры» и ко вторым этажам. Сообщила все это Эмме (и заодно назвав скупщиков «кооператорами») соседка Людмилы, принадлежавшая к тому племени неунывающих пенсионеров, кои являются сущим кладом – источником бесценной информации! – для репортеров, милиции, частных сыщиков и просто досужих людей, которые кого-то ищут… Например, девушку, которая позавчера в парикмахерской умудрилась прихватить с собой чужую сумку… наверное, не нарочно, а по рассеянности, потому что две одинаковые сумки стояли под вешалкой… В этом месте объяснения своего интереса личностью Людмилы Эмма показала собеседнице черный пластиковый пакет в золотистых крапинках. Такие пакеты в огромных количествах продаются на Мытном рынке (и на всех других рынках Нижнего Новгорода тоже), поэтому никто бы не удивился, если бы нашлось не два, а двести двадцать два его брата-близнеца.

– А что в твоем пакетике было? – полюбопытствовала соседка.

– Да ерунда на первый взгляд, – с досадой сказала Эмма. – Порошок стиральный, да электролампочки, да паста зубная, ну и еще кошачий корм.

Сказав про кошачий корм, она немедленно назвала себя дурой. Это ведь чудовищно запашистая штука! Если у вас в сумке «Kitte-kat», все ваши покупки надолго пропитаются этим божественным для кошек и отвратительным для человека ароматом. Людмила не могла не учуять запаха и не спохватиться, что у нее чужая сумка.

Ладно, предположим, у нее насморк. Или, например, можно уточнить, если понадобится, что в том мифическом пакете был не «Kitte-kat», а плотно запечатанный в фольгу «Whiskas»…

– На первый взгляд ерунда разная, – зачастила она, надеясь, что Людмилина соседка не заметит обмолвки, – но за все ведь деньги заплачены. Сами понимаете…

– А тебе чего досталось? – поинтересовалась соседка, суя свой довольно-таки длинный нос в пакет, который держала в руках Эмма.

Пакет был набит полиэтиленовыми мешочками, в которые Эмма напихала всякую ерунду, а поверх положила фирменную сумочку «Зеленой аптеки», которая надежно маскировала «куклу».

– Не знаю, – чистоплотно сказала Эмма, убирая пакет за спину, подальше от чрезмерно любопытной особы, – мне было неловко по чужим вещам шарить.

– Да подумаешь, большое дело! – весело, по-свойски воскликнула соседка. – Давай поглядим, что там у нее?

– Что вы, я не могу! – изобразила припадок честности Эмма. – А вдруг это и не Людмилины вещи?

– А с чего ты вообще взяла, что они Людмилины? Там визитка какая-то была, что ли?

– Нет, мне кассирша из парикмахерской сказала, что эта девушка у них часто бывает, на маникюр и стрижку регулярно ходит, что ее зовут Людмила Дементьева и она вроде бы на Белинке живет, то ли в том доме, где аптека, то ли около него. Вот я и пришла наудачу ее искать, – выдала свою «легенду» Эмма.

– Вероятнее всего, и впрямь ошиблась она, твоя кассирша, – покачала головой соседка. – Чтобы Людка решилась свои кудри остричь? Ни в жисть не поверю. Кроме того, там ведь, в сумке, наверху, пакетик аптечный, да? А Людмилка-то отродясь ни по каким аптекам не хаживала. Она здоровая как лошадь, у нее днем и ночью то пьянки-гулянки, то кавалеры один другого кобелистее, а ей все нипочем. Ничего! – внезапно прокричала она, ни с того ни с сего ожесточившись и грозя пальцем куда-то в пространство. – Небось, когда мне было двадцать пять, меня тоже никакая хвороба не брала, а сейчас что только не привязалось: и артрит, и артроз, и хондроз, и еще миллион алых роз!

Эмма не сдержалась – засмеялась и приготовилась было половчее навести разговор на Людмилкиных кавалеров, оптом и в розницу, но тотчас осеклась, потому что соседка всплеснула руками:

– Вон она! Вон она, Людмилка-то, плетется! – И вдруг заорала во весь голос: – Людмилка! Слышь! Поди-ка сюда! Тут твое барахлишко принесли, кое ты в парикмахерской забыла!

«Чтоб у тебя язык отсох, старое помело!» – от всего сердца пожелала Эмма. Вот этого она и боялась больше всего: что чрезмерно услужливая тетка подставит ее. Она и подставила.

Ну и что теперь делать? Бросаться стремглав наутек?

Глупости!

– Где, где Людмила? – изобразила она глубокое недоумение. – Вот эта, что ли? Но это другая девушка! Совсем не та, которая забыла пакет в парикмахерской! Так что подождите, не кричите. Видимо, кассирша и впрямь ошиблась с адресом.

Между прочим, Эмма совершенно напрасно суетилась, изобретая оправдания: «Людмилка» ни на нее, ни на соседку не обратила никакого внимания. Она прошла мимо, странно выбрасывая вперед ноги, как если бы те ей не повиновались, то и дело оскальзываясь на льду (во дворах и на тротуарах Нижнего Новгорода лед не чистят никогда, это общеизвестно, а если кто не знал этого раньше, пусть узнает сейчас!), расставив руки в отчаянном усилии удержать равновесие. К губам девушки приклеилась бессмысленная улыбка, глаза смотрели в никуда. Одним словом, она была до безобразия пьяна, эта красивая, высокая, холеная девушка с роскошными белокурыми волосами, струившимися по спине чуть не до пояса. Одежда ее – сапоги, дубленка, сумка, перчатки – с первого взгляда указывала если не на богатство хозяйки, то отнюдь не на жизнь от зарплаты до зарплаты. Вообще Людмила была из тех редких красавиц, о которых господин Кнуров (читай пьесу Александра Николаевича Островского «Бесприданница») некогда выразился: «Такой бриллиант дорогой оправы требует!» Обычно этакие вот обалденные девушки идут в модели и находят себе богатых мужей среди тех, кто считает делом чести и престижа русского бизнесмена непременно жениться на манекенщице. С другой стороны, Нижний Новгород – место обитания красивейших девиц и дам, поэтому конкуренция в битве за мужей здесь очень велика, и не всякой повезет найти свое счастье.

Судя по всему, Людмиле тоже не слишком-то везло, иначе с чего бы ей напиваться? Может быть, она квасила с тоски по господину Илларионову, который вот уже почти месяц как срочно свалил в Москву и с тех пор оттуда не возвращался? А может быть, ей наплевать было на сам факт существования господина Илларионова, и она заливала винищем совсем другое горе?

Все может быть. Однако у Эммы при виде Людмилы некий вещий холодок прошел по спине. Такое с ней частенько бывало, и этот «чуй» ее редко подводил.

– Нет, это не она, – проговорила она еще раз, провожая Людмилу взглядом и накрепко запечатлевая в памяти ее лицо и фигуру. – Это совсем другая девушка.

Сказав так, Эмма ушла, чтобы вернуться в то же время на другой день – уже совершенно в другом обличье. Кстати, именно тогда, во время слежки за Людмилой Дементьевой, Эмма освоила азы маскировки, известные всякому филеру, которые потом, в Париже, помогут ей так успешно выслеживать Фанни. Однако не помогут обмануть Армана!

В первый раз Эмма была около дома Людмилы Дементьевой в виде простенькой работяги, для которой потеря пачки стирального порошка и двух пакетов кошачьего корма оказалась серьезной прорехой в семейном бюджете. На другой день она оделась побогаче, поэффектней, сильно накрасилась, волосы спрятала под хорошенькую норковую шапочку с ушками, а сама закуталась в толстенную дубленку, в которой ей было отчаянно жарко, но которая прибавляла тонкой и стройной Эмме размера четыре как минимум и меняла ее до неузнаваемости.

На счастье, болтливой соседки во дворе не оказалось. Эмма вошла в подъезд, где жила на втором этаже Людмила, и решила посмотреть на ее дверь. Провести, так сказать, рекогносцировку на местности. Она еще не решила окончательно, как подберется к Людмиле и какие меры применит к ней, чтобы выйти на след Илларионова. С нею вряд ли пройдет тот же номер, что с тщедушной и перепуганной Якушкиной. Эта здоровущая деваха запросто может вступить в рукопашную. Конечно, Роман любую легко заставит замолчать парой оплеух, однако Эмма совсем не хотела превращать его в заплечных дел мастера. Одно дело – пугать, и совсем другое – пытать. И если в крепости своих нервов она была убеждена, то в крепости нервов Романа – отнюдь нет. Кроме того, ситуация не заслуживала того, чтобы ради нее проливать кровь невинных людей. Совершенно не заслуживала, была убеждена Эмма. Никакие бриллианты этого не стоят, тем паче те, которые и так…

Ладно, замнем.

Словом, Эмма решила получше обозреть подступы к квартире Людмилы и пути отхода, заглянуть, если повезет, в ее почтовый ящик. Однако в ту самую минуту, когда она переходила двор, чтобы войти в подъезд, раздался слитный вой двух сирен, и во двор влетели наперегонки две машины: милиции и «Скорой помощи». Эмма, повинуясь все тому же вещему своему чувству, замедлила шаги и могла наблюдать, как обе машины затормозили около подъезда, в котором находилась квартира Людмилы. А потом люди в серой форме и люди в белых халатах повыскакивали из машин и вбежали в подъезд.

Конечно, это событие могло быть никак не связано с Людмилой Дементьевой, однако Эмма, замаскированная, как разведчик в тылу врага, сочла за благо не соваться в подъезд, где запросто можно нарваться на проверку документов. У нее, правда, есть повод в этом доме оказаться, убедительный даже для милиции, но лучше пока выждать время. И она прошла за угол, в аптеку, через боковое окно которой был отлично виден подъезд Людмилы и две стоящие около него машины. Глубокомысленно рассматривая многообразие пищевых добавок, которые обещали сделать зрение зорче, волосы длиннее, ногти крепче, а жизнь в целом гораздо лучше и веселее, она увидела, как из подъезда выскочил парень в белом халате, достал из «Скорой» носилки, еще что-то черное, туго свернутое в небольшой рулон, и с помощью шофера унес эти вещи наверх. Ну, наверное, больного, кто бы он ни был, скоро вынесут из дому и увезут. Однако чем же тот несчастный заболел, если одновременно была вызвана милиция? Одно из двух: или налицо обыкновенное совпадение, и милиция прибыла совсем в другую квартиру, на какую-то бытовую разборку, никак не связанную с жизнью и смертью, или… или совершено преступление, кто-то ранен, поэтому явились одновременно и медики, и блюстители порядка.

Эмма вышла из аптеки и неспешно, меленькими шажками побрела по двору, якобы очень сильно боясь поскользнуться на жутких наледях. Между прочим, такой страх на самом деле имел место быть, Эмма не слишком-то и притворялась.

И вот двери подъезда снова распахнулись, и четверо мужчин: двое в халатах (видимо, врач и фельдшер со «Скорой»), один в куртке (скорее всего, шофер) и один в свитере (наверное, сосед или родственник) вынесли носилки, на которых лежало что-то… что-то, упакованное в черный пластиковый мешок.

Труп! Вот те на!

«Скорая» уехала, а через несколько минут во двор вышли милиционеры.

Эмма благоразумно свернула к другому подъезду и немножко подождала, пока милицейская «Волга» убралась. И только потом вошла в подъезд Людмилы.

И немедленно попала на летучий митинг. Человек десять народу – видимо, жильцы подъезда – толпились на площадке между первым и вторым этажом. Шум стоял невероятный – явно они обсуждали случившееся.

Эмма, скромно улыбаясь, протиснулась между людьми и принялась рассовывать по ящикам листовки с портретом какого-то типа, который очень хотел быть избранным в законодательное собрание Нижнего Новгорода. Эти листовки оставил в собственном Эммином подъезде какой-то нерадивый агитатор, не разложив их по ящикам, а просто сложив стопку на батарее парового отопления. Что помешало ему исполнить свой гражданский долг, совершенно непонятно, но помешало очень удачно. Эмма жила в трех кварталах от улицы Белинского, поэтому неудивительно, что и там, и там баллотировался один и тот же кандидат, и она, таким образом, не вводила никого в заблуждение этим нелегальным пиаром.

Эмма рассовывала листовки как могла медленно, а сама превратилась в слух, чтобы ничего из разговора жильцов не упустить. Справедливости ради следует сказать, что особенно напрягаться ей не пришлось, потому что люди говорили громко, возбужденно. Собственно, говорили не все собравшиеся, а только одна женщина – та самая знакомая Эмме тетка, которая чуть не подставила ее перед Людмилой Дементьевой. Эмма старалась стоять к ней спиной, чтобы не быть узнанной, однако не стоило стараться: дама эта по сторонам не глядела, а, уставившись в пространство, на повышенных тонах декламировала что-то – какой-то текст, звучавший до того странно, что невольно возникал вопрос: а в здравом ли уме эта декламаторша?

– «Ты уехал и даже не простился, ты мне этот звонок из Москвы, с вокзала бросил, как милостыню! И все, тебя нет, ты уехал, мы никогда не увидимся. Я никогда не побываю в том доме, который ты два года назад купил на авеню Ван-Дейк, пять и куда ты обещал меня свозить. Обещал-обещал, да так и не выполнил обещание! – восклицала соседка Людмилы. – Ты будешь шляться по своему любимому д’Орсе, скобка открывается, и туда ты обещал меня сводить, скобка закрывается, и даже не вспомнишь обо мне!»

– Д’Орсе? – с каким-то священным ужасом в голосе переспросил кто-то. – Это чего ж такое?

– Музей в Лондоне, неуч! – ответил другой голос, но тут же был поправлен:

– Не в Лондоне, а в Париже. Он-то, кавалер покойницы, проживает, значит, в Париже, на какой-то там авеню, и день-деньской ничего не делает, а только шляется по музею д’Орсе, картины разглядывает.

«Кавалер покойницы! – отметила Эмма. – Ужас какой. Кто же умер?»

Потом, позже, у нее было такое ощущение, что она уже заранее знала – кто, но просто боялась в это поверить.

– В Париже вроде бы Лувр… – недоверчиво перебил кто-то.

– По Лувру он тоже будет шляться, – успокоила соседка-декламаторша. – Там, в письме, дальше сказано: «И в Лувр ты меня обещал сводить, в твой любимый павильон Сюлли, посмотреть на скульптуры. И этого обещания тоже не выполнил. Ты ведь, Андрей, меня всю жизнь, всю нашу жизнь обманывал. То обещал жениться на мне, а то бросил. То клялся, будто веришь мне, как самому себе, а то не поверил, что я беременна от тебя. А ведь это правда! Истинная правда! Если бы ты знал, как я жалею, что не сделала вовремя аборт! Мне этот ребенок так же не нужен, как тебе, я просто надеялась тебя поймать на крючок!»

Соседка умолкла, чтобы перевести дух, и с торжеством обвела глазами замерших от волнения слушателей.

Так вот оно что, догадалась Эмма. Покойница оставила предсмертное письмо, которое этой любопытной соседке каким-то образом удалось увидеть и прочесть. Ну, например, она была приглашена в качестве понятой. Или нашла ее мертвой, вызвала «Скорую» и милицию, а заодно и прочла письмо.

Стоп… значит, эта несчастная умерла не своей смертью, а была убита или покончила с собой. Скорее второе. Ведь, судя по тексту, это типичное прощальное письмо самоубийцы, которая обвиняет в неверности и нелюбви какого-то Андрея. Удивительно, как соседка умудрилась запомнить столь длинный текст.

– Неужто вы, Марья Гавриловна, с одного разу все письмо и запомнили? – словно подслушав мысли Эммы, недоверчиво спросила молодая, но очень толстая женщина, чья необъятная спина служила отличным маскировочным бруствером для Эммы и ее шубы. – И даже где скобка открывается-закрывается?

– Не забывайте, Аллочка, что я в прошлом – актриса, – высокомерно усмехнулась Марья Гавриловна. – У нас доблестью считалось запомнить всякую роль, даже самую большую, максимум за сорок восемь часов. А мне это удавалось сделать куда быстрее, у меня ведь уникальная зрительная память. Вот и теперь – стоило мне взглянуть на письмо бедной девочки, как я запомнила его навсегда. Навечно!

«Вот уж и правда, что актриса, – невольно улыбнулась Эмма, осторожно выглядывая из-за своего укрытия. – И весьма недурная! Когда она разговаривала со мной вчера во дворе, ее запросто можно было принять за какую-то деревенщину, а сейчас… Ну просто-таки «бабушка из высшего общества»! Наверное, она очень хорошо относилась к «бедной девочке», которая покончила с собой из-за какого-то пошлого Андрея. Нет, это просто нечто! Из-за мужчины умирать?! Мужиков ей мало, что ли?!» – возмущенно подумала Эмма… да так и обмерла, пораженная догадкой, которая пришла ей в голову только сейчас.

Человека, который бросил эту неведомую девушку, зовут Андрей. Но ведь Андрей – имя Илларионова, знакомого, а может быть… а может быть, и больше, чем знакомого Людмилы Дементьевой! Неужели речь в письме идет о нем? О том самом Илларионове? Он звонил Людмиле с вокзала в Москве. Он куда-то исчез и не появляется в Нижнем, и выйти на его след невозможно. Неужели это Илларионов уехал в Париж, живет на какой-то там авеню Ван-Дейк, пять и «шляется» по музеям?! Но если так… если так, значит, это именно Людмила Дементьева покончила с собой!

Какой кошмар! Неужели она так уж сильно его любила?

– Слушайте, Марья Гавриловна, – спросила толстуха бывшую актрису, которая, очевидно, теперь считалась специалистом по сердечным делам покойницы Людмилы, – а ведь вокруг нее, вокруг Люды, всегда столько мужиков крутилось! Я что хочу…

– О мертвых либо хорошо, либо ничего! – наставительно изрекла Марья Гавриловна, воздев сухой палец. – Запомните это, Аллочка! Либо хорошо, либо ничего!

– Да что ж тут плохого, если мужиков много? – хмыкнул какой-то долговязый парень с плохо выбритыми щеками. – Людмила была красивая девушка, понятно, что вокруг нее куча ухажеров увивалась. Что ее заклинило на этом Андрее? Как его фамилия, кстати, никто не знает?

– Ты, Петр, невнимательно слушал! – с обидой произнесла Марья Гавриловна. – Я ведь именно с имени и фамилии этого человека начала цитировать письмо нашей усопшей соседки!

– Извините, я чуть позднее подошел, когда вы уже чуть не половину процитировали, – смиренно сказал небритый Петр. – Может, еще раз скажете? Небось не я один не слышал!

– Я тоже! И мы не слышали! И я! – загомонили соседи, и Эмма едва сдержалась, чтобы не включиться в общий хор.

– Итак! – провозгласила Марья Гавриловна учительским тоном. – Письмо бедняжки начиналось следующим образом: «В моей смерти виноват только Андрей Илларионов. И больше никто, потому что я из-за него эту дурь совершила. Забеременела, а я ему на хрен не нужна!»

Грех, конечно, однако Эмма едва сдержала смешок, глядя на Марью Гавриловну, которая мгновенно вошла в новый образ: полупьяной, разухабистой девицы. И, ей-богу, чем-то даже сделалась мимолетно похожа на Людмилу Дементьеву, какой она была, когда брела, неуклюже выбрасывая вперед ноги, по колдобинам двора.

«Эх ты, бедная девочка! – с внезапно подступившей жалостью подумала Эмма. – Ну зачем ты это с собой сделала? Неужели уж такая любовь большая была? Или просто сделала на него ставку, проиграла и не смогла собраться? И аборт, конечно, уже поздно было делать, да? Вот ты и решилась… только, судя по тону письма, была ты в тот момент пьяным-пьянюща, а теперь небось смотришь на все на это с высоты и думаешь: ну и напорола же я!»

Больше здесь делать Эмме было нечего. Она осторожно выбралась из толпы. Ее присутствия так никто и не заметил: соседи уходили, им на смену прибывали новые, и Марья Гавриловна во второй и в третий раз начинала декламировать предсмертное письмо Людмилы Дементьевой, которая винила в своей смерти Андрея Илларионова.

Итак, преступник назван! И адрес известен, и места его возможного пребывания. Значит, Илларионов теперь в Париже. Очень удачно, что Эмма пришла сегодня в дом Людмилы, ей редкостно повезло. Правда, Людмила заплатила за это везение жизнью… Ну что ж, всегда кто-то за что-то платит. И впредь будет платить. Главное, чтобы жизнь не выставляла счетов Эмме, а все остальное ее мало волновало!

Она шла домой и твердила себе, что нужно как можно скорей забыть историю злополучной Людмилы. Конечно, это оказалось не так-то легко. Как ни гнала Эмма прочь мысли о девушке, такой красивой и такой несчастной, забыть о ней она так и не смогла.

И вот вдруг выяснилось, что очень хорошо сделала. Потому что Людмила ей очень пригодится – завтра, в три часа дня, на ипподроме Лонгшамп!

* * *

Фотоателье Катрин нашла буквально через три минуты после того, как отъехала от дома Армана, – на площади Бастилии, позади стеклянного здания Опера Бастий.

– Особого качества не гарантируем, – ужасно шепелявя, сказал ей рыжий умелец с бородой до пупа. – Отпечатки мелковаты. Однако лица разглядеть будет вполне возможно. Только, извините, мадам, сделаем не раньше чем послезавтра. Заказов очень много, а у нас главный компьютер полетел, все дело остановилось.

– Мне нужно сегодня, сейчас! – взвизгнула Катрин.

– Сожалею, – рыжий-бородатый развел руками. – Поверьте, сожалею просто до слез. Но… ничем не могу помочь, кроме как посоветовать обратиться в другое ателье. Готов даже адрес нашего филиала подсказать: как раз около станции метро «Балард».

– С ума сошел! – усмехнулась Катрин. – Это же окраина! Другой конец Парижа! Я и поближе поищу да найду!

– Ищите, – покладисто согласился рыжий. – Только не гарантирую, что найдете.

Катрин пренебрежительно фыркнула и выскочила вон.

Разумеется, она не собиралась ехать так далеко, поэтому помоталась по ближним улицам, потом двинулась по направлению к Сене по бульвару Анри IV.

Ах, дьябль, до чего же хреново поставлено в Париже это дело – печать фотографий! То есть маленьких приемных пунктов сколько угодно, как минимум два на квартал, однако больших ателье, где были бы компьютеры, позволяющие увеличить изображение, – таких она не находила. В приемных пунктах ей обещали исполнение заказа на то же самое послезавтра. А кое-где – и вообще спустя два-три дня.

Может быть, на той стороне Сены, ближе к дому, что-нибудь найдется?

На пересечении бульвара Анри IV с набережной того же наименования Катрин попала в чудовищную пробку. Неподалеку произошла авария, полиция оцепила участок дороги, и Катрин простояла тридцать пять минут, вообще не трогаясь с места, то и дело яростно давя на клаксон или принимаясь ругаться самыми страшными словами, какие только могла вспомнить.

Потом она решила позвонить домой, проверить, что делает этот коварный русский мальчишка. Однако телефон не отвечал.

Ушел? Спит? Или и то и другое: в смысле, ушел и спит с другой? С кем? С Фанни? Но, как показали события последнего времени, его следует ревновать не только к дорогой Фанни!

«Дура я, дура, – подумала Катрин, – почему не купила ему мобильник? Завалила тряпками, а про средство связи забыла. Где же он? И эта пробка проклятущая никак не рассасывается…»

Наконец движение восстановилось, но Катрин была уже настолько разъярена, что плохо соображала, а потому не доехала до моста Аустерлиц, по которому могла добраться на противоположную сторону Сены и в два счета оказаться на бульваре Сен-Мишель, а на развилке возле улицы Морлан зачем-то повернула налево и через несколько минут выехала на бульвар Бастилии, который, разумеется, снова привел ее на ту же площадь, к той же Опера Бастий.

Катрин всю жизнь так или иначе боролась с судьбой, однако порою, под давлением обстоятельств, становилась безропотной фаталисткой. И она до смерти устала, переволновалась, хотела как можно скорее вернуться домой, чтобы выяснить, что же там с Романом. Поэтому не стала больше артачиться: зашла в знакомое ателье и отдала контрольку на увеличение. Рыжего приемщика на месте не оказалось, поэтому Катрин была избавлена от сакраментального: «Я же вам говорил!»

– Послезавтра, – пискнула маленькая арабка с непомерно большой головой, глядя на Катрин снизу вверх почти с испугом перед изобилием столь чувственной красоты.

– Послезавтра так послезавтра, – кивнула Катрин величаво и выплыла из ателье.

Поскольку наступал час пик, она еще не единожды попадала в пробки, более или менее быстро рассасывающиеся, прежде чем добралась наконец до своего дома, чуть дыша от нетерпения и тревоги.

И едва не завизжала от счастья, обнаружив паршивца крепко спящим.

Нет, с чего было так заводиться, главное! Забыла, что, уходя, заперла его на ключ? Как бы ни засвербело у него в штанах, он не мог выбраться из дому иначе, чем через окно. Хорошенькое было бы зрелище, учитывая, что квартира Катрин выходит на бульвар Сен-Мишель, а народищу на улице – яблоку негде упасть.

Молодец. Хороший мальчик. Спит, по своему обыкновению, свернувшись калачиком. Вон и ручки под щечку подложил, как маленький…

Катрин смотрела на Романа, смущенно улыбаясь. Смущало ее то, что происходило в эту минуту с ее сердцем. Да она все-таки влюбилась, что ли? Или в ней, спаси и сохрани, Пресвятая Дева, материнские чувства пробудились, никогда в жизни не испытанные?

Да нет, едва ли. Катрин вообще не любила детей и считала их только помехой для взрослых. По-хорошему, детей надо где-то изолировать, чтобы не путались под ногами, а в жизнь выпускать по достижении лет двадцати пяти, не раньше. То есть красивых мальчиков можно и раньше. На них хоть смотришь с удовольствием, особенно на некоторых. И вообще, они сгодятся для разных приятностей. А девчонок лучше держать по монастырям лет этак до тридцати или сорока да еще кормить самой жирной и сладкой пищей, чтобы поменьше было конкуренток для дам с изрядным жизненным опытом и неуемным чувственным аппетитом.

