Елена Арсеньева

Моя подруга – месть

Русский человек любит крайности!

А. Н. Островский

– Оружие есть? – выдохнула Надежда, втолкнув Марьяну в комнату.

Не ожидая ответа, захлопнула дверь и обрушила платяной шкаф с такой легкостью, словно это была субтильная этажерочка. Дверь оказалась надежно забаррикадированной.

Марьяна зажала уши.

– Тише, Саньку разбудишь! – шепнула она по привычке, но прикусила язык, встретив яростный Надеждин взор. И все же привычка еще властвовала над ее поступками: заставила сбросить босоножки, добежать на цыпочках до двери в спальню и, затаив дыхание, заглянуть в щелочку.

Впрочем, ни Ларису, ни Саньку, если уж они действительно хотели спать, не так-то легко разбудить, особенно после утренней беготни по раскаленным и узким, как печные трубы, улочкам старого Каира. Вот и сейчас они лежали рядышком, свернувшись на широченной – что вдоль, что поперек – кровати под пышным балдахином: Лариса в белой рубашонке, Санька в белых трусиках. У Марьяны привычно стиснуло сердце – он такой худенький! Но хоть подзагорел, слава Богу.

Ярко накрашенные ногти Ларисы казались россыпью клубники на зеленом поле шелкового покрывала. Марьяна вспомнила, как Виктор, увидев эту постелищу, вдруг рухнул на колени и, воздев руки, простонал: «Какое поношение ислама… На этом зеленом знамени мы будем поклоняться Эросу!»

Лариса и Марьяна легкомысленно расхохотались, Санька, конечно, принялся допытываться, кто такой Эрос, а Надежда только поджала свои тщательно нарисованные губы – и ничем более не выдала неодобрения дурачеству Хозяина. А ведь кто знает, подумала сейчас Марьяна, может быть, именно эта неосторожная шутка и назвала на их беспечные головы весь этот нынешний кошмар, такой внезапный и необъяснимый?..

Грохот вырвал ее из оцепенения. Торопливо прикрыв дверь в спальню, она оглянулась и увидела, что шкаф-защитник ходуном ходит: люди, которые пытались отодвинуть его от двери, были уж никак не слабее Надежды! А та стояла на коленях, оперев о комод руки, в которых сжимала пистолет.

– Оружие есть, говорю? – сердито переспросила она. – Да уйди ты в угол, укройся, ради Христа, ты же на линии огня!

Марьяна послушно метнулась за диван, все еще не понимая, что происходит, однако вид воронено поблескивающего «макарова» заставил вытащить из сумочки миниатюрную газовую «беретту», сам факт обладания которой прежде доставлял ей немало приятных минут – до самого последнего мгновения, когда «беретта» появилась не только ради любования ее совершенной формой, но, наверное, и для своей страшной работы.

Круглые тоненькие, словно наведенные китайской тушью, брови Надежды взлетели:

– Боже упаси тебя из этой дуры стрелять!

– Почему? – задиристо спросила Марьяна, чувствуя разом и облегчение, и обиду. – Я могла бы…

– Ты могла бы нас всех сразу же вырубить здесь, в четырех стенах! – рявкнула Надежда, не спуская глаз с двери, и вдруг Марьяна увидела, как в белой, покрытой золоченой лепниной створке появилась маленькая кругленькая дырочка; что-то тихо гавкнуло в коридоре, и тут же огромная ваза с розами, стоявшая совсем рядом с Марьяной, разлетелась вдребезги, а малиновые мокрые лепестки усыпали пол.

– Пригнись! – взвизгнула Надежда, и только теперь Марьяна поняла, что глухое тявканье в коридоре было не чем иным, как заглушенным звуком выстрела.

В них стреляли! Не просто хулиганы преследовали двух белых женщин. В них стреляли!

– Что вам нужно? Я позвоню в полицию! – закричала Надежда на своем ужасном английском, который без опыта общения с ней мало кто мог понять.

Телефон стоял в углу, на ажурном столике, и Марьяна уже изготовилась ползти к нему, потому что звонить в полицию – это было самое разумное, что они сейчас могли сделать, но тут стало ясно, что Надеждины слова все-таки поняты нападающими: выстрел рассеял по комнате золоченые осколки телефонного корпуса, а за дверью раздался одобрительный возглас.

– Е-мое! – пробормотала Надежда. – Что же это делается, а?!

Марьяну до дрожи напугало помертвевшее лицо всегда невозмутимой «железной леди», как называл Надежду Виктор. А еще он звал ее БМП – боевая машина пехоты, но это когда сердился, а чаще: «броня крепка и танки наши быстры», «мой бронежилет» или просто – «последняя надежда», потому что Надежда, с ее фигурой цирковой акробатки и внешностью размалеванной матрешки, была его бессменным, вот уже пятый год, личным телохранителем.

– Черт, черт, черт! – выкрикивала Надежда. Пистолет в ее руке трижды вздрогнул, и Марьяне показалось, будто он трижды выстрелил не пулями, а этим коротким словом. – А чего это я сижу? Где Витька? Почему он здесь, а я там?

– Наоборот, – поправила Марьяна, припав к парчовому подлокотнику дивана. – Он там, а ты – здесь. И что значит – почему? Здесь же Лариса! И Санька! Их надо охранять!

– Ну уж, имела я их в виду! – отмахнулась Надежда. – Мне платят не за то, чтобы я за Ларискиной юбкой следила. Санька – это вообще твоя забота, барышня, а мое место рядом с Хозяином. Может, он где-то с простреленной головой лежит, а я тут с тобой лясы точу!

В ее зеленых выпуклых, как бусины, глазах вдруг всплеснулся безрассудный бабий страх, и будь у Марьяны сейчас побольше времени, она непременно задумалась бы, а в чем, собственно, кроются корни воистину собачьей преданности Надежды Виктору – и глухой, сдержанно-почтительной, но нескрываемой неприязни к его жене. Однако сейчас было не до психоанализа. Стоило только вообразить, что произойдет с Санькой, Ларисой и с ней самой, Марьяной, если фанатичная Надежда вдруг решит бросить их и прорываться с боем на выручку Хозяину… А Виктор небось и ведать не ведает, в какой они попали переплет: сидит себе по горло в зеленой нильской воде на вилле Азиза или в его кабинете, занятый – также по горло – своими таинственными и опасными, как змеиный клубок, делами… Сбежит Надежда, а она, Марьяна, с этой бесполезной «береттой», останется единственной защитницей Ларисы и Саньки! Стоило лишь подумать об этом, как слезы невольно навернулись на глаза.

Надежда покосилась на ее вытянувшееся лицо и зло ощерилась:

– Да не реви! Что я, больная – под пули лезть? Волей-неволей будем тут вместе сидеть! Однако какого черта им надо, этим жареным петухам?

«Жареные петухи» – в устах Надежды был почти комплимент. Ненависть ее ко всем неевропейцам стала в команде Виктора Яценко притчей во языцех. Не раз ему приходилось отказываться от опытных, с прекрасными рекомендациями охранников, шоферов и прочего персонала только потому, что они принадлежали к лицам, как принято выражаться, «кавказской национальности», и Надежда ставила вопрос ребром: они – или она. Надежда отказывалась сопровождать на рынок повариху Ирочку, потому что там было «полно черных». Кавказские конфликты были для нее подарком судьбы! Однако обойтись без контактов с арабами Виктор никак не мог, в этом был смысл его бизнеса, и в Египте Надежде приходилось держать себя в руках. Впрочем, на переговоры ее не брали: мусульмане не допускают женщин на секретные переговоры, даже если это БМП. От вида двух других охранников, белокурых бестий Григория и Женьки, подкашивались ноги у любого темнокожего смельчака, ну а женщин здесь не принимали всерьез. Однако с местными жителями Надежда общалась с видом крайней брезгливости, а уж когда встречала негра – ее отвращением к «черномазому» мог бы восхищаться самый ярый куклуксклановец. Надежда была крутая, отъявленная расистка, и это служило поводом для неисчислимых шуточек в окружении Хозяина, однако сейчас впервые в голосе Надежды, кроме презрения к «жареным петухам», звучала еще и озабоченность, и даже нечто вроде встревоженного уважения.

– Что им надо? – вяло повторила Марьяна, сползая на пол: она вдруг как-то сразу обессилела, все сделалось безразличным, даже пальба из-за двери. – Может, и правда: Виктора уже убили, теперь наша очередь.

Надежда метнула в нее испепеляющий взор:

– Дура! Дура! Если он убит – какой смысл в нашей смерти? Уходит Виктор – уходит все: контакты, адреса, проекты, суммы, будущие договоры… Если убрать Саньку с Ларисой – точнее, Саньку, потому что кому нужна эта киска?! – Виктор все равно что тоже убит. Его тогда ничем не проймешь. Его тогда хоть напополам режь!

Какой кошмар все эти разговоры!.. Однако кошмар продолжается. И на полицию, судя по всему, рассчитывать не приходится: если ее до сих пор нет, значит, никто не поднял тревогу. Ох, ну зачем, зачем понадобилось Виктору послушаться Ларису и забраться на эту экзотическую каирскую окраину, ведь для него не только отели в районе Баб-аль-Хадид, Клот-бей и вокруг мечети святого Хусейна, даже «Дар-ас-Салам», даже «Александрия» не роскошь, а так себе, номерки по средствам! Что прельстило его в этой уединенной вилле, кроме названия «Клеопатра» и почти опереточной роскоши, столь контрастирующей с прилегающими районами Старого Мисра, одного из старейших кварталов Каира?

И вот вам результат, как в той песенке. Отсюда хоть три года скачи – ни до какого полицейского не доскачешь!

Новые щелчки-выстрелы вырвали Марьяну из страшных раздумий и слились с сердитым плачем Саньки.

«Разбудили ребенка! А вдруг начнется приступ?!» – вскинулась Марьяна, и страх ее вмиг исчез.

– Почему не стреляешь? – воскликнула она, пытаясь сквозь пыль, оседавшую с простреленных стен, разглядеть, не задело ли Надежду: пышнотелый диван оказался для Марьяны отличным прикрытием, а вот каково за крошечным комодиком?

Однако за комодиком Надежды не оказалось. Марьяна только собралась удивиться, как вдруг ее кто-то потянул за ногу. Взвизгнув, обернулась – и увидела Надежду, которая, распластавшись на полу, легко скользила к двери в спальню, умудряясь при этом тянуть Марьяну за пятку и грозить кулаком, призывая к тишине. Марьяна плюхнулась плашмя и успела оказаться за спасительной дверью прежде, чем гостиную прошила новая очередь, искромсав две драгоценные чеканные вазы, только вчера подаренные Виктором жене и якобы добытые в гробнице какого-то фараона – не самим Хозяином, конечно, но тем не менее древние подлинники.

Не успела Марьяна подняться на ноги, как Санька с радостным писком скатился с кровати, налетел на девушку и покрыл ее лицо шквалом мелких, щекочущих поцелуев. Ей-Богу, он ни чуточки не был напуган. Пожалуй, даже не слышал пальбы, а проснулся от грохота стекла.

– Ах ты, мой лизун ненаглядный! – пробормотала Марьяна – и горло стиснуло от самозабвенной нежности к этому чужому сыну, от его милого детского запаха, от той беззаветной любви, которую мальчишка щедро дарил своей гувернантке – мамке-няньке, как насмешливо называла ее Лариса, если и ревнуя к Марьяне сына, то никогда не снисходя до того, чтобы эту ревность обнаружить.

Сейчас Лариса на них тоже не взглянула. Все еще в одной рубашке, она стояла у окна и осторожно всматривалась в улицу сквозь шелковые зеленые жалюзи.

– Там еще двое, – не оборачиваясь, сообщила она, да так спокойно, словно готовилась к сегодняшней стрельбе как минимум за год. А впрочем, подумала Марьяна, не исключено, что и впрямь готовилась: жене Виктора Яценко надо быть ко всему готовой. И вообще, вид у нее был такой невозмутимый, будто Надежда и Марьяна не вползли в ее спальню из насквозь простреливаемой гостиной, а, например, явились из ресторана, стуча каблучками и мило болтая. – Но очень тщательно скрываются. Их тени дастаров выдали, иначе я бы нипочем не догадалась.

– Тени? – недоверчиво переспросила Надежда.

Пригнувшись, приблизилась к окну и коротко хохотнула:

– Во козлы! И впрямь – самого мужика не видно, а тень чалмы торчит. Снять бы его, мудилу!

Она вскинула пистолет, да спохватилась:

– Нет, потом. А пока помогайте, барышни! – И, натужась, поволокла с кровати огромный, тугой и скользкий матрас.

– Не проще ли позвонить в полицию? – лениво предложила Лариса, и тут Марьяна впервые заметила тень растерянности на лице Надежды:

– Ч-черт… сотовый остался в сумке, а сумка в гостиной!

Да, в гостиную уже не вернешься, телефончик не заберешь! Лариса презрительно искривила губы:

– Странно, что ты пистолет успела из сумочки достать.

– Пошла ты, – буркнула Надежда, сражаясь с матрасом. – Твой-то сотик, например, где? Опять забыла на подзарядку поставить? Так вот и молчи. Да помогайте же, дуры!

«Дуры» наконец-то сдвинулись с места. Втроем они почти запросто воздвигли матрас возле двери, а рядом нагромоздили всю мебель, какую только смогли перетащить. Эту баррикаду взяла бы лишь граната или даже противотанковое ружье, так что появилось время передохнуть: судя по звукам, нападающие все еще сражались с первой линией обороны, платяным шкафом. Слава Богу, вернее, Аллаху – шкаф почему-то поставили в гостиной, а не в спальне.

В антракте Лариса закурила, Марьяна села в уголке с Санькой на коленях, а Надежда вернулась к окну.

– Странно, почему здесь нет серьезной засады? – проворчала она, украдкой приподнимая планочку жалюзи. – Логически мысля, тут взвод мог бы стать – пусто, как на кладбище!

Да уж, по сравнению с соседней улицей, куда вилла была обращена фасадом, эта казалась погруженной в вечный сон. Дома, лишенные окон и дверей, выходящих на улицу, представляли собой унылую и однообразную линию голых стен с отвалившейся штукатуркой.

– Еще и розы эти дурацкие, – с ненавистью продолжала Надежда, косясь на гирлянды мелких белых розочек, обвивших стены и бесцеремонно залезавших в комнату. – Готовая лестница, поднимайся и входи!

– Лестница? – пробормотала Лариса, виртуозно выдувая изо рта голубое колечко и задумчиво глядя на него. Казалось, будто ее туманный, с поволокою взор гипнотизирует колечко: оно не таяло, а медленно дрейфовало к восхищенному Саньке. – Так ведь по лестнице не только подняться можно, но и спуститься…

Марьяна и Надежда переглянулись поверх белобрысой Санькиной головенки.

– Что ты имеешь в виду? – осторожно спросила Надежда.

Лариса глянула насмешливо – и Марьяна в который раз изумилась ее самообладанию (или глубочайшему равнодушию, что вернее всего):

– То и имею! Прикажешь сидеть здесь и ждать, пока всех нас перестреляют, как голубок, а за ним придут?

– Предлагаешь, чтобы ты с Санькой… – сбивчиво, взволнованно начала Надежда, но Лариса покачала гладко причесанной темной головкой:

– Я знаю, что ты меня полной идиоткой считаешь, но не до такой же степени!

Она глядела на Надежду сквозь ресницы, медленно поводя алым, длиннющим ногтем вокруг припухшего, словно бы всегда нацелованного рта. От этого жеста, Марьяна знала, Виктор тотчас принимал боевую стойку, а сейчас Лариса откровенно дразнила Надежду, которая, хотя и знала наизусть слабости Хозяина, никак не могла обратить их в свою пользу, пока на его горизонте маячила Лариса. И Марьяна подумала, что, если Лариса так явно задирает Надежду, значит, не столь уж она и отстранена, как принято думать, от всего на свете, не так уж ей и наплевать на все и вся, кроме себя и своих мыслей. А еще, выходит, она безошибочно знает Надежду и ее натуру и понимает, что ни злость, ни ревность, ни откровенная неприязнь к хозяйке не дадут ей отвлечься от исполнения долга.