Что же касается Романа… С Катрин такое бывало и раньше, она и прежде испытывала похожие приливы всепоглощающей нежности… однако не по отношению к людям, нет, – по отношению к вещам, которые поражали ее воображение и на какое-то время делали счастливой. Например, когда Лоран выкупил вот эту ее заложенную-перезаложенную студию с видом на бульвар Сен-Мишель и в студии был сделан ремонт – именно такой, как хотела Катрин: установлен зеркальный потолок, и эта бесподобная кровать куплена, и вообще все-все-все было устроено так, как она мечтала. Тогда Катрин была просто-таки переполнена нежными, любовными, самыми что ни на есть сентиментальными чувствами к своему жилью, к своей прекрасной собственности. Совершенно то же самое она испытывала, когда Лоран подарил ей золотистую «Ауди» последней модели «for а fair lady». Поэтому ее нежность к Роману – не более чем нежность к очередной прекрасной вещи, которой она обладает, которая должна тешить ее плоть и поднимать ее жизненный тонус. Прелестный массажер, вибростимулятор, постельная игрушка – да какая разница, как его назвать?! Он здесь, и Катрин хочет, чтобы он оставался здесь долго-долго… всегда.

В конце концов, совсем не обязательно держать глаза широко открытыми. На некоторые вещи можно их и закрыть. Например, на эту несчастную контрольку. Во-первых, не исключено, что там заснят вовсе не Роман, все-таки даже через лупу Катрин плохо рассмотрела лицо. На свете очень много похожих людей, гораздо больше, чем нам кажется! Во-вторых, даже если допустить, что это Роман… все равно, снимок сделан до его встречи с Катрин. До, а не после! То есть никакой изменой в данном случае и не пахнет. Мало ли что у него с кем чего было, кто-то же его обучал всяким постельным «штучкам»… Причем не Фанни. Фанни на такие изыски, которые знает Роман, просто не способна! И вообще, в конце концов, если Катрин спокойно вспоминает о том, что он еще пару дней назад спал с Фанни, с лучшей, можно сказать, ближайшей подругой (ха-ха!), почему она должна заводиться из-за чего-то давно прошедшего? Не стоит, право. Тем более что на этих контрольках вовсе не секс, а так, невинные обжималки да танцы-шманцы какие-то.

При слове «танцы» Катрин вспомнила румбу, не без помощи которой когда-то увела у Фанни Лорана.

Лоран… Надо бы ему позвонить, наверное. Может быть, оторвется от своих непроходящих дел и сводит заждавшуюся подругу в ресторан? Нужно иногда укреплять завоеванные позиции, мужчину нельзя оставлять надолго одного, без пригляда!

Она уже протянула руку к мобильнику, как вдруг Роман завозился, просыпаясь, повернулся на спину, простыня сползла с него, и мысли Катрин немедленно приняли другое направление.

Нет, пожалуй, она не будет звонить сейчас Лорану. Потом позвонит. Не сегодня, так завтра. Еще успеется! Да куда он денется, в конце концов!

Она припала к Роману и с нетерпеливым смешком прошептала:

– Ну-ка, покажи мне, как там плавают в воде les petits poissons? Так же, как большие, или несколько иначе?

* * *

Ипподром Лонгшамп находился поблизости от Булонского леса, был в некотором роде его продолжением, и Эмма добиралась туда довольно долго: сначала на метро до станции «Лувр – Пале-Рояль», потом перешла на другую линию и ехала еще до «Порт Майо». Оттуда каждые четверть часа отправлялся автолайн до самого ипподрома. Автолайн этот был нарочно пущен для посетителей антикварного салона, однако нынче, в будний день, таковых было немного, и очередной автомобиль был почти пуст. Разумеется, Илларионова там не оказалось, он, конечно, приедет на своем пошлом серебристом «Порше». В автолайн, кроме Эммы, сели еще какой-то господин с собранными в куриную гузку губами, словно бы чем-то недовольный, и две женщины в одинаковых джинсах и одинаковых бежевых свитерах: одна – очаровательное создание лет двадцати восьми с грудным дитятею в «кенгуренке»; вторая – гораздо старше, но тоже еще очаровательная, подтянутая, спортивная, с лучистыми глазами. Она несла девочку лет трех, которая иногда начинала выкрикивать, к изумлению Эммы, по-русски:

– Мамаполина! Бабалена! Соня! Аня!

Женщины были, как Эмма поняла по обрывкам их разговоров, мать и дочь, а девочек, дочек одной и внучек другой, звали Анечка и Сонечка. Анечка безропотно спала в своем «кенгуренке», уткнувшись носиком в грудь Мамаполины, а Сонечка на руках Бабалены вертелась, капризничала и требовала:

– Кадила! Кадила!

Бабалена всю дорогу тихонько пела ей про голубой вагон, который бежит-качается, и про скорый поезд, который набирает ход. Поскольку это была песня из одного из бессмертных мультиков про Чебурашку и Крокодила Гену, загадочная «кадила» получила свое объяснение.

Ехать до ипподрома пришлось примерно четверть часа, и за это время «кадила» была исполнена раз двенадцать, никак не меньше. Сердитого господина этот моноконцерт довел до белого каления, а Эмму – до слез. Ну такие они были счастливые, эти мать с дочерью и маленькими девочками, такую радость доставлял им чудесный солнечный день – чуть ли не первый день, когда в воздухе отчетливо повеяло весной, – и прекрасный Булонский лес, который и впрямь был «словно тушью нарисован» на голубом листке небесного альбома, и болтовня друг с другом, и воркованье над Анечкой, и песенка, спетая Сонечке, и даже ее беспричинные капризы…

Эмма умирала от зависти. Вот удается же этой Бабалене быть красивой, и еще молодой, и яркой, и сияющей – такой, что ее скорее примешь за старшую сестру Мамаполины, чем за бабушку двух внучек, но при этом она твердо стоит на земле, она не гоняется за призраками, она благополучна, спокойна, в ней нет ни тени раздражения, ее не бьет нетерпеливая дрожь игрока, который поставил на карту все, что мог, и должен сейчас выиграть или проиграть, ей не мерещится в конце жизненного тоннеля некая осина, трясущая мелким листом, на которой качается веревочная петля, ибо всякого предателя непременно ждет возмездие на этом свете и на том…

Эмма завидовала этой Бабалене самой черной завистью всю дорогу до ипподрома. Но когда вышла из автолайна и направилась по дощатому помосту к белым шатрам, раскинутым посреди огромного зеленого поля, когда заслышала в вышине песню жаворонка, вдохнула непередаваемый, ни с чем не сравнимый запах свежескошенного сена, она вдруг спросила сама себя: ну чего ты дергаешься, подруга? Может, того света никакого и нет, и никого не ждет там всевышний судия с перечнем грехов, за которые непременно придется понести наказание. И вообще, почем ты знаешь, не исключено, что на эту Бабалену всего лишь надета маска счастья и благости, а на самом деле у нее сердце рвется на части, потому что она грезит о каком-нибудь недоумке, который ей в сыновья годится, и не знает, где он сейчас и с какой очередной юной красоткой направляется в постель. Воистину, у каждого в шкафу свой скелет, а от любви, как и от смерти, никто не застрахован!

Фанни ушла вчера от нее поздно, и Эмма не поехала на Оберкампф, а решила остаться ночевать на своей конспиративной явке на рю де Прованс. И горько об этом пожалела: всю ночь на респектабельной улице буянили какие-то перепившиеся поляки из близлежащего отеля, орали, пели, а урезонить их было некому. Французская полиция, как известно, бдительна только при свете дня. Днем на каждого парижанина приходится, кажется, по несколько полисье, как пеших, так и посаженных на велосипеды, автомобили или поставленных на роликовые коньки, ну а ночью – гори все огнем, однако полиции не дождешься!

Хотя нет, насчет «гори огнем» – это неправильное выражение. Парижские пожарные – самые мобильные и отзывчивые пожарные в мире. При внезапных родах люди частенько звонят не в «Скорую», которая может приехать очень даже не скоро, а именно к саперам-помпье (пожарным, стало быть), которые являются мгновенно.

Может быть, нужно было вызвать вчера их, чтобы утихомирили поляков? Жаль, никто не додумался…

Впрочем, не только из-за буйства братьев-славян Эмма почти не спала ночь. Ей снился Валерий Константинов – такой, каким он был, когда решил уйти от нее. Сцена, которую он ей устроил, снилась. И все те кошмарные оскорбления, которыми он ее осыпал на прощание, тоже. Потом-то они снова помирились и решили если не жить вместе, то хотя бы остаться друзьями, сохранить цивилизованные отношения. Эмма знала, что Валерию будет трудно без нее, без ее поддержки, ума, способности к неожиданным решениям, которые и помогали худо-бедно выживать его фирме. Он-то все хуже себя чувствовал – шизофрения, которая начала у него развиваться после находки бриллиантов, одолевала. Константинов нипочем не хотел лечиться, и Эмма боялась, что во время обострения приступа он может что-нибудь сделать… да ладно бы только с собой, главное – с бриллиантами, которые были смыслом существования всей «семьи», включавшей обеих жен Валерия и сына. Они ведь тогда еще не знали, где он их прячет! И имели все основания опасаться, что никогда этого не узнают. Галина пыталась выводить Константинова из обострений сама, она ведь знала, как это делается, не раз делала это в больнице. На какое-то время у Валерия наступало просветление – он становился добр, приветлив, заботлив. Но потом черная меланхолия, мизантропия и ненависть к самым близким людям, а прежде всего – к сыну, снова завладевали им…

Вырвавшись уже под утро из очередного кошмара (надо же, что приснилось: Галина делает Валерию внутривенные инъекции, а Эмма и Роман помогают удерживать его бьющееся в безумии тело), она решила больше не спать. Она ждала звонка от Романа и дождалась-таки. И как только Эмма услышала его голос, как весь тот план, который они вчера так тщательно продумали с Фанни, – скандальный план «захвата» Лорана, Андрея Илларионова, – показался ей наивным, никчемным и обреченным на провал. Какая, к чертям, Людмила Дементьева! Она ничего не значила для Илларионова ни в жизни, ни в смерти. Не на это нужно делать ставку! В голове тотчас высветился другой план: рискованный, опасный, дерзкий… У Эммы даже снова мурашки по телу побежали от восторга, когда она представила себе, как это может быть! И если получится… если все получится, она наконец примирится сама с собой и обретет свободу от всех своих обязательств. Отдаст все долги и получит… то, что другие должны ей.

Роман не мог много говорить, он ведь звонил от Катрин, и Эмма тоже спешила. Они кое-как обменялись новостями и простились, Эмма даже не успела напомнить, чтобы он непременно уничтожил в портабле всякое напоминание об этом звонке, чтобы Катрин ничего не заподозрила. Ну да, наверное, до этого он способен додуматься и сам!

Поглядевшись в крошечное косое зеркало над раковиной при свете тусклой лампочки, которая освещала комнатку-конуру, Эмма даже зажмурилась. Случалось ей выглядеть плохо, но сегодня – что-то особенное! Нет, не в свою постель повезет ее Андрей Илларионов, а в приют для престарелых психопаток. Там ей самое место!

С этой тягостной, уничижительной мыслью она прилегла «еще на минуточку» и только каким-то чудом открыла глаза в час дня. На сборы и моральную подготовку у нее оставалось всего ничего.

Она всегда с удовольствием ловила свое отражение в зеркальных витринах, благо в Париже почти все витрины – зеркальные (вот благодать-то для женщин!), однако сегодня, пока спешила в метро, Эмма старалась в них не заглядывать. И только под голубым небом Лонгшамп, только под пение жаворонка избавилась наконец от страха перед будущим.

Да ладно, как будет, так оно и будет. Либо кривая вывезет, либо… Либо все останутся при своих.

Метрах в пятидесяти от входа в павильоны находилась автостоянка. Солнце играло на капотах автомобилей, среди них было несколько серебристых, но на таком расстоянии Эмма не могла определить, есть ли среди них «Порше».

Эмма купила билет (эта выставка и впрямь не для бедных, вход – тринадцать евро, почти в два раза дороже, чем в знаменитые Лувр и д’Орсе) и прошла мимо рецепсьон, где ей вручили каталог выставки. Нашла в перечне стенд 406. Вот, в самом деле здесь представлены экспонаты из салона Доминика Хьюртебрайза. И подробная аннотация на каждую картину, на каждый предмет обстановки или ювелирное украшение. Эмма все внимательно прочла, но не обнаружила ни слова упоминания ни о каких «старых голландцах».

Очень интересно! А что, если обезумевшая от любви Фанни что-то напутала? К тому же она вчера была под таким шофе!..

Вот смешно будет, если Илларионов тут вообще не появится!

Ну и ладно, полюбоваться на такую красотищу тоже не вредно.

Эмма медленно шла между стендами. Около витрин с ювелирными украшениями (сапфиры, изумруды, бриллианты) мелькнули Мамаполина и Бабалена со своими девочками. Все (за исключением спящей в «кенгуренке» Анечки) с интересом рассматривали бриллиантовые серьги. Эмма только усмехнулась – глупышки, что вы знаете о бриллиантах, что понимаете в них? Вы и вообразить себе не можете, как эти сверкающие камушки могут перевернуть душу человека, изменить его судьбу, а самого его превратить в безжалостное чудовище! Нет, не осколок кривого зеркала вонзился в глаз глупого мальчика Кая – это был бриллиант, который заставил его иначе увидеть мир, и тот бриллиант начал властвовать над всеми его поступками и в конце концов даже сердце его сделал холодным, сверкающим, невозмутимым и твердым, как бриллиант. И острым, режущим, как его грани.

Эмма постаралась выкинуть из головы воспоминания об этих женщинах и их малышках. Они отвлекали, раздражали, мешали думать, а сейчас нужно было собраться, собраться… Хорошенько собраться! Быть во всеоружии!

Роскошная выставка. Такие богатства! Мебель, картины, скульптура прошлых веков, достойная музейных экспозиций. Цены… о да! Цены – закачаешься. Да, во Франции не жизнь, а сказка… для богатых любителей антиквариата. Это вам не Россия, разграбленная, разоренная своими и чужими ворами, причем своими-то даже еще безжалостней, чем чужими…

Эмма прошла мимо огромного пустого ресторанного зала, высоченные окна которого выходили на скаковое поле. И снова – стенды, стенды… Роскошные, прекрасные вещи вокруг… Как будто она оказалась во дворце!

Однако народу – раз, два и обчелся. Маловато зрителей для публичного скандала, задуманного Фанни! Впрочем, ее дурацкий план всяко похерен, а вот для плана Эммы чем меньше свидетелей, тем лучше.

Так, табличка с номером 406. Стенд выгорожен ломаным четырехугольником, картины снаружи, картины внутри, из центра выгородки доносятся мужские голоса, значит, Эмме нужно именно туда…

Она оглянулась – напротив, между стендами со скульптурой, мелькнула стройная фигура в черном. Секьюрити? Или… Что-то знакомое почудилось Эмме. Или не почудилось?

Она зашла за перегородку.

Та-ак… Напрасно Эмма волновалась, что Фанни все напутала: вот он, Андрей Валентинович Илларионов, собственной персоной. Такой же, каким Эмма запомнила его по той первой встрече в нижнем зале д’Орсе: лощеный, уверенный в себе, источающий невероятную, просто-таки юношескую жизненную энергию, такой же привлекательный. И такой же сексуальный. Забавное ощущение – почему-то Эмме вдруг почудилось, что с той самой первой встречи с Илларионовым она мечтала оказаться с ним в постели… Есть во всем этом, воля ваша, нечто… роковое, нечто шекспировское, не побоимся этого определения!

И немедленно Эмма вспомнила свое лицо, каким оно отражалось в зеркале над раковиной.

Забыть об этом! И как можно скорей! Что бы там ни плела вчера бедненькая пьяненькая Фанни насчет эдипова комплекса, на такую мымру, какую она сегодня собой представляет, этот плейбой даже не взглянет! Ну и ладно. Главное – завоевать его доверие. Любой ценой! А постель… ну, это уж как повезет. И вообще, постель – не главное в жизни.

«Да-а? Ну ты, кажется, стареешь! С каких это пор постель перестала быть для тебя главным?» – ехидно спросил внутренний голос.

«С тех самых!» – зло огрызнулась Эмма и приблизилась еще на шажок к объекту своих изысканий.

Приятный мужчина. Парфюм, правда, не в ее вкусе, но на вкус и цвет, как известно, товарищей нет. А в остальном – просто картинка! Ну, нравились Эмме по-настоящему ухоженные мужики, всю жизнь нравились! К вельветовым джинсам, рубашке, шейному платку и твидовому пиджаку никаких претензий. На плечах, разумеется, никакого мусора, который нуждается в постоянном применении «Head and shoulders» или простого русского майонеза «Провансаль», который, к слову, является куда более радикальным и действенным средством от перхоти, чем все на свете шампуни, вместе взятые. Ни с того ни с сего Эмма представила Илларионова с головой, обмазанной майонезом «Провансаль» и покрытой полиэтиленовым пакетом (ходить так час, потом смыть теплой водой с хорошим шампунем; как правило, перхоть исчезает после первого же сеанса, но если ситуация запущена, операцию с майонезом следует повторить), и тихо кашлянула, чтобы скрыть дурацкий смешок. Ох, не о том она думает!

Рядом с Илларионовым стоял долговязый тощий дяденька с маленькой, гладенько причесанной, лаково блестящей головой на несколько длинноватой шее. Аристократический профиль, холодный взгляд из-под припухших век. Легкая надменная улыбка. Видимо, это и есть антиквар Доминик Хьюртебрайз. Однако он слишком похож на продавца, во что бы то ни стало желающего продать свой товар.

А картина, перед которой они стояли, наверное, тот самый «старый голландец». Фамилии, правда, нет, только подпись «Le peintre inconnu» – «неизвестный художник». «Hypothйtiquement 1691» означает – «предположительно 1691 год». Название «Le dessert». Все ясно и понятно: натюрморт на столовую тему. Тяжелые золотистые занавеси на заднем плане, тяжелая белая скатерть на столе, прозрачное стекло бокалов, на тарелке какие-то красные ягоды, белый рис горкой, ломти черного хлеба. Вино в кувшине. Не слишком-то изобильный десерт!

Картина Эмме не понравилась. Впрочем, она никогда не считала себя знатоком, ее восприятие искусства основывалось сугубо на «нра – не нра». К тому же она не любила натюрморты. То ли дело вот этот чудный, словно светящийся изнутри, сине-зеленый пейзаж с пряничной деревней на заднем плане, красивым корабликом на воде и яркими фигурками пейзан! Cristoffel van den Berghe (actif а Middelbourg entre 1617 et 1642), «Animation au passage du bac». Кристофель ван ден Берг (создано в Миддельбурге между 1617 и 1642 годом), «Оживление перед приходом парома». Название какое-то тяжелое, а картина – чудо! Чем Кристофель ван ден Берг не «старый голландец»? Почему Илларионов уперся в этот невыразительный «Le dessert»?

– Прошу прощения, мсье, – раздался в это время голос долговязого Хьюртебрайза, – видимо, произошло какое-то недоразумение.

– Думаю, да, – ответил Илларионов. По-французски он говорил не слишком бойко, но это придавало его словам вескость и основательность. – Недоразумение это состояло в том, что вы считали меня этаким сибирским валенком, не способным отличить французскую школу от голландской.

– Пардон? – растерянно спросил Хьюртебрайз.

Растерянность его вполне можно было понять: ведь слова «сибирский валенок» Илларионов произнес по-русски!

– Я говорю, вы напрасно приняли меня за un soulier de feutre Sibérien, сибирский войлочный башмак, – не совсем точно, но вполне доходчиво перевел Илларионов. – Неизвестный художник, говорите вы? Оставьте эту басню для дилетантов! Андре Буи, французская школа, годы жизни 1666–1740. Это ведь его полотно? Как мне кажется, он достаточно известный художник!

– Он родился в 1656 году, – чуть слышно пробормотал Хьюртебрайз. Теперь он стоял спиной к Эмме, и она увидела, как затылок его, просвечивающий сквозь поредевшие, тщательно зачесанные волосы, сделался кроваво-красным. Надо думать, подобного же оттенка стало и его лицо.

А вот знай наших les souliers de feutre! Понял, надменный галл?!

– Не суть важно, в 56-м или 66-м, – небрежно отмахнулся Илларионов. – Главное, что к «старым голландцам» он не имеет никакого отношения! И, разумеется, сумма в сто тысяч для него – чрезмерная цена.

– Повторяю, это какое-то недоразумение, – продолжал лепетать Хьюртебрайз. – А не хотите ли вы взглянуть на этого ван ден Берга? Фламандская школа, между 1617 и 1642 годом…

– Я умею читать, – перебил Илларионов, ближе подходя к картине. Для этого ему понадобилось обойти Эмму. Мельком глянул на нее, словно на скучное полотно, и отвел взгляд.

Замысел Фанни рушился на глазах! Ну да ничего, посмотрим еще, как дело повернется…

А кстати о деле – что-то Эмма переувлеклась созерцанием бессмертных полотен!

Она оглянулась – кроме них троих, в этом отделении стенда никого. Нет, в проходе маячит какая-то черная фигура.

Молодой человек в черной водолазке, черных джинсах и черных кроссовках, с прилизанными черными волосами, бледный, с трагическим изломом черных бровей и с черной щетиной на подбородке (слабоватый подбородок – это было единственное, что портило почти классическую правильность его лица… а может быть, наоборот, не портило, а добавляло ему самую малость несовершенства, необходимого для того, чтобы обыденно красивое лицо стало неотразимым).

Черные глаза молодого человека скользнули по лицам Доминика Хьюртебрайза и Эммы, потом уперлись в Илларионова с выражением такой ненависти, что Эмма зябко передернула плечами. Хм, передернешь тут небось…

– Вы хотите посмотреть картины, мсье? – обернулся к нему Хьюртебрайз, видимо, обрадовавшись случаю прекратить неловкую ситуацию, в которую сам же себя вовлек, недооценив – ох как недооценив! – un soulier de feutre Sibérien!

Молодой человек, не удостоив вниманием Хьюртебрайза, снова ожег взглядом Илларионова и сунул было руку под свитер, но тотчас отдернул ее и скрылся за углом.

Вместо него появился тот самый господин с поджатыми губками, который ехал с Эммой в одном автолайне. С тем же недовольным видом, с каким он воспринимал нехитрое певческое искусство Бабалены, он начал приглядываться к натюрморту «неизвестного художника». Хьюртебрайз подскочил в своему столику (тоже небось голимый антиквариат, судя по виду), что-то начеркал на бумажке и вернулся к «Le dessert». И поверх надписи «Le peintre inconnu» была прикреплена бумажка: «André Bouys. École Francaise».

Историческая справедливость была восстановлена!

– Чем могу служить? – обратился к новому посетителю Хьюртебрайз, и в эту минуту Эмма наконец-то решилась – сдвинула себя с места и шагнула к Илларионову.

«Спокойнее! – приказала она себе. – Не дергайся так. А то как бы резинка стрингов не лопнула! Вряд ли ты сумеешь воспользоваться ситуацией так же виртуозно, как Катрин. Во-первых, ты в джинсах, а во-вторых, повторы тут неуместны!»

Эмма сделала еще шаг. Тихо позвала:

– Господин Илларионов…

Тот оглянулся с интересом: она ведь говорила по-русски.

– Речь идет о жизни и смерти, – пробормотала Эмма, едва дыша от волнения. – Ради бога, сделайте вид, что вы мне что-то объясняете или показываете.

Илларионов, не меняя приветливо-безразличного выражения лица, раскрыл каталог, который держал в руках.

– Извольте взглянуть, мадам, – проговорил он, тыча ухоженным пальцем в страницу. Губы его улыбались, но глаза были насторожены. – Господин Хьюртебрайз, видимо, просто забыл, что картина Андре Буи анонсирована в каталоге, здесь же помещена и репродукция. Таким образом мне и удалось разоблачить его нехитрую уловку. Хотя оплошность с его стороны непростительная, верно? Не следует недооценивать русских мужиков, они когда-то Париж брали…

Конкретно этого мужика уж точно не следует недооценивать. Умный, сообразительный, приметливый, реакция изумительная, моментально просчитывает ситуацию. Врать этому типу бессмысленно. Ему надо говорить правду. Только правду и ничего, кроме правды.

Или ее подобия…

– Вам грозит опасность, – пробормотала Эмма, делая вид, что рассматривает каталог. – За вами охотится убийца. У вас здесь есть охрана? Вы вооружены?

– Ни того нет, ни другого, – доверительно шепнул Илларионов. – А вы уверены, что ни с кем меня не перепутали, как только что мсье Хьюртебрайз?

«То есть ты имеешь в виду, не приняла ли я тебя за un soulier de feutre Sibérien? Нет, что ты! Конечно, нет! Ты у меня проходишь под кодовым наименованием un soulier de feutre du Nizny Novgorod!»

– Вы – Андрей Илларионов? – на всякий случай уточнила Эмма.

– Собственной персоной, – сообщил он и чуточку даже прищелкнул каблуками.

«Ему все еще весело! Он все еще не верит!»

– Не будьте идиотом! – прошипела Эмма. – И не пытайте судьбу. Вам нужно уйти отсюда. Хотя бы автомобиль у вас есть?

– Это да, – кивнул Илларионов, начиная проявлять к ее особе подобие интереса, но пока лишь подобие. – А вы откуда знаете, что меня хотят убить? Вы что, раскаявшаяся террористка?

– Именно так, – Эмма воровато оглянулась. – Но я вам лучше потом все расскажу, ладно? Умоляю вас, уходите!

– А кто меня собирается пришить? – не унимался любопытный и не в меру словоохотливый Илларионов. – Этот небритый мачо с глазами испуганной лани, который только сунулся сюда, да сбежал? Может, он уже передумал, и вы меня напрасно пугаете…

Эмма проглотила смешок, в данной ситуации совершенно неуместный. «Небритый мачо с глазами испуганной лани…» Да, сильно сказано! Бедный Роман! Похоже, он перестарался, входя в образ. А впрочем, нет, ни в какой образ он не входил, потому что мальчик и в самом деле верит в злодея Илларионова, бесчестного грабителя и…

И?..

– Напрасно пугаю, говорите? – сухо спросила Эмма. – Хотите сыграть в русскую рулетку? Тогда попытайтесь выйти отсюда через главные двери.

– То есть он будет ждать меня там? Но почему? Что ему от меня надо?

– Он думает, что вы убили и ограбили его отца.

– Чушь какая! – Илларионов коротко хохотнул. – Я редкостно законопослушен. Вот разве что налогов в России не плачу, но зато плачу во Франции. А это, знаете, такая обдираловка… Но я никогда никого не убивал. И вообще не попадал в криминальные ситуации, ни дома, ни здесь.

– Напрасно вы так говорите, – почти с наслаждением выпалила Эмма. – А как насчет Людмилы Дементьевой? И еще: когда 31 января вы ехали в Москву, один из ваших соседей по купе умер. Милиция подозревает, что здесь не обошлось без вас. Так что в России вас ищут.

– Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы в нашей столице… – задумчиво изрек Илларионов. – Ищут давно, но не могут найти… Не пойму, откуда вам известно про Людмилу? А насчет того мужика… Неужели он умер, этот заспавшийся бедолага, очечник которого я нечаянно прихватил? Но про него-то вы каким образом могли узнать?!

Вот оно!

У Эммы на мгновение сгустилась тьма перед глазами. Честно говоря, она никогда не была до конца убеждена, что они с Романом гоняются не за призраком. И вот теперь Илларионов подтвердил: знаменитый тайник Валерия Константинова у него!

А может быть, давным-давно уже не у него. Может быть, он его выбросил в первую же попавшуюся урну… Нет, если понял, что это именно тайник, вряд ли выбросил.

Но сейчас не стоит акцентировать на этом внимание.

– Клянусь, я все расскажу, – прошептала она, озираясь. И заметила, что неприятный дядька с поджатыми губами ушел из зала, поэтому Хьюртебрайз снова остался в одиночестве и алчно поглядывает на Илларионова, явно намереваясь все-таки всучить ему какого-нибудь «старого француза» под видом «старого голландца». – Но не здесь. Поверьте, вы должны немедленно уйти!

– Каким же образом? – нахмурился Илларионов, которому, похоже, надоело зубоскалить. – Каким образом я уйду, если, как вы уверяете, этот придурок караулит выход? Что, проследовать в ресторан и попросить официантов, чтобы выпустили меня через служебную дверь? А как я им это объясню? Ну нет, я не собираюсь разыгрывать из себя идиота! Лучше я просто позвоню сейчас в пункт здешней охраны и… – Он выхватил из кармана сверкающий портабль.

– Не надо! – Эмма вцепилась в его руку.

Покосилась на Хьюртебрайза, который являл собою олицетворенное изумление.

– Не надо! Я буду вынуждена закричать, предупредить его. Я не допущу, чтобы с ним что-то случилось. Я хочу спасти вас, но он не должен пострадать. Послушайте меня, ради бога. Возьмите меня под руку, и пойдемте вместе к выходу. Я проведу вас до машины. Он не будет стрелять, побоится попасть в меня.

– Почему вы так уверены?

– Потому что я – его мать, – сказала Эмма, глядя исподлобья.

Сказать, что Илларионов вытаращил глаза, – значит ничего не сказать.

– Девушка, вы его что, в шестнадцать лет родили?! – пробормотал он с искренним, мальчишеским недоумением.

«Ах как славно! – мысленно улыбнулась Эмма. – Вот и ты назвал меня девушкой. А ведь надо еще учитывать, что у меня в последнее время нервы на пределе, что я почти не спала сегодня и практически не накрашена! Видел бы ты меня в лучшие минуты, ты бы решил, что я его родила вообще в начальной школе!»

Эмма в очередной раз проглотила неуместный смешок. Как бы ими не подавиться, однако…

– Оставьте эти глупости, – сердито сказала она. – Берите меня под руку, ну!

– Авек плезир,[8] – пробормотал Илларионов. – И еще c каким плезиром! Вы себе не можете даже представить…

С этими словами он подхватил Эмму под локоток и повел к выходу из салона, не удостоив Хьюртебрайза даже прощальным взглядом.

Пусть неудачник плачет!

– Какие дивные духи! – пробормотал Илларионов, выпуская ее руку и вместо этого приобнимая за плечи. Эмма чувствовала его дыхание на своем виске. – Это что? Какая-нибудь новая фишка от Нины Риччи? От бессмертного Сен-Лорана? От Диора? «Шанель» номер какой-то? Что-то ужасно знакомое!

– Нет, эти штучки мне не по карману, – сказала Эмма. – Это всего лишь «Барбери». «Барбери тачь».

Бог ты мой, о чем они говорят в такую минуту? Ужас! Конечно, самообладание у Илларионова поразительное. Да и вообще – какой мужик! Какой противник! Каким бы он мог быть другом! Безумно жаль, что план бедняжки Фанни, придуманный ею, конечно, под влиянием дурацких киношек, вроде той же «Натали», годится только для какого-нибудь сентиментального романчика или плохого фильма, но не может быть осуществлен в реальной действительности!

– Какое совпадение! – восхитился Илларионов. – Всегда пользовался «Барбери брютом» и только в последнее время, под влиянием одной особы, сменил марку. А зря! Пожалуй, надо вернуться к «Барбери».

Не надо возвращаться. «Барбери брют» так нравится Роману. Этот аромат делает Эмму слабой…

«Не думай, о чем не надо думать», – приказала она себе.

Почти в обнимку они вышли в устланный коврами и уставленный разнообразными фонтанчиками длинный проход между стендами. Черная фигура мелькнула сбоку, исчезла в очередной выгородке, снова появилась, снова исчезла…

– Я начинаю вам верить, – пробормотал Илларионов. – И даже, честное слово, начинаю бояться этого фанатика. Ах да, пардон, я забыл, что он ваш сын. А кстати, вы уверены, что он не подкидыш, что в роддоме вам не перепутали ребенка? Между вами нет ничего общего. Честное слово, мы с вами похожи гораздо больше. Может быть, вы сдадите этого трудного подростка в какой-нибудь приют и усыновите лучше меня, если уж вам непременно нужно испытывать к кому-нибудь материнские чувства?

Эмма споткнулась.

Кажется, Фанни была права, он и в самом деле псих. Везет ей на психов. Константинов, теперь этот… А впрочем, Фанни права и в другом: нынче редкость – человек нормальный. Все мы – психи, каждый в своем роде, но общая статистика от этого не меняется!

С каждым шагом Илларионов обнимал Эмму все крепче. Теперь она шла впереди и при ходьбе касалась бедром чего-то твердого, выпуклого. Ох ты боже мой…

Фанни точно права: он натуральный маньяк!

– Так я чувствую себя более защищенным, – невинно пояснил Илларионов, ощутив, как напряглась Эмма. – Чем я ближе к вам, тем меньше шансов, что ваш сынуля начнет в меня стрелять.

Они вышли из павильона. Солнце несколько померкло, и жаворонок умолк, но запах сена сделался еще свежее, еще слаще. У Эммы еще сильнее перехватывало от него горло. Куда до него всяким там «Барбери»!

– Чертовски хорошо, – прошептал Илларионов, стиснув плечи Эммы как бы в порыве восторга. – Ну просто сказка, верно?

Она попыталась вырваться:

– Все, дальше вы пойдете один. Я останусь здесь и задержу его, если он попытается выйти из павильона. Как можно скорей добирайтесь до машины и уезжайте!

Илларионов, казалось, и не собирался ее выпускать из своих рук и продолжал вести перед собой, спустившись с мостков прямо на зеленую, невероятно зеленую, ухоженную травку ипподрома.

– А срывание всех и всяческих масок, обещанное вами? – сказал он, и руки его сжали ее плечи еще сильнее.

– Мне больно, пустите!

– Ничего страшного, – хладнокровно промолвил Илларионов. – Лучше не дергайтесь, а то будет еще больнее. Вы поедете со мной. Спокойно! Мой пистолет ближе, чем пукалка вашего сына. – И снова в бедро Эммы уперлось что-то твердое и выпуклое.

Так это всего-навсего пистолет…

Она обернулась через плечо.

Черная фигура вырвалась из дверей павильона и теперь бежала по полю, приближаясь к ним.

– Скорей! – крикнула Эмма, и Илларионов, мгновенно сообразив, в чем дело, не тратя время на оглядывания, рванулся бегом, перехватив ее за руку и таща за собой.

Стоянка… Серебристый тихий зверь «Порше». Пискнула сигнализация. Дверь открылась, Илларионов втолкнул Эмму в салон, захлопнул дверцу, обежал машину, вскочил сам. Она толкнула было свою дверцу, чтобы выпрыгнуть из машины, но замок был заблокирован. И мотор уже работал.

Автомобиль развернулся, помчался вперед. Эмма оглянулась, ловя сквозь заднее стекло скачущую картинку. Черная фигура бежала по полю, вытягивая руку, которая казалась слишком длинной из-за черного предмета, который сжимали пальцы.

Из павильона вывалились несколько секьюрити, помчались за ним, что-то крича. Юноша в черном споткнулся, упал, на него навалились, выкручивая назад руки. В это время автомобиль повернул на главную дорогу, и прелестный замок, в котором размещался главный офис ипподрома, скрыл от Эммы происходящее на зеленом поле.

Он закрыла лицо руками, прижалась к спинке сиденья. Нет, с ним не должно случиться ничего плохого, твердила она себе. Он не вооружен. В руках у него была просто палка или что-то в этом роде. Он скажет, что испугался, увидев, как этот господин подталкивает перед собой какую-то женщину, решил, что тот собирается ее похитить. Его примут за помешанного и отпустят. Не захотят связываться с чокнутым русским. Он же не нелегал какой-нибудь, виза у него в порядке, еще месяц действительна. Будем надеяться, мальчик не забыл взять с собой паспорт. Эмма же сказала ему, чтобы не забыл!

– У него хоть есть разрешение на ношение оружия? – спросил Илларионов.

– Есть, – глухо пробурчала Эмма, не поднимая лица. – Достал где-то за большую взятку. В разрешении сказано, что он служит в числе охраны одного богатого русского по фамилии Илларионов.

– Что?.. – Илларионов так и покатился со смеху. – Значит, парень – мой охранник… Лихо придумано! Ну и наглецы же вы с сыном! Полагаю, вы принимали участие в разработке этой затеи? А ведь вы не выглядите циничной, жестокой. Вы кажетесь такой…

– Слабой, неуверенной в себе? – усмехнулась Эмма. – Вы правы, это так.

– Ну, бросьте, слабой я не назвал бы вас даже с закрытыми глазами, – оценивающе глянул на нее Илларионов. – Вы выглядите… запутавшейся. Не знающей, куда идти дальше. И очень усталой от всего того, во что оказались замешаны.

Эмма резко вскинула голову и уставилась прямо перед собой, ничего не видя от мгновенного шока.

– Ладно, если полиция обратится ко мне, я подтвержу эту чушь, – проговорил Илларионов. – Может, и проглотят. Французские полисье удивительно доверчивы, особенно когда речь идет о загадочной славянской натуре. Неохота им с нами связываться, мы ж такие…

– Подтвердите? Почему? – перебила Эмма, поворачиваясь к нему.

– Ну вы же сказали, что он пытался мстить мне за отца, – пожал плечами Илларионов. – А я, чтоб вы знали, всегда восхищался Гамлетом. Но при этом никогда не осуждал королеву. Женщина всего лишь игрушка для мужчины, она приспосабливается к ситуации или приспосабливает ее для своей пользы. Королева выживала как могла, Шекспир слишком сурово наказал бедняжку. Впрочем, он пытался дать ей шанс, ее предупреждали: «Не пей вина, Гертруда!»

Значит, женщина всего лишь игрушка для мужчины? Ну-ну…

– Куда мы едем, к вам или ко мне? – спросил Илларионов после недолгого молчания.

– Что?!

– А что такого? Нам нужно поговорить. Вы обещали объясниться. Не надейтесь, что я стану выгораживать вашего оболтуса, не получив взамен подробнейшего рассказа об всем, и прежде всего о том, как вы меня нашли, как смогли подобраться ко мне столь близко.

«А вот этого тебе лучше не знать, не то твои взгляды на женщину претерпят слишком болезненную ломку!»

– К вам я не поеду, – глухо сказал Эмма. – Я видела ваш дом. Мне там не место.

– Это еще почему? – вскинул брови Илларионов.

– Не того поля ягода. Не впишусь в интерьер. Вот эта ваша… рыжая… это да!

– О, так вы и адрес знаете, и Катрин видели? – Илларионов покачал головой. – Далеко забрались. Кстати, Катрин уверяет, будто волосы у нее золотистые. Хотя, пожалуй, она и в самом деле рыжая. Даже вульгарно-рыжая. Как я раньше не замечал? Но зря вы считаете, что не вписались бы в мой интерьер. Хотя как угодно, мое дело предложить, ваше дело отказаться. Тогда едем к вам? Какой адрес?

– Адрес мой рю де Прованс, дом три, – резко мотнула головой Эмма. – Но туда мы тоже не поедем, потому что вы не впишетесь в мой интерьер. О Господи!

Все, сил больше нет! Кураж, который поддерживал ее так долго, внезапно иссяк. Шарик сдулся. На смену напряжению пришла слабость, да такая, что Эмма едва могла дышать. Она устала. Она так устала! Нельзя столько кофе хлестать, чтобы поддерживать себя в тонусе. От кофе у нее отекают веки, и вообще… вообще…

Она заломила руки.

– Слушайте, да не мучайтесь вы так, – тихо сказал Илларионов. – Ну позвоните этому вашему придурку, спросите, как он там, и если в самом деле начались проблемы, я вмешаюсь немедленно, пошлю своего адвоката, в конце концов. Ну, хотите?

– У меня нет мобильника, – стыдливо отводя глаза, прошептала Эмма. – У нас с сыном один на двоих…

– Возьмите мой.

Илларионов протянул Эмме что-то сверкающее, серебристое, немыслимое. Как раз в стиле его «Порше»!

Эмма покачала головой. У нее вообще-то был мобильник, но она не могла позвонить Роману, потому что этот «придурок», как правильно сказал Илларионов, до сих пор не удосужился купить себе телефон взамен того, который так картинно оставил у Фанни.

– Я не могу ему позвонить. А вдруг его сейчас допрашивают? Его, конечно, обыскали, отняли портабль. Звонок… определится номер, они могут выйти на вас. Это покажется подозрительным.

– Неужели? – вскинул брови Илларионов. – Но ведь ваш сын, согласно легенде, мой бодигард. Что ж подозрительного можно усмотреть в звонке работодателя собственному служивому?

Да, и впрямь… Подозрительно не звонить – подозрительно возражать. Что же придумать?

– Да, – пробормотала Эмма. – Вы правы. Я позвоню. Нет, лучше вы, я не знаю этой модели. Еще нажму что-нибудь не так, сломаю, потом в жизни не расплачусь… Набирайте… – И она стала диктовать цифры.

Илларионов притормозил у обочины, набрал номер. Вдруг в салоне раздался перелив звонков. Эмма минуту сидела неподвижно, потом всплеснула руками и сунулась в карман. Выхватила звенящий телефон.

– Боже мой… Я забыла отдать ему мобильник!

– Террористы хреновы! – проворчал Илларионов. – Софьи Перовские! Кибальчичи! Гриневицкие, не побоюсь этого слова! Но у тех хоть наблюдатели на каждом углу стояли, и, когда его императорское величество Александр Николаевич на развод караула ехал, они хоть отмашку друг другу давали… А вы себя даже средствами связи не обеспечили! Да что ж я вам такого сделал, чем так раздосадовал, что вы на меня охоту устроили – против танка мальчишку с рогаткой выпустили?!

А у Эммы под его ворчание перед внутренним взором возникло лицо Романа… Его глаза… Ах, какими безумными они были после того, как он узнал, сколь дорого им обошелся припадок его благородства в той злосчастной маршрутке! Константинов мертв, тайник пропал! Роман был одержим желанием найти Илларионова, найти бриллианты. Строго говоря, именно он вдохновил Эмму ввязаться во все это, она, пожалуй, предпочла бы махнуть на все рукой. Ну а потом пошло одно цепляться за другое, она сама увлеклась, и события покатились, как снежный ком с горы… Нет, не снежный ком – ком мучений, взаимного предательства, измен, лжи… ком грязи. И в этой грязи уже стало не различить того света, которым были озарены их отношения раньше…

Эмма всегда уговаривала себя – не думать, не терзаться зря… что сделано, то сделано… что было, то прошло. Но тут вдруг не смогла справиться с собой. Ну что она, железная, что ли?! Роман уверен, что железная, что она все может выдержать, но это не так!

Рыдания до того сдавили горло Эммы, что она несколько мгновений не могла дышать, но вот они прорвались глухими, мучительными стонами, а из глаз хлынули слезы. Она откинулась на спинку сиденья, заломила руки и зашлась в такой истерике, что почти лишилась сознания, почти перестала отдавать себе отчет, где находится, кто рядом с ней. Эмма говорила, что-то рассказывала, пыталась что-то объяснить Илларионову, однако внутри ее по-прежнему работал какой-то сторож, какой-то часовой глубин ее сознания, тайников ее души. Работал – напоминал исподволь: «Стоп! Об этом – молчи! О главном – молчи! Будь осторожна! Ты одна в этом мире! Ты на этой войне одна, ты и артиллерия, и пехота, и авиация, и кавалерия, ты – сразу на всех фронтах, и тылов у тебя никаких!» И оттого слезы у нее лились еще обильней. И мало, мало утешала мысль, что эту войну она развязала сама, для собственного удовольствия.

Что посеешь, то и пожнешь.

* * *

– Вы в порядке, мсье? – спросил охранник, помогая Роману подняться.

Он смотрел безумными глазами. Черт… показалось, ему руки выкручивают, а его просто втроем поднимают. Поддерживают. Ну, наверное, как только убедятся, что он способен держаться на ногах самостоятельно, сейчас же скрутят, потащат, и придется ему в очередной раз проверять, срабатывают ли тонко придуманные Эммой способы отбрехаться.

– Тот мсье, что уходил с дамой, что-то забыл, поэтому вы так поспешили следом?

Роман зыркнул недоверчиво. Издеваются?

Нет, глаза дружелюбные, чистые-чистые!

Мсье, который уходил с дамой, это Илларионов, который уходил с Эммой. Вернее, которого уводила Эмма! Она приказала Роману в случае чего говорить, будто ему почудилось, что даму тащат в автомобиль силком, а он, типа, решил вступиться, благородный герой.

Это она никак про ту нижегородскую маршрутку забыть не может. Как будто он и сам сто, нет, тысячу раз не проклял себя за ту дурь! Вот, верно говорят: не делай людям добра, не наживешь себе зла.

– Мне показалось… – деревянным голосом начал Роман, от волнения позабыв половину французских слов, которые знал. Оно и понятно – в последние дни и ночи употреблял их очень ограниченное количество, в основном пыхтел да стонал в постели Катрин, а это на любом языке звучит одинаково. – Мне показалось…

Он осекся, глядя на черный короткий, складной зонт, который сжимал в руках. Этот зонт с надписью «Bienvenus а Paris!» («Добро пожаловать в Париж!») он сегодня утром, идя, так сказать, на дело, купил в сувенирной лавочке неподалеку от дома Катрин. Ну да, никакого пистолета у него не было. Откуда бы его взять? Да и если попадешься с пистолетом под проверку документов – это верная гибель, всему конец! В два счета выкинут из страны и никогда больше не впустят, а ведь их с Эммой безнадежное предприятие (это у нее черный юмор такой, у Эммы: «Выпьем за успех нашего безнадежного предприятия!») еще далеко от успешного завершения. То есть кое-что, конечно, сделано, но слишком мало. Хотя, может быть, Эмма, как всегда, права, и сегодня они совершили очень большой шаг вперед, а то и гигантский скачок. Ладно, там посмотрим, так ли это.

– Мне показалось, что тот мсье забыл в салоне свой зонт. Я пошел за ним, хотел отдать, окликал его, но он не отзывался, а шел все быстрее, и я вдруг испугался: а что, если это вовсе не зонт, а взрывное устройство? Я ринулся со всех ног, но тут вы кинулись за мной, я упал… а мсье со своей дамой тем временем уехали.

Роман придумывал на ходу и даже не сразу поверил, что ему удалось так виртуозно, так вдохновенно соврать, причем без всякой подсказки со стороны Эммы. Все же он кое-чему научился от нее, не такой уж он мальчишка, который только и может держаться за ее юбку. Он совсем не промах, ведь с Фанни и Катрин ему тоже приходилось работать на чистой импровизации!

Конечно, эти парни, секьюрити, смотрели на него как на идиота. Наверное, он и выглядел как идиот: весь взлохмаченный, потный, перепачканный землей и травой, глаза на лбу. Однако зонтик попросили осторожненько положить на землю и отошли от него подальше. И Романа отвели в сторонку, попросив, после многочисленных пардонов, предъявить документы. При виде российского паспорта значительно переглянулись, однако, посмотрев на визу, переглядываться перестали: документы оказались в порядке.

Один из секьюрити позвонил по мобильному телефону, что-то долго объяснял. Вскоре из павильона вышел невысокий малый, держа в руках ящик, напоминающий контейнер для перевозки кошек. На малом был бронежилет, на голове каска с пластиковым щитком, прикрывающим лицо, однако не скрывающим жутко перепуганных глаз. За этим малым шел другой, одетый аналогично и с аналогичным выражением лица. Он нес штуковину, очень похожую на каминные щипцы. Первый поставил ящик на траву и отошел в сторонку, подальше. Сделав какой-то знак, лег на траву. Секьюрити тоже улеглись, пригласив последовать их примеру Романа. Ему было любопытно поглядеть, что будет дальше, но это означало бы – выйти из роли, поэтому он плюхнулся-таки на траву, но не плашмя, а полубоком, так, чтобы можно было подглядывать… Привычное занятие. Он еще мальчишкой подглядывал, когда Эмма приходила к его матери и они начинали мерить какие-нибудь тряпки… Самое интересное начиналось, когда мерили белье…

Сейчас действие разворачивалось не менее волнующее. Парень со щипцами ухватил ими зонтик и стал запихивать его в кошачий контейнер. Одновременно он отворачивал голову и жмурился, поэтому несколько раз проносил зонтик мимо отворенной дверцы контейнера, а один раз так и вовсе уронил его. От волнения Романа даже затрясло. А вдруг там и впрямь было бы взрывное устройство?!

Наконец зонтик попал в контейнер. Парень отбросил щипцы, отбежал в сторонку и припал к земле рядом с Романом. Контейнер стоял себе спокойно. Несколько минут царила тишина. Потом первый маскированный малый тихонько окликнул второго:

– Жозеф! Ты крышку закрыл?

– Да, – приглушенным голосом отозвался охранник, который отрабатывал меткость попадания зонтиком в контейнер. – А как же! Я же помню инструкцию!

– Да ни хрена ты не закрыл! – крикнул его коллега по борьбе со взрывными устройствами. – Я вижу, что она открыта.

Последовала небольшая перепалка насчет того, кто именно должен закрыть контейнер. Спорили эти двое в касках и масках, остальные секьюрити смирно лежали, уткнув носы в землю, словно происходящее их никак не касалось и они просто решили позагорать, забыв снять при этом свои элегантные черные костюмы. Роман продолжал подглядывать.

В конце концов Жозеф поднялся, пригибаясь, добежал до контейнера, чем-то хлопнул, чем-то щелкнул, опять отбежал и опять упал, прикрывая руками голову поверх каски. Тогда его сподвижник выбросил вверх руку с каким-то пультом и нажал на кнопку.

Все это выглядело так драматично, так чудовищно всамделишно, что Роман не сомневался: сейчас грохнет! Однако все было тихо-мирно. Сапер еще пару раз выбрасывал в воздух руку с пультом, но без толку. Наконец Жозеф пошел открывать ящик. Секьюрити поднимались с земли и с преувеличенно озабоченным видом отряхивали колени, локти и животы.

Жозеф достал зонтик и, отодвинув с лица маскировочный щиток, посмотрел вокруг с непередаваемым презрением:

– Ну и чье это имущество, мсье?

– Вот его, – сказал один из секьюрити, ткнув пальцем в Романа.

– Нет, не мое, а того мсье, который уехал на серебристом «Порше»! – возмущенно воскликнул Роман. – Я просто хотел передать ему зонт!

– Виктур, – обратился Жозеф к одному из секьюрити, – окажи мне любезность. Отнеси это… во-он туда и выбрось в мусорный контейнер, хорошо?

Одно слово было им проглочено.

«Ничего себе! «Выбрось»… – удивился Роман. – Это ж чужая вещь! И вообще, а вдруг дождь?!»

Дождем не пахло. Пахло крупной разборкой.

«Пожалуй, пора смываться», – подумал Роман, украдкой оглядываясь.

Вот те на! Оказывается, у разыгравшегося с его участием военно-полевого спектакля нашлись зрители! Несколько человек стояли возле автолайна и с нескрываемым изумлением наблюдали за маневрами секьюрити. Маленькая девочка, сидевшая на руках у высокой красивой дамы в джинсах и бежевом свитере, вдруг замахала руками и закричала:

– Кадила! Кадила!

Роман не понял, что это значило, но дама засмеялась и забралась вместе с девочкой в автолайн.

За ней последовали и остальные наблюдатели происшедшего, а Роману в этой машине места не хватило, пришлось ждать следующей, причем секьюрити в павильон не уходили (а в это время кто-нибудь там, быть может, беззастенчиво грабил драгоценные произведения искусства и, не исключено, совал в мешок какого-нибудь «старого голландца»!) и не сводили с него глаз. Неведомо, конечно, догадались ли они, что этот русский их нагло дурачил, или только заподозрили это, но Роман от всей души порадовался, когда появился второй автолайн и он смог забраться туда, укрывшись от пристальных взоров. Что и говорить, отделался он легким испугом, да еще и повеселился!

Ужасно хотелось рассказать о случившемся Эмме, причем как можно скорей. Ведь он все и всегда ей рассказывал. Ну, без особых подробностей слишком часто случавшегося за последние дни интима – этих подробностей Эмма знать не желала, и Роман ее вполне понимал. А впрочем, это… это же так, работа, только для дела, ради их же собственной пользы. К тому же мысль-то ведь была ее, ее план: найти подходы к Илларионову через его любовниц, Роман в данном случае (как, впрочем, и всегда) просто исполнитель.

Едва доехав на автолайне до «Порт Майо» и войдя в метро, Роман купил телефонную карту и, с трудом отыскав автомат (их теперь в Париже осталось раз-два и обчелся, потому что весь народ обзавелся портаблями), позвонил Эмме. Ее мобильный оказался выключен.

Роман нахмурился. Она ведь уехала с Илларионовым… Когда они с Эммой сегодня ночью торопливо обсуждали план сегодняшних действий на выставке, программой минимум было – втереться в доверие к Илларионову. То есть Эмма должна была как бы спасти его от покушения, однако Роман не успел спросить, как она объяснит тому причину покушения – это раз и свою осведомленность – это два. В ночном телефонном разговоре ему было не до деталей, главное было согласовать свои и Эммины действия в спонтанно родившемся плане, который показался Роману хоть и рискованным, но перспективным. И вот теперь он вдруг осознал, что эти самые «детали», на которых он не стал особенно зацикливаться, и были самым основным во всем плане. Видимо, Эмма сказала Илларионову что-то столь убедительное, если он безоговорочно ей поверил и безропотно убрался с нею из салона. Но что ж она могла ему сказать? Роман прямо-таки ломал сейчас себе голову над этим вопросом. Эмма, конечно, величайшая выдумщица, она мгновенно все соображает, ей в голову приходят самые невероятные фантазии, однако Илларионова на сказки-басни явно не купишь.