Впрочем, дело сейчас было отнюдь не в привычной дуэли этих двух женщин, а в том, что Марьяна почему-то ничего не понимала из их словесной перестрелки. То есть она догадалась, что всем вполне можно спуститься на ту пустынную улицу по розовым плетям, а потом убежать хоть в полицию, хоть в посольство, но этот столь простой и очевидный план и Надежда, и Лариса почему-то считают идиотством. Почему?

– Почему?! – возопила Марьяна. – Да они вот-вот ворвутся и всех нас изрешетят!

– Хотели бы – давно ворвались и изрешетили бы, – огрызнулась Надежда. – Они явно не хотят грандиозной бойни, чтоб не зацепить, кого не надо.

Она говорила быстрым шепотом, потому что, судя по голосам за дверью, гостиная уже была взята противником.

– А кого не надо? – наивно спросила Марьяна: видно, крепко перенервничала, колесики в мозгу ну никак не поворачивались!

– Да уж не тебя или меня, – хмыкнула Надежда. – И даже, может, не ее. – Быстрый, пренебрежительный кивок в сторону Ларисы, вроде как «один – один».

Ларисина соболиная бровь круто выгнулась:

– Напрасно ты так думаешь. Полагаю, я способна украсить любой гарем, хоть бы и самого султана.

– Султаны в Турции, дурища, – огрызнулась Надежда. – А здесь только фараоны, да и те в пирамидах. Что, хочешь с мумией потрахаться? Впрочем, тебе, верно, все равно с кем! Только на это и годишься, кошка мартовская. Подумаешь, сокровище! Больно много о себе воображаешь! Вся твоя ценность для Витьки – что Саньку ему родила. Я же знаю, что он тебе грозил: не родишь ребенка – пошлю, мол, к черту со всем твоим сексом!

– Эротикой, Надя, – с легкой усмешкой поправила Лариса. – Эротикой. Пора запомнить. И еще запомни, курочка ряба: когда-нибудь я рассержусь… так рассержусь, что тебе никакой Витька не поможет!

– Да замолчите! – отчаянным шепотом вскричала Марьяна, ужасаясь, до чего вмиг выплеснулась – будто перебродившая брага! – всегда тщательно сдерживаемая и контролируемая вражда. О нет, ненависть. Нашли, ей-Богу, время ненавидеть друг друга, дурищи!

Марьяна от злости стиснула хрупкие, загорелые плечики Саньки так, что он запищал и начал вырываться.

– Надо бежать скорее, а не болтать всякие глупости!

– Вот-вот. Для этого нас и выжимают отсюда, – кивнула Надежда, отводя бешеный взор от Ларисы и мгновенно обретая спокойствие. – Только спустимся по стене, как всех аккуратненько уложат на месте, а Саньку схватят. Он-то им и нужен скорее всего. За него Виктор все отдаст, сама знаешь!

Да, Марьяна знала. Сказать, что Хозяин без памяти любил своего пятилетнего сына, – все равно что ничего не сказать. Это было за гранью обычных человеческих чувств. Иногда Марьяне казалось, что, как ни дико это звучит, Виктор сам зачал, выносил и родил Саньку, а Лариса просто сыграла вспомогательную роль, послужила неким подобием инкубатора. И ради Саньки Виктор, конечно, на все пойдет, все отдаст. Весь свой бизнес псу под хвост бросит!

– Те двое – снайперы, конечно, не просто так сидят в схоронке, – пробормотала Надежда, вновь прикрывая жалюзи.

– Что же делать? Здесь ждать? – не унималась Марьяна. – А если у них кончится терпение? Или вернется Виктор? Или на шум заглянет какой-то сумасшедший полицейский – в смысле нормальный? Что, они просто так все бросят и уйдут?

– Ждать тоже нельзя, – наконец хоть в чем-то согласилась с нею Надежда. – Но и всем бежать нельзя. Отсюда должны уйти только двое – женщина с ребенком.

– А если их подстрелят те, кого ты видишь на улице? – Марьяна гибко встала, не выпуская Саньку. Сердце от страха за него готово было разорваться.

– Ну, я ведь не совсем безоружна, – усмехнулась Надежда. – Да и, сама знаешь, в тридцати шагах в карту промаху не дам, разумеется, из знакомых пистолетов. Сквозь двери, наобум Лазаря, мне стрелять смысла нет, а этих двух я вмиг сниму, когда они увидят добычу и забудут об осторожности. То есть спуститься можно относительно безопасно. И – бежать, бежать! Конечно, за окном следят не только эти двое, так что бандиты скоро поймут, что добыча уходит. Бросятся, конечно, в погоню…

– И что? – прошептала Марьяна. У нее даже голова разболелась от нелепости, от ужаса этого разговора. – Их схватят, Саньку схватят, а мы с тобой тут отсиживаться будем?

Лариса тихонько рассмеялась и пошла к гардеробу. Открыла его и, минутку поразмыслив, принялась вынимать одно за другим свои сногсшибательные платья, раскладывать их на разоренной кровати. А Надежда вдруг зашлась в отборном, классическом мате – любой зек позавидует. Pаз в полгода она себе позволяла «расслабиться», но не при Саньке же!

Марьяна машинально прижала к его ушам ладони, но он увидел, что мать уже откровенно хохочет, и сам тихонько захихикал.

– Тебя, случаем, не контузило, барышня? – внезапно остановив поток брани, спросила Надежда. – Да ведь Лариска с Санькой тут останутся, неужто не ясно? Ты спустишься, ты! Лариску ты изображать будешь.

Несколько мгновений Марьяна невидящими глазами пялилась в лицо Надежды, пытаясь сквозь звон в ушах понять, что она там несет.

– Я-а? – протянула недоверчиво. – Ты шутишь? Почему? Как?..

– Иншалла! – развела руками Лариса, придирчиво оглядывая зеленый крепдешиновый комбинезон с просторными шортами и золотистым кушаком. – Вот это тебе здорово пойдет, твой стиль. Сандалии надень, не туфли: в них бежать легче. Выбирай любые.

Она выгребла из-под кровати ворох разноцветных кожаных ремешков с путаницей подошв, а потом проворно сдернула с ноги золотой ажурный браслет для ног, хальхаль, и защелкнула на Марьяниной щиколотке:

– Это самая достоверная деталь. Если за нами следили, то не забудут, как я его покупала!

Да уж… Лариса, очевидно, вспомнив боевое прошлое на конкурсе красоты «Стиль а-ля рюсс», откуда ее и снял в свое время Виктор, устроила такое представление с примеркой множества золотых, серебряных и даже медных браслетов, что толпа собралась, будто на танец известнейшей амели, исполнительницы танца живота. Арабы выражали свое восхищение Ларисой столь темпераментно, что у некоторых длинные рубахи – галабеи внизу живота просто-таки торчком стояли! Марьяне пришлось щедро заплатить хозяину, чтобы показал черный ход из лавки. Он тоже рисковал: два могучих каирца уже сошлись врукопашную, а третий схватил с прилавка хоть и сувенирный, но вполне смертоубийственный кинжал, готовый в бою добыть белокожую пери…

А что, если в той лавочке пылали не только петушино-жеребячьи страсти? Что, если там уже была предпринята попытка, пусть неудавшаяся, расправиться с ними? Ведь Надежде нипочем не сдержать свору разгоряченных, на все готовых самцов!

Эта догадка ошеломила Марьяну до полного ступора, так что она не тотчас осознала, что Надежда с Ларисой, стащив с нее блузку и юбку-оттоманку, уже натягивают роскошный комбинезон.

– Да перестаньте, девчонки! – нерешительно отбивалась Марьяна. – Давайте я лучше просто так спущусь и в полицию сбегаю!

– Тебя «просто так» прямо на стенке подстрелят, не сомневайся, – сурово кивнула Надежда. – И даже если добежишь до участка, кто тебя слушать будет? По здешним законам факт преступления должен быть засвидетельствован двумя мужчинами или одним мужчиной и двумя женщинами. А действительными считаются только показания, данные правомочными свидетелями, то есть лицами, которые пользуются репутацией добродетельных и благонамеренных людей. Думаю, ты не годишься на эту роль, барышня.

– О премудрая! – засмеялась Лариса. – То есть даже если эти местные менты увидят следы побоища, то не поверят своим глазам, пока не сыщутся два правомочных свидетеля?

Ловкие руки тем временем делали свое дело: Марьяна уже была одета, но, цепляясь за соломинку, воскликнула:

– Разве меня можно принять за Ларису? А глаза? А… волосы? Выдумали какой-то авантюрный роман!

– В жизни ни один сюжет не бывает недостоверным, – деловито произнесла Лариса и жестом фокусника обернула вокруг головы Марьяны белый шарф, прикрыв лоб, а потом так причудливо и ловко свернула узел на затылке, словно он и впрямь маскировал не легкие русые локоны, а черно-рыжую тугую косу. На переносицу Марьяны водрузили огромные темные очки в белой оправе, по губам жирно, далеко выходя за их очертания, мазнули Ларисиной любимой помадой цвета цикламен – и вот уже Санька, изумленно глазевший из угла, протянул:

– Маряша, сними платок, а то ты прям как мамочка! Я вас перепутаю!

– Вот! – радостно прищелкнула пальцами Надежда. – Вот так! Все тип-топ! Ну, давай, девочка, работай! – И она потащила Марьяну к окну, однако та вывернулась и, сорвав очки, грубо нахлобучила на нос Надежде:

– Отстань! Никуда я не пойду!

– А чтоб у тебя зубы не в рядочек, а в кучке росли! – смешно ругнулась Надежда, а поскольку была белоруской и порою, забывшись, говорила с акцентом, прозвучало примерно следующее: «А каб у цябе зубы не у радочак, а у кучцы рослы!»

Это было безумно смешно, и прежде, когда новогрудковское Надеждино происхождение себя вдруг выказывало, свидетели просто-таки помирали со смеху. Однако сейчас даже Санька не хохотнул, а Марьяна, белая, как ее шарф, прошипела:

– Ну, я – Ларису, а Саньку кто изображать будет? Ты, Надежда, что ли? Тогда давай, переодевайся!

Швырнув в остолбенелую БМП Санькиными шортами, она отвернулась к окну и, едва сдерживая слезы, уставилась на знойное марево, плывущее над глинобитными крышами Старого Мисра: «Григорий! Где же Григорий?..»

* * *

Да нет же, нет, она не знала, что так обернется, иначе разве согласилась бы? Разве взяла бы тогда те деньги? Ведь с них все и началось, если хорошенько подумать… Однако могла ли Марьяна хоть о чем-то думать в ту минуту, лежа посреди площади Свободы, с гудящей головой, беспомощная, не ощущавшая своего тела, а только раздирающую боль в левой ноге, и боль эта, чудилось, еще усиливалась от пронзительного женского вопля в вышине, там, где столпились люди:

– Да ты же ей ногу сломал, мафик поганый, своей иномаркой!

Марьяна попыталась приподняться, но в глазах все поплыло, и она снова откинулась навзничь, тупо повторяя: «Ногу сломал… ногу мне!..» Но даже эти страшные слова не могли прервать оцепенения, пока вдруг что-то ледяное, отрезвляющее, не легло на лоб и поплыло по вискам, потом нежно, влажно запахло талым снегом, и она близко-близко увидела чьи-то огромные, бело-голубые от ужаса глаза на бледном лице, чуть заросшем рыжеватой щетиной.

– Ты как? Жива? – прошептало лицо, и в глазах плеснулась такая неподдельная жалость, что Марьяна невольно всхлипнула. – Больно? Ой, Господи, ну как же так…

– Помогите мне встать, – прошелестела Марьяна прыгающими, непослушными губами, вновь пытаясь приподнять голову, но незнакомец погладил ее перемешанные со снегом волосы:

– Тихо, лежи. Нельзя вставать. Я ведь и правда, кажется, тебе ногу сломал…

– …мафик поганый своей иномаркой, – как попугай, продолжала Марьяна, вдруг забыв о боли: незнакомец-то незнакомец, но она где-то видела это лицо, видела, точно!

– Слушай, – торопливо прошептал «мафик», – если сейчас налетят менты – мне все, полная пропасть. Опаздываю смертельно, срывается контракт с арабами, а главное, кому вообще привод нужен? Только не мне!

Задумался на миг, прикусив губу, а потом выхватил что-то из-за пазухи, сунул в руку Марьяны, стиснул пальцы.

«Что-то» хрустко, бумажно зашуршало.

– Вот, у меня с собой только штука баксов, было побольше, да я сыну кое-что купил… извини, не знал ведь, что понадобятся. Возьми их, а?

Рыжеватые ресницы часто замигали, и Марьяна с изумлением увидела, как на светлые глаза наплывают слезы:

– Hе затевай дела, а? Скажи, ничего не успела разглядеть, не хочешь человека гробить. Мне никак нельзя с ментами сейчас. Понимаешь? Ну, прости, а?

И, видимо, уловив в лице Марьяны отсвет сочувствия, а скорее, полнейшей неспособности оценить ситуацию – что в прямом, что в переносном смысле, он вскочил, забежал сзади и, подхватив под мышки, выволок Марьяну на узенький тротуарчик остановки. Там прислонил к парапету, на котором громоздились фанерные ящики с полузамерзшими гвоздиками и вовсе промороженными розами. Теплые губы, остро пахнущие табаком и «Стиморолом», мазнули Марьяну по щеке, потом хлопнула дверца, взревел мотор, поплыло ядовитое бензиновое облачко…

«Стой, стой, гад! – наперебой завопили цветочницы. – Уехал! Нет, надо же! Сбил девку и уехал! Сколько говорю: хоть бы мента на этом переходе поставили, а то гляди знай: и автобусы, и машины вереницей, людям деваться некуда». – «А, мента тебе еще здесь не хватало, еще и ему отстегивай?! Но что же нам с этой девчонкой делать? «Скорую» вызвать, что ли? И в милицию надо бы… Ты номер не заметила?» – «Нет, помню, что синий «мерс». – «Дура, это «Мазда»! А гляди, у нее баксы в кулаке! Это он ей заплатил, чтобы молчала!»

Жаркая разноголосица мгновенно похолодела. Теперь Марьяна вызывала у цветочниц не сочувствие, а жгучую неприязнь. И немалое прошло время, прежде чем какая-то сердобольная душа все же вызвала «Скорую», а еще большее, конечно, прежде чем эта «Скорая» притащилась. Марьяна так замерзла и измучилась, что уже готова была почать зеленую хрустящую пачку и заплатить цветочницам за милосердие, но сделать это не дала лютая гордость, и злоба, что позволила себя купить, даже не поторговавшись, и ненависть к «поганому мафику», чем-то знакомое лицо и подернутые слезою глаза которого лишили ее сил сопротивляться. А главное – ее поддерживало воспоминание о том, что доллар ползет и ползет вверх, а значит, у нее в руках немалые деньги, которые позволят им с матерью продержаться, пока хоть кому-то из них не выплатят зарплату еще за декабрь прошлого года.

Она ни чуточки не сомневалась, что больше в жизни не увидит своего «мафика», однако не прошло и недели, как в пятую палату травматологии, куда в тот кошмарный день привезли Марьяну, ввалился огромный, как новогодняя елка, шуршащий целлофаном, благоухающий розовый букет. Потом боком просунулась золотисто-алая конфетная коробка устрашающих размеров, а следом осторожно заглянуло голубоглазое лицо. Теперь оно было чисто выбрито, но выражение имело очень странное, словно бы ошарашенное.

Обменявшись неуклюжими «как вы себя чувствуете» и «ничего, спасибо, вашими молитвами», приняв, вдобавок к гостинцам, ворох покаяний, сетований и благодарностей за молчание, Марьяна сочла, что посетитель успел разузнать у врачей о ее вполне удовлетворительном состоянии (перелом оказался закрытый, вытяжку делать не понадобилось, через несколько дней Марьяну собирались выписывать, мама уже и костыли раздобыла), а потому и пришел в такое обалдело-радостное настроение: мол, легко отделался, какой-то тысчонкою! Хотя деньги, по всему видно, у него водились. Марьяне не приходилось близко общаться с настоящими «новыми русскими», разве что по телевизору видела или, мельком, в роскошных авто, однако некий ореол больших, несчитанных денег, витавший вокруг ее гостя, ощущался сразу. Этот костюм, и башмаки, и властная энергия во всем облике, ощутимая даже в мгновения застенчивости… Честно говоря, Марьяна не держала на него зла, все-таки его деньги здорово выручили их с мамой, оказались как бы подарком судьбы! Но Марьяна давно знала, что за все такие «подарки» надо непременно платить, – на сей раз цена была, верно, определена в закрытый перелом. Конечно, судьба, в свою очередь, задолжала им с матерью, отняв отца, да столь нелепо, столь внезапно…

После этой смерти Марьяна ко многому в жизни стала относиться по-новому: расчетливо-стоически. «Баксы! Баксы!» – звенело в голове, и она спокойно вынесла почти оскорбительные подначки майора ГАИ, который очень старался заставить ее написать заявление на «бандита за рулем» – он так и выражался, ей-Богу! Для поддержания разговора Марьяна рассказала сейчас об этом своему «мафику», и тот вдруг обиделся:

– Заявление ему? Давно надо было на Свободе пост организовать: там же движение сумасшедшее, а перехода нет. Небось в лапу хотел получить! Знаете, как в анекдоте: армянскому радио задают вопрос, кто, мол, был первым гаишником на Руси? Армянское радио отвечает: Соловей-разбойник. На перепутье сидел, свистел и поборы брал.

Посмеялись.

Марьянины соседки по палате уже утолили свое любопытство: на гостя нагляделись, конфет наелись, роз нанюхались. Две уткнулись в книжки, одна задремала. Марьяна думала, что визитер вот-вот откланяется, а он все сидел да сидел, нерешительно на нее поглядывая, словно хотел что-то сказать, но никак не мог собраться с силами. Мелькнула мысль, а не хочет ли он увеличить «компенсацию», и на какое-то мгновение Марьяна совершенно серьезно углубилась в подсчеты, какова должна быть эта новая сумма, сколько у них с мамой еще «дыр» в бюджете, но вдруг, приблизив к ней лицо, «мафик» быстрым, заговорщическим шепотом спросил:

– Слушай, это правда, что тебя зовут Марьяна Корсакова?

– Правда, – недоуменно хлопнула она ресницами, – а что?

– Отца твоего, случаем, не Михаилом Алексеевичем зовут? – еще ближе придвинулся «мафик», и в глазах его блеснула такая по-детски воодушевленная надежда, что Марьяна впервые испытала жалость не к себе, а к чужому человеку, когда ответила:

– Да, его Михаил Алексеевич зовут… звали. Папа умер уже больше года назад.

Мгновение посетитель смотрел на нее неподвижно, потом, медленно отодвинувшись, крепко взялся горстью за лицо и замер.

– Ох ты, – пробормотал он. – Ох ты!

Марьяна быстро утерла слезы, неудержимо подступавшие даже при мимолетных воспоминаниях об отце, и, осторожно тронув посетителя за рукав, шепнула:

– Hичего. Hичего… Вы с отцом встречались, да? Или работали вместе?

Он опустил ладонь – глаза его были влажны – и тихо спросил:

– Hе помнишь меня, да? Я тебя тоже не сразу узнал. Вертелось что-то такое в голове, а когда фамилию твою услышал – Господи, думаю, неужели?! Hеужели дочка дяди Миши? Марьянка, да ты посмотри на меня, посмотри! Я же Виктор… Витька-Федор Иваныч!

Марьяну словно в сердце ударило. Села в постели, ощущая, как брови сложились домиком, а рот превратился в некое изумленное «о». Да неужели вот этот благополучный, преуспевающий джентльмен, сидящий перед нею, – тот самый тощий, издерганный мужичонка, который однажды безудержно плакал в палисаднике на Ковалихе, утираясь крошечным кукольным платьицем, и говорил, захлебываясь, десятилетней девчонке слова, которые и сейчас, вспомнившись, заставили ее сердце сжаться от жалости:

– Тут, Марьянка, я и купил реланиуму. Много купил! В шести аптеках. И решил завязать с этой жизнью как мужчина. Убраться в квартире, пока их нет, помыться, переодеться в чистое, принять весь реланиум – и уснуть. Даже уборку уже сделал. А тут кошка за дверью запела. Кошку-то жалко: она только с моих рук ест, у них и хвостика рыбьего не возьмет, да они и не дадут. И еще вспомнил, что ваши талоны на сахар мне в домоуправлении сунули еще неделю назад, а я так и не отдал… Словом, много мыслей дурацких приходит в голову в такой момент. Ну и упустил, упустил я момент этот, и решимость моя иссякла. Вот… снова живу! – И он горько заплакал.

Тогда он казался Марьяне если не глубоким стариком, то очень пожилым человеком, но сейчас она видела, что ему не больше сорока пяти, а в то время, значит, было около тридцати. Но уж теперь никто не решился бы назвать его просто Витькой, а тем более – тем ласково-насмешливым прозвищем, которое дал ему в былые времена Марьянин отец.

– Ох, Витька, ну и голосину тебе даровал Бог! – восторженно твердил он, забыв, что инструктору обкома партии вести разговор о вышних силах не подобает. – Ну истинный Федор Иваныч! Ну редкостный дар, всю душу переворачивает! Слушаешь тебя – и сердце само соловьем заливается!

Конечно, Федор Иваныч, в смысле Шаляпин, пел «Утро туманное» и «Гори, гори, моя звезда» басом, отец Марьяны это прекрасно знал. Но поскольку Шаляпин был его любимым, обожаемым певцом, а баритональный тенор соседа Витьки Яценко – задыхающийся, необработанный, но воистину божественно-вдохновенный – трогал его душу столь же властно, сколь и шаляпинские раскаты, Михаил Алексеевич соединил эти два имени в одно. Однако если случалось ему встречать Витьку-Федор Иваныча, когда тот по стеночке, на автопилоте, пробирался домой (в запоях скручивала его клаустрофобия, он начинал до дрожи бояться лифта и на свой седьмой этаж добирался хоть ползком, да пешком), отец Марьяны уже не разглагольствовал о сердцах и соловьях, а норовил побыстрее пройти мимо, словно бы и не замечая соседа. Впрочем, завидев Марьяну, Витька-Федор Иваныч старался подтянуться, сфокусировать разбегающиеся глаза и, мотая перед носом пальцем, наставительно бормотал:

– Не пей вина, Г-Гертруда! К-козленочком станешь! – и тащился дальше, не зная, что Марьяна с жалостью провожает его глазами. Даже с ее, детской, точки зрения Витьке было с чего пить…

Уже и спустя много лет, услышав анекдот: муж ссорится с женой и кричит в сердцах: «Кто в доме хозяин?!» – «Я, а что?» – спокойно отвечает жена. «Ничего. Я просто так спросил», – тихо бормочет муж, – Марьяна сразу вспоминала эту пару: голубоглазого, всему улыбающегося Витьку и его черноволосую, смуглую, верткую Валентину. Девчонкой она не сомневалась, что по ночам Валентина или вылетает из форточки на ведьмовский шабаш, или превращается в змею, ползает по тротуарам, жаля случайных прохожих. Bсе повадки, весь норов были у Валентины воистину змеиные, и Витька-Федор Иваныч так и жил, словно бы стоял одной ногою на гнилой колоде, из-под которой к нему тянулась гадюка.

Но удивительнее всего было то, что Валентина тоже считала себя несчастной, она не сомневалась: жизнь ее загублена мужем! Жаловалась соседкам:

– В графе анкеты «семейное положение» я бы написала: «Невыносимое!»

А недавно Валентина случайно встретила на улице свою первую любовь, еще детдомовскую (жена Витьки-Федор Иваныча была подкидышем, сиротой). Тогда ей было пятнадцать лет, а любовь закончилась ничем: Ромео упекли за грабеж в колонию. Tеперь это был уже не тощий хулиганистый мальчишка, а здоровенный бугай, с которого можно писать классический портрет уголовника-рецидивиста: стриженная под нуль, маленькая, не больше пятьдесят пятого размера, голова, как бы чужая на бычьей шее и неохватных татуированных плечах, тупой взгляд исподлобья, пудовые кулаки… Однако сердце Валентины, видно, не забыло былого, потянулось к Роману (ей-Богу, возлюбленного звали именно так!) – и немилый муж сделался ей вовсе постылым.

В ту пору в газетах еще не писали про секс, однако Валентина вполне гласно высказывалась об интимном и своими откровенными репликами склонила общественное, в смысле, соседское мнение на свою сторону, и скоро весь подъезд, а там и весь дом знал, что Витька от жены «много требует, а сам как пингвин замороженный: отвалится – да храпит; ему бы в аптеке люминалом работать, а не в койку с бабой ложиться!». В ответ на подначки мужиков, с удовольствием обсуждавших Валентинины претензии, Витька-Федор Иваныч добродушно отбрехивался:

– Пуще прежнего старуха вздурилась! Уж не хочет быть она царицей – хочет быть нормальною секс-бомбой!

Эротическая тема зависла над четвертым подъездом, как летающая тарелка. Все подробности наличия или отсутствия интима между Витькой и Валентиной немедленно становились общим достоянием (дом заселили недавно, но все переехали из бараков, общежитий и малосемеек, старая закваска сильна была в характере: соседей не чурались, радость-горе были одни на всех). Как ни отплевывалась от сплетен Ирина Сергеевна, они достигали не только ее ушей, но и Марьяниных, активно пополняя девчонкино образование.

Однажды Витька отправился на работу (он заколачивал свои 150 рэ в месяц в КБ судоремонтного завода) с непристойно исцарапанным, просто-таки изодранным лицом. А когда вечером вернулся, соседки с ним не здоровались. И даже девяностолетняя баба Паша по прозвищу «Товарищеский суд», доживавшая жизнь возле окошка и бывшая в курсе всех домовых происшествий, вынесла суровый приговор, высунувшись из-за горшков с красными геранями:

– Ну, Витька, всегда я за тебя заступалась, а нынче, кабы могла, так и вдарила бы тебе по сопатке, чтоб ты всю жизнь этим фонарем вместо электролампочки пользовался! Зараза!

– Дядя Витя! – бросилась к нему всегдашняя болельщица Марьяна. – Что ты натворил?

Тот молча прошел мимо, даже не назвав ее Гертрудой.

Ситуация разъяснилась только вечером, за ужином. Едва дождавшись мужа с работы, Ирина Сергеевна, которую новости до того распирали, что она забыла о присутствии дочери, поведала, с трудом прорываясь сквозь смех, чем же провинился Витька: он по телефону вызвал Валентину с работы, завел в комнату, раздел, уложил в постель, а потом с идиотской ухмылкой объявил: «Первый апрель – никому не верь!»

Корсаков хохотал так, что жене в конце концов пришлось накапать ему в рюмочку валокордина.

Смех смехом, а кончилось все плохо, очень плохо. Эта история, как выразилась Валентина, «была последней каплей крови моего терпения», и защищать хозяйку 135-й квартиры на правах старого друга пришел бугай Роман. И вот как-то раз, проснувшись с похмельной, гудящей головою, Витька обнаружил себя валяющимся на раскладушке, Романа же отыскал рядом с Валентиной в своей супружеской постели.

И сошел Витька с катушек, и завил горе веревочкой, и не отрывался больше от стакана, в котором только и перемигивались с ним теперь приветливые лица, ибо весь прочий мир, казалось, от него отвернулся.

Деваться ему было решительно некуда: он снова и снова возвращался домой, откуда вылетал то на кулаках Романа, то на проклятиях Валентины.

Когда положение дел в 135-й квартире стало общеизвестным, возмущение соседей вмиг достигло точки кипения, но Михаил Алексеевич Корсаков оказался единственным, кто ввязался в конфликт. Нет, он не пошел стыдить Романа и Валентину: он стыдил Витьку-Федор Иваныча. А вскоре устроил его в ЛТП, чтоб зашили ампулу. Но пациент сбежал оттуда через неделю, заявив, что лучше голову в петлю сунет, чем воротится в эту гробиловку. В те времена про кодирование еще мало кто знал, однако Михаил Алексеевич нажал на все свои обкомовские педали и определил Витьку в отдельную палату «психушки», где экспериментировал молодой гений от психиатрии. Витька-Федор Иваныч стал его первым пациентом, блестяще подтвердившим амбиции пока еще непризнанного светила.

После выписки Витьку-Федор Иваныча восстановили в КБ, дали комнату в заводском общежитии. «Нет худа без добра», – сказал тот, кто потерял только сварливую жену да еще голос: это, видно, была плата за новую жизнь, ибо судьба ничего не дает на халяву. Корсаков подзуживал его начать размен квартиры, хоть бы и через суд, однако Витька мелочиться не намеревался: захотел по-мужски поговорить с Романом и заодно забрать кошку, которую Валентина теперь в квартиру не пускала (у борова Романа на кошачью шерсть обнаружилась аллергия), так что рыжую Симку весь подъезд прикармливал, только не родная хозяйка.

Пришел Витька-Федор Иваныч днем, чтоб наверняка застать одного Романа – отгул взял. Почти все соседи были на работе. Еще на пятом этаже ощутил запах газа, а уж на седьмом все было сизым-сизо, и тянуло из его, 135-й, квартиры! Почуяв недоброе, кинулся звонить в соседние двери. Бог надоумил не ломиться в роковую квартиру самим – вызвали пожарных, милицию, аварийную горгаза… Жильцов из подъезда удалили и только потом вскрыли квартиру. Зрелище открылось ужасное: Валентина с перерезанным горлом лежала в объятиях синего Романа, который сунул голову в газовую духовку – да так и застыл навеки.

Витька ничего из вещей не тронул, только свои фотографии, старые, еще детские, забрал. Кошку поймал во дворе, с собой унес. Квартиру сдал в ЖЭУ – и отправился в общежитие, больше ни разу не появившись на Ковалихе, где разыгралась драма его жизни.

Пока Михаил Алексеевич работал в обкоме, они с Витькой хоть нечасто, но виделись во время всяких инспекций да проверок, однако скоро разразилась перестройка, потом августовские события. Обком ликвидировали. Корсакова сократили. Партбилета он не сдал, из партии не ушел. «Слава павшему величию!» – на все был один у него ответ. Старые друзья звали его во всякие фирмы, расплодившиеся, как грибы после дождя, на обкомовских деньжатах, однако Михаил Алексеевич, по своему обыкновению, отшучивался – и вдруг устроился преподавать сопромат в университете: красный диплом наконец сослужил свою службу, даром что больше четверти века минуло с тех пор, как он сам этот сопромат изучал! Там проработал Корсаков почти до самой своей смерти, о которой Марьяне еще предстояло рассказать Витьке-Федор Иванычу… и тогда казалось, будто это самое трудное, что ей предстоит.

* * *

Oсобой ловкостью Марьяна никогда не отличалась, но по «лестнице» из вьющихся роз только инвалид не спустился бы, а уж тем более – молодая женщина, пусть и обремененная ношей. Марьяна была так озабочена, чтобы не развязался шелковый изар, в какой завертываются арабские женщины, выходя на улицу (еще одна Ларисина покупка за сегодняшний день), который окутывал «Саньку», что почти не заметила спуска и на какое-то мгновение даже забыла о, самое малое, двух пистолетах, стороживших каждое ее движение. Oднако о них не забыла Надежда. И она-то не зевала: едва Марьяна коснулась земли, как над головой дважды громыхнуло, и на улице снова воцарилась раскаленная тишина.

Марьяна, с трудом удержавшись на ногах, оглянулась.

Пусто… но из-за забора вывалилась смуглая рука – пальцы еще слабо цепляются за пистолет, а чуть поодаль бежит в пыли тоненький кровавый ручеек.

– Чтоб твои глаза друг дружку увидали! – яростно зашипела сверху Надежда. – Чего стала, дура?! Двоих нет, путь пока свободен. Беги скорее!

Слово «пока» было как нельзя кстати. Неподалеку уже слышались возбужденные голоса, топот, и Марьяна, бросив последний взгляд на алую вялую струйку, метнулась в ближний проулок.

Ноги ее лишь на мгновение опередили волну ужаса: а если там засада?! – но в проулочке никого не было, если не считать собаки, пыльным клубком свернувшейся под глинобитным забором, и паренька, дремлющего рядом.