Роман взглянул на часы. Ого, уже почти шесть! По идее, надо возвращаться к Катрин, Эмма строго-настрого наказала быть пока с этой дамой как можно обходительней, потому что не слишком рассчитывала на сногсшибательный успех их затеи с «покушением». Возвращаться-то пора, да неохота. Катрин – взбалмошная стерва, это тебе не миролюбивая, снисходительная, по уши влюбленная Фанни, которая была счастлива самим фактом существования Романа в ее жизни.

Если честно, он не очень-то лукавил, когда сказал ей: жалеет, что опоздал родиться. Вернее, она рановато родилась, вот что! Была бы она его ровесницей, лучшей жены он не искал бы. Верная, преданная, готовая все простить, принимающая его таким, какой он есть. Для нее он всегда был бы самый лучший, самый любимый! Другое дело, конечно, что такая идеальная супруга очень скоро надоела бы Роману, потому что человек, который знает, что такое соль и что такое перец, едва ли сможет есть только пресную пищу.

А впрочем, о чем он? Рано ему еще жениться, даже думать об этом рано. Вот и Эмма так говорит… Да и разве она позволит?

Впрочем, он и сам не хочет. Потому что не хочет Эмма. А Эмма для него – это…

Да, так вот о Катрин. Ее ни в коем случае нельзя злить. Настроение у нее меняется чуть ли не быстрей, чем цвета на светофоре. Еще возьмет да не пустит обратно, если он слишком задержится! Она и так еле-еле согласилась его отпустить, чтобы «навестить заболевшую маман», которую надо было непременно сопроводить к ревматологу в Медицинский центр на бульваре Осман.

Этот мифический ревматолог очень развеселил Романа. Вообразить себе Эмму, у которой что-то могло болеть, тем более ноги, или руки, или кости какие-нибудь (что там лечит ревматолог?), Роман просто не мог. Более здорового человека, чем Эмма, он в жизни не видел.

И слава богу! Пусть она будет здоровой, красивой, невероятной, непредсказуемой, загадочной, непостижимой, не такой, как все другие женщины, каких он знает! Их, женщин, много, а Эмма одна. Пусть она будет с ним всегда. Что он без нее? Она для него больше чем мать, гораздо больше. Мать была женщина, не более. А Эмма – центр его вселенной, смысл его жизни. Без Эммы он…

Скорей бы ее увидеть! Роман выскочил из метро на станции «Лепелетье» и пошел было к перекрестку Друо, Лафайет и рю де Фробур-Монмартр, но вовремя спохватился и свернул на улицу Шоша. Нет уж, от бистро «Le Volontaire» надо держаться подальше. Наткнуться на Фанни – этого он хочет меньше всего. Забавно, конечно: Фанни для него – такая же ступенька к Илларионову, как Катрин, однако о Катрин он вытрет ноги – и дальше пойдет, не оглянется, а про Фанни вспоминает со стыдом. Подло он с ней поступил, очень подло! И Илларионов – тоже… Хорошо бы, если потом, когда Роман с Эммой разыщут свои бриллианты и уедут из Парижа (ну, может, не уедут, но уже выйдут из этой игры), так вот, хорошо было бы, если бы Илларионов бросил Катрин и вернулся к Фанни. Она заслуживает всего самого лучшего. И если б Роман только мог…

Стоп!

Он шмыгнул за какой-то автомобиль, пристроившийся к тротуару напротив дома три по рю де Прованс. Ну надо же, только подумал про Фанни, а она уже тут как тут! Вон идет по тротуару мимо их подъезда. Что она здесь делает? Может быть, просто так идет, ведь «Le Volontaire» буквально в нескольких шагах отсюда. А может быть, опять его ищет. Она ведь один раз приходила… Хорошо, что они оба с Эммой тогда были дома, – Фанни убедилась, что он ей не врет, что и впрямь живет там, в комнатке под крышей. Но еще лучше, что они тогда просто сидели и разговаривали, а то ведь всякое могло случиться…

Фанни перешла на другую сторону и скрылась за углом улицы Друо. Конечно, пошла в свой «Le Volontaire». Уф, отлегло от сердца. Хорошо бы с ней больше не встречаться…

Роман выпрямился и принялся выбираться на тротуар из-за своего прикрытия. Он шел между автомобилей самых разных марок, более или менее скромных, более или менее дорогих. И вдруг увидел среди этого однообразно-буржуазного ряда с вызывающим видом короля, только что возведенного на престол, серебристый «Порше»!

Автомобиль Илларионова? Здесь?!

Нет, конечно, Роман не мог утверждать на все сто процентов, что это тот самый «Порше», номера он не запомнил. Таких машин, может быть, в Париже не слишком много, но все же они есть. Однако вероятность того, что здесь вдруг окажется один из этих других «Порше», ничтожна. Ну что им тут делать, скажите на милость? Конечно, может быть, хозяин «Порше» сейчас оформляет страховку какой-нибудь своей собственности в агентстве «Кураж» или мотается по антикварным лавкам, и все же Роман почти не сомневался: Илларионов здесь. Эмма все же смогла его чем-то зацепить! Втерлась в доверие, как и собиралась…

Лучше было бы, конечно, если бы Илларионов оказался еще более доверчив и пригласил ее в гости к себе, в свою квартиру на авеню Ван-Дейк, а там оставил бы ее одну… К примеру, кто-то позвонил бы ему по телефону и надолго задержал… Тогда Эмма своим проницательным взглядом, которым она иглу в яйце видит, как говорят в Нижнем Новгороде, мигом увидела бы, где припрятан некий простенький такой, потертый, невыразительный на первый взгляд очечник, битком набитый бриллиантами. Из-за них он был громоздким, неуклюжим, слишком тяжелым, с ребристой поверхностью, и он вечно распирал карман отцовского пиджака, безнадежно портил все его костюмы.

– Выкинь ты его! – говорили отцу все, кто видел эти его изуродованные карманы. – Купи себе другой очечник. Изящный, стильный, небольшой!

– Я привык к этому, – коротко отвечал отец.

Он всегда ходил в очках, снимал их только на ночь, но и тогда не прятал в очечник, а клал на тумбочку около кровати. Очечник оставался в кармане пиджака, висевшего тут же рядом, на спинке стула.

Даже и Роман в компании с Эммой и мамой не раз пилил отца, чтобы тот выкинул «этот гроб». Разумеется, до тех пор, пока они не узнали, какая в «этом гробу» спрятана захоронка! Между стенками и обивкой, тщательно подобранные один к одному, лежали великолепные камни… У очечника была ребристая поверхность? Еще бы!

Да, отец был великий мастер прятать драгоценности. Вот если бы он спрятал клад капитана Флинта, его в жизни не нашел бы ни одноногий пират Джон Сильвер, ни мальчишка по имени Джим, ни кто-то другой!

Главный вопрос – а нашел ли Илларионов клад не капитана Флинта, а Валерия Константинова?

И еще один вопрос: что теперь делать Роману, если у них дома (в смысле, на этой конспиративной явке под самой крышей!) сидит Илларионов?

Нет, разумеется, ввалиться туда и принять участие в приятной беседе Роману никак нельзя. Хорошая была бы сцена! А, здравствуйте, мсье… рад вас видеть… будем знакомы… да, это я собственной персоной, тот, кто пытался вас пришить на Лонгшамп, а Эмма… я хочу сказать – моя маман, спасла вам жизнь и заставила эвакуироваться… однако сейчас вам бояться нечего, потому что вы у нас в гостях, а жизнь гостя – священна…

Не смешно.

Да, наверх идти не стоит. Надо идти к метро да ехать к Катрин – успокоить ее и продолжать исполнять свою роль. А ночью, может быть, удастся связаться с Эммой и узнать, каким образом Илларионов оказался ее гостем.

Сто-оп… Гостем?

А что, если Эмма, придумывая оправдательную легенду для Романа (мол, ему померещилось, будто хозяин серебряного «Порше» насильно увозит даму), нечаянно предсказала собственное будущее? Вдруг Илларионов и впрямь увез ее насильно, притащил сюда, вызнав этот адрес неведомо как, может быть, побоями? Может, он сейчас там, наверху, избивает Эмму, требуя правды о покушении, сведений о парне, который маячил в салоне с таким угрожающим видом…

При одной только мысли о том, что Эмме грозит опасность, Роман мигом забыл обо всем на свете и кинулся через дорогу. Но только начал набирать код, как дверь отворилась и перед ним предстала грандиозная женская фигура, при виде которой у Романа в сознании почему-то всегда возникал образ некоего чердака, слабо пронизанного светом, проникающим из прохудившейся крыши. Чердак этот уставлен тяжелыми шкафами, сундуками и кофрами, а из них доносится слабый, чуточку приторный запах плесени и пыли, потому что они плотно набиты старой-престарой одеждой: фраками и тяжелыми многоярусными юбками, шелковыми туфельками и кринолинами, какими-нибудь облезлыми эгретками и шелковыми шемизетками с буфами на плечах, пожелтевшими брабантскими кружевами, с которых уже давно осыпалась золотистая пыль, как в любимом стихотворении любимого Романом Гумилева… Словом, перед Романом возникла дама с пятого этажа, бывшая графиня.

– Бонжур, мадам! – торопливо проговорил он, невольно улыбаясь этим воспоминаниям, пытаясь проскочить мимо соседки. Однако она стояла, монументальная, как один из его воображаемых сундуков, шкафов или кофров, неколебимо.

– Бонжур, молодой человек, – процедила графиня. – Как поживаете?

Роман даже запнулся от изумления. Впервые за эти два месяца, что они с Эммой сняли комнатку под крышей, сановная дама удостоила его чем-то большим, чем высокомерный кивок и величественное молчание!

– Все в порядке, спасибо. А вы? – машинально проговорил он, не оставляя попыток ввинтиться в щелочку между дамой и стеной. Однако туда могла поместиться разве что тень бесплотная, а Роман тенью отнюдь не был.

– Все великолепно, благодарю вас. А как здоровье вашей маман? – повергла его своей разговорчивостью в очередной припадок изумления графиня.

– Спасибо, с ней тоже все великолепно, – наконец-то смог выговорить Роман, смирившись с неизбежностью светского разговора. Эта графиня – как та злобная Дева Сфинкс из сказки, которую ему рассказывала Эмма, не пропускавшая путников, если они не ответят на ее вопросы. Тех, кто не мог это сделать, Дева Сфинкс убивала. Ну, так и быть, Роман чуточку потерпит и постарается ответить на вопросы графини. Конечно, она его не убьет, однако Эмма настрого наказывала ни в коем случае не пререкаться ни с кем из жильцов, вести себя тише воды ниже травы, вообще не привлекать к себе никакого внимания.

– Да? Не уверена. Я полагаю, она заболела! – изрекла графиня, глядя, по своему обыкновению, мимо Романа, словно он был вообще недостоин ни внимания ее, ни тем паче разговора. И у графини сделался высокомерно-вопросительный вид, будто она недоумевала: как же ее угораздило ввязаться в разговор с этим… с этим низшим существом?

– Заболела? – встревоженно переспросил Роман.

– О да, – величаво подтвердила графиня. – Причем очень тяжело. Она даже не могла идти сама. Ее принес на руках какой-то господин, а она так рыдала, что я просто изумилась. Наверное, она упала и что-нибудь себе сломала, руку или ногу. Я, конечно, понимаю, что это больно, однако необходимо тренировать выдержку. Это такой моветон – рыдать публично! Надо уметь скрывать свои чувства. Я отлично помню, как нас с сестрой учила выдержке наша дорогая маман. В наше время платья частенько приносили от модисток не совсем готовыми, и, собираясь на бал, нам приходилось кое-что подкалывать булавками, подгоняя наряд по фигуре. Ну а во время танца, вы понимаете, кавалер мог нечаянно нажать на булавку, и она вонзалась в тело. Какая-нибудь плебейка непременно вскрикнула бы и поставила себя в смешное положение, однако наша маман с малых лет подкрадывалась к нам с сестрой, когда мы об этом даже не подозревали, и втыкала нам булавки в самые чувствительные места. Если мы вскрикивали, нас оставляли без сладкого, а иногда и вообще без ужина. Но чаще всего нас ждала хорошая порка, для чего маман ежегодно дарила нам ко дню рождения розги. Пучок – сестре, пучок – мне. При таком продуманном воспитании наша выдержка со временем сделалась безупречной, и даже если во время танца кавалеры слишком крепко сжимали наши талии и в наши тела вонзалась не одна игла, а несколько, наши лица продолжали сиять безмятежными улыбками. Вот что я называю выдержкой, молодой человек. А ваша маман рыдала так, что даже не дала себе труда поздороваться со мной. Совершенно распустились эти восточные иммигранты!

Роман больше не мог слушать.

Эмма! Что с ней?!

Все, все булавки – десятки, сотни, тысячи булавок, которыми было утыкано барахло, хранившееся в шкафах, сундуках и кофрах на пыльном, заброшенном чердаке, разом вонзились в тело Романа. Он сам не знал, как очутился уже в подъезде, – не исключено, что проскочил сквозь стену, потому что графиня как стояла неподвижно, плотно закупорив дверной проем, так и осталась стоять. Однако Романа на улице уже не было, он пробежал подъезд, ворвался в лифт и нажал на кнопку пятого этажа. Немедленно пожалел об этом – так медленно полз лифт, наверное, бегом было бы быстрее. От ярости стукнул кулаком по потертой велюровой обшивке. Шевелись же ты, старый облезлый катафалк!

Ну, наконец-то пятый этаж… Роман скачками понесся наверх. Сейчас он ворвется в комнату и убьет Илларионова!

На пороге общего коридора на шестом этаже он споткнулся и чуть не упал. Это несколько отрезвило его.

«Не будь идиотом! – сказал он сам себе. – Что ты несешься, как бешеный бык? Илларионов наверняка вооружен…» Иначе каким бы образом он мог заставить Эмму сесть в его машину? Наверное, под дулом пистолета она сказала ему этот адрес. Может быть, выдала и тот, на рю Оберкампф, их главную явку… И наверняка рассказала обо всем их замысле, возможно, даже о бриллиантах… Поэтому и рыдала, что была до смерти напугана Илларионовым!

Да пропади они пропадом, эти стекляшки! Главное – Эмма!

Если он сейчас вышибет дверь, Илларионов наверняка выстрелит. Можно нарваться на пулю…

Да черт с ней, с пулей, – вот только раненный или убитый он не сможет помочь Эмме!

«Возьми себя в руки!» – приказал себе Роман, усмиряя запаленное дыхание. Права эта мадам Обломок Прошлого, которую ты только что встретил внизу: выдержка нужна! Вот и Эмма частенько повторяла, цитируя своего любимого Пушкина: «Учитесь властвовать собою, не всякий вас, как я, поймет, к беде неопытность ведет!» Правда, она говорила ему это по другому поводу, когда учила его не спешить, думать о том, что он делает, не терять головы даже в самые безумные, самозабвенные мгновения, учила останавливать себя, даже если это кажется невозможным, потому что…

Он тряхнул головой, потому что от таких воспоминаний, от воспоминаний о ней всегда впадал в полубессознательное состояние, а сейчас ему нужна была холодная голова.

Роман глубоко вздохнул и на цыпочках, чуть касаясь пола, проделал те несколько шагов, которые отделяли его от двери в их с Эммой каморку.

Встал под дверью.

Тихо. Вроде бы тихо…

Роман, не дыша, приложился к двери ухом.

Несколько мгновений он ничего не мог расслышать, так сильно стучала кровь в висках. Потом различил какие-то звуки… Но это были не всхлипывания Эммы, не яростная брань Илларионова, не хлесткие пощечины. Звуки были простые, негромкие, мирные… Вполне обыденные, житейские…

Ритмично скрипела кровать.

* * *

Сначала у них ничего не получалось. Ну никак дело не хотело идти на лад! Казалось, тот безумный порыв, который бросил их друг к другу, уже сам по себе залог успеха, но нет – они были так же далеки от ожидаемого финала, как на старте, еще там, в автомобиле, когда Эмма начала рыдать, а Илларионов вдруг набросился на нее и принялся целовать. Она оттолкнула его, он угрюмо взялся за руль снова, но потом то и дело останавливал машину, и яростно набрасывался на Эмму, и тискал, и мял, и пытался расстегнуть ее джинсы, а она не переставала плакать и отталкивать его.

– Ну что?! – выкрикнул он в очередной раз с такой мукой в голосе, что она наконец-то разлепила склеенные слезами веки и посмотрела на него. – Что ты от меня еще хочешь?! Ну не могу я больше ждать! Не могу!

Как будто они всю жизнь мечтали оказаться вдвоем, наедине, нескончаемые годы ждали этого и вот дождались, а она по какой-то вздорной глупости отказывает ему!

– Я не могу в машине, – прохрипела Эмма. – Я не могу в машине, понимаешь?

Илларионов какое-то мгновение таращился на нее изумленно, а потом погнал по улицам с сумасшедшей скоростью, как будто на светофорах горел только зеленый свет, а пробок не было и в помине, хотя наступил час пик. А она рыдала, рыдала… Теперь рыдала потому, что она-то в машине не могла, а Роман однажды смог. Да, смог, он сам ей рассказывал, когда в очередной раз отчитывался… Невыносимо вспоминать, как исправно он отчитывался перед ней!

Илларионов приехад на рю де Прованс, и Эмма не могла сообразить, как и когда назвала адрес. А, ну да, что-то такое было… Ну вот, они приехали, и Эмма смутно видела сквозь завесу слез дом, подъезд… Кажется, кто-то из соседей столкнулся с ними внизу, может быть, это была графиня, которая вечно торчала в подъезде, потому что больше ей совершенно нечего было делать, она же одна жила, а в подъезде люди то и дело мелькают, все какое-то общение. Бедняжка, конечно, какая страшная это штука – женское одиночество… А потом в сознании Эммы настал какой-то провал, из которого она выбралась, ощутив ладонями горячие плечи, гладкую грудь, которая прижималась к ее груди, мохнатые, словно бы звериные, ноги, которые сплелись с ее ногами, и губы, которые терзали ее губы.

«Как, когда мы успели?..» – мелькнула мысль и пропала, и Эмма вся отдалась безумной скачке, потому что затянувшееся ожидание изнурило тело. Ведь нельзя, ведь невозможно же только гнаться за призом, нужно же наконец и получить желаемое, вожделенное!

Она прикрыла глаза, чтобы не видеть взмокшего от пота лица Илларионова, на котором проступало какое-то мальчишеское отчаяние и даже страх. Она понимала, что еще немного, еще совсем капелька этого страха – и с ним случится то же, что случилось с ней: он ничего не захочет, ничего не сможет. Но Эмма-то все про себя знала: она была скована цепями, нерасторжимыми цепями своей любви, ее теперешняя холодность была платой за эту любовь. Она была обречена испытывать счастье только с одним на свете человеком. Ведь и вчера, когда она заходилась в протяжных, мучительных стонах под придавившим ее Арманом, которого ненавидела, презирала и к которому больше ничего не чувствовала, она испытала это наслаждение лишь потому, что Арман был похож, пусть отдаленно, но все-таки похож на того, кого она любила и по ком истомилась, иссохла от ревности. Но сейчас, с Илларионовым, она хотела освободиться от воспоминаний, ведь, по счастью, не было более разных людей, чем этот, случайный партнер и тот – любимый, взлелеянный ею цветок. Хотела освободиться, но не могла.

– Помоги мне, – вдруг прошептал Илларионов умоляюще. – Помоги и мне, и себе. Скажи, что я должен сделать, чтобы у тебя получилось? Ну что…

Была тайна. Ее нельзя было выдавать. Но Эмма подумала, что эта тайна уже стала достоянием других женщин, иначе… иначе все было бы иначе! Ну а раз так, почему не открыть ее заодно и Илларионову? Ведь иначе Эмма его потеряет! А он еще нужен…

– Скажи, что ты сразу понял, что я тебя хочу, что ты не знаешь, как это делается! Скажи, что для тебя это в первый раз! Скажи, что ты боишься… боишься…

Илларионов глубоко вздохнул, приподнялся над ней на руках. Эмма не смотрела на него – зажмурившись, она вызывала в памяти другое лицо, другой голос, запах другого тела. И слова, которые мог сказать только тот, другой!

Она подсказывала – Илларионов покорно повторял. И шепот его, в первое мгновение принужденный, становился все жарче по мере того, как разгоралось в любовной горячке тело Эммы. И когда она в самый сладкий, самый заветный миг стиснула его, сжала, сдавила своими напрягшимися мышцами, он хрипло выкрикнул что-то бессвязное, уткнулся лбом в ее плечо и забился в судорогах и стонах вместе с ней. А она кусала губы, чтобы не выдать себя окончательно, чтобы не выкрикнуть то любимое имя, которое вырывалось у нее в такие мгновения…

В навалившемся полубеспамятстве-полусне Эмма с трудом осознавала, что Илларионов не разжимает объятий, хотя оба они уже лежали обессиленные, мокрые, опустошенные, ни на что больше не способные… только на то, чтобы медленно возвращаться к жизни. Губы его бродили по ее шее, щеке, виску.

– Ну ладно, – хрипло выговорил наконец Илларионов, – ладно. На первый раз прощается, но второй раз запрещается. Я благодарен ему за то, что мы вместе смогли доставить тебе удовольствие. Но теперь я буду делать это сам, один, без посторонней помощи. И тебе придется привыкнуть к тем словам, которые я тебе буду говорить. И если я захочу сказать, что это не я – робкий мальчишка, а ты – глупая беспомощная девчонка, что не нужно меня бояться, что больно только в первый раз, – значит, я это скажу. Поняла?

– Ты можешь говорить, что хочешь, – пробормотала Эмма, – Но что значит – первый раз, второй раз? Ты что, решил ввести это в привычку?

– А ты против? Погоди-ка.

Он резко встал, и Эмма сжалась в комок от внезапно нахлынувшего холода. Ну да, ведь здесь, на шестом этаже, нет центрального отопления, а электрический калорифер такой слабенький, что толку от него нуль. На улице же хоть и солнце, но до тепла еще далеко.

Как тепло ей было рядом с Илларионовым, как тепло!

Он огляделся:

– А холодильник где?

– Нету у нас никакого холодильника, – ответила Эмма. – А что, ты хочешь виски со льдом? Льда нету. И виски тоже.

– Не хочу я никакого виски, с чего ты взяла? – засмеялся Илларионов. – Я пить хочу. Водички минеральной не найдется?

– Нету минералки, извини, – вздохнула Эмма. – Ни «Перье», ни даже какой-нибудь самой простенькой, в пластиковых бутылках. Впрочем, вы, миллионеры, воду из пластиковых бутылок не пьете, судя по художественной литературе.

– Я только пиво не пью из пластиковых бутылок, потому что это пойло для свиней и немытых плебеев, – насмешливо посмотрел на нее сверху Илларионов. – А впрочем, я вообще не люблю пиво. А насчет воды… Где-то я читал, не помню где, будто только те брезгливо заявляют, что не могут пить минералку из пластиковых бутылок, кто еще некоторое время назад даже представить себе не мог, что вода бывает не только из-под крана. Гениальное клеймо для пижонов, правда? Ну так вот – я не пижон.

Он подошел к раковине и напился прямо из-под крана, совершенно не стесняясь, что стоит голый, что Эмме видно его утомленное естество и сильно поросшие волосами бедра, что она с любопытством разглядывает его мохнатые ягодицы и сильные стройные ноги. Сверху он был гладкий-гладкий, словно из мрамора выточенный, а внизу волосатый. Как такие существа назывались у греков и римлян? Сатиры? Силены? Да уж…

Эмма вспомнила, как его шерсть щекотала ей ноги, и ее зазнобило. Потянула на себя покрывало, однако Илларионов в это время подошел со стаканом воды:

– Пить хочешь? Нет? – Сунул стакан на шаткий столик (в этой комнатушке все было на расстоянии вытянутой руки!), снова упал рядом, обхватил Эмму руками и ногами, сунул ее голову себе куда-то под мышку, завернулся вместе с ней в покрывало и даже на голову его натянул.

– Слушай, я намерен кое-что уточнить, – сказал он, сплетая ее пальцы со своими. – Ты не замужем?

– Нет, – удивленно хотела было приподняться Эмма, но Илларионов не пустил. – Я же тебе говорила, что мой муж умер в том купе, в котором ехал ты.

– А, ну да… Значит, это все правда, что ты говорила?

– В каком смысле? – Она опять попыталась привстать, и опять ничего не вышло.

– В том смысле, что все фокусы с твоим сынулей не были предлогом, чтобы познакомиться со мной?

Да, сейчас глоток воды ей бы очень пригодился. А лучше два или три – в горле мигом пересохло, прямо до боли.

– Что? – жалко прохрипела Эмма.

– Да нет, я смеюсь! – Илларионов чмокнул ее в лоб. – Ты могла бы что угодно сказать, наврать про высадку инопланетян, к примеру, которые хотят меня похитить, чтобы завладеть моей кредитной картой или коллекцией моих натюрмортов. Кстати, ты любишь натюрморты?

– Ну, не слишком, разве только с фруктами, цветами, золотистым вином в стеклянных бокалах и красивыми серебряными тарелками, – призналась Эмма. – А с убитой дичью, или ломтями серого хлеба, или с кусками мяса – терпеть не могу. А вообще-то мне пейзажи больше нравятся.

– Это печально, потому что мне как раз нравятся натюрморты. Причем именно те, которых ты не любишь. Ладно, я их перевешу из столовой куда-нибудь в кабинет, куда тебе доступ будет закрыт. Теперь такой вопрос. Твой сын логически мыслить способен?

– Ну… наверное, – пробормотала совершенно сбитая с толку Эмма. – А что?

– А то! Он думает, что я убил его отца… Что, кстати, я с ним сделал? Зарезал, застрелил?

– Отравил.

– Круто! Ай да я, ай да я, ай да выдумка моя… А причина, как я понимаю, остается неизвестной… Ну так вот, твой сын не решит, будто я отравил его папу ради того, чтобы завладеть его женой и королевой? Ну как тут не вспомнить «Гамлета» опять? Над шекспировскими страстями принято смеяться, но их еще никто не отменял, ведь природа человеческая не изменилась с тех времен. Рядом с нами и Гамлеты, и Ромео с Джульеттами, и Ричарды Третьи, и Отелло… Думаю, даже и леди Макбет найдешь не только в Мценском уезде!

Леди Макбет? Почему вдруг о ней?..

– Мы же с тобой не были знакомы в Нижнем… – залепетала Эмма. – Почему же он должен так решить?

– Вроде мы не были знакомы, – кивнул Илларионов. – Иначе бы я не прошел мимо тебя, это уж я гарантирую. Кстати, а почему так случилось, что твой мальчишка… Как его зовут, кстати?

– Роман.