Пролетев проулок почти насквозь, Марьяна обернулась, спохватившись: а если никто из нападавших так и не заметил ее с «Санькой» бегства, а если они сейчас же начнут атаку с улицы на комнату, где затаились настоящие Лариса и Санька?!

Ни парень, ни пес даже голов своих не подняли, но в конце проулка застыли, словно в сомнении, две высокие фигуры. Стоило Марьяне обернуться, как они ринулись вперед.

Казалось, на всю жизнь запомнит Марьяна очертания этих стремительных фигур! На какое-то мгновение она застыла, глядя, как их длинные ноги сокращают расстояние, разделяющее ее и преследователей, а потом, взвизгнув, бросилась наутек по улочкам, забитым горами вонючего мусора, среди которых играли дети в очень ярких одежках, босые и чумазые.

Повернула за угол – и едва не упала на капот джипа, сцепившегося крыльями с побитым «Фордом», застывшим в крутом вираже. Улица оказалась до того узка, что двум машинам здесь почти не разъехаться, а еще и мушараби, ажурные деревянные решетки, со всех сторон окружавшие балконы, выступали вперед от двух противоположных домов, почти смыкаясь над пространством улочки.

Кое-как Марьяна протиснулась под стеной мимо джипа. Наскакивавшие друг на друга водители на миг замолкли, проводили взглядами испуганную белую женщину с плотно укутанным, так что виднелась лишь нахлобученная каскетка да кроссовки, ребенком на руках – и вновь нырнули в поток взаимных оскорблений. Пробежав еще несколько шагов, Марьяна обернулась – и, словно в четком кадре кинотриллера, сразу выхватила взглядом в толпе длинноногих негров в защитных поношенных штанах и таких же рубашках. Негры легко перескочили обе машины, словно те были игрушечными, и со всех ног помчались к девушке. Можно теперь не беспокоиться: след взят крепко! Стоило, конечно, подумать, что случится, когда ее схватят и обман раскроется… но времени на размышления не оставалось. И она побежала.

Хотелось лететь быстрее, еще быстрее, но Марьяна понимала, что с настоящим ребенком на руках так мчаться нельзя. К тому же пробраться сквозь толпу всех этих пестрых людей, кишевших на узких улицах и переулках, оказалось очень даже нелегко.

Сутолока здесь царила, как в настоящий базарный день! Пешеходы, велосипедисты, арбы, запряженные мулами, продавцы всякой всячины, ослики, верблюды с седоками и вьюками – все это визжало, кричало, ржало, скрипело, звенело.

Из-за угла, согнувшись под тяжестью бурдюка, вывернул сабба – разносчик воды; рядом толкал свой лоток с кусками жареной рыбы коричневый, как кофейные зерна, абиссинец. Марьяна проскочила между ними, но тотчас позади раздался истошный вопль, и она, не удержавшись, глянула через плечо.

Один из негров-преследователей оказался достаточно проворным, зато другой с разбегу столкнулся с абиссинцем, оба налетели на лоток, рассыпали рыбу и сами упали на мостовую. Негр попытался встать, но поскользнулся на разлитом жире и снова упал. А водонос, худощавый парень, то ли от испуга, то ли от неожиданности уронил свой бурдюк прямо на неловко поднимающегося негра – и тот снова рухнул.

Бурдюк от удара развязался, и негр, абиссинец и рыба вмиг оказались в огромной луже. Двое вопили во весь голос – в бурдюке оказалась холодная вода со льдом.

Водоноса будто ветром сдуло: исчез от греха подальше, даже бурдюка не подобрал, а следом промчался лохматый пегий пес, зажав в оскаленной, словно бы смеющейся пасти изрядный кус рыбы.

Один проворный негр не стал тратить зря времени и ждать, пока напарник сможет подняться, – он тут же ринулся вперед.

Говоря реально, негр, захоти он, давно бы уже схватил Марьяну, что вдруг она с ужасом осознала. Но то ли негр не собирался устраивать свалку на людной улице, где тотчас бы собралась толпа зрителей-свидетелей, настроение которых предугадать невозможно, то ли просто с самого начала намеревался лишь проследить за беглецами… Словом, он пока не приближался.

Марьяна облилась холодным потом: если верна ее вторая догадка, не значит ли это, что осада виллы еще не снята, Лариса и Санька в опасности, а ее маскарад напрасен? Конечно, было бы здорово позвонить сейчас туда, но где найти телефон, жетон и время на звонок? Да и кому звонить? Остается надеяться, что Лариса все же поставила свой сотовый на подзарядку: иначе ведь с Виктором не связаться!

Марьяна стремилась как можно скорее добраться до центральных улиц, где можно нырнуть в подъезд дома, в дверь какого-нибудь офиса, прыгнуть в такси, раствориться в толкотне автобуса, однако узкие улицы старого города, перетекая одна в другую, никак не кончались. И она снова бежала, бежала наугад, ничего не видя, кроме нескончаемой череды лавок, лавок, лавок… А над всем этим отчаянно синело небо, на котором полыхал огненно-золотой диск.

Пронзительный голос муэдзина завел полуденную молитву, но улица не опустела: правоверные не желали оставлять свой большой или маленький бизнес и совершали намаз «не отходя от кассы».

Раздалось цоканье копыт, и из переулка, словно из тьмы столетий, выехала нарядная карета, запряженная парою чистокровных арабских жеребцов серой масти. В карете сидела гурия в черном одеянии, с прозрачной белой вуалью, закрывающей лицо до огромных черных глаз. От кареты не отставала маленькая, как жучок, красная открытая машинка, в которой балансировал человек с видеокамерой. Наверное, снимали какой-то рекламный ролик, а пешеходы были при этом всего лишь досадной помехой. Но водитель явно переоценил свой профессионализм: машина не слушалась руля. Люди с воплями разбегались, Марьяна вжалась в стенку, успев заметить, как заметалась прямо перед красным радиатором машины знакомая зловещая фигура, однако миг надежды на чудо сменился новым приливом отчаяния, когда ее преследователь вдруг пружинисто подпрыгнул, точно баскетболист, рвущийся к корзине, и уцепился за деревянное кружево уткнувшихся друг в дружку балконов второго этажа.

Он не только счастливо избежал столкновения, но, раскачавшись, так сильно послал вперед свое тренированное, мускулистое тело, что пролетел несколько метров по воздуху и очутился почти рядом с Марьяной. Казалось, ему осталось только руку протянуть и схватить ее, и в этой суматохе никто ничего не заметил бы, однако…

Негр пружинисто приземлился около толстяка в полосатой рубахе, чем-то похожего на оживший матрас. Товаром этого уличного торговца были глиняные раскрашенные статуэтки собак самых разных пород и размеров. Нога негра подвернулась, скользнула по мостовой, и огромная ступня разметала изящные статуэтки, которые тут же захрустели под башмаками прохожих.

Марьяне уже приходилось наблюдать взрывной темперамент истинных каирцев, но переход полосатого толстяка от сонного добродушия к пламенному негодованию был непостижимо стремителен и занял буквально долю секунды.

Вскочив на ноги, гневно сжав кулаки и перекрывая шум далеко не тихой улицы, он начал выкрикивать все, что думает о бродягах, падающих с неба, а заодно об их предках, потомках и ближайших родственниках. Марьяна не вслушивалась в поток проклятий, она разобрала только слово «занги» – по-арабски «негр», а все остальное было нагромождением цветистых эпитетов, непереводимой игрой слов. Но, очевидно, негр уловил в них что-то очень обидное для себя, потому что схватил торговца за грудки, потряс, а потом отшвырнул с такой яростью, что тот ударился спиной о стену и сполз по ней почти бездыханный, закатив глаза. И тогда случилось нечто неожиданное.

Какая-то тень метнулась из груды полуразбитых статуэток и, злобно рыча, вцепилась в ногу бандита. Словно бы одна из глиняных собак чудесным образом ожила и вознамерилась расправиться с обидчиком!

Негр завизжал так, что у Марьяны зазвенело в ушах, и она не сразу поняла, что никакая статуэтка, конечно, не оживала: это была настоящая, вполне живая салюки, арабская борзая, с длинной грязно-пегой шерстью! Собака впилась в дерзкую ногу мертвой хваткой, и ни брань, ни удары, ни оглушительные вопли негра не могли ее ослабить.

Торговец немного пришел в себя и теперь наблюдал за ходом событий с такой безмятежной улыбкой, что оставалось только вновь подивиться прихотливости каирского темперамента. Наконец, видимо, сочтя, что пора самому заняться негром, который уже не дрался, не рвался, а корчился на мостовой и стонал, торговец подошел к салюки и попытался оттащить пса от жертвы, но тот лишь рыкнул, не ослабляя при этом хватки. Араб проворно отскочил. Tем временем на посеревших губах негра от боли выступила пена, глаза закатились…

– Китмир! – крикнул кто-то рядом с Марьяной, и она, вздрогнув, оглянулась.

За углом стоял худощавый парень лет семнадцати, одетый в грязно-белые штаны до колен, застиранную майку с расплывшейся надписью: «I love perestroika!» и черную косынку, по-пиратски лихо повязанную на нестриженых, пыльных волосах.

Пес, ужом скользнув сквозь толпу, собравшуюся вокруг стонущего негра – причем было абсолютно непонятно, обуреваема она желанием помочь пострадавшему или, напротив, добавить ему за хулиганство по полной, – с разбегу кинулся парнишке на грудь. Жарко облизав его худое лицо, салюки плюхнулась на мостовую, яростно почесалась, потом подняла свою длинную лукавую физиономию к Марьяне, усердно колотя хвостом по камням и так умильно облизываясь, словно ждала награды.

– Могу ли я быть вам еще чем-нибудь полезен, сударыня? – спросил юноша, положив руку на косматую голову салюки, и Марьяна, растерянно уставившись на него, не сразу поняла, что, во-первых, ее преследователь окончательно вырублен, а во-вторых, этого парня и его пса она уже видела сегодня в проулке возле гостиницы и при столкновении продавца воды с первым негром. Парень и был этим самым водоносом, и не кто иной, как его Китмир, завладел изрядным куском рыбы! Получается, эта парочка уже спасала ее сегодня?..

И тут до Марьяны дошло самое главное: свою изящно-старомодную фразу юноша произнес по-русски.

* * *

Отец болел недолго. Все кашлял, задыхался, жаловался на резь в груди. Ирина Сергеевна уже начала опасаться, что у него туберкулез. Быстро погнала к врачу… а потом прокляла себя за это. Может, и впрямь лучше было до конца не знать, что никакой это не туберкулез, а рак легких, и уже с такими метастазами, что и оперировать поздно. Pазрезали, увидели, что проросло все, зашили – и отправили Михаила Алексеевича домой. Умирать.

Ирина Сергеевна проклинала нынешнюю власть: мол, в прежние времена разве обошлись бы наплевательски с инструктором обкома?! – но отец приговору судьбы не воспротивился никак. Строго-настрого заказал жене трясти мошной старых связей и – не с готовностью, конечно, а как бы с любопытством – приступил к новому этапу своей жизни: так сказать, переходу. В глубинах своей библиотеки нашел «Бардо Тодол», тибетскую «Книгу мертвых», и читал неотрывно, по многу раз возвращаясь к одним и тем же страницам. Марьяна этой книжки боялась, как в детстве – сказки про медведя на липовой ноге, но однажды, пока отец спал, увидела ее на полу возле дивана, подняла двумя пальцами, как змеиный выползень, и нечаянно наткнулась на жуткие строки:

«Погляди – ты не отбрасываешь тени и нет твоего отражения в зеркале вод!»

Она еле сдержала вскрик, быстро положила книгу на столик, но несколько страниц перелистнулись, и ее глаза воровски потянулись к еще более страшным словам:

«Глядеть на родные лица в упор – и не быть замеченным; слышать голоса близких и не быть в состоянии окликнуть их – в какое страшное горе может окунуться душа!»

Спроси кто-нибудь Марьяну, о чем болит душа ее отца перед смертью, она еще вчера сказала бы: наверное, о несправедливости свершившегося, о боли и страхе. Теперь же страшная книга открыла ей истину: он думал о вечной разлуке, которая ни им, ни любимыми непреодолима. Ни-ког-да…

А Марьяна с мамой думали только о том, как бы отдалить наступление этой разлуки.

Все деньги уходили на лекарства. Так скудно в семье еще не жили. Стипендия Марьянина была никакая, да и ее то и дело задерживали – так же, как и мамину зарплату библиотекаря. Если бы не Борис, Марьянин поклонник, работавший в аптеке, вообще пропали бы. Но и Борис не мог до бесконечности тратиться на дорогущие лекарства. Марьяна нахватала бы репетиторских уроков, однако все студенты-инязовцы ударились в репетиторство, конкуренция царила жесточайшая. Каких-то десять-пятнадцать часов в месяц, по десять тысяч час – это было одно тьфу. Хоть иди торговать в коммерческий ларек по ночам!

Марьяна обзвонила знакомых: не устроит ли кто-то студентку на тепленькое местечко? Не везло просто клинически. Только Алка Романова, одноклассница, подала руку помощи.

Конечно, это была не та рука, которую Марьяна приняла бы с большой охотой. Все десять лет, что они вместе учились, Марьяна привыкла считать, что Алка – типичная веселая дура, которая только и думает о парнях, ну а разговоры ведет исключительно о баксах. Она кое-как, чудом, свалила экзамены на аттестат – и поразила всю школу, поступив на только что открывшийся юрфак университета, самое престижное местечко, первый в городе коммерческий вуз. Учитывая, что родители ее перебивались случайными заработками, общественное мнение решило единодушно: Алка завела любовника – «нового русского», либо вышла на панель, либо выиграла в «Лотто-миллион». Конечно, Марьяна тоже ломала голову над этой улыбкой фортуны, однако каково же было ее изумление, когда Алка добродушно предложила ей разделить удачу: пойти в помощницы к Золотой Лисичке.

– Мало не покажется, – сверкала она подновленной фарфоровой улыбочкой, сменившей прежнюю, щербатенькую. – От нас только что ушла одна девка – вышла за того французика, знаешь, который на «Радио-Европа» работал? Отнюдь не бесприданницей ушла! А вдвоем нам трудно, кто-то третий непременно нужен. Деньги лопатой будешь грести!

– А какая работа? – осторожно спросила Марьяна.

– Фотографировать.

– Что, в фотоателье, что ли? – разочаровалась Марьяна, которая аппарата в руках не держала.

– Ну, можно и так сказать, – хмыкнула Алка – и во время ее дальнейшего повествования Марьяна ни разу не закрыла изумленно разинутого рта.

Золотая Лисичка приводила клиентов. Нет, она не пачкалась о немытых качков и этих, в малиновых пиджаках, у которых пальцы веером. Клиентура у нее была отборная: все больше обкомовские и райкомовские ребятки, теперь плавно перелившиеся в коммерческо-демократические структуры, фирмы, банки, однако, в отличие от настоящих «новых русских», не отучившиеся блюсти свою репутацию. По словам Алки, знакомства у Золотой Лисички были преобширные, а поскольку она отличалась редкостной красотой, мужики летели к ней как мухи на мед. Лисичка приводила клиентов на квартирку, которую снимала специально для этих целей, но дело обставлялось так, будто подружка (Алка, например) просто дала ей ключ от своей хаты. Тут Лисичка ложилась с клиентом в постель. Алку иногда приглашали принять участие, но это уж по настроению. Сама-то она довольно спокойно относилась «к этим глупостям», в отличие от Лисички, которая от души любила свою работу и трудилась с полной самоотдачей, получая не только материальное, но и моральное удовлетворение.

Клиент расплачивался с Лисичкой, благодарил за доставленное удовольствие – а через пару деньков получал пакет с фотографиями, которые можно было смело публиковать на обложке любого порнографического журнала. Клиент был заснят со всеми подробностями, а лицо его фантазерки-партнерши разглядеть оказывалось невозможно.