– Почему Ромка убежден, что я убил его отца, а ты, как мне кажется, в этом не убеждена? Ты меня от него спасала… И вообще, вряд ли ты стала бы спать с убийцей своего мужа!

Вряд ли, да?..

– Видишь ли, согласно экспертизе, Валерий умер естественной смертью.

– То есть как? – От изумления Илларионов разжал объятия. – Но почему же Роман гоняется за мной с пушкой?

О Господи! Эмма не ожидала такого допроса с пристрастием, когда ехала на Лонгшамп, решив подцепить Илларионова на крючок полуправды! А теперь не то она тащит добычу на берег, не то добыча затягивает ее в воду.

– Послушай, тут есть вещи, о которых я не могу тебе рассказать. Ты просто не поймешь.

– Погоди, погоди! – Илларионов сел. – Это две большие разницы: или ты не можешь рассказать, или я не способен понять. Все-таки, прежде чем считать меня таким уж толстокожим дебилом, попытайся прояснить ситуацию.

– Не могу. – Эмма услышала, что в ее голосе снова зазвенели слезы. И это была не игра. Она чувствовала себя сейчас такой несчастной, такой усталой, что и впрямь готова была заплакать снова. Ничего удивительного. Столько времени приходилось быть как кремень, держать себя в руках до такой степени, что зубы скрипели! Думала, что слезы у нее уже иссохли, словно вода в колодце, которым давно никто не пользовался. Ан нет, оказалось – только зачерпни! И еще эти его намеки на будущее, которые она не знает как воспринимать… Это у него манера шутить такая, что ли? – Не могу я тебе ничего объяснить! Да и нет смысла.

– Ну, смысл-то есть… – Илларионов снова прилег рядом и обнял Эмму. – Погоди, не плачь. Послушай меня. Мне так или иначе придется поддерживать отношения с твоим сыном. Конечно, можно с ним даже не видеться, наша жизнь – наша, его – это его, но я не сторонник таких крайностей. Лучше нейтралитет, еще лучше – нормальные отношения. Я вот что хочу сказать: ты за меня замуж не выйдешь?

Она лежала тихо, почти не дыша.

– Дико звучит, да? – усмехнулся Илларионов, уткнувшись в ее всклокоченные волосы. – Хотя что такого? Ну, влюбился я, влюбился! Ну что я, зверь какой, не могу влюбиться с первого взгляда?! Или ты думаешь, что такие штуки только в дамских романах случаются? Или с человеком-амфибией…

– При чем тут человек-амфибия? – чуть ли не с ужасом спросила Эмма.

– Это мой любимый фильм. Там Гуттиэре спрашивает Ихтиандра: ты, мол, влюбился в меня с первого взгляда? А он говорит: а разве бывает другая любовь? Это правда, я всегда с первого взгляда понимал, человек мне друг или враг, нужен он мне или нет, женщина мне только для постели или для жизни. Раньше, до тебя, все были только для постели. Причем у меня бабы знаешь какие были? Людмилу ты, надо понимать, видела… Но она просто ничто по сравнению с некоторыми моими француженками. Такие секс-бомбы! Ну просто кинозвезды, честное слово. Но я знал, что рано или поздно расстанусь с ними, – и расставался легко. А с тобой я не хочу расставаться. Надоели мне эти шлюхи не могу сказать как. Я хочу, чтобы женщина носила не стринги и пояс с кружевными чулочками, готовая в каждую минуту отдаться первому встречному. Я хочу, чтобы до нее сквозь броню надо было добираться! И не только броню одежды и колготок, но и сквозь стыдливость какую-то, сквозь нерешительность. Моя женщина – это не кошка, которая по первому требованию готова хвост поднять, нет, моя женщина плачет оттого, что не может с собой справиться, что ее одолевает желание спать с незнакомым, с врагом… Моя женщина – это ты. Не стану петь гимнов твоей неземной красоте: во-первых, красота вполне земная, а потом, думаю, ты и так все про себя сама знаешь…

– Да, – перебила Эмма, выпутываясь из кокона покрывала и его объятий. – Я все про себя знаю. А ты знаешь, например, сколько мне лет? Я старше тебя, гораздо старше, а ведь и ты уже не мальчик. У меня морщины, вот, смотри!

Она села и стала тыкать пальцем себе в лицо, показывая, где именно у нее морщины.

Илларионов поймал ее руку и поцеловал:

– Да брось! Если тебя твои морщины так сильно беспокоят, я отвезу тебя в самый лучший центр косметологии. Выйдешь оттуда как новенькая. Хотя мне на это наплевать, понимаешь? Я тебе скажу по секрету: мне всегда безумно нравились взрослые женщины, еще с юности. Молодых подруг у меня было – раз-два и обчелся, я с ними трахался, зевая, понимаешь? Помирая со скуки! Я не могу смотреть в глаза и видеть в них только бессмысленный молодой блеск. Это все бенгальский огонь. Мне нужно, чтобы в этих глазах был и ум, опыт, мудрость, чтобы женщина могла быть для меня всем, как в стихах: и мать, и сестра, и жена. И я чтобы был для нее всем на свете – и отцом, и сыном, и мужем. Кроме того, я не пылаю страстью к воспитанию молодого поколения, просвещению молодых подружек. Меня еще и самого воспитывать и воспитывать! Наверное, девушки всякие есть, в том числе и умненькие, но мне сама их щенячья молодость скучна. Они ничего не знают, вообще ничего! Такая тоска… Они не страдали, они живут в блаженном сознании, что вся жизнь впереди, а значит, настоящее мимолетно и на него можно в любую минуту плюнуть, что сегодня – только черновик, завтра мы все заново перепишем. И вообще, физический возраст человека – это чушь, главное – возраст его души. И к годам, дням, часам, векам он вообще не имеет отношения. Соответствие возраста мужчины и женщины – это не совпадение цифр, чисел, а это совпадение состояний, родство душ, разума… Мы с тобой ровесники, мы одного поля ягоды, мы с тобой одной крови, ты и я. Конечно, можно мне нахамить и назвать меня геронтофилом, но если я встречаю тебя и вижу, что ты – женщина моей мечты, моих снов, что я от одного взгляда на тебя завожусь, как пламенный мотор, ну не все ли равно мне, сколько тебе лет?! Когда муж старше жены на десять, пятнадцать, двадцать лет, это имеет для кого-нибудь значение? Кажется неприличным? Нет. А когда случается наоборот, почему мы боимся? Почему таращим глаза, словно происходит что-то невиданное? А между тем, если кому нужны исторические примеры, то Александр Ланской был отчаянно влюблен в Екатерину Вторую. Из-за этой любви себя и загубил. А Генрих II и Диана де Пуатье?! Так вот им, значит, можно, а мне нельзя? Почему?

От мужчины Эмма еще никогда не слышала такого. Взрослые (назовем это так!) женщины, влюбившись в молодого человека, склонны наворачивать горы психологических мотиваций (и тщательно подбирать исторические примеры, в самом деле многочисленные!), чтобы оправдать себя и его, взаимную тягу друг к другу. Но и женщины эти, и их возлюбленные сознают временность, недолговечность таких отношений. Когда у молодого мужчины заговорит инстинкт продолжения рода, самая жаркая любовь к старшей подруге либо тихо сойдет на нет, либо ее просто преодолеют, сомнут, истребят во имя новой, так сказать, жизни.

– Это у тебя минутное. Это пройдет, – сама себя не слыша от волнения, пробормотала Эмма. – Потом ведь ты захочешь детей и, значит, молодую жену.

– Да брось ты мне какие-то поведенческие клише приписывать! – легонько, хотя и довольно сердито шлепнул ее Илларионов. – Не хочу молодую, хочу тебя. А детей я не люблю. Можешь ты это себе представить? Да, вот такой я извращенец! К тому же у тебя уже есть сын, зачем нам еще дети? – И вдруг он резко вскочил и рывком поднял Эмму: – Вставай, собирайся! Надо уезжать отсюда!

– Куда? Почему? – испуганно забормотала она.

– Твой сын! Мы тут расслабились и забыли про твоего неуловимого мстителя по имени Роман. Вдруг он уже доказал свою законопослушность? Вдруг его выпустили из лап секьюрити и он со своим пистолетиком едет сюда? Начнет еще пулять в меня прежде, чем я успею ему хоть что-то объяснить, и нечаянно попадет в тебя… Нет, я еще не готов умереть с тобой в один день и один час, я хочу с тобой прожить много дней и часов! А потому – давай-ка уедем отсюда, да поскорей. Потом свяжемся с ним как-нибудь и объясним ситуацию, находясь вне зоны действия его огнестрельного оружия. Вставай, ну? Собирайся!

Он натянул плавки, впрыгнул в джинсы, набросил рубашку, джемпер, сунул ноги в туфли. Скомкав, сунул в карман шейный платок. Кинул Эмме ее одежду, собрав ее с полу:

– Не спи, замерзнешь! Одевайся!

Открыл дверцы встроенного шкафа и, по всему было видно, озадачился, увидев только халат Эммы и пижаму Романа, да еще две-три его рубашки:

– Это что, все вещи?!

Ч-черт…

– Наши вещи не здесь, – опять прибегла Эмма к своей любимой смеси лжи и правды, которая уже не раз выручала ее сегодня. – Они хранятся на квартире у моей знакомой. Тут такие ненадежные замки… К тому же человек, у которого мы эту комнату снимаем, предупредил, чтобы мы готовы были в любую минуту съехать… он собирается тут ремонт начинать.

– Да, ремонт этой конуре не помешал бы, – пробормотал Илларионов, скептически оглядывая потолок в потеках от воды и облезлые стены. – Ну ладно, потом съездим за твоими вещичками к этой подруге. Но, в принципе, имей в виду, я готов взять тебя и бесприданницей.

Эмма смотрела на него, не веря глазам и ушам. Она скармливала ему такую откровенную, белыми нитками шитую ложь! Она уходила от объяснений, выдумывала какие-то фальшивые предлоги, юлила, выворачивалась, притворялась – а он все принимал за чистую монету, лишь посмеивался снисходительно. Он что, дурак, который верит всему, что ему говорят? Значит, он только производил впечатление умного, хитрого, опасного, прожженного, а на самом деле – безмятежный Иванушка-дурачок? Или… или и вправду влюблен? Ну, значит, он одурел от любви!

Ну и что такого? Не он первый, не он последний, а уж в этой-то истории – и подавно!

– Ты на меня так не смотри, – усмехнулся Илларионов, перехватив растерянный взгляд Эммы. – Я не сумасшедший. То есть от тебя голова у меня кружится, конечно, но с мозгами все в порядке. Ты же сказала: много мне сказать не можешь, многое я сам не пойму. Ты не Снегурочка, которую слепили из снега вот только что, не какая-нибудь мраморная кукла Галатея, которую я оживил своим дыханием. У тебя до моего появления была своя жизнь и свои призраки, у тебя свой скелет в шкафу… может быть, даже не один. В свое время ты мне все расскажешь. Я подожду. А не захочешь – не рассказывай. Я тоже о многом промолчу. Будем вести себя так, как будто у нас – все с чистого листа, как будто жизнь наша только что началась. Нет, началась сегодня в три часа дня: когда ты подошла ко мне в салоне этого мошенника Хьюртебрайза. Кстати, я заметил, тебе понравилась картина ван ден Берга? Хочешь, я ее тебе подарю? На свадьбу, к примеру? Картина-то на самом деле великолепная, достойна музея. А я подарю ее тебе с надписью: «Любимой…» – Кстати, тебя как зовут? – небрежно спросил Илларионов.

– Эмма… Эмма Шестакова.

– Эмма?! Ишь ты! Красиво… – восхитился Илларионов. – Ну, значит, так и напишу: «Дорогой Эмме Илларионовой от любящего мужа Андрея».

Она только и могла, что смотрела на него и медленно качала головой…

Господи! Знал бы Роман, что тут происходит! Знал бы Роман, что тут недавно происходило!

«Будем надеяться, он этого никогда не узнает», – подумала Эмма.

Как советуют мудрецы, надейся на лучшее, но готовься к худшему. Иногда к их советам все-таки стоит прислушиваться.

* * *

Что-то происходило, а Катрин никак не могла понять что. Причем не могла понять уже второй день!

Вчера поганый мальчишка вернулся сам не свой. Катрин встретила его пощечиной. Ну да, как только услышала звонок в дверь, уже занесла руку, а едва Роман переступил через порог, Катрин на него и набросилась. Вот паршивец! Уехал из дому в полдень и прошлялся до вечера. Из-за этого, что Катрин ждала его, она пропустила встречу с Лораном! Правда, о том, что Лоран еще несколько дней назад приглашал Катрин вместе с ним поехать на ипподром Лонгшамп, на какую-то выставку антиквариата, она вспомнила уже после ухода Романа, так что он даже не знал, что ей самое позднее в два часа дня нужно уйти из дому, но все равно, если бы он приехал вовремя, она успела бы на встречу с Лораном! Конечно, она могла уйти, плюнуть на Романа, но… но у него же нет ключа. Он придет, позвонит в дверь, постоит, потопчется, подождет – и уйдет! И, очень может быть, больше не придет к Катрин. Вернется к Фанни или другую даму себе найдет. Да за таким красавчиком, когда он идет по улице, небось хвостом бегут особы дамского пола всех возрастов, от мала до велика!

Поэтому она не ушла, а металась по квартире, как безумная. Позвонила Лорану с оправданиями, но он вроде бы не слишком был огорчен ее отсутствием. А потом вообще отключил мобильный телефон, и на авеню Ван-Дейк срабатывал автоответчик… Кошмар какой-то!

Ну и разумеется, когда наконец появился Роман, Катрин была уже на пределе.

И главное, никаких оправданий! Ни слова объяснений! Предположим, начал бы рассказывать, что его задержали в медицинском центре, куда он возил свою маман, что у нее обнаружили все мыслимые и немыслимые болезни, а в довершение она упала с лестницы и переломала руки-ноги, что у нее нагноились глаза, она отравилась, у нее упало давление до нуля или, наоборот, поднялось… А что, кстати, вообще происходит с давлением? Катрин точно не знала. Ну и слава Всевышнему, хорошо бы никогда этого не знать!

Она дралась и бранилась всеми известными ей бранными словами (а их Катрин знала много, очень много!), но Роман не слишком-то и защищался. Вяло загораживался ладонями, смотрел мимо Катрин…

Наконец она перестала бушевать и почувствовала, что проголодалась. У нее после скандалов всегда разрастался аппетит.

– Собирайся, – буркнула раздраженно Роману. – Переоденься, сходим в ресторан, поужинаем.

– Я не хочу, – ответил он, все так же глядя мимо. – Я по пути зашел в «Макдоналдс», поел.

Катрин просто онемела! Всем известно, что в «Макдоналдс» ходят только разные молодые идиоты из самых примитивных семей, а еще славяне и арабы. Ни один приличный француз, тем более парижанин, даже если бы и побывал там, не признается, что ходил туда, ел эту жуткую, толстую, опасную для жизни американскую еду! А впрочем, Роман и есть не парижанин, не француз, а именно что славянин. С кем она связалась, кошмар!

Сама Катрин не заглядывала в «Макдоналдс» лет семь, а то и больше – с тех самых пор, как узнала, какого мнения «приличные французы» об этом заведении. Она, может, и была шлюхой, но шлюхой дорогой, а потому по мере сил старалась соответствовать стандартам если не высшего света (туда ей отродясь было не попасть, и Катрин свои возможности прекрасно знала), то хотя бы демимонда. Но кто бы только знал, до чего ей сейчас, после слов Романа, захотелось вонзить зубы в толстенный «биг-мак», щедро намазанный кетчупом или соусом карри, который Катрин обожала, и наесться картошки-фри, запивая ее какой-нибудь пошлой фантой, которая, как говорят, способна растворить пластмассовую расческу, не говоря уже о том, что заживо пожирает желудочно-кишечную флору, но которая так вкусна!

В конце концов, они могли бы сходить в «Макдоналдс» вместе с Романом. Катрин ради этого оделась бы попроще, без особых претензий, нацепила бы темные очки, и они чудненько провели бы время: вкусно поели, Роман хватал бы ее под столом за коленку, как и положено делать парню в таких местах, как «Макдоналдс», они бы целовались через стол, пачкая друг другу губы кетчупом или, еще лучше, соусом карри, вернулись бы домой, завалились в постель…

Впрочем, в постель они так и так завалились, ведь после ссор у Катрин повышался и сексуальный аппетит тоже! И она сразу заметила, что Роман сам не свой. Не бормотал тех нелепостей, которые так ее заводили, даже намека на нежность не было в его объятиях и поцелуях – кусал ее, рвал, бормоча:

– А твой бывший любовник, твой Лоран, он тебе так делал? А так? Расскажи, что он тебе говорил, как тебя имел? Здесь? Вот так? Что он говорил, ну?

Катрин просто ошалела от изумления. Он ее приревновал, что ли? Роман ее приревновал? С чего бы вдруг? Что его так разобрало?

Загадочно…

Разгадывать эту загадку у Катрин, впрочем, не было ни времени, ни желания, она, задыхаясь, пересказывала Роману любимые словечки Лорана, принимала его любимые позы. Роман послушно повторял эти слова и делал все, что говорила Катрин, только иногда спрашивал:

– Я делаю точно так, как он? Или лучше?

Голос его звенел… от слез, подумала бы Катрин, но она даже слова-то такого не знала… вернее, не помнила. Да и некогда ей было думать, размышлять, она только и знала, что чувствовала. У нее было ощущение, что ее имеют сразу два любовника, и Лоран, и Роман, и она имеет их разом, это было классно! Это было то, о чем она мечтала…

Когда закончили кувыркаться, Роман немедленно заснул как убитый, а Катрин, едва живая от голода, потащилась к холодильнику. Холодильник был пуст, на полке стояла начатая пачка молока, с которым Катрин пила утром кофе, еще черничный конфитюр да коробочка с маслом. Не густо… Можно, конечно, позвонить в ресторан какой-нибудь, попросить принести ужин. Но неохота связываться, это надолго. Потом в белом от инея морозильнике Катрин нашла упаковку маленьких, хорошеньких сосисок-коктейль, купленных когда-то для суаре, да так и не поданных к столу. Сосиски валялись тут невесть с каких времен, наверное, все сроки хранения давно прошли, но сейчас Катрин сварила их и съела все, заедая сладкими булками, намазанными маслом и конфитюром. Хорошо иногда преступать запреты! Животик, правда, выпятился, стал такой сытенький, кругленький… Мышцы на прессе ослабели, это худо. Надо сходить в фитнес-центр, подкачаться. Но это завтра, завтра. А сейчас – спать.

Она прилегла рядом с Романом, погладила его. Нет, парень вырубился прочно. А жаль, Катрин вполне могла бы выдержать еще один сеанс секса на троих… Эх, ну почему ей так сильно понравился какой-то нищий русский, нет чтобы Роману быть богатым, как Лоран…

Ой, нет, был бы Роман богат, только бы она его и видела здесь, в своей постели! Чем она его может привязать к себе надолго? Это сейчас она хороша, как роза сорта «Гейша» или даже «Мари-Поль», а через год-два-три-четыре-пять…

Катрин ненавидела такие мысли, но, хоть тресни, они лезли в голову сами собой. Любовники – это хорошо, и всяческое разнообразие в постели – вещь замечательная, но иногда хочется чего-то… постоянного. Нет, старого мужа она бы не хотела… Вот если бы закрепить за собой такую конфетку, как Роман! Ага, закрепишь его! Чем? У нее же ничего нет, кроме этой студии, кучи барахла и недостроенного дома в устье Луары, близ Нанта (Катрин была родом из Нанта и питала к его окрестностям сентиментальное пристрастие). Последний взнос за строительство она надеялась получить от Лорана. Жить, строго говоря, и самой не на что, где ей еще содержать юного любовника! То есть, пока она с Лораном, ей будет на что содержать Романа. А если…

Роман заворочался, вскочил.

– Ты что? – встревоженно спросила Катрин.

– Мне надо позвонить. – Голос его со сна был грубым. – Надо узнать, как там Эмма…

– Кто?! – так и взвизгнула Катрин.

– Моя мать. Я ее часто зову просто по имени – Эмма. Где твой портабль?

– С ума сошел, – сказала Катрин недовольно. – Сейчас глубокая ночь, она спит.

– Ничего, проснется. Где портабль?

Пожав плечами, она подала ему телефон. Роман набрал номер, подождал, потом выругался:

– У нее отключен телефон. Или разрядился… Ничего не понимаю! Ничего!

Снова упал в постель, обнял подушку – подушку! Катрин словно и не было рядом! – и мгновенно уснул. Вот мерзавец, а? Она что, привезла его к себе, чтобы он спал? Он с ней должен спать, а не сам по себе!

Бессмысленно возмущаться. Роман был в совершенной отключке.

А Лоран, интересно, что сейчас делает? Спит? Один или…

Катрин вдруг стало нехорошо. Не слишком ли они с Лораном отдалились друг от друга? Нужно завтра же его найти, найти обязательно!

А может быть, прямо сейчас ему позвонить, напомнить о себе? Но портабль так и остался у Романа…

«Ладно, завтра. Все завтра», – подумала Катрин и уснула, уверенная, что утро, по обыкновению, принесет облегчение душе и ответы на вопросы, которые не давали покоя вечером.

Однако утром Роман был по-вчерашнему мрачен, завтрак, который принесли из бистро на первом этаже, жевал не глядя и то и дело принимался снова и снова названивать мамаше, телефон которой был отключен по-прежнему. В конце концов Катрин возненавидела эту толстую русскую дуру (ведь все русские женщины ужасно толстые, наверняка и мамаша Романа такая же, несмотря на свое вполне приличное, европейское имя!), которой наплевать на беспокойство сына о ее же собственном здоровье. Вот если бы у Катрин был сын, она не стала бы так мотать ему нервы…

Если бы у Катрин был сын?!

Что за чушь собачья!

Наконец ей надоело смотреть на бледное и злое от тревоги лицо Романа. Тем более что и у самой на душе кошки скребли: сколько ни названивала Лорану (попеременно с Романом), портабль был по-прежнему отключен или недоступен. На домашнем телефоне – автоответчик.

И вдруг… вдруг домашний номер оказался занят! Катрин подумала, что попала не туда. Набрала снова – занято. А через несколько минут снова длинные безответные гудки. Но ведь только что кто-то говорил по телефону!

Кроме Лорана, говорить по нему не мог никто. Прислуга приходит во второй половине дня, и то если Лоран отсутствует: он не выносит суеты с метелками и пылесосами. Значит, он дома, просто не хочет брать трубку. А портабль отключил…

Что это значит? Такого на памяти Катрин еще не было.

Нет, надо что-то делать… Надо ехать к Лорану, вот что! А Роман пусть дома посидит.

Катрин торопливо начала краситься и переодеваться. Роман был в ванной.

– Я ухожу! – крикнула она, набрасывая куртку, и в это время он вышел одетый и направился к своим мокасинам, брошенным в прихожей. По какой-то непонятной национальной привычке он снимал обувь, когда входил в квартиру. Раньше Катрин думала, что так поступают только мусульмане, нет, оказывается, и приверженцы la religion orthodoxe.[9]

– Я тоже, – сказал Роман.

– Ты куда?

– Хочу купить портабль, – пробормотал он, с преувеличенной старательностью орудуя костяной ложкой для обуви.

– Я сама тебе куплю, – предложила Катрин. – Какой ты хочешь?

– Нет, я должен сам выбрать. Телефон – штука индивидуальная!

– Хорошо, – сказала Катрин. – Тогда давай вместе сходим. Тут на углу отличный салон.

Она подумала, что можно съездить к Лорану и через полчаса. В самом деле, нужно поскорей купить Роману мобильник, пусть сидит и названивает мамаше или играет в какую-нибудь стрелялку, как и положено хорошему мальчику. Надо выбрать такой портабль, где стрелялок побольше. И главное, она всегда, в любую минуту сможет узнать, где он и что с ним.

– Нет, я сам! – уперся Роман.

Катрин сразу все поняла. Он надумал смыться, вот что… Что-то такое было у него в глазах… такое бесповоротное, даже с оттенком безумия…

Да что с ним творится со вчерашнего дня… Неужели сходит с ума из-за того, что мамаша куда-то пропала? Хм, большое дело, небось трахается с каким-нибудь соседом, таким же толстым славянином, как она. Роману надо проще относиться к подобным вещам, нельзя до такой степени заводиться.

Или он не из-за маман завелся? Из-за какой-то там Эммы?

Эмма, Эмма… Кто такая Эмма? Правду ли он сказал, что так зовут его мать, или просто выкрутился?

Катрин смотрела в его окруженные черными тенями глаза. Взгляд устремлен на нее, но Роман ее не видит. Куда смотрит? Кого силится разглядеть? Из-за кого пролегла эта тьма под глазами, из-за кого дрожат губы, словно у маленького мальчика, который с трудом сдерживает слезы?

У нее сжалось сердце. На секунду, всего на секунду, но… Если он уйдет, то уже не вернется, поняла она с поразительной ясностью. Этого нельзя допустить! Но и к Лорану не ехать нельзя, а то опять исчезнет, как его потом искать? С него же станется и в Россию улететь, не предупредив! А на что тогда жить? На что тогда… купить Роману достойный его портабль?

– Ну хорошо, хотя бы выйдем вместе, – сказала она, пожав плечами. – Ой, погоди. Мои перчатки – вон там, на том столике. Принеси, будь любезен.

Роман пошел к столу. Катрин пулей вылетела за дверь, захлопнула ее и стремительно повернула ключ в замочной скважине.

– Ты что?! – раздался изнутри возмущенный голос Романа.

– Сиди и жди меня, я привезу тебе портабль, – приказала Катрин. – И не вздумай даже пытаться открывать дверь – сработает сигнализация, приедет полиция. Намучаешься выбираться от них, понял? А я за тебя заступаться не стану. Кстати, предупреждаю: и окна не открывай. Тоже сработает сигнализация. Не будь идиотом, я вернусь буквально через час. Понял?

И она стремительно застучала каблучками по лестнице, изо всех сил стараясь не слышать того, что выкрикивал ей вслед разъяренный Роман.

Ничего, переживет. Она вернется не через час, конечно, все-таки потребуется какое-то время пообщаться с Лораном. Может быть, переспать с ним быстренько, чтобы получить чек или кэш, ну так что, приятное с полезным… Ничего с мальчишкой не сделается, горячее станет. Надо будет, возвращаясь, заказать ленч из ресторана домой. А вечером Катрин сводит своего мальчика в какое-нибудь приятное место. Постой… А вдруг Лоран захочет провести вечер с ней? Вдруг ей придется провести с ним целый день? Роман там один, голодный, с ума сойдет!