Дальнейшее понятно… Лисичка, надо сказать, никого за нос не водила: честно выкладывала негативы в обмен на золотые безделушки – желательно с бриллиантами, ибо свято верила в пословицу, что бриллианты – лучшие друзья красавиц. И еще одну мудрость, по словам Алки, свято исповедовала Золотая Лисичка: уберечься от всех житейских неприятностей в нашем причудливом государстве можно, только имея – нет, не кругленький счет, ибо всякий местный банк может в одночасье лопнуть, а до какого-нибудь «Лионского кредита», в случае чего, просто не доберешься, – имея банку-трехлитровочку, доверху полную золотыми штучками. И тогда все в жизни будет совершенно тип-топ.

Судя по Алкиным рассказам, Лисичкина заветная баночка уже должна была переполниться, да и подельницы ее не бедствовали, так что у Марьяны имелся прямой резон обучиться фоторемеслу.

– Ну, еще, может, и случится перепихнуться когда-нибудь, хотя Лисичка обычно всю нагрузку на себя берет, – пояснила Алка. – Нравится ей это дело!

С трудом обретя власть над отвисшей челюстью и вытаращенными глазами, Марьяна отказалась от Алкиной любезности со всей возможной вежливостью.

– Наше дело предложить – ваше дело отказаться, – без обиды фыркнула Алка – и канула в ту же Лету, откуда ненадолго вынырнула, чтобы смутить Марьянину душу, и надолго смутить!

Перед новым, 1995 годом врачи единогласно уверяли, что январь Корсаков уж точно переживет, ну а там – сколько Бог даст. И это было так мало – и так бесконечно много! То есть еще целый месяц дозволялось ждать чуда. Тридцать дней надежды: всякое может случиться!..

Пока что случилось только одно: в Дивееве внезапно померла мать Ирины Сергеевны. Еще пятнадцать лет назад, после смерти мужа, поселилась она при монастыре – в ту пору пока не ставшем местом светского модного паломничества, а прозябавшем в забвении и бедности.

Деваться некуда: матушку в последний путь надо проводить, хотя бы одной Ирине Сергеевне. Корсаков, понятно, с места двинуться не мог, Марьяна осталась при нем, а Ирина Сергеевна отправилась в путь: отпевать рабу Божию Антонину должны были первого января, так что, хочешь не хочешь, Новый год Корсаковым выпадало встречать поврозь.

Марьяну, конечно, приглашал Борис или хоть в гости напрашивался, да какие уж тут гости…

Михаил Алексеевич, впрочем, храбрился. Потребовал чин чинарем накрыть стол возле его постели, поставить лучшую посуду, бокалы богемского хрусталя. Марьяна даже развеселилась от этого подобия праздника.

Но вот что выяснилось уже часу в десятом вечера: в доме нет шампанского! И хоть, конечно, Михаил Алексеевич вообще об алкоголе думать забыл, ему загорелось поднять в новогоднюю полночь бокал с шампанским. Вынь да положь!

Марьяна, ругая себя за недосмотр, поцеловала отца, сказала, что сейчас вернется, и собралась пробежаться по ближним коммерческим лавочкам. Oтец слабым, но строгим голосом окликнул ее уже от дверей, велел переодеться – вместо нарядного платья, на которое она накинула шубенку, – толстый свитер и шерстяные рейтузы, да накинуть шаль вместо тоненького шарфика, да теплые носки в сапоги.

Марьяна не предполагала, что выйдет такая задержка, но все же отца послушалась, а на прощание вошла в спальню: показаться. Корсаков обвел ее любящим взглядом – когда у него вот так лучились глаза, Марьяна начинала отчаянно надеяться, что все же свершится необыкновенное чудо жизни! – и сказал:

– Главное, ты его выпить не забудь потом! Бери полусладкое!

Затем он устало откинулся на подушки, а Марьяна выбежала за дверь. На лестнице ее как ознобом пробрало: к чему это сказано? – но размышлять было недосуг.

Метрах в ста от их дома, на площади Свободы, кучковались один к одному «комки», которые, невзирая на неурочный час, рьяно ковали деньги, однако, к огорчению Марьяны, шампанское нашлось только в одном: словно в насмешку, это оказался «Брют» – кислятина, которую Корсаковы терпеть не могли.

Марьяна взглянула на часы. Пол-одиннадцатого. Есть время катнуться до площади Минина, а уж коли там ничего не отыщется, сгодится и «Брют»: ведь главное, чтобы было чем выстрелить в потолок! На всякий случай она его купила, чтобы уж не возвращаться, если ничего не найдет.

Мимо полз почти пустой троллейбус, и Марьяна вскочила в него. «А может, обойдемся «Брютом»?» – мелькнуло в голове, когда проехали поворот на Ковалиху, но тут же вспомнились слова отца о полусладком, и она поплотнее уселась на холодном, скользком сиденье.

Троллейбус тащился, будто полудохлый червяк, но наконец-то добрался до площади. Народ двинулся на выход, но водитель открыл только переднюю дверь и провозгласил:

– Приготовьте билеты для проверки!

Марьяна привычно потянулась, чтобы снять с плеча ремешок, да так и ахнула. Выскочив из дому впопыхах, ненадолго, она прихватила только кошелек да целлофановый пакет, а сумку свою, где в косметичке лежал проездной, оставила дома.

Дойдя до водителя, протянула тысячу.

– Проснулась? – недружелюбно глянул он и отстранил Марьяну, пропуская в дверь старуху, которая демонстративно тыкала ему пенсионное удостоверение прямо в лицо:

– Нашел время проверяловку устраивать!

– Давай гуляй, бабка! А ты штраф готовь.

– Да ладно придираться. Я на прошлой остановке вошла, – попыталась схитрить Марьяна, но водитель грубо осадил ее:

– Не ври! Я видел, ты на Свободе влезла. Штраф, ну!

Марьяна, оглянувшись, увидела, что, кроме них двоих, в троллейбусе уже никого нет. Обреченно открыла кошелек:

– И сколько?

– Десятку.

– Что? Десять тысяч?! – Она ткнула пальцем в надпись на стекле: «За безбилетный проезд штраф 8 тыс. руб.». – Ты что же, неграмотный или забыл, что здесь написано?

– Это я трафарет не успел заменить, – бесстыже ухмыляясь, пояснил шофер. – Инфляция, ставки поднимаются! Гони червончик.

Унижаться перед плюгавеньким троллейбусным властелином не хотелось, и Марьяна промолвила с высокомерной откровенностью:

– Пожалуйста, возьми с меня сейчас только восемь тысяч, иначе на шампанское не хватит.

– Шампанское! – взвизгнул водитель. – На шампанское ей не хватит! Да я не могу бутылку пива на Новый год себе купить, а тут – на шампанское! Отдашь штраф или нет?

– Нет! – огрызнулась Марьяна. – Говорю же, возьми сейчас восемь, а остальные я тебе или кому-нибудь из твоих коллег здесь, на этой остановке, хоть завтра передам. Или, если не веришь, запиши мой телефон…

– Ах ты, блядешка! – протянул он почти миролюбиво. – Вот как, значит, мужиков заманиваешь, дешевка!

Он сунулся в кабину, чем-то там щелкнул, запер за собой дверь и, проскользнув сквозь передние створки, удалился прочь от троллейбуса.

Какое-то время Марьяна переваривала бессмысленное, но оттого не менее гнусное оскорбление и не сразу осознала пугающую реальность: водитель-то сбежал, а двери-то закрылись!

Она в этом троллейбусе заперта. Заперта!

Примерно через полчаса Марьяна окончательно оставила свои попытки выбраться на свободу: разжать двери ей было не под силу. В троллейбусе остро пахло шампанским: хотела разбить стекло бутылкой, да проклятая выскользнула из варежек и, ударившись о поручень, разлетелась вдребезги, обрызгав Марьяну с ног до головы. Этот злополучный «Брют»! И почему не дотумкала подарить его шоферу? Отпустил бы тогда наверняка!

Время близилось к полуночи, и Марьяна уже перестала верить, что водитель одумается, спохватится, вернется за нею. Сначала надеялась: ну должен же он отвести машину в парк. А потом предположила: вдруг он живет поблизости и ему прямо с утра на линию? Проще сразу из дому ехать. Троллейбусу за ночь ведь ничего не сделается, а на Марьяну ему явно плевать. То есть он все же появится, наверное… но никак не раньше пяти утра, в лучшем случае!

Марьяна сорвала голос, зовя на помощь, однако улица будто вымерла. Безжизненно темнели окна пединститута и закрытой на ремонт «научки». В Центре крови, конечно, свет горел, но ни там, ни в доме около остановки криков Марьяны услышать не могли: рядом орал-грохотал киоск звукозаписи, обитатели которого, судя по всему, намеревались встретить Новый год прямо на рабочем месте.

Люди смеялись, поздравляли друг друга, поднимали бокалы с шампанским, и никому на свете не было дела до Марьяны, которая замерзает в темном троллейбусе.

А отец? Как там отец?! Она до крови прикусила губу, зажмурилась… И, Господи, наверняка мама звонила из Дивеева, а он ведь подойти к телефону не может, так что мама теперь там с ума от волнения сходит, будто ей мало смерти бабушки!

Сердце так заболело от горя, от бессильной злобы, что Марьяна зарыдала в голос. Ее платочек уже превратился в ледяной колючий комок, не вытиравший, а больно царапавший щеки, и Марьяна яростно смахнула слезы ладонями, которые сразу застыли. Слава Богу, хватило ума послушаться отца, одеться теплее, не то уж точно отморозила бы себе все что можно!

Скорчилась на сиденье, натягивая на колени короткую шубку. Сейчас погреется, отдохнет немного – и опять начнет кричать, стучать… Да неужто отец не почует, что она в беде, неужто не подаст ей помощь?! Только как?..

И вдруг увидела его совсем рядом. Лицо у отца было такое изможденное, страдальческое, что Марьяна снова заплакала – тихонько, жалобно. И вдруг земля под ногами затряслась, словно они с отцом стояли на огромных качелях и эти качели то поднимались, то опускались, причем Марьянин край едва вздымался над землей, а Корсаков взлетал все выше, выше, так высоко, что почти касался голубой звезды, вспыхнувшей в небе ослепительно-внезапно, будто звезда эта наконец дождалась своего часа и теперь хотела, чтобы вся Вселенная ее увидела.

– О! О!.. Звезда! – вскричала Марьяна, рванулась к ней – и ощутила, что падает, падает… на пол троллейбуса.

Суматошно вскочив, огляделась.

Да ведь она заснула! Только во сне бывают светлые чудеса, а явь по-прежнему кошмарна: ночь, стужа, нечеловеческий голос ревет о братце Луи из музыкального ларька, а на часах… Господи, помилуй! На часах полночь!

Марьяна кинулась к двери и ударилась в нее с такой силой, что на мгновение застыла оглушенная. И не поверила себе, вдруг услышав:

– Эй? Тут кто-то есть?

Марьяна была так ошеломлена, что какое-то мгновение не могла вымолвить ни слова. Наконец собралась с силами:

– Помогите! Выпустите меня!

Собственный голос, слежавшийся в теплой глубине горла и пропитанный слезами, показался чужим, пугающим полубасом.

В ту же минуту в дверь просунулись две большие руки в черных кожаных перчатках, на которых тускло блеснул отсвет фонарей, и вцепились в створки. Потянули в стороны… двери простуженно заскрипели, а потом медленно, томительно медленно повернулись на шарнирах, образовав щель, вполне достаточную, чтобы в нее мог протиснуться человек.

Марьяна завороженно глядела на этот путь к свободе, не веря своему счастью, пока голос снаружи не окликнул ее с некоторой долей раздражения:

– Да ты там спишь, что ли, мужик? У меня ведь руки, а не домкрат!

Марьяна ринулась вперед и вылетела на улицу, как пробка из бутылки, едва не сбив с ног своего спасителя, который, поймав ее на лету, изумленно протянул:

– Батюшки! А я думал – там парень!

Потянул носом – от Марьяниной шубки остро несло шампанским:

– Гуляем помаленьку?

Глаза его весело поблескивали, и голос был добродушный, не обидный. Да и как можно обидеться на человека, который спас тебе жизнь?

– Это я хотела стекло высадить бутылкой, да уронила, – пояснила Марьяна, передергиваясь от еще не изжитого ужаса. – Вы мне, можно сказать, жизнь спасли! Дай вам Бог здоровья!

– Да кто тебя сюда посадил? – удивился спаситель.

Разговоры были некстати, но Марьяна чувствовала, что этот человек имеет право получить от нее какое-то объяснение. И, нетерпеливо приплясывая, она выложила всю свою печальную историю.

Не дослушав, спаситель выдернул из сугроба кейс и, открыв его на коленке, протянул Марьяне темную бутыль:

– Сейчас вы шампанское вряд ли где-нибудь найдете, так что держите. Вот.

Она отшатнулась, изумленная и подарком, и этим вежливым «вы», на которое спаситель вдруг перешел, но он чуть ли не силком сунул бутыль с золотой этикеткой ей в руки:

– Берите, берите! У меня еще две в кейсе, нам с друзьями вполне хватит. Это вам не кисленький «Брют», а кое-что поинтересней: «Губернатор». Не пробовали? Как раз полусладкое.

– Спасибо вам не знаю какое! – пробормотала Марьяна. – Я сейчас заплачу!

Он усмехнулся, вглядываясь в ее заплаканное, утомленное лицо:

– Представьте, что я Дед Мороз. А деньги лучше на очередной штраф приберегите. А может, вас вообще проводить, а то вы что-то качаетесь?

– Спасибо, не на…

Она не договорила, ибо почувствовала, что «качка» сейчас обернется катастрофой. Бедный, измерзшийся организм вконец взбунтовался, терпеть больше не было сил. Марьяна резко повернулась и кинулась в подворотню, в глухую тень забора, напрочь позабыв о том, что слово «неприлично» когда-то входило в ее лексикон.

Путаясь в одежках, с ужасом представила, что будет, если ее спаситель последует за ней, но он только рассмеялся, а потом снежный наст громко заскрипел под его шагами: он уходил, и, когда Марьяна выбралась из благословенных сугробов, улица была пуста.

Марьяна глянула на часы и увидела, что на них все еще ровно двенадцать. «Праздничную полночь можно и задержать», – вспомнились слова из любимого «Мастера и Маргариты». Нет, вряд ли. Просто часы остановились. Но все равно – надо спешить! И, прощально погрозив кулаком своей камере пыток, Марьяна кинулась бежать по Варварке, воображая, какая рожа будет у этого мерзейшего водителя, когда он вернется – а пленницы в троллейбусе нет! И там полно осколков! И несет шампанским!

И, главное, штраф-то она так и не заплатила.

К дому Марьяна долетела, словно на крыльях. Из всех окон бил свет, и деревья у стен, чудилось, ежились, исхлестанные этими жгучими лучами.

Привычным взглядом нашла свой балкон. Отцовское окошко тихонько мерцает, как бледный фонарь светляка: горит лампа над изголовьем.

Ворвалась в квартиру, лязгая ключами.

– Это я! Ты не спишь? Переволновался? Не представляешь, что со мной было! Называется, жадность фраера сгубила! – кричала Марьяна, расшвыривая сапоги, кидая на пол шубу с шапкой.

Схватив за горлышко неожиданный трофей и взлохматив смятые волосы, она ворвалась к отцу, но ноги ее подогнулись, и Марьяна села прямо у порога.

Постель была вся разорена, простыни сбиты, подушки, одеяла валялись на полу. Отец распростерся в странной, изломанной позе. И на его лице застыло то же самое измученное, страдальческое выражение, которое она видела в своем сне.

Марьяна спала и видела сон, а ее отец в эту минуту умирал. Эта смерть ей снилась! Да за что, за что же судьба так злобно с нею обошлась?

Она коротко, пронзительно вскрикнула – и зажала рот рукой. Господи, как тихо было, мертвенно тихо! Не сразу поняла, что остановился громко щелкавший будильник у изголовья кровати, да и не он один – все часы в доме, как оказалось, стояли. И все стрелки сошлись на полуночи.

Новогодняя полночь! Он умер в полночь, когда люди смеялись, поздравляли друг друга, мечтали о будущем, поднимали бокалы с шампанским!

Шампанское… Это слово прорвало оцепенение, овладевшее Марьяной.

Шампанское.