«Я не буду думать об этом сейчас, я подумаю об этом потом», – решила она, совсем как героиня романа «Унесенные ветром». Это была чуть не первая книга, прочитанная Катрин после колледжа, не считая тех, которые из-под палки пришлось перелистать еще во время учебы, и она начисто отвратила ее от чтения беллетристики. Именно с тех пор (и на всю жизнь!) Катрин прониклась тайной, а потом и откровенной неприязнью к Фанни – ведь именно Фанни подсунула ей «Унесенных ветром», которых сама обожала и знала чуть ли не наизусть. Но некоторые дельные советы от Скарлетт О’Хара Катрин все же почерпнула.

Вот она спустилась в подземный гараж, села в машину. Повернуть ключ в замке зажигания, и… вперед! И тут зазвонил портабль.

Лоран, наверное, Лоран вышел из своей зоны молчания! Катрин с улыбкой отдернула руку от ключа, вытащила из сумки телефон:

– Алло!

Она была настолько уверена: это звонит Лоран, – что даже не посмотрела на дисплей, где высвечивался номер. И оторопела, услышав хрипловатый женский голос:

– Привет, Катрин! Как дела?

Фанни! Быть не может. Вот уж правда – упомяни о черте, а он уж тут.

– Привет, старушка! – бодро откликнулась Катрин. – У меня все великолепно, а у тебя как делишки?

Прошло несколько довольно долгих мгновений, пока Фанни переварила «старушку». Хотя что особенного в этом слове? Старая – в смысле, давно знакомая! – подруга. Нормальное слово.

Она снова взялась за ключи.

– Ну-ну, Катрин, со мной ты можешь быть откровенной! – наконец-то нашла в себе силы вновь заговорить Фанни. – Не нужно передо мной притворяться. Как могут быть у тебя великолепными дела, когда Лоран дал тебе отставку? Поверь мне, я знаю, что это такое – быть брошенной любимым мужчиной. Быть брошенной Лораном!

Катрин так сильно вздрогнула, что нечаянно выдернула ключ из паза и уронила. Но даже не подумала нагнуться и подобрать.

– Ты что, окончательно спятила? – спросила со всей возможной презрительностью. – Пойди проспись! Я даже по телефону чую, как разит от тебя водкой с лимоном!

– Ничего, посмотрим, что ты будешь скоро пить… – хрипло, действительно пьяно усмехнулась Фанни.

Ага, Катрин угадала: она и впрямь наклюкалась. Ну, есть с чего! И этот ее звонок Катрин – просто-напросто запоздалая месть брошенной старой пьянчужки. И ее слова не стоит, само собой, воспринимать всерьез. Или… стоит?

– Посмотрим, что ты будешь пить! – продолжала хихикать Фанни. – У меня-то на любую выпивку денег хватает, а вот ты что запоешь, когда перестанешь получать чеки от Лорана… Придется тебе вернуться к старым привычкам и сосать пивко в дешевых пабах. Впрочем, некоторые статьи расходов у тебя скоро сократятся. Например, на содержание юных любовничков. Не будет денег от Лорана – и Роман от тебя мгновенно свалит. Зачем ты ему? Его будут поддерживать маман и ее богатенький любовник. Кстати, он тоже русский. Да ты его отлично знаешь! Это Лоран!

– Что? – проблеяла вконец изумленная Катрин, но в трубке слышались уже только гудки: Фанни отключилась.

Та-ак… Старушка Фанни вовсе спятила. Лоран – и какая-то толстая русская дура с ревматизмом или ревмокардитом? Или с какой там болячкой Роман водил ее вчера в медицинский центр?

Катрин нахмурилась. Странное поведение Романа… странные его звонки матери, которая нипочем не отвечала… его нервозность… Странное исчезновение Лорана…

Нет, чепуха! Быть не может!

И все-таки нужно как можно скорей оказаться у Лорана.

Не может быть! Не может быть!

Не может такого быть, и точка.

* * *

Фанни выключила телефон и расхохоталась, представив, как задергалась сейчас Катрин. Ее сейчас можно только пожалеть. Но пусть ее жалеет кто-нибудь другой, не Фанни.

Да, теперь Катрин узнает, что это такое – жить брошенной, потерявшей самое дорогое на свете существо, осознать свою ненужность любимому. По ее милости Фанни испытала это дважды, теперь настал черед Катрин.

Сегодня Фанни с трудом оторвала голову от подушки – вчера набралась так, что даже не помнила, кто и когда привез ее домой из бистро и уложил в постель. Наверное, постарались верные, преданные Мао и Сикстин. Они вчера попытались не дать хозяйке напиться, это Фанни еще помнила, потом промелькнула смутная картинка того, как они уводят ее из зала в ту неудобную комнатушку, офис Поля-Валери, куда Фанни старалась заходить как можно реже. Видимо, туда они затолкали мадам для того, чтобы скрыть от глаз клиентов и не мешать ей надираться в мрачном одиночестве. Дальше… дальше полный провал. И вот сегодня – одинокое, мучительное пробуждение с раскалывающейся от боли головой. И все же она совершенно отчетливо помнила то, из-за чего, собственно, напилась. Вернее, после чего – после того, как увидела Лорана, который несет на руках рыдающую Эмму. Нес к ней в дом, на рю де Прованс.

Фанни там шаталась часов с трех дня, не находя себе места от беспокойства. Конечно, она не слишком-то верила, что ее безумный и не без влияния винных (точнее, водочных) паров придуманный план удастся. И вот – такой сокрушительный, поразительный успех! Она сразу поняла, что Лоран не устоял: надо было видеть выражение его лица, с каким он смотрел на Эмму. Ничего подобного Фанни не видела. Не снисходительная насмешка – обычное его выражение, между прочим! – не вежливое равнодушие (вторая привычная маска), даже не вожделение, а просто нежность. Щемящая нежность!

Он чуть не сбил с ног ту забавную гранд-даму, графиню, что ли, которая закупорила дверь, пытаясь помешать им пройти и выспросить у Лорана, куда и зачем он идет. Он сдвинул графиню словно тараном, и старая дама еще долго ворчала, топчась по обыкновению у входа. Если бы не она, Фанни непременно поднялась бы следом. Подслушала бы у дверей, глядишь, что-нибудь узнала бы… Хотя она не сомневалась, что и так увидела достаточно, чтобы сделать безошибочный вывод: Катрин вот-вот получит от своего «работодателя» уведомление об увольнении – начиная с сегодняшнего дня и без выходного пособия.

Хотя нет, Лоран – мужчина великодушный, наверняка он еще оплатит какие-нибудь счета Катрин. Не исключено, даст ей деньги, которые, можно смело утверждать, зная привычки этой мотовки, иссякнут в несколько дней. И она лишится другого любовника!

И тогда Фанни снова вступит в игру.

Все, пить она больше не будет. Ни грамма. Потому что ничто не отражается так на внешности женщины (которой, тем паче, за… за… за…), ничто так не губит цвет лица и тонус кожи, как неумеренные возлияния на ночь глядя. Утром размыкаешь веки пальцами, глаза мутные, все морщины углубились… Бр-р!

Нет, все. Фанни больше не пьет, чтобы встретить Романа такой же, какой была раньше, когда смогла вскружить ему голову.

Она вдруг зашлась мелким нервным смехом. Ой, как славно они заживут! Роман ведь очень привязан к своей маман и захочет с ней по-прежнему часто встречаться. Они и будут встречаться. Вчетвером: он с Фанни и Эмма с Лораном. По-семейному!

И вот однажды… Например, однажды Лорану вдруг надоест Эмма, и он подумает: а ведь мне было так хорошо с Фанни!

Ну это так, глупости, конечно. Потому что тогда Фанни придется расстаться с Романом. А она ведь, предполагается, хочет выйти за него замуж, чтобы покрепче привязать к себе? Или не стоит пока спешить? Нет, ну нелепо, в мэрии у мсье регистратора глаза на лоб вылезут, когда они придут заявлять о намерении сочетаться браком!

Можно пока и просто так пожить. Вдруг в самом деле Лоран… Он все-таки гораздо больше подходит Фанни по возрасту. И он богат. За ним – как за каменной стеной. Роман – чудо, глоток меда, молока и вина, головокружительный мальчик, но… Увы, всего только мальчик! А мальчики для дам, как пупсики для девочек, – только игрушки…

Нет, конечно, это глупо – заглядывать так далеко вперед, а тем более – планировать такие вещи. Сначала надо, чтобы Роман вообще вернулся к Фанни! Но вот что нужно сделать для того, чтобы быть в курсе будущих событий: попросить Армана последить за Лораном. Недавно Сикстин проболтался: оказывается, раньше Арман служил в полиции, он – бывший флик. Наверняка он не утратил прежних навыков, его вполне можно нанять, чтобы последил за Лораном. Вчера его не было в бистро, куда он прежде ходил, как на работу. Ну ничего, Сикстин знает, где он живет, как-то раз подвозил его до дому, когда вечером вдруг грянул проливной дождь и шагу невозможно было сделать по улице, чтобы мгновенно не промокнуть до костей.

Сикстин скажет Фанни адрес, и она найдет Армана. Тот не откажется помочь. А ей нужно, в самом деле очень нужно, знать, как пойдут дела у Лорана с Эммой. Не станет ли он хаживать по старым адресам, не начнет ли вновь встречаться с Катрин, ну и так далее…

Да, надо сходить к Арману. Вот сейчас… вот сейчас Фанни вытащит себя из постели, постоит под душем, приведет лицо в порядок… Потом зайдет в «Le Volontaire», посмотрит, как там идут дела, поговорит с Сикстином и отправится искать Армана.

* * *

Катрин нажала на кнопку домофона у дверей:

– Привет, Морис, это Катрин. Я к мсье Лорану.

Ожидая, пока откроется дверь, она нервно поправила прядь над ухом. Странное чувство охватило Катрин – чувство неуверенности в себе, новое для нее. Все время кажется, будто что-то не так с прической, и эти великолепные духи «Cinйma», которые ей раньше так нравились, кажутся какими-то приторными, пошлыми, и туфли почему-то жмут, эти пестрые туфельки на модной плоской подошве, в них так удобно водить машину, не то что в остроносых, на шпильках. И все же на шпильках она смотрится эффектней, а в этих туфельках без каблуков какая-то коротконогая и толстозадая…

Ну, что он там, уснул, этот швейцар?

– Морис! Ты меня не слышал, что ли? – снова нажала на кнопку Катрин.

– Вы слишком быстро отключили переговорное устройство, мадам, – послышался рокочущий басок Мориса. – Я не успел сказать, что мсье нет дома. Он уехал и не сказал, когда вернется.

Катрин вскинула брови.

Очень интересно! Раньше Морис всегда впускал ее в дом, даже когда Лорана не было. Катрин дивно проводила время среди роскоши, которой тот себя окружил. Ждала, как верная жена, – так это у них называлось. Она как-то заикнулась, чтобы Лоран дал ей ключи, но он удивился:

– А зачем? Тебя и так пропустят.

Ее безоговорочно пропускали и Морис, и Том, и Оливье – все три охранника относились к постоянным посетителям жильцов дома пять по авеню Ван-Дейк с подобающим пиететом, даже с некоторым оттенком подобострастия. Что же вдруг изменилось?

«Как могут быть у тебя великолепными дела, когда Лоран дал тебе отставку?» – зазвенел в памяти ехидный голос Фанни.

Да ну, чепуха!

Катрин с такой силой вонзила палец в кнопку домофона, что сломала ноготь. А, merde! Merde, merde, merde!

Дверь отворилась. Никогда черное, лоснящееся, невозмутимое лицо Мориса не казалось Катрин таким омерзительным.

Черномазый козел!

Очень хотелось провизжать это как можно громче, однако Катрин с трудом сдержалась и даже выдавила обольстительную улыбочку (она прекрасно помнила, какими глазами смотрел на нее раньше Морис – раздевал ее мысленно и лапал виртуально!), твердо намереваясь снова испытать на нем свои чары.

– Это же я? Катрин! Ты что, не узнал?

– Мсье отсутствует, – ответил Морис с таким выражением на черной морде, словно перед ним была не великолепная, шелковистая, благоухающая, роскошная белая Катрин, а какая-нибудь жалкая кривоногая Сяо-Ляо (или Ляо-Сяо, не велика разница!) из китайской забегаловки с окраинной улочки Парижа.

– Да я слышала! – процедила Катрин. – Пропусти меня, я хочу подождать его дома.

– Мсье не велел никого пропускать.

Катрин покачнулась. Раньше к нему и так никого не пропускали, кроме нее. Сегодняшнее «не пропускать никого» значило не пропускать именно Катрин!

– Ничего не понимаю, – пролепетала она. – Ну хорошо, хорошо… Скажи хотя бы, когда он собирался вернуться? – И улыбнулась Морису.

До чего она дошла – унижаться перед этим черномазым вышибалой! Улыбаться ему заискивающе!

– Мсье ничего не сказал, – глядя сквозь нее, сообщил Морис. – Мне ничего не известно о его перемещениях.

И отвел глаза.

Катрин насторожилась. Что-то было в тоне Мориса… что-то было в этих вильнувших в сторону глазах…

«Лоран дома! Точно дома! – сообразила она. – Морис врет, скотина!»

Ага, вздумал одурачить Катрин? А вот хрен тебе! Не на таковскую напал, понял?

– Хорошо, я уйду, – пробормотала она с самым растерянным, с самым жалким видом, повернулась и спустилась на две ступеньки. Оглянулась: – Только я очень тебя прошу, Морис…

Она опустила голову, согнулась. Теперь ее голова была как раз на уровне живота Мориса. С яростным криком Катрин бросилась вперед, врезавшись в него с такой силой, что у нее потемнело в глазах. Поганый черномазый, у него не пресс, а бетонное заграждение! Но все же Морис покачнулся – не столько от силы удара, сколько, наверное, от неожиданности. Только на миг он отшатнулся от дверного проема, однако Катрин хватило этого мгновения, чтобы пролететь в образовавшуюся щель и даже взбежать до первого пролета лестницы.

Однако Морис уже пришел в себя от изумления: одним прыжком одолев пять ступенек, он настиг Катрин, сграбастал ее своими ручищами, развернул и поволок к выходу. Ах, как тут пригодились бы туфли с острыми носами и на шпильках! Сколько раз Катрин видела по телевидению передачи о том, как самыми простыми способами с их помощью можно отбиться от маньяка, нападавшего на женщину, скажем, в подъезде. И все же она сделала, что могла: коленкой саданула Мориса в пах. Увы, не попала ни по какому уязвимому месту, а была схвачена еще крепче, скручена, потащена к выходу, причем сквозь яростное пыхтенье Мориса до нее доносился униженный визг. Это она визжала! Это ее тащил прочь, выбрасывал вон из дома какой-то вышибала, поганый черномазый козел, пидермон!

– Морис, отпусти ее… – послышался вдруг знакомый голос, и тиски, сдавившие Катрин, разжались.

Она сначала вздохнула. Воздух проник в сплюснутую грудь, тьма в глазах разошлась. Потом утвердилась на дрожащих ногах, потом обернулась: Матерь Божия, Лоран! Стоит на площадке, на несколько ступенек выше. Джинсы, свободный джемпер и ночные туфли на ногах – по этой дурацкой русской привычке! Так, значит, он и впрямь был дома… Катрин угадала: он был дома, но просто не хотел ее видеть.

«Ты, сволочь! Ты что себе позволяешь?!» – чуть не выкрикнула она, но прикусила язычок.

– Лоран… что случилось… я не могла до тебя дозвониться, а этот пидермон меня не пускает! – простонала Катрин.

Морис шумно вздохнул за ее спиной, но больше не издал ни звука.

– По-моему, с сексуальной ориентацией у Мориса все в порядке, – насмешливо проговорил Лоран. – Ты сама не раз говорила, что он смотрит на тебя так, словно вот-вот трахнет. Так что или одно, или другое, а вместе – никак!

– Мсье! – возмущенно взрыкнул Морис. – Я никогда не посмел бы!

– Знаю, знаю, – успокоительно кивнул Лоран. – Катрин большая фантазерка, мне известно. Но все же вы ее простите – на прощанье. Хорошо?

На прощанье?..

Катрин покачнулась. И все же ее огромное, невероятное самомнение не позволило понять истинный смысл слов Лорана.

– Ты что, решил уволить Мориса? – спросила она как ни в чем не бывало. – Ну и правильно!

– Морис остается, – так же спокойно проговорил Лоран. – Я увольняю тебя.

– Почему?! – взвизгнула она.

«Лоран дал тебе отставку… Лоран дал тебе отставку… Лоран дал тебе отставку…» Голос Фанни в ее мозгу звучал, словно заевшая пластинка. Так это правда? Нет, как он посмел, этот дикарь, этот варвар из какой-то зачуханной страны, которую никто из приличных людей даже не считает цивилизованной?

Ну, она ему сейчас скажет… Такое скажет!

Катрин уже приоткрыла было рот и язычок навострила, свой змеиный язычок, однако Лоран предостерегающе выбросил руку:

– Остановись. Ничего не говори! Я твой словарный запас хорошо знаю и уже примерно представляю все, что ты хотела мне выдать. Произносить это вслух не стоит, говорю тебе, а то я разозлюсь. Я хочу расстаться с тобой по-хорошему, поняла? У тебя остался невыплаченным последний взнос за строительство дома? Я внесу эти деньги. И ты можешь прислать мне все свои счета, которые еще не оплатила. Но только те, которые поступили до сегодняшнего дня, поняла? Все, что будет датировано завтрашним числом, тебе вернут. На этом все, Катрин. Бон кураж!

– Но как же… как же… – слабо выдохнула она.

– Мы странно встретились и странно разойдемся, – сказал Лоран, поворачиваясь к ней спиной. – Улыбкой нежною роман окончен наш. И если памятью к прошедшему вернемся, то скажем: это был мираж!

Что он там несет? Он спятил? Какой еще мираж?!

– Лора-ан!!! – яростно взвыла Катрин, кидаясь вслед за ним, однако Морис на сей раз не зевал: перехватил ее в полете, скомкал, выкинул за порог и мигом захлопнул дверь. И тотчас раздался его чуть искаженный переговорным устройством голос:

– Умоляю вас, мадам, соблюдайте порядок, иначе мне придется вызвать полицию!

«А ведь он вызовет! – мигом поняла Катрин, с трудом удержавшаяся на ногах. – И глазом не моргнет! Тем самым глазом, которым заглядывал ко мне под юбку! Заглядывал, заглядывал, пусть не отпирается, я это отлично помню! Поганый пидермон!!!»

Минутку она постояла, уперев руки в боки и восстанавливая дыхание. И снова голос Фанни зашелестел в ушах: «Лоран дал тебе отставку! Я знаю, что такое – быть брошенной любимым мужчиной! Посмотрим, что ты запоешь, когда перестанешь получать чеки от Лорана!»

Катрин убрала волосы, которые прилипли к потному лицу, как паутина.

– Русская свинья! Черномазый козел! Паршивка Фанни! – выдохнула все еще с яростью, но уже тремя тонами ниже, где-то даже с нотками смирения.

Чеки от Лорана… Чеки от Лорана! Надо успеть воспользоваться тем, что ей осталось. Он сказал, что оплатит все покупки, счета на которые придут ему не позднее завтрашнего дня. И он их оплатит, Лоран предельно щепетилен, когда речь идет о деньгах.

Так, время еще есть! До конца дня еще море времени! Конечно, всех магазинов в Париже не обежишь, однако десятка полтора можно ухитриться объехать. Какое счастье, что она успела вытянуть у Лорана машину! И отремонтировать студию! И вообще – кое-что она все-таки успела. И если небесам будет угодно, сегодня успеет сделать еще многое. Прежде всего она поедет на площадь Мадлен, там море великолепных дорогих магазинов. Или рвануть в те магазины, где можно обойти много бутиков сразу: «Галери Лафайет», «Прантом»? Нет, сначала в новый меховой салон неподалеку от площади Бастилии. Говорят, это что-то невероятное. Шубку ей Лоран определенно задолжал… Нет, две шубки. Ладно, на месте посмотрим, сколько. Теперь главное – не потерять ни секунды времени.

Катрин ринулась к автомобилю. Проклятый Лоран! Какая суета теперь предстоит из-за его дури, из-за этой мочи, которая внезапно вдарила ему в голову!

Она повернулась в сторону дома и яростно погрозила кулаком.

И уронила руку…

На балконе, столь хорошо ей знакомом, роскошном, просторном балконе, на который выходил кабинет Лорана, стояла какая-то женщина и внимательно, даже жадно смотрела на Катрин. Женщина была высокая, стройная, примерно одних лет с Катрин. На ней был синий купальный халат Лорана, еще чуть влажные после душа волосы мягко вились, обрамляя большеглазое лицо.

Знакомое лицо…

Катрин ее где-то видела, эту русоволосую особу, точно, видела!

А что она делает на балконе Лорана, в его купальном халате?!

И вдруг злорадный голос Фанни вонзился ей в мозг, словно раскаленная игла: «Некоторые статьи расходов у тебя скоро сократятся. Например, на содержание юных любовничков. Не будет денег от Лорана – и Роман от тебя мгновенно свалит. Зачем ты ему? Его будут поддерживать маман и ее богатенький любовник. Кстати, он тоже русский. Да ты его отлично знаешь! Это Лоран!»

Эта баба… Она – новая любовница Лорана? Мать Романа? Какая-то уж сильно молодая… Она его что, в шестнадцать лет родила?

Стоп! Да наплевать, во сколько лет она его родила, эта… Эмма, что ли? Это и есть Эмма? И с ней теперь живет Лоран?!

Катрин схватилась за голову, отвернулась, кинулась к машине. Влетела в нее и с силой повернула ключ в замке зажигания, ударила по педали газа, не в силах больше видеть эту торжествующую соперницу, победительницу, эту…

Она повернула не в ту сторону и чуть не врубилась в шлагбаум, преграждающий въезд в ворота парка Монсо.

Осторожно. Осторожно!

Круто развернулась на месте, помчалась в обратном направлении, но не удержалась, чтобы снова не взглянуть на балкон Лорана.

Балкон был пуст. Эта проклятая змея уже уползла.

Новая любовница Лорана! Мать Романа! Эмма!

Но ведь Катрин ее уже где-то раньше ви…

Дьябль! Она вылетела на красный чуть ли не на середину бульвара Курсель. Ну и что, не останавливаться же! Сопровождаемая проклятиями автомобильных гудков, Катрин круто свернула по Курсель, потом по Батиньоль и по переплетениям бульваров ринулась по направлению к площади Бастилии.

Перед глазами мелькали женские лица.

Мать Романа! Эмма! Любовница Лорана! Та женщина, которая выходила позавчера из дома Армана, переспав с ним! Та женщина, которую Катрин разглядывала на контрольках!

Одно и то же лицо.

Одно и то же лицо?

Ой, нет, не может быть, чтобы ей так повезло… Чтобы так сказочно, фантастически повезло!

Награда за все страдания, за все унижения!

Как она могла забыть? Фотографии будут готовы сегодня. Наверняка они уже готовы. Сейчас она все узнает. Вернее, удостоверится в том, в чем уже почти убеждена.

«Фанни… – вдруг подумала Катрин почти с нежностью. – Дорогая Фанни! Спасибо, подруга, что ты мне сегодня позвонила! Тебе это зачтется – на небесах!»

* * *

– Ну что, – спросил Илларионов, когда Эмма, зябко обхватив руками плечи, вошла в комнату, – нагляделась?

– Вы так кричали друг на друга… Должна же я была посмотреть, с кем ты там выясняешь отношения!

Она подошла к камину и протянула руки к огню. В комнатах было довольно тепло, и солнце светило в окно, не так уж и озябла Эмма на балконе. Трясло ее совсем по другой причине, однако она нарочно попросила Илларионова растопить сегодня камин – чтобы можно было вот так подойти и протянуть руки к огню. Волнующее ощущение, впервые в жизни!

– Я кричал? – изумился Илларионов. – Я?! Да я вообще не умею кричать, ты что?

– Нет, ты не кричал, – вынуждена была согласиться Эмма. – Но она…

– Ну и как она тебе? – спросил Илларионов. Спросил с некоторой опаской: видимо, опасался, не станет ли Эмма устраивать ему сцену ревности. А может быть, наоборот, хотел такой сцены.

– Что тебе сказать… – рассудительно промолвила Эмма, глядя в огонь и словно бы видя там красивое, загорелое, желтоглазое, обрамленное рыжими локонами лицо этой похотливой, распутной стервы. – Во-первых, это все у тебя было доменя, во-вторых, она, конечно, очень красивая, и я даже где-то тебя понимаю…

И тут же она представила то, что было уже при ней: увидела это лицо сладострастно запрокинутым, увидела грудь Катрин, выпущенную наружу из лифчика, увидела задранную юбку, обнажающую бедра в черных кружевных чулках – такие только шлюхи носят! – и стиснутое этими черными, бесстыдными бедрами стройное юношеское тело. А заодно услышала шепот, который раньше предназначался только ей, ей одной… и не выдержала. Сорвалась, закричала:

– Она мерзкая, омерзительная, я ее ненавижу, я ее не выношу, я не хочу ее видеть!

Ну конечно, счастливый до смерти этой вспышкой ревности (предназначенной, как он был уверен, ему) Илларионов кинулся ее утешать, и Эмма в очередной раз выплакалась на его заботливо подставленном и уже знакомом плече.

«И так теперь будет всегда!» – подумала она.

Странно: эта мысль не внушила особенной тоски. Наоборот, принесла странное умиротворение. Ей было бы совсем хорошо, если бы не мучительная колкая боль в сердце, которая отдавалась в висках: «Что сказать ему? Что ему сказать? Как теперь все будет? Как будет теперь? Что мне делать? Я запуталась, я запуталась!»

Именно теперь, когда ее немыслимая, заблудившаяся, преступная судьба вдруг выбралась на ровную дорогу, освещенную солнцем (не хотелось Эмме сбиваться на банальности, но ведь в том-то и сила их, и живучесть, что они чудовищно, непробиваемо верны и точны!), овеваемую теплым ветром, именно теперь она совершенно не знала, с какой ноги по этой ровной дороге идти. Первый шаг уже сделан, но только теперь она вспомнила, что следом влачатся тени, темные тени ее души, те самые призраки и скелеты, о которых говорил проницательный Илларионов, говорил посмеиваясь и, такое впечатление, совершенно не подозревая, что попадает не в бровь, а в глаз, и не просто в глаз, а в самый зрачок… «Не оглядывайся! – просто-таки кричала, предупреждая, старинная премудрость. – Не оглядывайся на прошлое, а то пропадешь!» И интуиция Эммы готова была последовать этому совету, этой мольбе. Но сердце! С сердцем-то что делать, как разорвать его надвое? Даже если это удастся, одна половина всегда будет трепетать, и кровоточить, и томиться о незабываемом, о чудесно-волшебном – о любви!

Можно себе представить, сколько раз уже пытался Роман ей дозвониться. Он с ума сходит от тревоги, это понятно. Надо включить телефон…

«А я не сходила с ума, когда он там с ними… то с Фанни, то с Катрин? Ничего, пусть помучается!» – ожесточенно подумала она, еще крепче зарываясь в плечо Илларионова.

– Ну ты и плакса у меня, оказывается, – усмехнулся тот. – Давай я тебя так и буду звать – Плакса? А ту картину ван ден Берга так и подпишу: не «Дорогой Эмме», а «Дорогой Плаксе».

Она только начала было смеяться, с трудом вырываясь из всхлипываний, как зазвонил телефон. И после нескольких гудков и любезного предложения автоответчика оставить сообщение после сигнала (aprиs le bip, как говорят французы) зазвучал мужской голос, полный страстного желания угодить:

– Мсье Илларионов, это Доминик Хьюртебрайз. Ваш заказ снят со стенда и упакован, вы получите его в любую минуту, как только пожелаете. Но только, к сожалению, не сегодня: машина отдела доставки с охраной уже ушла по другому адресу, пока я вам дозванивался. Кроме того, здесь сейчас находится Сесиль Валандон, в салоне которой вы сделали несколько снимков, и она готова упаковать те работы, которые вы назовете. Ждем вашего звонка в любую минуту!

– Ух ты, – радостно сказал Илларионов. – Да это мошенник Хьюртебрайз нарисовался. Погоди-ка… – Он легонько чмокнул Эмму в голову и подскочил к телефону: – Мсье Хьюртебрайз? Извините, не смог сразу снять трубку. Приятные известия… Очень рад, что ван ден Берга никто не успел купить. Давайте договоримся так. Ничего мне посылать не нужно, я приеду сам и все заберу не позднее чем через час-полтора. Прихвачу пару своих бодигардов, так что все будет надежно, как в сейфе Лионского кредита. А теперь можно пригласить к телефону мадам Валандон? И, если не затруднит, передайте ей ту контрольку, которую я у вас оставил, хорошо?

Илларионов взял с письменного стола неземной, просто чудовищной красоты и причудливой формы (потрясенная Эмма уже успела узнать, что это так называемое цилиндрическое бюро XVIII века, и в этом кабинете ему составляли компанию канапе эпохи Людовика XVI, комод-жардиньер – подставка под цветы, по-русски говоря! – а также три стула и два кресла аналогичной эпохи, не считая нескольких картин, относящихся к тому же периоду французской истории) черный конверт с маркой фотоателье и вынул из него несколько фотографий. Придерживая ухом трубку, просмотрел их и выбрал три:

– Мадам Вадандон? Большое спасибо, что смогли связаться со мной. У меня тут жизнь внезапно сделалась несколько неупорядоченной, прошу простить. Мсье Хьюртебрайз передал вам контрольку? Пожалуйста, взгляните. Меня интересуют объекты номер 6, 16 и 19.

Одновременно он показывал Эмме фотографии, на которых были запечатлены: напольные часы со сверкающим циферблатом на затейливой резной и позолоченной подставке, картина с веселыми и вроде бы не вполне трезвыми античными божествами, а также перстень с огромным синим камнем, напоминающим сапфир, окруженным множеством более мелких, похожих на бриллианты.

– Нашли? Отлично. А реально будет мне получить все это примерно через полтора часа? Я как раз подъеду… О, спасибо, большое спасибо, мадам Валандон. До скорой встречи!

Он положил трубку и повернулся к Эмме:

– Одевайся, поехали!

– Куда? – спросила она, не отводя глаз от фотографий, которые Илларионов небрежно бросил на стол.

– На достопамятный Лонгшамп, который отныне всегда будет окружен для меня особым сияющим ореолом! – ответил Илларионов, выходя в соседнюю комнату, где находилась его спальня и где стоял циклопических размеров гардероб, наполненный, правда, только наполовину (вторую половину он пообещал отдать под вещи Эммы, а когда она с хохотом сказала, что ее вещичек хватит заполнить только пять процентов предоставляемой площади, Илларионов сообщил, что берется доказать ей, что заполнить это пространство дамскими шмотками можно в течение одного дня). – Там меня ждут новые покупочки, – продолжал Илларионов. Голос его звучал глухо: наверное, он уже забрался в шкаф. – Кольцо – тебе, остальное нам обоим. Ты любишь сапфиры? Про бриллианты не спрашиваю, кто их не любит!

Эмма стояла молча, опустив голову, вонзив ногти в ладони. Потом заговорила:

– Скажи, пожалуйста, а как эта мадам поняла, какие именно вещи тебе нужны? Ты какие-то номера называл, а она…

– Я называл номера фотографий, обозначенные у них на обороте. А она сверялась с контролькой! – выкрикнул Илларионов все еще из шкафа. – Ну, с каждым пакетом фотографий в любой студии, в любом ателье выдают и такой листок, на котором все эти фотографии собраны вместе, правда, они очень маленькие, но существуют же лупы, в конце концов. И если тебе нужна копия какой-то фотографии, ты отмечаешь ее на контрольке, сдаешь в фотоателье негативы и получаешь товар. Ты что, забыла?

Да, она забыла. Забыла, а теперь мучительно старалась кое-что вспомнить…

Вот она срывает со стены в комнате Армана все фотографии, потом находит в фирменном пакете еще несколько отпечатков, и там же лежат пленки. Потом Эмма рвет фотографии на клочки, а пленки кромсает ножницами. Ссыпает мусор в пластиковый пакет с надписью «Monoprix»… Были там маленькие отпечатки на одном листке?

Не было их. Не было! Значит, они остались у Армана. Значит…

– А с этой контрольки можно сделать большие отпечатки? – быстро спросила Эмма.

– Конечно, почему нет, – голос Илларионова зазвучал звонче. Значит, он вылез из шкафа. – Только нужны какие-то компьютерные заморочки – сканировать, увеличивать… Я в этом плохо понимаю, но видел однажды изображение, увеличенное с такой контрольки, качество вполне приличное. Ну так что, тебе нравятся сапфиры?

Он вошел в комнату, и Эмма улыбнулась ему… Ей показалось, что от этой улыбки у нее громко затрещала кожа на лице (так в мороз трещит кора на деревьях), но Илларионов только улыбнулся в ответ и поцеловал ее в деревянные, резиновые, фальшивые, лживые губы.

– Конечно, – сказал она, – кому же не нравятся сапфиры. А бриллианты я вообще обожаю, душу дьяволу за них продам!

– Не надо, – хохотнул Илларионов. – У дьявола такого товара завались. Продай лучше мне свою душеньку!

– Договорились, – легко согласилась Эмма, хотя прекрасно знала, что обманывает Илларионова: как можно продать то, чего нет? – Продам со скидкой… а ты на меня не обижайся, что с тобой на Логншамп не поеду.

– Отдохнуть хочешь? Силы набраться перед второй ночью? – Илларионов смотрел так счастливо, так влюбленно, что Эмма едва не вскричала: «Да ты что, слепой? Не видишь, кто перед тобой стоит?»

Похоже, не видел. Ну да, утверждали же некоторые вроде бы и не глупые люди, будто окружающий мир – не более чем субъективная реальность, созданная нашим воображением!

Но если так – у Илларионова очень богатое, просто богатейшее воображение.

А ей вообще везло на мужчин с богатейшим воображением!

– Я хочу поехать на свою квартиру, – Эмма на миг запнулась, но тотчас поправилась: – В смысле, на квартиру моей подруги, у которой мои вещи хранятся, и кое-что оттуда взять, приготовить к перевозке. Это нужно, ты извини. У меня ведь даже трусиков сменных нет, не могу же я два дня подряд одни и те же носить!

– Уйди, уйди, – воскликнул Илларионов, щурясь и смешно отмахиваясь от Эммы, – не искушай меня такими разговорами! Ехать пора! Давай я тебя подвезу туда, где твоя квартира.

– Да я на метро могу. Там рядом станция «Оберкампф».

– Какое метро, ты что? Забудь про метро! – приказал Илларионов. – Теперь я тебя буду возить куда надо. Или Морис, или Том, или Оливье. Такие у нас, сильных мира сего, понты, и мы должны соблюдать законы стаи. Привезу туда, а потом заберу часа через два, на обратном пути, хорошо?

– Хорошо, – согласилась Эмма, которая уже поняла, что с этим новым мужчиной ее жизни надо во всем соглашаться.

– А тебе хватит двух часов разобраться в своих тряпках?

Эмма не знала, хватит ли ей двух часов, чтобы разобраться, но сказала:

– Конечно, хватит.

Соглашаться так соглашаться!

* * *

Уже вставив ключ в замок, Катрин подумала, что надо бы поберечься, не входить сразу в квартиру: вдруг взбешенный Роман подкарауливает ее за дверью, чтобы встретить кулаком? Хотя чего особенно беситься, не так уж долго он и ждал – правда, какой-то час, как и было обещано. Она пулей долетела от дома Лорана до Опер Бастий, схватила готовые фотографии… Ну, тут, конечно, настала небольшая пауза: убедившись, что догадка ее верна, Катрин на некоторое время впала в какой-то клинический ступор, ошарашенная человеческой наглостью и дерзостью. Потом она из ступора все же вышла, снова вскочила в машину и вернулась на Сен-Мишель, домой, благо час пробок еще не настал. Ее прямо-таки разбирало нетерпение, до того хотелось поскорей швырнуть эти фотографии в физиономию Романа, поглядеть, как забегают его лживые глаза!

Катрин даже огорчилась, что он не стоит под дверью, что надо еще сделать несколько шагов в комнату, добежать до дивана, на котором он лежал, и только тут размахнуться – и…

– Ты что, с ума сошла? – спросил он, прикрываясь руками от разноцветного вороха: на всей контрольке Катрин интересовали только четырнадцать кадров, вот она и заказала четырнадцать отпечатков.

– Ничего! – выкрикнула она злорадно. – Сейчас ты тоже сойдешь! Посмотри, посмотри!

Он глянул лениво… И вдруг резко сел, вцепился в фотографии, принялся жадно их перебирать… Видно было, что ему не хватает дыхания, и глаза бегали, бегали… Все в точности так, как и хотела Катрин!

– Что это? – наконец смог заговорить он, сжимая снимки в руке. – Откуда они у тебя?

– Нет, это я должна спросить – что это? – вкрадчиво проговорила она. – Это что, твоя новая пассия?

– Нет, не новая, – хмуро ответил Роман, и Катрин с сожалением отметила, что он очень быстро собрался: краска сошла с лица, дыхание выровнялось. Ничего, ничего, через несколько минут он такое услышит, что опять задыхаться начнет!

– А, значит, старая, – кивнула Катрин. – Только она и вправду старовата для тебя, ты не находишь?

Роман пожал плечами:

– Не старше тебя.

Теперь задохнулась Катрин: не старше? Да? Лет на пять старше, и это как минимум! Чучело!

Но ладно. Сейчас не время считать годы, как свои, так и чужие. Сейчас главное – сохранять хладнокровие.

– И все-таки кто это?

Конечно, Роман может сказать: моя мать. Но он же не дурак – такое говорить! Потому что по этим фотографиям просто рыдает Сафо… Нет, Сафо – это женщина, лесбиянка, а был еще мужчина… Софокл, вот кто! Он сочинил пьесу про мужика, который переспал со своей матерью, правда, не зная, что он – ее сын. Имеется в виду трагедия Софокла «Царь Эдип» о роковой истории Эдипа, который по неведению убил своего отца Лая и стал мужем своей матери Иокасты… Катрин давным-давно водил на спектакль какой-то ее любовник, но она ничего не поняла в постановке. Что в либретто прочла, то и запомнила худо-бедно…

– Ну, отвечай?

– Где ты это взяла?!

– Да вот взяла. На дороге нашла! – И она дразняще повертела в воздухе контролькой.

Зря, между прочим. Роман резко, мгновенно вытянул руку и вырвал у Катрин отпечаток так стремительно, что она и моргнуть не успела.

– Отдай! – взвизгнула она.

– Отдам, – кивнул он. – Только сначала скажи, где взяла фотографии.

С ума она сошла, что ли, такие вещи говорить? И вообще, ей самой надо кое-что выяснить.

– Ты знаешь такого русского типа, которого зовут Андре… Андре… – Катрин напряглась и по слогам отчеканила: – Ил-ла-ри-о-нов! Андре Ил-ла-ри-о-нов! Знаешь?

Роман сидел и смотрел на нее неподвижными, расширенными глазами.

Что с ним? Инсульт его хватил, что ли? Говорят, нынче инсульты и инфаркты помолодели…

– Нет, впервые слышу, – пробормотал наконец Роман.

– Да? Впервые? – сладким голосом пропела Катрин. – А я почему-то думаю, что не впервые. Я думаю, что ты этого человека неплохо знаешь, что у тебя с ним какие-то счеты, если ты… если ты спишь со всеми его любовницами!

Он даже голову свою красивую откинул, бедняжка, как будто кто-то изо всех сил двинул ему снизу вверх в его миленький, слабенький подбородочек.

– Ну, ну? – ехидно пробормотала Катрин. – Спорим, я знаю, что ты собираешься спросить: кто эти любовницы, да? Но ведь тебе и так известен ответ на этот вопрос. Во-первых, Фанни, наша добрая старая Фанни. Во-вторых, я. Ну и вот эта… как ее там… Эммой, что ли, зовут эту шлюху?

Конечно, не стоило ей так. Она уж потом поняла, что так говорить не стоило. Не надо было его злить до такой степени! Вообще не надо было сразу всю информацию выдавать, фотографиями его забрасывать… Но Катрин хотела сорвать на нем свое мучение, свое разочарование, свою боль, унижение: мало того, что Лоран ее бросил, предпочел другую, так еще эта другая оказалась любовницей ее собственного юного любовника! Катрин чуть с ума не сошла, когда внимательней рассмотрела увеличенные отпечатки. Только на первый взгляд казалось, будто на снимках запечатлены невинные, как она сначала и подумала, обжималки. В каждом движении, в каждом жесте этого юноши и этой женщины сквозила страсть, снедавшая их двоих. То, что она – его женщина, было просто-таки каленым железом выжжено на их лбах, как преступное клеймо! Вот Катрин и потеряла голову от ревности и зависти. Она-то ночей не спала из-за этого мальчишки, даже ковырялась в своем сердце, словно в запыленном чулане, пытаясь понять, что ж с ней такое вдруг происходит, неужели она влюбилась в кои-то веки? Она готова была на черт знает какие глупости, только бы удержать при себе Романа, а уж сколько денег на него потратила! Она ведь даже пела ему, даже пела…

Les petits poissons dans l’eau,

Nagent, nagent,

Nagent, nagent, nagent.

Les petits poissons dans l’eau,

Nagent aussi bien que les gros.

Может быть, прежде всего за эту нежную песенку ей хотелось уязвить его посильней, хотелось отомстить ему как можно чувствительней и больней.

Отомстила. Но не ожидала, что реакция будет такой ужасной!

Роман только что сидел на диване – и сейчас же одним прыжком оказался около Катрин. В следующее мгновение ее руки были заломлены за спину, Роман ткнул ее лицом в пол и с силой упер башмак в шею у основания головы. Катрин взвыла от боли и страха. Сегодняшняя драчка с Морисом была, можно сказать, просто детской игрой по сравнению с этой жестокой, почти смертельной хваткой!

– Где ты взяла снимки? Ну, быстро говори!

Катрин молчала, давясь слезами, и тогда он чуть надавил носком башмака на шею.

О, какая боль! У нее чуть сердце не остановилось от нее!

– Ты меня убьешь! Ты меня убьешь! – слабо взвизгнула Катрин.

– Не сразу, – донесся до нее голос Романа. – Ты еще натерпишься. Быстро говори адрес!

– У меня в сумке бумажка… – попыталась она выиграть время, но напрасно: нога Романа снова вдавилась в это кошмарное, болезненное место у основания головы.

– Не строй из меня дурака! Адрес!

Наверное, надо было потянуть время, дать ему сначала адрес того фотоателье около Опера Бастий, но Катрин больше не могла терпеть боль.

– Бульвар Ришара Ленуа, 24, – провыла она. – Первый этаж. Арман… Арман Фьери!

– Арман? – переспросил он. – Арман… Понятно!

И тотчас страшные тиски, сжимавшие тело и голову Катрин, разжались.

Она попыталась приподняться хотя бы на четвереньки, но не смогла – распласталась на полу.

– Есть еще отпечатки?

У нее больше не было сил сопротивляться.

– Нет… в ателье на площади Бастилии, где делали увеличение, мне сказали, что они не оставляют себе никаких копий, а компьютерное изображение сразу уничтожают.

– Твое счастье, – тихо выговорил Роман. – Но смотри… если хоть одна копия где-то всплывет, я убью тебя. Найду везде, где бы ты ни была. И убью сразу. Клянусь! Поняла?

Катрин попыталась кивнуть, но шея снова дико заныла, и она оставила все попытки шевелиться.

Роман ходил по комнате, словно что-то искал: наверное, боялся, что хоть один снимок мог залететь под диван, под кресло. Потом Катрин услышала, как запикал ее портабль: Роман набирал какой-то номер. Нетрудно было догадаться, что это за номер, – опять звонил этой своей… И, судя по яростному вскрику – явно ругательству, которое он издал, – опять не дозвонился.

Потом снова раздались его шаги. Он шел к двери. Скрежет замка, хлопок… быстрый топот по ступенькам…

Катрин лежала, боясь шевельнуться. Ковер под ее щекой был мокрым.

Les petits poissons dans l’eau,

Nagent, nagent…

Боже, можно себе представить, как она сейчас выглядит… Бо-же… А шея, что с шеей? Нужно как-то умудриться подняться, доползти до ванной – и в горячую воду с ароматическими солями… Чтобы расслабились, разгладились скованные, смятые страхом мышцы! Потом собраться с силами и поехать к хорошему массажисту. Или, может, обратиться к врачу?

Стоп! Внезапная мысль пронзила ее.

Что же она делает, дура?! Почему тут валяется, словно выжатый лимон? Выжатому лимону больше ничего не нужно, а ей… У нее осталось всего несколько часов до конца дня! Лоран сказал, что завтрашние счета он оплачивать уже не будет! И если не удалось отвоевать свои прежние позиции с помощью этих злосчастных фотографий, то надо хотя бы слупить с Лорана то, что еще можно слупить!

Скорей! Соберись, Катрин! Ты можешь, ты это сделаешь! Сегодня – рывок, а поплакать можно будет и завтра. Ну, вперед!

Она вскочила на ноги и ринулась в ванную – умываться.

Скорей, скорей! Лихорадочно вытерлась первым попавшимся полотенцем.

Теперь в гараж! Краситься она не будет, поедет какая есть! Время пошло!

* * *

Их губы тянулись друг к другу, как цветы под ветром. Их пальцы сплетались, как ветки деревьев, волосы свивались, словно трава, их шепот улетал под облака.

Роман и Эмма. Эмма и Роман. «Мы созданы друг для друга, мы были задуманы Творцом друг для друга. Просто по какой-то ошибке, по недоразумению меня выпустили в жизнь раньше… Раньше, безвозвратно раньше!» – говорила Эмма. Но Роман беспрестанно старался уверить ее, что эта ошибка поправима. Что она в его жизни – одна.

Так и было раньше…

Первая и последняя. Единственная любовь! Единственная женщина.

Тот день в парке Аллей, прекрасный, незабываемый день вскоре после Нового года. Ясная погода вдруг сменилась дождем, даже снегом, а потом снова грянуло солнце, и небо стало хрустально-чистым, и глянцево блестели омытые дождем листы магнолий и остролиста, и гнулись под холодными каплями махровые примулы на клумбах, и карусельные разноцветные лошадки бежали по кругу, и счастливые голоса под кружевной, ажурной аркой пели:

Bésame, bésame mucho,

Como si fuera esta noche la ultima vez.

Bésame, bésame mucho,

Que tengo miedo perderte,

Perderte otra vez.

Ветер шелестел нотными тетрадками, которые держали в руках певцы, и лица у них были так серьезны, словно это – церковный хор, поющий гимн небесной любви…

– Целуй, целуй меня крепче, словно этот вечер – наш последний вечер, – подпевала Эмма. – Целуй, целуй меня крепче, я так боюсь потерять тебя, так боюсь, что не будет больше встречи!

Романа не надо было заставлять. Он только жалел, что кругом все же люди ходят, что на них смотрят, что Эмма смущается, и смеется, и ежится под его поцелуями, словно маленькая застенчивая девочка.

И тогда они начали танцевать танго. Ох, какое мучение это было, какое счастье, когда бедро Эммы терлось о его напрягшиеся чресла! Потом стоило ему только услышать эту музыку, как он уже был готов на все, заводился мгновенно. Да и вообще, стоило ему только представить себе Эмму, как он начинал сходить с ума и терял голову, и неважно, с кем он был в ту минуту – видел-то он только Эмму, только ее слышал, только для нее старался, только ей шептал те слова…

Те слова! Это были его первые слова, которые он сказал Эмме в их самый первый раз. И с тех пор они стали залогом его силы, его победы над ней, потому что не его слабость показывали – они ее делали слабой перед ним.

Под ним.

Эмма… Сколько они настрадались, чтобы быть вместе, сколько натерпелись ради коротких, мимолетных встреч! Мать-то знала… Если не знала, то догадывалась, потому что, когда Роман только начал шалеть в присутствии Эммы, он не мог этого скрыть.

Отец бесился… Вот кто бесился, так это отец! Роман понимал его: нет ничего мучительней, чем ревновать свою женщину к собственному сыну. А он разве не ревновал к отцу? Разве не сходил с ума, представляя, что Эмма с ним так же стонет, как она стонала в его объятиях: страстным, глухим, не своим голосом. И так же бьется под ним, в него, и ее набухшие соски вздымаются вверх, когда она гнется дугой, запрокидывая голову и умоляя:

– Ну еще, еще, ну давай еще!

Да разве можно было представить, что с другим она испытывает то же самое, что с ним?

Отец застал их вместе… Роман думал, он убьет их… Но у него случился сильнейший припадок, Эмма даже думала, что придется врача вызывать. У отца ведь была шизофрения, и она прогрессировала. Но мать и Эмма ни за что не хотели отдавать его в психиатрическую клинику: ведь отец мог рассказать, мог выболтать невзначай, где он держит бриллианты, а они и сами еще не знали об этом.

Но момент был острый! Боялись, что отец, очнувшись от припадка, бросит Эмму, уйдет. Боялись, что у него слом в сознании произойдет, и тогда мать предложила попробовать лечить его инсулиновой комой. Ей приходилось присутствовать при таких стрессовых лечениях в отделении, где она работала.

Роман даже не верил, что возможны такие процедуры, но потом в этом деле поднаторел: ведь это все осуществлялось на его глазах. Смысл был в том, что больному (отцу в данном случае) вводились постепенно дозы инсулина, которые приводили к гипогликемической коме, находившейся под контролем медсестры (матери). От комы, возникающей самопроизвольно, можно запросто в иные миры отъехать, не получив помощи (что в конце концов и произошло с отцом), но ведь курсы уколов проходили под наблюдением, и мать контролировала ситуацию. Чем больше инсулина она вводила, тем беспокойней становился отец. Мать называла это психомоторным возбуждением: его с трудом удерживали в кровати, он метался, выкрикивал что-то. Вот так однажды и выболтал им про тайник. Часа через три-четыре (да уж, та еще работенка была, но они ведь думали, что цель оправдывает средства!) наступала кома.

Отец находился в глубоком забытьи и ни на что не реагировал, хоть иглой его коли, хоть огнем жги – ничего не чувствовал, хрипло дышал, и глаза его были неподвижны, закачены. Иногда его гнуло в дугу, и он лежал, запрокинув голову, с искаженным судорогой лицом. Пульс почти не прощупывался. Страшно, конечно, но мать очень внимательно следила за ним, и чуть ей казалось, что признаки могут быть опасны для жизни, как незамедлительно вводила ему в вену глюкозу, а потом, когда сознание отца прояснялось, поила его горячим сладким чаем – таким сладким, что чуть ли не ложка в нем стояла.

На некоторое время после таких сеансов отец становился вполне управляем. Он, правда, переехал на отдельную квартиру, но постоянно приходил к Эмме, во всем с ней советовался и содержания семью не лишил, а им, строго говоря, только это и было нужно. Узнать, где именно спрятаны бриллианты, они хотели просто для страховки.

И правильно делали, что страховались. В январе прошлого года у отца снова поехала крыша. Загорелось ему мотаться в Москву, там оставлять деньги в антикварных салонах. А еще он начал играть… В Нижнем по-крупному игра не шла, то есть, может, и шла, но он не хотел в родимой большой деревне светиться, вот и шлялся по клубам в Москве. И Эмма почуяла неладное…

Мать снова принялась за свои фокусы с инсулином, и отец проговорился о двух вещах: во-первых, где именно прячет бриллианты, а во-вторых, что он может однажды поехать в Москву и не вернуться.

Наверное, надо было просто отобрать у него тайник, этот поганый очечник (они потом диву давались, как им в голову не пришло, что камни именно там, но ведь и вправду было нелегко додуматься, что все так просто!). Но они еще не дозрели до примитивного грабежа. А потом, когда дозрели, отец уже жил отдельно и очень берегся. И вообще, ну, отняли бы они камни, а он бы потом их поубивал. От чокнутого всего ждать можно. Нет, надо было действовать похитрее. И вот, когда отец проговорился, что намерен свалить в Москву, они придумали план…

Мать узнала, что существует такое лекарство от гриппа, которое особенно показано диабетикам, потому что резко понижает содержание сахара в организме. В лекарство это входит хлорпропамид, причем в большом количестве. Сам по себе он ничего особенного не представляет, но резко усиливает действие инсулина. Эмма как раз тогда прибаливала, вот она и стала в присутствии отца всем им, Роману и матери, говорить, что лучше этих таблеток ничего на свете нет, а они поддакивали. В день отъезда с утра пораньше Эмма вызвала к себе отца: посидеть над какими-то там налоговыми документами. Он пришел, сели пить чай. Она подлила ему в чай снотворное: немного, чтобы чуть-чуть отключился. И немедленно вызвала Галину. Та провела сеанс инсулиновой терапии. Отец после комы очнулся, поспал немного, встал чуть живой. Боялись даже, что перестарались, что он решит в Москву не ехать, но нет: твердо сказал, что отправляется на вокзал, хоть и очень плохо себя чувствует.

Эмма сказала:

– У тебя грипп. Возьми мои таблетки, я тебя прошу! Это совершенно волшебное средство. И поклянись, что непременно примешь перед сном три штуки.