Она перевела взор на темно-зеленую тяжелую бутылку.

«Главное, ты его выпить не забудь потом…» – словно наяву произнес родной голос, и Марьяна вскрикнула:

– Ты знал? Ты знал, что так будет? Ты знал, ты меня нарочно отослал!..

Тишина. «И безответен неба житель!» Отец часто цитировал эти слова Пущина, но каким новым, каким странным смыслом они сейчас наполнились!..

Цепляясь за стенку, Марьяна медленно поднялась и приблизилась к отцу. С трудом закрыла ему глаза монетами; как могла, подвязала уже охолодевшую челюсть; а руки и ноги были так сведены предсмертной судорогой, что с ними она не справилась: просто накрыла тело новой простыней и ушла на кухню. Надо, наверное, позвонить… куда звонят в таких случаях? В больницу? В милицию? Но сначала – шампанское. Pаз он так хотел… полусладкое…

Неожиданно легко, без выстрела, без брызг, открыла красивую бутылку. И правда – называется «Губернатор». Придумают же!

Налила в бокал.

Горло сжималось, но Марьяна старательно проталкивала в него глоток за глотком, словно выполняла нелегкую, но необходимую работу. Вкуса она не чувствовала да и вряд ли осознавала, что, собственно, делает. Сейчас всем, что было для нее самым святым: жизнью матери и смертью отца… – она клялась, что найдет того парня, того водителя, того убийцу, – и отомстит ему. Отомстит! Она знала, что сделает это, даже если его придется искать всю жизнь!

* * *

– Позвольте представиться, – шаркнул расшлепанной сандалией юноша в пиратской косынке. – Князь Василий Шеметов.

Марьяна сняла очки и озадаченно уставилась на парня, но теперь и его лицо изумленно вытянулось, а потому Марьяна, осознав свою оплошность, вновь нацепила очки. Как во сне, протянула руку – юнец, ловко щелкнув сандалиями, поднес ее пальцы к губам.

– Лариса Я… Яценко… – неуверенно пробормотала Марьяна, понимая, что ему почему-то известно, что она врет, но теперь лицо странного паренька было воплощением любезности:

– Как вам будет угодно, мадам.

Итак, он оставлял за ней право называться, как она хочет. И на том спасибо. «Нет, но каковы претензии! Князь, главное дело! Что за бред, что за белогвардейщина опереточная!» – раздраженно подумала Марьяна, поудобнее перехватывая свою ношу, и тут князь Шеметов подался вперед:

– Позвольте вам помочь, сударыня.

– Благодарствуйте, – буркнула Марьяна, невольно впадая в его стилистику. – Право, не стоит беспокоиться, ваша светлость.

Она слегка попятилась, меньше всего желая вести здесь, в полутемном проулке, светскую беседу с каким-то психом, обуреваемым манией величия, как вдруг ожгла новая догадка: чумазый князь явно перестарался, избавляя ее от преследователей! Если Лариса и Санька все еще в опасности, значит, ей надо продолжать водить за собой погоню, а кого теперь водить, спрашивается?!

Как это частенько случается, на прямой вопрос судьба дала столь же прямой и недвусмысленный ответ. Из-за угла выскочил широкоплечий, кряжистый араб и, завидев Марьяну, победно закурлыкал, радостно осклабившись.

Китмир, мгновенно оценивший ситуацию, изготовился к прыжку, но араб выхватил пистолет, и Василий едва успел удержать храброго пса за загривок.

Держа их на прицеле, араб медленно потянулся левой рукой к Марьяне – она окаменела – и, кончиками пальцев подцепив край изара, сильно дернул…

В следующее мгновение лицо его исказилось гримасой ужаса, и с криком: «Жгучая чума!» – он воздел руки, как бы призывая Аллаха в свидетели свершившегося: вместо ребенка, за которого была назначена щедрая награда, его глазам предстала огромная игрушечная обезьяна в плотно нахлобученной каскетке и белых кроссовках!

Секундного замешательства противника хватило Китмиру, чтобы защелкнуть челюсти на его запястье. Пистолет вывалился, а князь Василий, с гортанным криком крутнувшись вокруг своей оси, влепил в лоб преследователя такой удар ногой, что сандалия свалилась в пыль. Рядом рухнул араб.

«Усиро-маваси-гири», – ни с того ни с сего вспомнила Марьяна, как Надежда называла этот прием карате-до. Надо же, запомнила!..

Тем временем князь торопливо обулся, сунул пистолет араба за пояс штанов, под майку, а потом подхватил бесчувственное тело под мышки и уволок в какой-то подвальчик, откуда отчетливо тянуло дурманным, сладковатым запахом.

Китмир поглядел на оторопевшую Марьяну, потом зубами поднял с мостовой скомканный изар и подал ей. Но у Марьяны не было сил даже рассмеяться, не то что пошевельнуться!

Появился Василий, торопливо потрепал по холке пса, снова укутал обезьяну шелком так, что опять ее стало не отличить от ребенка, и осторожно взял Марьяну под локоток:

– Позвольте сопровождать вас, сударыня. Вы несколько бледны…

– Где он? – с трудом разомкнула губы Марьяна.

– Не извольте беспокоиться, – усмехнулся князь Василий. – Я препроводил этого молодого человека в некое заведение, где хозяин пробавляется продажей банджа. Простите за арабизм, я хотел сказать, гашиша. Поверьте, очнувшись через трое суток, он не сразу вспомнит даже свое имя, ну а зрелище, коему стал сегодня свидетелем, и вовсе изгладится из его памяти!

«Похоже, – подумала Марьяна, с трудом прорываясь сквозь путы его медлительной, архаичной речи, – этот парень – истинная чума египетская! Он что, подрядился нарушать все наши тщательно разработанные планы?!»

– Премного благодарна за помощь, – процедила Марьяна, – однако смею надеяться, впредь я буду избавлена от неуместного заступничества!

Несколько секунд его светлость глядел на нее недоумевающими карими глазами, потом протянул:

– Я-асно. Значит, вы должны вести за собой погоню? Вы – как бы это выразиться поизящнее – подсадная утка?

– Не твое дело! – огрызнулась Марьяна, но князь сокрушенно покачал головой:

– Виноват. Я проявил непростительную недогадливость. Но я исправлю свою ошибку, клянусь.

Отдав короткое приказание Китмиру, который тут же встал рядом с Марьяной в позе неподкупного тюремщика, князь Василий вновь нырнул в подвальчик, откуда вскоре и появился, пыхтя от тяжести уже знакомого араба, которого он тащил за плечи, в то время как ноги его поддерживал лысый толстяк в синем халате, полы которого с трудом на нем сходились, так что смуглый живот нависал над короткими шароварами. Лысину его венчала маленькая белая шапочка.

Пес при виде этой процессии попятился, словно в удивлении, да и Марьяна взвизгнула, когда безвольное тело уложили под стенкой:

– Вы с ума сошли! Зачем?

– Когда его увидят сообщники, они поймут, что идут по верному следу, – пояснил князь Василий, поправляя свою пиратскую косынку так, чтобы узел приходился точно над левым ухом. Очевидно, в этом заключался особый шик.

Толстяк отер пот со лба, и Марьяна увидела на его ладони татуировку: крест и дата – 9.12.97.

Толстяк смотрел выжидательно. Князь Василий озабоченно пошарил по карманам, но вот лицо его озарилось, он выхватил из-за пояса пистолет араба и подал его толстяку. Тот выразил неописуемый восторг, благодарно закланялся, задом наперед спускаясь в свой подвальчик, но Марьяна глядела не на него: она вдруг заметила, что на руке Василия вытатуирован точно такой же крест и дата: 9.12.97!

Ее даже озноб пробрал. Неужели банда? Неужели она угодила к каким-то здешним мафикам? Этот князь… чепуха, вранье, конечно! Зачем он за ней следил? Зачем спасал? Может быть, самостоятельно охотился за Ларисой и Санькой, надеясь перебить «товар» у конкурентов, ну а когда обнаружил, что перед ним вовсе не те, – чего он хочет теперь? Что значит этот крест, эта цифра? Дата образования банды?..

Надо срочно уносить ноги!

Понять это – полдела; оторваться же от князя Василия и его веселого Китмира оказалось ох как непросто! Они шли нарочито неторопливо, куда глаза глядят, и Марьяна никак не могла понять, в самом ли деле погоня потеряла ее след, или преследователи просто держатся поодаль, не желая обнаруживать себя перед невесть откуда взявшимся юнцом и его отважным псом. «Ну а если бы они знали, что это не кто-нибудь, а русский князь…» – усмехнулась Марьяна.

Кстати, Василий, которого гораздо уместнее было бы называть просто Васькой, кажется, не врал. Во всяком случае, он уверял, что его прапрадедом действительно был князь Василий Шеметов, известный в начале века египтолог, который октябрь семнадцатого встретил на плато Гиза в составе этнографической экспедиции Британского музея, пытавшейся отыскать описанный Страбоном вход в пирамиду Хеопса.

Но и входа этого легендарного не сыскалось, и въезд в Россию был теперь заказан… У Шеметова, к счастью, имелся счет в Женеве: это и позволило ему выжить, ибо на гонорары за неудавшуюся экспедицию, как и на доходы с нижегородского имения, рассчитывать уже не приходилось.

До 1919 года Шеметов прожил в Каире один, устроившись на работу в Египетский музей, а потом появились и другие русские: в основном деникинские и врангелевские офицеры и десяток штатских, для которых жизнь на чужбине начиналась с английского лагеря в местечке Телль аль-Кериб, что лежало на полпути между Каиром и Исмиллией. Там Шеметов и нашел себе жену – Танечку Семенову, которая, похоронив расстрелянных родителей, бежала от революции из Одессы, зашив в подкладку жакетика мамины бриллианты, – и начисто забыла о них среди тягот бегства и жизни среди голой, песчаной, бесконечной равнины, в палаточном городке, окруженном колючей проволокой. Так что князь Шеметов не сомневался, что берет за себя робкую бесприданницу. Бриллианты обнаружились совершенно случайно: лет через десять подкладка ветхой жакетки вовсе истерлась до дыр – камушки и посыпались. Пришлись они весьма кстати, превратив скромное существование Шеметовых в безбедное.

Потомкам тоже кое-что досталось. Рождались все больше мальчики, старшего всегда называли Василием; женились только на своих, даже если за невестами приходилось ездить в Сирию или Турцию. На эту родовую ренту жила и мать нынешнего князя Василия Шеметова, а сам он учился в колледже, подрабатывая гидом у русских туристов или просто слоняясь по Каиру, который знал, как его прапрадед – свое приснопамятное имение.

Занимать даму беседой Васька считал своей непременной обязанностью; кроме того, он желал отрекомендоваться как можно лучше, и скоро Марьяна все узнала о нем, даже то, что имя своему псу он дал в честь того самого легендарного Китмира, о котором рассказывает Коран: этот пес принадлежал юношам, которые спасались в пещере от идолопоклонников. По воле Аллаха, они спали триста лет, а Китмир, охраняя их, научился говорить и фактически стал человеком.

Конечно, Марьяна вместе с Ларисой, по подсказке Виктора, прочла что возможно о Египте перед поездкой в Каир, даже занималась языком, но в Коран, к сожалению, заглянуть не удосужилась.

С князем Васькой было очень интересно, однако Марьяна, не забывая о подозрительной татуировке на его худой, оживленно жестикулирующей руке, продолжала измышлять способы отвязаться от ненужных более провожатых.

Между тем Васька, похоже, прочел ее мысли: умолк, держался отчужденно. Даже Китмир больше не ластился, не падал внезапно в пыль, выставляя ногу пистолетом и принимаясь яростно выгрызать зловредную блоху, не взлаивал от избытка чувств – шел поодаль, но Марьяна чувствовала себя так, будто он ее не охранял, а стерег…

– Быть может… – вдруг нерешительно нарушил молчание князь Васька, – быть может, мадемуазель скажет мне, куда ее сопроводить, чтобы я мог как можно скорее избавить ее от моего присутствия?

Ну, знаете! Это было уж прямо по-китайски, вежливо до тошноты!

– Да брось ты, – не нашла ничего лучшего в своем словаре Марьяна, – не выдумывай, я просто…

– Вы мне не доверяете, не так ли? Но почему? Pourquoi?

Бог весть зачем он заговорил по-французски, но отчего-то именно это слово оказалось последним доводом, заставившим Марьяну признаться.

Она взяла Ваську за руку и повернула ладонь тыльной стороной вверх:

– Из-за этого.

– Из-за этого? Но почему? Pourquoi?! – От изумления князь Васька сделался однообразен.

– Почему у вас одинаковые татуировки с тем содержателем опиекурильни и с мальчишкой, живущим на крыше? Вы принадлежите к одной шайке? И с чего это вы все так рьяно мне помогаете?

– Русские должны держаться друг друга, – веско заявил юный князь. – Так же, как и единоверцы, христиане, если они живут в стране, где господствует чужая религия. Разумеется, нас никто не притесняет, но братья по Творцу на чужбине почти то же, что соотечественники, понимаете? А человек, который помогал вам, – это копт, потомок коренных египтян. Он христианин, и я тоже православный христианин. Здесь так принято, – он простер руку, – после хождения в Иерусалим оставлять этот знак: крест и дату паломничества. Толстяка зовут Ани. Это древнее имя… Мы познакомились в декабре прошлого года, когда ходили с матушкой поклониться святым местам.

Марьяна шла молча, ничего не видя перед собой. Боже!.. Выставить себя такой дурой! Нет, у нее мания преследования, конечно. Типичная паранойя!

От стыда ее просто-таки колотило, но вот что-то теплое, пушистое, пыльное прильнуло к ее колену, и она увидела, что это голова Китмира. Bыходит, ее простили?..

– Вы с матушкой? – проронила Марьяна. – Ваша матушка живет в Каире?

– Разумеется. У нас домик в Гелиополисе, здешнем пригороде. Я давно желал вам сказать, – князь Васька взглянул на Марьяну темными серьезными глазами, – что самым лучшим было бы для вас переждать весь этот кошмар в нашем доме. Я не знаю, кто вас преследует: боевики из «Аль-Гамаа аль-исламия», «Баухид ва зилдра» или «Аль-Джихад аль-Джедид», а может, идет какая-то мафиозная разборка («Ого!» – мысленно отметила Марьяна), не ведаю, какие дела вершат ваши друзья, но я попытаюсь узнать все, что можно, об их судьбе, а вы пока поживите у нас в доме.

– Нет, – покачала головой Марьяна. – Нет, ну что вы…

– Соотечественники должны помогать друг другу, – настаивал Васька. – Моя матушка почтет за честь приютить вас!

– Нет! – вскинулась Марьяна. – У меня тоже есть понятие о чести, я не могу подвергать опасности ни в чем не повинных людей!

Васька взглянул на нее с восхищением. Уж эта речь была ему близка!

Так. Понятие о чести у Марьяны есть, это они выяснили. Осталась такая малость: выяснить, почему, рourquoi, в конце концов, загорелся весь этот сыр-бор, какие такие дела Хозяина навлекли на Марьяну все эти невероятные приключения?

* * *

После встречи с Витькой-Федор Иванычем жизнь Корсаковых резко переменилась. Нет, больше денег украдкой он Марьяне не совал, откупиться не пытался: держался так, словно встретился с давно потерянными, а теперь обретенными родственниками. Он сам отвез Марьяну из больницы домой, сам возил ее каждую неделю на процедуры, на рентген, а если не мог, присылал своего «сотрудника» – добродушного ловеласа Женьку, который, чудилось, камуфлю надевал просто для пижонства, так не шла она к его веселому лицу и общей белобрысости. Марьяна Женьке нравилась, и он делал ей весьма щедрые авансы, но выглядело это как-то очень весело, ни к чему не обязывающе. Вдобавок он рассказывал ей обо всех своих подружках, особенно часто – про Таню с Ирой, обе девицы имели глупость считать себя единственной владычицей игривого Женькиного сердца. Tатьяна вдобавок была замужем, это создавало массу дополнительных неудобств… впрочем, Марьяна очень скоро поняла, что именно неудобства Женька и любит пуще Татьяны, пуще самой любви. Глядя на Женьку, Марьяна не понимала, как можно воспринимать его иначе чем подружку? Ну какой из него возлюбленный? Но поболтать, посмеяться с ним было очень здорово. Женька скрашивал Марьяне часы ожидания в травмпункте, в очереди, где этой скользкой зимой было очень много народу.

Марьяна долгое время не знала, кем работает Женька у Виктора – при всем своем простодушии он очень ловко умел уворачиваться от ненужных вопросов. Ей еще предстояло сделать открытие, что Женька был водителем Хозяина и одним из его охранников. Не свались он с тяжелейшим гриппом, окажись сам за рулем в тот январский день, никакой беды на площади Свободы не случилось бы, и, наверное, Марьяна никогда больше не встретилась бы с Витькой-Федор Иванычем, а значит, жизнь ее пошла бы совершенно иным путем. Ну что ж, всегда случается только то, что должно случиться: иначе говоря, чему быть, того не миновать!

Виктор, наверное, ожидал, что, войдя в квартиру Корсаковых, он вернется на десяток лет назад, когда здесь сияли синие глаза Ирины Сергеевны и улыбки Михаила Алексеевича, а потому вид этих мрачных, погруженных в глубокую тишину комнат поразил его в самое сердце. И особенно – облик Ирины Сергеевны, одетой в черное, исхудавшей, состарившейся, угрюмой, схоронившей вместе с мужем не только здоровье, красоту, очарование, но словно бы и душу свою. Прошло уже больше года после его смерти, но, похоже, лишь теперь до Ирины Сергеевны наконец дошло, что ее любимый ушел навеки, навсегда!.. Весь минувший год ее занимало устройство Марьяниной судьбы, а потом попытки отойти от последствий этого устройства, но теперь, когда все наконец уладилось, собственное горе, невосполнимая утрата обрушились на нее с новой силой – и совершенно подавили. Даже встреча со старым знакомым, столь волшебно преобразившимся, не оживила ее исплаканного лица. Марьяна тоже тяжко страдала по отцу, но она была молода, а значит, легка мыслями. К тому же слишком многое испытала она за минувший год, да и перелом сослужил свою службу – телесная боль затмила душевную. Для матери же внезапная болезнь Марьяны была досадной помехой, отвлекавшей от беспрерывной, всепоглощающей, ставшей смыслом ее теперешнего существования тоски по мужу, которого она любила воистину больше всего на свете.

Марьяну это не удивляло. Она с самого рождения ощущала, что сердце мамы все, без остатка, отдано отцу. Ирина Сергеевна любила дочь скорее умом и инстинктом, даже ласки ее были всегда словно бы холодком подернуты, хотя она могла считаться очень заботливой матерью. Отец был Марьяне близким другом, но для ее матери в нем заключался смысл жизни! И вот теперь его не стало… а значит, не стало и самой жизни.

Bеселая бестактность была одной из главных свойств натуры Виктора Яценко, об этом Марьяне еще предстояло узнать, но в тот день именно его бестактность оказала на Ирину Сергеевну благотворное действие. Под натиском расспросов – Виктор все хотел знать об их жизни, о заработке, о квартплате, о неминуемом сокращении штатов в библиотеке, где работала Ирина Сергеевна и куда ей после отпуска уже не следовало выходить, об отношении Марьяны к школе, куда она попала по распределению, о ее друзьях, подругах, поклонниках, о книгах, которые она любила, о блюдах, которые умела готовить, о пристрастии к уборке квартиры, о рисовании пастелью, которым она увлекалась, о том, что шьет, что вяжет… Итак, под натиском этих вопросов Ирина Сергеевна не то что оживилась, а как бы оттаяла немножко, и даже подобие улыбки коснулось ее бледных губ:

– Ты так выспрашиваешь, Витя, словно жениться на Марьянке собрался!

Марьяна вздрогнула, вспомнив, как заводила мать подобные разговоры год назад, – и к чему это привело.

– Нет, – серьезно ответил Виктор, – я уже женился. У меня сын растет!

– Ну и как? Кто она? Как зовут сына? Ты счастлив? Теперь все хорошо? – принялась оживленно выспрашивать Марьяна, стараясь замаскировать шальную, мгновенную надежду: а как, в самом деле, было б здорово, если бы этот богатый, уверенный в себе, веселый и добрый человек и впрямь женился на ней, забрал из этой квартиры, из этой ее жизни, оплетенной черной паутиной неизбывной, смертельной тоски! Нет, она не ощущала к Виктору ни любви, ни влечения, напротив, он был как бы дядька или двоюродный брат, но она не хотела, боялась так и остаться заживо погребенной здесь вместе с матерью – и стыдилась своего страха: ей казалось, что этим страхом она предает родителей.

– Ее Лариса зовут, – начал обстоятельно отвечать Виктор, – а сына – Санька. Он – вылитый я, а Лариса красавица. Ну очень красивая! И такая спокойная, сдержанная!.. Я, конечно, по любви женился, но и по расчету – тоже. Это был перст судьбы. Я ее на конкурсе красоты увидел – и сразу узнал: она! Вот, думаю, Бог меня за все и простил, и награду дает. Теперь все в моей жизни переменится, теперь… – Он махнул рукой. – Чтобы ее с конкурса снять, я такие деньжищи отвалил! Настоящий калым за невесту. И не зря. Чувствовал, что Лариса родит мне хорошего сына, так оно и вышло. Правда, года два у нас детей не было, я уж отчаялся. Но, слава Богу… Ох, мы и намучились! Ее на сохранение положили чуть ли не с двух месяцев, причем клиника была страшно дорогая. Но это тьфу, чепуха. Сейчас я все эти кошмарные месяцы со смехом вспоминаю. У нее токсикоз был ужаснейший, мне ее видеть почти не разрешали: то она под капельницей, то спит… А главврач, он же хозяин клиники, до чего забавный был мужик! – тараторил Виктор. – Деньги из ушей лезли. Да уж, брал он за свои услуги не хило – зато дело знал. Художник, истинный художник! Ох, какой у меня Санька!..

Марьяна слушала Виктора, чуть ли не разинув рот: ей еще не приходилось видеть мужчину, который бы натурально таял от любви к сыну. А Ирина Сергеевна, чудилось, уже утратила интерес к разговору, сидела, отсутствующе глядя на фотографию мужа.

Виктор наконец заметил это. Умолк, вздохнул, тоже поглядел на портрет Михаила Алексеевича, а потом ка-ак брякнет:

– Знаете что, Ирина Сергеевна? По-моему, вам надо в монастырь идти, вот что!

Марьяна ахнула, схватилась за виски, с ужасом уставилась на Виктора, ожидая взрыва негодования матери, слез, но внезапно ощутила некое странное спокойствие, воцарившееся в комнате. Оно напоминало мгновенное облегчение, которое осеняет нас после долгожданного прощения вины… Да и лицо Ирины Сергеевны вдруг сделалось задумчивым, мягким, без прежних трагических теней.

– У-ди-ви-тель-но… – медленно проговорила она, задумчиво глядя на Виктора. – Удивительно, что ты вот сейчас сказал это! Я ведь только об этом все время и думаю. Михаил умер без меня, я была в Дивееве – словно еще тогда Бог мне путь указывал! И вот сейчас ты сказал… Только Марьяну тяжко одну оставить.

– А вы ее и не оставите одну, – решительно произнес Виктор. – Я ведь к вам с серьезным предложением пришел – хоть и не руки и сердца. Марьянка, очень прошу, не откажи, переезжай в мой дом и займись воспитанием Саньки!

– Kак это? – простодушно удивилась Марьяна. – A садик? А школа?

– Ну, до школы ему еще далеко, пацану всего четыре. В детсад не пойдет, ни к чему это. А бабулька его, Ларисина мать, болеет, тяжело ей. К тому же Саньке пора не только расти-цвести, но и человеком становиться. Языки учить. Ну и всякое такое.

– А жена твоя что же?

– Ну, жена! Лариса – другой человек. Она не может только Санькой заниматься. Не получается. Ну, она такая… не ее это дело. Тут нужно человека, как сказать… чтоб все время при сыне был. Раньше такие люди гувернерами назывались. Гувернантками. Иди, Марьяна, к моему Саньке в гувернантки, а? Поверь, заработком ты будешь довольна. Питание, квартира – все бесплатно. Если матушка все же уедет в Дивеево, эти ваши комнаты сдадим надежным людям – тоже какие-никакие деньги пойдут тебе на счет. Соглашайся, Марьянка! Меня дела часто за границу уводят, поездишь с нами, мир посмотришь. Ну что тебе киснуть в этой твоей школе?!

И хотя работу учителя английского языка в шестых и седьмых классах средней школы можно было назвать как угодно, только не словом «киснуть», Марьяна готова была сбежать оттуда с радостью. Она любила детей… но когда их сорок человек в душной комнате: орущих, хохочущих, ненавидящих и эту тарабарщину, и всю учебу на свете, и эту девчонку-училку с высокомерным взглядом, которая делает вид, что их не боится, а саму дрожь так и бьет! Не она, Марьяна, сделала этих детей такими: ни во что не верящими, никого не любящими, не она опрокинула все понятия о добре и зле, черном и белом, – так почему же она обречена исправлять эти ошибки? Нет, предложение Виктора – просто благо, дар небес. И все же Марьяна еще колебалась.

«Сказать ему? – думала лихорадочно. – Он же ничего обо мне не знает, он думает, что я все та же Гертруда, девочка, которой всех жалко, а ведь в моей жизни был прошлый год… я могу пытаться забыть его, но не могу выкинуть из жизни, как бы ни хотелось!»

Да, наверное, надо было обо всем рассказать Виктору, но как? Как начать? И мама молчит. Наверное, и правда хочет, чтобы дочка развязала ей руки.

– Но… но почему же ты выбрал меня? – спросила Марьяна робко. – Tы ведь, судя по всему, в деньгах нужды не знаешь, можешь хоть профессоров к своему сыну нанять, самых опытных педагогов. А я – что я? Или, может, ты это делаешь из чувства долга, ну, вот за это? – Она постучала по загипсованной ноге. – Так это ничего, я на тебя нисколько не сержусь, ни чуточки, ты совсем не должен…

– Хорошая ты девчонка, Гертруда, – перебил Виктор, – только ни черта в людях не разбираешься. Я хочу, чтобы моего сына любили. Но ведь наемной любви не бывает. А я тебя вот с этаких лет знаю, вдобавок ты дочь своего отца, а значит, душа у тебя… – Он вдруг смущенно отвел глаза: – Ну, я не знаю. Соглашайся, а?

Марьяна растерянно взглянула на мать, ища поддержки, но та снова смотрела на портрет мужа, больше ничего не видя, губы ее дрожали – то ли от сдерживаемых слез, то ли от мечтательной полуулыбки… нет, поддержки и помощи у нее больше искать не стоит, надо рассчитывать только на себя!

– Так согласна? – тихо спросил Виктор.

Марьяна неуверенно кивнула, но тут подала голос Ирина Cергеевна, бросившая из потусторонних далей последний взор на мирские проблемы:

– Надеюсь, у Марьяны будет отдельная комната?

Виктор вытаращил глаза, а потом вдруг зашелся мелким хохотом, словно Ирина Сергеевна Бог весть как удачно пошутила:

– Комната?! Да конечно же! Отдельная комната! Да хоть пять!

И напрасно Марьяна с матерью решили, что Виктор шутит. Комнат в ее распоряжении оказалось именно пять: спальня, кабинет с отлично подобранной библиотекой, где она должна была готовиться к занятиям со своим воспитанником, потом Санькина спальня, игровая комната и еще не совсем подготовленная классная. Вдобавок отдельные, только для них с Санькой, ванная и туалет. Все это было оклеено английскими обоями, обставлено итальянской мебелью – ну и так далее. После первого шока Марьяна очень быстро освоилась во всем этом великолепии, однако проводить время с Санькой предпочитала в саду или в собственно детской – игровой комнате: не сидеть за столом, долбя английский, а непринужденно учить восприимчивого, как зеркало, мальчишку, запуская змея, или толкая вагончики игрушечной железной дороги, или устраивая автогонки, или разворачивая грандиозные баталии между пластмассовыми армиями, или разыгрывая представления со множеством кукол и зверей, которые обитали в этой грандиозной, невиданной детской.

«Hеужели я тут живу?» – это восторженное недоумение преследовало ее теперь постоянно. Здесь как бы обитала большая дружная семья: Виктор с женой и сыном, Надежда, Марьяна, Женька, горничная Сталина и повариха Ирочка – та самая Женькина пассия. Существовала еще сменная охрана, однако Марьяна ее почти не замечала. Новое положение каменной стеной отгородило ее не только от этих молчаливых, как забор, и столь же непроницаемых людей, но и от безденежья, очередей, тоскливых взглядов нищих старух, нервотрепки в школе – от ненависти ко дню сегодняшнему и страха перед завтрашним. А главное – помогало забыть прошлое!

Строго говоря, одного человека из прошлого она все же видела каждый день. Нет, не Виктора. А его жену.

Забавно было увидеть знакомое лицо… Вот оно, соединение политического капитала с криминальным! Лариса была дочерью Кобрина, обкомовского завотделом – того самого, в подчинении у которого находился Марьянин отец. Нет, семьи Кобриных и Корсаковых особо не общались, девочки никогда не дружили – так, знали друг друга понаслышке. Кобрины держались в стороне от каких-то там инструкторов, более тяготели к семьям секретарей. Лариса училась в престижной первой школе, мать ее никогда не работала – в отличие от Марьяниной матери. Собственно, о жизни Ларисы Марьяна почти ничего не знала. Правда, однажды прошел темный слушок про историю с каким-то мальчишкой, которого не то из школы исключили, не то он сам ушел… А может быть, все это были сплетни, давние сплетни. Такие же, как истории про самого Кобрина, одно время ходившие по городу. Будто после запрета компартии на его имя были положены огромные партийные деньги и открыта якобы частная фирма. Сначала дела как-то шли и даже процветали, а потом Кобрина здорово накололо какое-то российско-зарубежное предприятие. Причем заманили его как надо, дав возможность «наварить» преизрядную сумму на пустячной спекуляции. И второй раз прибыль оказалась очень недурной.

Так что третий раз Кобрин вложился в проект с ручками и ножками… а спустя месяц узнал, что фирма эта иностранная вовсе и не существовала никогда, действовала через посредников, которых и след простыл. Тот же нижегородский бизнесмен, который выкопал для Кобрина яму, сделал большие глаза: я, мол, не я и бородавка не моя, от всего открестился! А Кобрин не стал ждать ни разборки товарищей по партии, ни наезда финансовых да налоговых органов: застрелился из охотничьего ружья, оставив записку, о содержании которой какие только домыслы не ходили. Впрочем, вполне возможно, это вообще всё были домыслы. Достоверно Марьяна знала одно: Кобрин «погорел» – и покончил с собой. Не спрашивать же подробности у Ларисы, которая, хоть и держалась вполне демократично, все же не давала Марьяне забыть дистанцию, хотя та поглядывала на нее сочувственно: все-таки они обе потеряли отцов!.. Вообще, после смерти Кобрина дела у его семьи, очевидно, шли худо, если они из престижного дома № 1 на площади Минина перебрались в ту зачуханную хрущевку, где теперь жила мать Ларисы. Марьяну удивляло, что отдельно. Ну, может быть, не одобряла брака дочери… Похоже, там было не очень-то много любви – во всяком случае, со стороны Ларисы. Хотя та похорошела… поразительно красивой стала! Новый цвет волос – черный с медным блеском – шел ей необыкновенно, куда выигрышнее оттеняя огромные голубые глаза и белоснежную кожу, чем прежняя золотистая грива. Эта выхоленная красота подавляла Марьяну…

Но и при этом ей здесь совсем недурно жилось!

Даже тоска по отцу, даже тяжелые воспоминания, даже затаенная обида на мать, которая в этом своем Дивееве словно в воду канула, нисколько не интересуясь судьбою дочери, отступали в респектабельных стенах Викторова дома. И это несмотря на то, что он, как теперь принято выражаться, Хозяином был – мафиози.

Виктор этого слова, впрочем, не любил и к себе не относил:

– Я просто везунчик, богатый везунчик, понимаешь?