– Почему так много? – спросил отец.

– Потому что тебе нужна ударная доза. Только я тебя умоляю: запивай чаем без сахара. Иначе смысла в этих таблетках не будет, сахар их силу нейтрализует. Вот я тебе их в упаковочку от но-шпы положу, в пузыречек, чтобы не потерялись.

Романа при этом не было. Накануне они с отцом жутко разругались из-за этих его поездок. Роман говорил, что отец спятил (и это была правда!), что он не имеет права ставить на карту будущее собственного сына. Что на эти бриллианты они могли бы жить припеваючи, а вместо этого вынуждены каждый рубль считать. Отец, конечно, разъярился, стал орать, что он никому ничем не обязан, что в возрасте Романа нельзя быть нахлебником…

Штука вся состояла в том, что ссору Роман нарочно затеял. Отец вообще легко заводился, ну и на сей раз тоже. Разругались вдрызг! Зачем это было сделано?

Еще задолго до ссоры, собравшись ехать в Москву, отец попросил Романа купить ему билет и дал ему свой паспорт. В тот же день Эмма позвонила своему бывшему мужу, Алексею Ломакину, и сказала, что для него есть предложение работы, но надо встретиться и все конкретно обговорить. Ломакина она раз десять уже на работу устраивала, но его отовсюду гнали в три шеи – он ведь запойный был. Предложению Эммы бывший муж страшно обрадовался, она приехала, привезла с собой бутылку… Через пятнадцать минут Ломакин был уже в отключке. Эмма забрала его паспорт и уехала, прекрасно зная, что, проспавшись, Ломакин о ее визите даже не вспомнит.

Этот паспорт был передан Роману, который купил два билета: на имя отца и на имя Ломакина – в одно купе. Отцовский он вернул отцу, а другой припрятал. В тот вечер, когда отец поедет на вокзал, Роман поедет тоже. Сдаст билет Ломакина и немедленно купит билет себе на то же место. Предлог для отца: мать позвонила Роману, рассказала, что отец очень плохо себя чувствует, что боится, как бы не занемог в дороге. А Роману стыдно после той ссоры, и он хочет помириться. Ну а что в купе одном оказались, так тут совершенная случайность. Чего только в жизни не бывает!

Роман не сомневался, что сможет убедить отца в своей правдивости. Эмма сказала, что на него вся надежда!

После того, как Роман окажется в одном купе с отцом, вступал в действие план.

План был такой: отец выпивает на ночь три таблетки «от гриппа». Хлорпропамид должен реактивно усилить действие инсулина, спровоцировать кому… но ночью, когда отец будет спать. Естественно, помощи он никакой не получит, ну и… понятно, короче. Пусть кто-то назовет это убийством, однако Эмма называла это борьбой за существование. Она и Романа, и его мать приучила так думать, объясняла: «Или мы Константинова, или он нас!»

Роман ночью, само собой, спать был не должен. Его задачей было – забрать и спрятать очечник…

Все это было продумано тщательно. И все вылетело в трубу из-за глупейшей случайности!

Неожиданный сбой потянул за собой все другие – смерть матери, исчезновение бриллиантов… Еще хорошо, что Эмма нашла след Илларионова в Нижнем, идя по которому они попали в Париж. Этот след привел Романа в постель сначала Фанни, потом Катрин – в надежде, что не одна, так другая поможет ему попасть в дом Илларионова и как следует там пошарить. И вот теперь сама Эмма угодила в постель самого Илларионова!

Роман прекрасно понимал и знал, как больно Эмме, что он изменяет ей с этими двумя бабами. Но они еще раньше твердо решили между собой: «Все, что мы делаем, мы делаем ради нас. Мы – это мы. Цель оправдывает средства. Всякие мелочи, вроде обычной пошлой ревности, не должны иметь к нам отношения. Мы верны друг другу и будем верны вечно. Мы не можем жить друг без друга, нам нужны эти бриллианты, чтобы мы могли быть вместе навсегда и не зависеть от условностей, установленных обычными людьми».

Решить-то решили, а вот слышать этот скрип кровати… и знать, что скрипит она потому, что твоя любимая раскачивает ее вместе с другим мужчиной…

Роман даже не помнил, как он вообще ушел тогда с улицы Прованс. Еле-еле себя усмирил. Но остался страх: а сможет ли он когда-нибудь забыть тот скрип? Или он будет вечно отдаваться в его ушах? И даже мысль о том, что Эмме внезапно, по какой-то счастливой случайности, удалось то, что не удалось ему, не успокаивала. Конечно, бриллианты… да, конечно… А что, какие слова говорил ей Илларионов? И стонала ли она с ним так же, как стонала с Романом? И губы у нее пересыхали так же, да?

Сможет ли он не думать об этом?

Смог. Все мгновенно отступило на второй план, ревность улетучилась, когда он увидел в руках Катрин фотографии.

Да, вот это был компромат! Обычно они с Эммой очень тщательно скрывали свои отношения, на улице вели себя, по ее словам, по-семейному: как мама с сыном. А что, не похоже? Эмму это ужасно смешило. Единственный раз они потеряли голову – там, в парке Аллей… Впрочем, тогда план внедрения к Илларионову еще не был разработан, Эмма еще не выследила Фанни, не знала о Катрин, так что этот случайный сбой объясним.

Но не менее опасен!

Ладно, с Катрин Роман расправился, обезопасил ее. Но Арман… Неужели это тот самый Арман, который таскался в бистро Фанни? Его-то роль во всей истории какова? Каким образом он сделал эти снимки?

Ладно, сейчас Роман все узнает.

Он поднялся из метро на Оберкампф и по инерции пошел было к своему дому, в смысле, к дому Бриджит, как вдруг споткнулся: увидел Эмму. Эмма выбралась из серебристого «Порше», помахала водителю и пошла к подъезду. «Порше» умчался вдаль по бульвару Вольтера.

Илларионов! Илларионов ее сюда привез! Зачем, почему?

Он уехал, она осталась. Что это значит?

Роман припустил было к подъезду, однако заметил, что Эмма и не собирается в него заходить. Она стояла, вытянув шею: явно следила, уехал ли «Порше». Убедившись в этом, быстро зашагала по тротуару к тому месту, где бульвар Вольтера смыкался с бульваром Ришара Ленуа. И через несколько секунд остановилась рядом с домом 24.

Она идет к Арману?

Эмма нажала на какие-то цифры, открыла кодовый замок, вошла. Роман кинулся следом и ввинтился в дверь, пока та еще не успела захлопнуться. Он следовал за Эммой на расстоянии нескольких шагов: если бы она оглянулась, когда переходила из крытого дворика в подъезд, то сразу заметила бы его. Но она была настолько погружена в свои мысли, что не смотрела по сторонам.

Это почему-то безумно обидело Романа. Ну как же так, а ведь раньше она говорила, что чувствует его, где бы он ни был!

Зачем она идет к Арману? Неужели она и с ним…

О нет, этого не может быть!

Когда Роман прокрался в подъезд, Эмма уже поднялась на первый этаж. Там открылась дверь, и мужской голос с холодным удивлением произнес:

– Что вы здесь делаете, мадам?

– У меня к вам дело, – проговорила Эмма.

– По-моему, все наши дела мы сделали в прошлый раз, – ядовито сказал мужчина, и теперь Роман узнал хрипловатый, прокуренный и пропитой голос Армана. – Хотите повторить? Или просто пришли повидать козла, пока он еще не сдох?

Роман ничего не понимал. Какие дела? Какой козел? Кто не сдох?

Эмма молчала.

– Ладно, проходите, – хмыкнул Арман.

Стук каблуков Эммы. Звук медленно прикрывшейся двери. Но нет хлопка, означающего, что закрылся замок…

И вдруг Роман так отчетливо, будто видел все собственными глазами, понял: сама Эмма придержала дверь, стараясь, чтобы этого не заметил Арман. Эмма нарочно не закрыла ее.

Нет, тут не пахнет любовным свиданием! Она боится Армана, вот что. И оставила себе путь отхода.

От сердца немного отлегло.

А что, если Эмма знает про фотографии? Что, если Арман ее уже шантажировал ими? Ах, скотина!

Роман бесшумно взлетел по лестнице, припал к двери, действительно прикрытой неплотно. Но щель слишком узкая, ничего не слышно. Он осторожно, по миллиметру, начал подталкивать дверь. Ох, хоть бы не заскрипела!

Голос Эммы стал слышнее.

– Вы кое-что не отдали мне.

– Что вы имеете в виду? – удивленно спросил Арман.

– Я говорю о той пленке, о тех снимках.

– Да понял я, понял! Но вы же их все забрали, изорвали на моих глазах. Вы что, забыли?

– Это вы кое-что забыли. Вы не отдали мне контрольный отпечаток!

Точно! Она знает про фотографии! Бедная Эмма, каково ей было это увидеть… И с ним, с Романом, никак было не связаться… Одна, она одна мучилась от страха…

Сердце его сжалось от жалости и любви.

«Бедная моя девочка, любимая моя девочка, ты и не знаешь, что этих фотографий больше не нужно бояться и контрольный отпечаток тоже у меня!»

– Дьябль! – пробормотал Арман. – Я совсем забыл про него. И даже не представляю, где он.

– Думаете, я вам верю? – В голосе Эммы звенело отчаяние. – Вы нарочно спрятали его. В прошлый раз вы заставили меня заплатить за фотографии, а контрольки спрятали, зная, что я приду за ними, и вы меня снова заставите…

Молчание. Потом опять раздался голос Армана:

– Честно говоря, у меня и в мыслях такого не было. Но если вы так настойчиво на это намекаете – что ж, ложитесь, мадам! Мои грязные подушки еще хранят дивный аромат ваших духов.

– Вы с ума сошли… – забормотала Эмма. – Вы… Да пустите меня, ну?! Отдайте контрольку!

– Ложись! – крикнул Арман. – Ты ведь за этим пришла, да?

Роман больше не мог вынести. Пнул дверь и ворвался в полупустую комнату, наполненную пыльным, спертым духом.

Эмма гнулась, извивалась в руках Армана, который силился повалить ее на постель, покрытую столь грязным покрывалом, что Романа замутило от отвращения. А ей-то, ей-то как должно быть омерзительно…

– А ну, пусти ее! – крикнул Роман.

Арман обернулся, но на его худом, измученном лице не было и тени страха.

Эмма вырвалась и кинулась к Роману. Арман пожал плечами:

– Явление второе. Те же и любовник героини…

Роман на мгновение оторопел, потом сообразил: неудивительно, что Арману все известно. Он же их снимал, он их видел в Аллеях!

– Эмма, успокойся, – быстро сказал Роман, хватая ее за руку и еле удерживаясь от того, чтобы не стиснуть в объятиях и не начать целовать. Как же он истомился по ней, как же соскучался! – У него нет контролек. Они были у Катрин. А теперь у меня. И фотографии, которые она с них сделала, чтобы передать Илларионову, тоже у меня. Ничего не бойся, все в порядке. Пошли отсюда.

– Роман… Я люблю тебя! – выдохнула она. И он не смог удержаться: посмотрел на нее… и пропал, утонул, потерялся в любимых глазах. На миг только и прижал ее к себе… ох, губы ее… а когда отпустил, Арман смотрел на них с издевкой, держа в руке пистолет.

– Как трогательно, ай-яй-яй! – протянул он. И еще раз, подчеркнуто, отделяя звуки один от другого: – Ай-ай-ай! Ну а теперь фотографии на стол, молодой человек.

– Да-да, – сказал Роман. – Сейчас. Сию минуту! Держи карман шире! Не бойся его, Эмма! Он не выстрелит.

– Бойся его, Эмма, – почти ласково сказал Арман. – Он выстрелит. У него есть разрешение на ношение и применение оружия, он ведь бывший флик, а ныне практикующий частный детектив. А вы ворвались ко мне и попытались помешать исполнению обязанностей.

– Чего вы хотите? – хрипло проговорила Эмма.

– Для начала, чтобы вы отошли от него вон туда, – Арман махнул свободной рукой в сторону дивана. – А теперь я хочу, чтобы он положил фотографии и пошел отсюда на хрен, оставив нас вдвоем.

Роман хрипло выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Положи фотографии, – сказал Эмма спокойно. – По-ло-жи! – И быстро добавила по-русски: – Урони их!

Лицо Армана напряглось:

– Эй, не смейте говорить на вашем языке! Я его возненавидел с тех самых пор, как прочел некие три слова на своем зеркале.

«Он шизик, что ли? Он заговаривается? – подумал Роман. – Еще один шизик!»

Впрочем, наплевать. Главное, сделать то, что приказала Эмма. Какая она умница!

– Давай фотографии и смотри мне не дергайся! – прикрикнул Арман.

Ну, пора.

Роман осторожно потянул конверт из-под куртки. Потом рванул – и снимки разлетелись по полу.

Арман невольно проследил их полет глазами, отвлекся только на секунду, но этого хватило Эмме, чтобы схватить низкую тяжелую вазу с иммортелями, стоявшую на пыльной тумбе под зеркалом, и стукнуть Армана по голове.

Какой страшный, кошмарный звук!

Арман качнулся назад, вперед, потом его резко шатнуло к раскрытой дверце большого стенного шкафа.

И только тут он повалился на пол. Какие-то папки посыпались сверху. Ворохом рассыпались бумаги, перемешиваясь с иммортелями, выпавшими из вазы. Пистолет вывалился из бессильно обмякшей руки.

Роман кинулся было подобрать его, но Эмма крикнула:

– Стой! – И он замер.

– Лучше вазу подними и вон там поставь, – приказала она.

Роман поднял вазу, повертел, поставил, где она велела.

Эмма одобрительно кивнула. Подобрала рассыпавшиеся фотографии – особенно тщательно проверила, на месте ли контролька, – и запихала фотографии в карман куртки.

Роман несколько раз моргнул, глядя на нее, потом понял. Но не поверил себе…

– Ты что, хочешь его прикончить? – пробормотал неуверенно. – Зачем? Сейчас он не опасен, фотографии же у нас.

– Ты что думаешь, очнувшись, он не донесет на нас? – усмехнулась она. – Именно теперь он нам и опасен! Теперь, когда я…

Она осеклась, и глаза ее, устремленные на Романа, приняли умоляющее выражение.

Он вспомнил, как скрипела кровать. И понял: да, она кричала и стонала на той кровати, когда Илларионов ее… Он запрокинул голову и хрипло вздохнул.

«Все, что мы делаем, мы делаем ради нас…»

– Значит, тебе удалось… – он не договорил.

Эмма кивнула.

– А ты что-нибудь нашла?

Она покачала головой.

– Я понимаю, не было времени, – сказал Роман. И сам удивился, сколько сарказма прозвучало в этих словах. Но он же не собирался ни на что такое намекать… Или собирался?

– Ты не понимаешь, – вздохнула Эмма, по-прежнему не глядя на него. – Я нашла тайник. Только он был… пустой.

У Романа словно весь воздух вырвали из легких в одно мгновение! И в голове пустота… Такая пустота!

– Значит, все зря… – пробормотал он наконец.

– Значит, зря… – эхом отозвалась Эмма.

– А тебе не удалось узнать, Илларионов достал камни, или их там не было?

– Их там не было. Илларионов сказал, что очень удивился, поняв, что случайно утащил с собой не просто очечник, валявшийся на полу… наверное, Валерий его нечаянно уронил, когда… – Она не договорила, но Роман понял: «Когда в агонии бился!» – Ну вот, Илларионов понял, что это не просто очечник, а тайник. Но еще больше удивился тому, что он пустой!

– А ты ему веришь? – спросил Роман.

Эмма пожала плечами.

– Почему бы и нет?

– Ты ему веришь?! – воскликнул он.

– Почему бы нет? – повторила она. – Ты не можешь себе представить, как он живет! То, что для нас – безумные деньги, для него капля в море. Он очень богат, ну очень! Эти двести или там триста тысяч долларов, на которые мы молимся, из-за которых столько кругов накружили, для него – практически копейки. Стоимость его эксклюзивной машины. Понимаешь? Одной покупки в антикварном салоне на Лонгшамп! Он бы ни за что не удержался и сказал мне, если бы нашел камни.

– Ага, – пробормотал Роман. – Значит, сказал бы? То есть ты вошла к нему в полное доверие! И каким же образом?

Эмма вскинула холодные глаза:

– Таким же, каким ты входил в полное доверие у Фанни и Катрин. Другого способа, знаешь, еще не придумано.

– Я это делал потому, что так приказала ты! – выкрикнул Роман оскорбленно.

– Но ты и не подумал отказываться, верно? – мягко спросила Эмма. – Ты, как оловянный солдатик, исполнил приказ… и получил от этого массу удовольствия. Ну, получил ведь, да? Ты хотел их, этих баб. Хотел… Это женщина может в постели притвориться, даже оргазм сымитировать. А мужчина должен в самом деле хотеть, чтобы у него хоть что-то получилось.

Роман молчал. Его трясло так, что хотелось прислониться к стене. Но он заставлял себя стоять прямо, чуть не по стойке смирно, будто он и в самом деле был оловянным солдатиком.

– Прости меня, – сказала Эмма. – Помнишь, мы твердили, как молитву: все, что мы делаем, мы делаем ради нас. Но на самом-то деле мы все это делали ради бриллиантов! Ради богатства! Мы свою любовь сдали в банк под баснословные проценты, а банк… лопнул. И ничего не осталось.

«Осталось! – хотел выкрикнуть Роман. – Осталось! Я люблю тебя!»

Хотел выкрикнуть, но почему-то не мог.

– Вот видишь, ты молчишь, ты все понимаешь… – пробормотала Эмма. – У меня к тебе одна просьба: уходи отсюда. Хорошо?

Он не поверил собственным ушам:

– Как это? Куда? А ты?!

– Ты можешь уйти к Фанни. Она тебя примет, счастлива будет. С ней ты не пропадешь. А я…

Эмма присела, осторожно взяла вялую кисть лежавшего на полу Армана, нашарила ею пистолет и сложила безвольные пальцы так, что они обхватили ручку, а один лег на спусковой крючок. Подняла его руку и приставила ствол к своему виску.

– Эмма! – вскрикнул Роман и умолк.

– Я тебя изувечила. Изуродовала, – сказал она. – Из-за этих камней столько… грязи, крови… спермы… Да, именно так. Этого запаха я не могу уже выносить, ты понимаешь? Я хотела дать тебе все самое лучшее, хотела… – Она задохнулась. – И теперь даже никакой награды не получить за нашу общую проституцию. Зачем я тебе без камней, без надежды на будущее? Зачем?

– Эмма, да ты что? – пробормотал он, ужасаясь и ее словам, и тому, что черный ствол по-прежнему притиснут к ее виску. – Да ты что? Какое значение имеют камни? Разве в них дело? Если не будет тебя… Ты же смысл моей жизни, если бы ты ушла от меня, я бы умер, я бы покончил с собой, и камни тут совершенно ни при чем!

Ее померкшие глаза наполнились светом.

– Это правда? – спросила Эмма, отводя ствол от своего виска. – Ты бы покончил с собой, если бы я тебя бросила? Если вышла бы, к примеру, замуж за Илларионова?

– Ты что, сдурела? – грубо спросил Роман. – Куда ты собралась, за какой замуж? У тебя ведь есть муж, это я!

– Ну-ну, – слабо улыбнулась она. – Слышу речь не мальчика, но… А ты не уходи от ответа. Правда бы покончил с собой?

– Клянусь! – Роман вскинул вверх два пальца. Видел в каком-то фильме: так клялись какие-то…

Он не успел додумать. Вспыхнуло что-то перед глазами, ослепило…

Он не успел додумать – лоб разворотило пулей, и мысли вылетели из головы вместе с тем, в чем им полагалось находиться: вместе с мозгами и кровью.

* * *

Он сам этого хотел, твердила себе Эмма. Он сам… да, он сам сказал, что покончил бы с собой…

Ну а что ей было делать? Как было признаться ему, что с самого начала… с самого начала камней в тайнике не было? Валерий в тот же вечер, уезжая на вокзал, отдал их ей. Он был не в себе, однако Эмма знала: приди он в себя – спохватится, захочет их отнять. Конечно, у него не было шансов прийти в себя.

Потом Роман оказался в больнице из-за того дурацкого приключения в маршрутке (ему еще повезло, дураку, что у него стащили рюкзак с паспортом Ломакина, а то вовек не отмазался бы!). Потом он во что бы то ни стало хотел загладить свою вину. И она впервые посмотрела на него не только с вожделением, как на дивную сексуальную игрушку, как смотрела всю жизнь, но и как на мужчину, который готов совершать подвиги: искать человека, укравшего их бриллианты. Конечно, можно было сразу признаться, что камни у нее. Но ей понравился Роман-мужчина, она надеялась, что это мужское желание самому совершать поступки, а не просто идти в поводу у женщины, станет у него привычкой. Увы… он вскоре признал, что не представляет, как отыскать Илларионова. Эмма обожала такие игры ума – она все придумала и все осуществила. Камни были у нее, она уже была богата, но… какая скука просто жить да жить, даже при деньгах! А тут могли развернуться такие приключения! Главное, гонка из чистого интереса. Не за призом, потому что приз ею уже был получен, а для того, чтобы ее любимый мальчик повзрослел, стал мужчиной.

Но… Он вспыхнул – и погас. С каждым днем становился все более послушен, все более зависим от нее. И когда, повинуясь приказу, покорно полез под юбки к этим двум развратным бабам…

Эмма этого не могла выдержать. Теперь она знала, что бросит Романа, бросит рано или поздно. Но события захватывали ее, она не могла заставить себя выйти из игры. Не могла отказаться от него…

И вот появился Илларионов.

Сегодня Эмма каждую минуту собиралась сказать Роману, что уходит к Илларионову, что все кончено. Была даже мысль отдать ему камни, чтобы он не так мучился.

Но он же сам сказал, что ему не нужны никакие камни без нее!

А ей не нужен никто, пока жив на свете Роман. И не узнать ей вовеки счастья, пока она каждый день будет думать: с кем он теперь, кому шепчет те же самые слова, волшебные и постыдные, которые шептал ей, кто поет ему песенки, как пела она?

Ладно. Можно много еще придумать оправданий тому, чему нет оправдания. Как жаль, что уже раньше, что не ею было сказано: «Не доставайся ж ты никому!»

Не доставайся ты никому, моя любимая игрушка!

Эмма вышла из подъезда в крытый дворик, как вдруг что-то белое, мохнатое метнулось ей под ноги.

Шьен!

Эмма присела на корточки, и Шьен села перед ней. Как преданно смотрела она, как нежилась под ласкающей ее рукой!

Что это там рассказывал Арман про какого-то бедолагу, убийцу которого помогла обнаружить его верная, преданная собака?

Шьен была так предана Арману, а теперь…

– Пошли со мной, а? – сказала Эмма.

Она давно знала о своей власти над животными и некоторыми людьми…

Вдвоем они – женщина и собака – вышли из подъезда, пересекли бульвар. И тут, в маленькой блинной на углу, Эмма купила большой блин с мясом. Дома, в Нижнем, купила бы какой-нибудь чебурек, но в Париже чебуреков днем с огнем не найдешь. Разломила блин на маленькие кусочки, чтобы горячий фарш быстрее остыл, и терпеливо ждала, пока собака поест, а сама рассеянно посматривала по сторонам, радуясь тому, что в голове нет ни одной мысли, что там блаженная, легкая пустота.

И вдруг… знакомая фигура!

Фанни.

Фанни идет к Арману!

Эмма перевела дыхание.

Уходя, она оставила дверь приоткрытой, чтобы остался шанс какому-нибудь соседу заметить это, войти, обнаружить этих двоих. Чтобы он не ждал долго…

Но что это произойдет так быстро, Эмма не рассчитывала.

А впрочем, все, что ни делается, к лучшему. Фанни его найдет. И найдет рядом застрелившегося Армана. Страшная сцена! Почему-то эти двое подрались, Роман ударил флика вазой, тот выстрелил, а потом сам застрелился от ужаса, что совершил убийство. Ну, видимо, у бедного спившегося Армана окончательно поехала крыша…

Бедная Фанни! Каким горем будет для нее увидеть мертвого Романа! Ну, хоть кто-то поплачет над бедным мальчиком, над этой красивой сломанной игрушкой…

Фанни и сообщит Эмме страшную весть… Конечно, ей будет легче услышать это от Фанни, которая любила Романа.

Нет, не думать!

– Привет! – вкрадчиво сказал кто-то над ее ухом.

Обернулась… Илларионов!

– О! Ты! Так быстро?

– Ну да, удалось в момент обернуться. А ты что тут делаешь? Собрала вещи?

– Знаешь, неохота возиться. В другой раз. Поехали лучше домой. Только давай собаку возьмем с собой, а?

Илларионов вытаращил глаза:

– Собаку? Ну… давай! А как ее зовут?

– Представления не имею, – пожала плечами Эмма. – Мы можем звать ее просто Шьен, Собака. Эй, Шьен! – крикнула она, устраиваясь на заднем сиденье «Порше», и псина мигом вскочила следом.

О Таллеман де Рео, мир твоему праху и благоглупостям твоим!

– Домой, домой… – зевнул Илларионов. – При-едем и немного поспим, ладно?

– Договорились. Ляжем спать, и я тебе песенку спою.

– Колыбельную? – обрадовался Илларионов. – Обожаю колыбельные. Мне мама пела – я до сих пор помню:

Как у нашего кота

Колыбелька золота.

У дитяти моего

Есть получше его.

Знаешь ее?

– Конечно, знаю! Там дальше так:

Как у нашего кота

Периночка пухова,

У дитяти моего

Есть помягче его.

Илларионов ужасно трогательный. Вот уж правда – мужчина и мальчишка в одном лице. Может быть, и правда у них что-нибудь получится. А если нет – у Эммы есть страховка… Бриллианты Валерия Константинова лежат в сейфе Лионского кредита. Их она пристроила туда чуть не в первый же день, как они с Романом приехали в Париж.

Как у нашего кота

Занавесочка чиста.

У мово ли у дитяти

Есть почище его.

Да почище его,

Да покраше его,

Да покраше его,

Да получше его…

Примечания

1

Le chien – собака (франц.).

2

L’arrondisment – округ, район (франц.).

3

La boulangerie – булочная (франц.).

4

Французское ругательство, нечто вроде: «Черт! Проклятие!» Дословно – дерьмо.

5

Первый этаж у французов – то же, что у нас второй.

6

Имеется в виду Золушка, которая во французских сказках зовется Сандрильоной.

7

Многие французы до сих пор (со времен нацистской оккупации Франции) называют немцев бошами.

8

Avec plaisir – c удовольствием (франц.),

9

Православная религия (франц.).

Content

Елена Арсеньева Мост бриллиантовых грез

Примечания