Марьяна не понимала – до тех пор, пока Виктор, доверявший ей, как родной дочери, не объяснил простыми словами, в чем заключалось его везение.

Когда Союз развалился, Виктор работал на судоремонтном заводе. Кто это время помнит, тому его никогда не забыть! Никакая Черная Африка не боролась с англо-французскими колонизаторами за свою независимость с таким азартом, как, например, украинцы против своих братьев русских. Анекдот об одесском пляже, на котором спасают только тех, кто зовет на помощь на «ридной мове», был, увы, далеко не шуточным. В это фантастическое время случались самые фантастические происшествия, в одно из которых и оказался замешан Виктор Яценко.

Однажды ему позвонил из Киева двоюродный брат, которого новая волна вынесла на весьма высокую должность в незалежной и вильной неньке-Вкраине, и поинтересовался, нельзя ли как-то потянуть должок их ведомства известному на весь бывший Союз судоремонтному заводу. Украина с такой бешеной скоростью формировала свою армию, как будто готовилась к войне за мировое господство, и на некоторых подводных лодках (атомные двигатели для них и ремонтировали в том цехе, в КБ которого работал Виктор), стоявших в самых разных гаванях мира, уже развевались – или полоскались, как угодно! – новые желто-блакитные флаги. Одна из таких лодок маялась в Суэце. Экипаж однозначно отказался служить «взбесившимся хохлам» и в любую минуту готов был дезертировать хоть в Мурманск, своим ходом. Пикантность ситуации состояла в том, что ремонт этой лодки еще не был оплачен ни Украиной союзной, ни свободной, а штраф, согласно договору, уже набегал на нового хозяина.

– Знаешь, – вскользь обмолвился Викторов братан, – было б эту заразу кому там сплавить, в Египте, – оставил бы не глядя! У вас нет заказчиков в арабском мире?

– Как не быть, – задумчиво сказал Виктор. – Kак не быть! – И торопливо простился.

Заказчики у этого полусекретного предприятия были везде, в том числе и в Арабской Республике Египет. Впрочем, с началом перестройки их незаметно вытеснил вездесущий Израиль, так что даже вспоминать о бывших друзьях – арабах сделалось как-то неприлично. Однако Виктор дважды бывал в Каире в служебных командировках и сохранил наилучшие отношения с правительственным чиновником Азизом.

– Я и сам не пойму до сих пор, как мне такое в голову пришло! – удивленно рассказывал Виктор Марьяне – и она верила в искренность его удивления. – Мгновенно вспомнились какие-то намеки Азиза, которых я в прежние, советско-партийные и кагэбэшные, времена и понять-то неспособен был, а может, делал вид, что не понимал, – но теперь уже через два дня я взял административный отпуск и полетел в Киев, к Вовчику (Вовчиком звали того самого двоюродного брата – ныне ответственное «незалежное» лицо).

Еще через три дня Виктор сидел в самолете Борисполь – Париж (прямого рейса в Каир из Киева не было), имея при себе два командировочных удостоверения: Минобороны независимой Украины и Минобороны Украинской Советской Социалистической Республики. Hа старых бланках также были оформлены все доверенности и финансовые документы.

– А ты не боялся?! – воскликнула Марьяна с ужасом, ибо до нее дошел наконец смысл грандиозной махинации, замысленной ее старым знакомцем, коего она всегда почитала человеком простодушным.

– Не боялся, – категорично выставил ладонь Виктор. – И, знаешь, даже стыдно не было. Только зло брало на того трехглавого дракона, который в Беловежской Пуще страну на кусочки разорвал, не спросясь никого, не заботясь о нас – ни всех вместе, ни по отдельности. – Виктор подумал немножко, потом махнул рукой: – То есть это я потом себе такое алиби моральное изготовил. Они страну растерзали, а я, как тот черный ворон, остаточки поклевывал, которые плохо лежали. Вот теперь процветаю… хотя, говорят, ворон потому триста лет и живет, что питается одной только мертвечиной!

Короче говоря, Виктор привез экипажу подлодки предписание отправляться в Севастополь, к месту прохождения новой службы в российском флоте: обеспечил братан, воспользовавшись связями в Российском ВМФ. А лодку, задним числом списав, продали арабам – якобы на металлолом. Лом, правда, получился позолоченный, но это в документах не было вовсе отражено. Деньги Виктор получил наличными и тут же положил их в надежный банк, а сам поспешил обратно в Россию: регистрировать одно из первых совместных русско-арабско-украинских предприятий – ЗАО «Сфинкс».

Потом Киев вовсе отдрейфовал от России, так что в цепочке осталось лишь два звена. Ну а что именно подразумевалось под этим конкретно, Марьяна не знала – и не очень стремилась узнать. Боялась нечаянно проведать то, что приоткроет перед ней изнанку Викторова бизнеса… именно боялась, что не сможет не осудить его, а кто она такая, чтобы кого-то судить, да и зачем? Тем более человека, от которого видела только добро, в доме которого так счастлива… Гораздо больше ее интересовало, как мог Виктор столь неузнаваемо преобразиться – и внешне, и внутренне. Впрочем, присмотревшись внимательнее к его домочадцам, она поняла, что каждый из них жил в прежние времена совсем другой жизнью… и тоже преобразился неузнаваемо именно благодаря Виктору. Возможно, все эти люди, столь близкие друг другу, прежде были бы совершенно чужими, и дело здесь только в руке судьбы, которая безошибочно свела их.

* * *

Сказать по правде, Марьяна уже едва на ногах держалась. Бесполезно вспоминать о прошлом, искать в нем какие-то путеводные нити, тропки. Смешно же в самом деле предполагать, что где-то в Нижнем Новгороде кто-то неведомый дергал за ниточки и нажимал на кнопки сегодняшних событий! Разве в том смысле, что во Вселенной всегда действует закон всемирного воздаяния. Отец очень любил о нем порассуждать, а Бориса все разговоры Марьяны на эту тему бешено раздражали… Ну вот, ее мысли опять готовы скользнуть в прошлое. Напрасно, она напрасно мучает себя, вот и все.

– Вы устали, – раздался негромкий осторожный голос рядом, и Марьяна беспомощно взглянула на своего спутника: устала, да. И чем дальше, тем меньше смысла видит в своей беготне по Каиру. Конечно, глупейший план они придумали, три девицы под окном, глупее просто некуда! А что было делать?!

Нет, план, может быть, неплох, однако исполнила его Марьяна из рук вон отвратительно. Давным-давно не видит она за собой и подобия преследования – людской поток равнодушно течет мимо, огибая три фигуры, притулившиеся на обочине тротуарчика: измученной женщины с ребенком на руках, худого смуглого юноши и любопытной собаки, которая весело озирается по сторонам. Похоже, Марьяна так замела след, что никакие местные злодеи не могут вновь на него встать. Ну вот, теперь и Каир можно будет включить в список городов мира, спасовавших перед изобретательностью загадочной славянской души, ставшей на извилистую дорожку противоречий с законом…

Это было не смешно, и даже насильно, вымученно Марьяне не удалось улыбнуться. Дурацкая неизвестность! Может быть, осада с виллы давно снята. В конце концов, хоть и с глушителями шла перестрелка, но все же мог отыскаться на весь Каир хоть один полицейский, которого, пусть случайно, занесло в тот район? Вполне могло, убеждала себя Марьяна. И теперь атака отбита, Лариса, Санька и Надя-БМП в безопасности, Виктору дали знать о случившемся, он давно примчался от Азиза, заключил всех троих в объятия, обцеловал, вокруг виллы поставили охрану, там все успокоились, может быть, тяпнули по стопарику для душевного комфорта, заказали ужин из соседнего ресторана – и думать забыли про Марьяну, которая уже невесть сколько времени носится по Каиру, изображая из себя наживку. Подсадную утку – так, кажется, сказал Васька. Вот именно!

Вдруг ее качнуло. Васька оказался рядом, подхватил под руку.

– Ну вот что, сударыня, – сказал почти сердито, заглядывая в Марьянины глаза, вдруг наполнившиеся слезами. – Не сочтите меня наглецом, но вам необходим отдых. Осмелюсь настойчиво предложить…

– Ради Бога! – воскликнула Марьяна, едва сдерживая рыдания. – Прекрати накручивать!

С отвращением услышав в своем голосе истерические нотки, она тут же прикусила губу от злости и стыда, но Васька оказался потрясающе понятлив.

– Аркадий, друг, молю: не говори красиво? – усмехнулся он. – Заметано! Короче, командовать парадом буду я. Сейчас быстро ловим тачку, едем на мою хату. Там ты сидишь в холодке, ловишь кайф, а я сгоняю на эту вашу горячую точку, погляжу, что там и как. Лады?

Марьяна хлопнула ресницами, потрясенная этим мгновенным преображением. Китмир, склонив голову, разглядывал своего хозяина не без замешательства.

– Что-то я не помню, когда это мы пили на брудершафт? – не без ехидства осведомилась Марьяна.

– Блин Клинтон! – яростно раздул ноздри князь Шеметов, и Марьяне вдруг стало смешно:

– Билл. По-моему, его все-таки зовут Билл. А меня – Марьяна. Ладно, Васька, давай, лови тачку. Только зачем мне отсиживаться в твоем родовом поместье? Сейчас проедем мимо виллы, я сама все увижу. Если там тихо, я выйду – и все.

– Миледи, – сердито сказал Васька, – вам не надоело еще вести эту войнушку? Пора отступить перед превосходящими силами противника и дать возможность поработать разведке. В конце концов, у меня дома есть телефон. Можно позвонить куда угодно – и все выяснить, не разбивая ног. Поехали, а, мамзель Марьяна? С матушкой вас познакомлю…

– Тебя, – с улыбкой поправила Марьяна и была вознаграждена смущенной Васькиной улыбкой и восторженным тявканьем Китмира. – Хорошо, поехали. Только… такси я сама возьму, хорошо?

Васька шумно вздохнул, завел глаза к небу:

– Воля ваша, мадемуазель!

Уже взгромоздившись в грохочущее облупленное такси, толстый, отчаянно надушенный негр-шофер которого первым явился на призывный жест Марьяны, выиграв у конкурентов, летевших из всех боковых улочек, не меньше чем полкорпуса, она подумала, что отсидеться у Васьки – это самое разумное. Во-первых… нет, во-вторых, от него можно спокойно позвонить хоть к Азизу, хоть на виллу, чтобы поймать по сотовому Виктора. В-третьих, изрядно осточертело изображать из себя приманку. В-четвертых, есть хочется. А во-первых, в Васькином доме наверняка есть душ, и хоть это точно разойдется со светскими представлениями о приличиях, именно в душ Марьяна в первую очередь и направится, едва они доберутся до Гелиополиса!

«Дом» на самом деле оказался домиком. Не квартирешкой в бетонном бараке-небоскребе, где каждый балкон увешан разноцветным бельем, а из окон торчат полуразломанные кондиционеры. И не европеизированной стандартной виллой. Просто одноэтажным домиком под плоской крышей. Спереди что-то вроде палисадника за низеньким забором, позади дворик, огороженный бетонными плитами. Ива колыхалась у крыльца, при виде которого Марьяна так и ахнула: ветхое, покосившееся крылечко было до невозможности русское, от резных кружев до точеных балясин.

– А что, правда ты говорил, будто у вас сам Билибин бывал? – в который раз недоверчиво спросила она, и Васька в который раз клятвенно прижал руку к сердцу:

– И Билибин, и Шаляпин, представь себе. Конечно, это теперь из разряда семейных преданий, но – ей-Богу, не легенда, а истина. Матушка тебе все подробнейшим образом расскажет, если пожелаешь.

Марьяна-то желала, однако хозяйки дома не оказалось. Васька нашарил под ступенькой ключ – ох уж эта умилительная российская привычка! – и отпер огромный висячий замок, который из-за древности и несуразности своей мог зваться либо Авосем, либо Небосем. Впрочем, в этом прохладном домике мало что могло бы прельстить каирских разборчивых воришек. Телевизор допотопный, обстановка самая простая. Правда, все стены загромождены книжными стеллажами, а свободные места чуть ли не от потолка до пола увешаны картинами, однако это ведь не для всякого сокровище. Тем паче если книжки на русском языке, а на картинах изображены не пустыня, пирамиды и сфинксы, а какие-то тесные, заросшие лесом пространства, извилистые речки, неказистые дома… Россия!

Много старинных фотографий.

– Это наше имение, нижегородское, – показывал Васька. – Это мой предок, помнишь, египтолог, я тебе про него рассказывал? Это матушкины родители во время свадебного путешествия в Париж…

Все-таки без сфинкса не обошлось и здесь: Марьяна с изумлением увидела его на одной из фотографий. Однако же фоном служили отнюдь не пустыня и пирамиды, а Зимний дворец в Петербурге. Точно! Академия художеств, Васильевский остров… Рядом с огромной покоробленной сфинксовой лапой стояли юноши в студенческих тужурках, которые носили в начале века.

– Это фото 1912 года, – пояснил Васька. – Князь Шеметов тогда заканчивал университет. А это его кузен – между прочим, будущий академик Василий Струве, тот самый, который расшифровал надпись на подножии сфинкса.

И, прикрыв глаза, Васька продекламировал нараспев:

– «Да живет Гор, Могучий телец, коронованный богатый Маат, господин Диадемы, укрепитель законов, соединитель обеих земель, устроитель Египта, Золотой Гор, Могучий телец царей, покоритель девяти луков, обуздатель варваров, царь Верхнего и Нижнего Египта, владыка обеих земель, Аменхотеп Третий, подобие Ра…» Этой надписи тысячи лет, а расшифровал ее наш родственник! – горделиво добавил Васька, распахнув сияющие глаза.

– Ну, у тебя, я погляжу, родня знатная, – усмехнулась Марьяна, сунув наконец в угол обезьяну, которую порядком возненавидела за сегодняшний день. – А мой отец, между прочим, говорил, что его далекий предок – тот самый офицер и дипломат Муравьев, который увидел этих сфинксов в Александрии и раздобыл денег на их покупку.

– Правда, что ли? – недоверчиво переспросил Васька, и Марьяна перекрестилась:

– Святой истинный крест! Это наше семейное предание!

– Господи! – всплеснул руками Васька. – Да ведь это же чудо, перст Господний, что мы встретились! Я всегда верил в такие случайности судьбоносные, и…

Он осекся и виновато покосился на Марьяну, очевидно, вспомнив, благодаря какой именно «судьбоносной» случайности они сегодня встретились.

– Ой… – простонала та. – У меня от жары совсем мозги спеклись! Звонить же надо скорее! Где телефон?

– Здесь, здесь, – захлопотал Васька. – Сюда, прошу.

Телефон висел на стене и явно был позаимствован из какого-нибудь белогвардейского реквизита. Марьяна с опаской сняла трубку, не сомневаясь, что для начала надо будет кричать: «Алло, Центральная?» Или: «Барышня, соедините!» К ее изумлению, в трубке раздался обыкновенный гудок, да и диск с цифрами оказался не декоративным, а вполне действующим.

Условно говоря – потому что, сколько ни крутила Марьяна этот диск, ни один из пяти известных ей номеров не набирался. Мертво молчал дом Азиза. Никто не брал трубку на вилле. Сотовые Виктора, Ларисы, Надежды вообще то не соединялись, то сигналили «занято».

– Ну что? – нетерпеливо спросил Васька, успевший приготовить чай: правда, чай оказался совершенно арабский, очень крепкий и приторно-сладкий, поданный, как здесь было принято, в махоньких стеклянных стаканчиках.

Марьяна медленно повесила трубку:

– Не знаю. Почему-то все телефоны молчат. По-моему, там не очень хорошо.

Она боялась, что Васька спросит: «Что это значит?» Если бы Марьяна могла представить хоть один вариант, кроме самого плохого! Санька… Санька, неподвижный, окровавленный, виделся ей. И рядом, выронив из мертвых рук револьвер, – Григорий.

Что-то горячее плеснулось на ноги. Марьяна вздрогнула, испуганно оглянулась. Да она же пролила свой чай!

– Извини, – пролепетала чужими, непослушными губами.

– Ничего, бывает, – хмуро отозвался Васька. – Только знаешь что? Mы ведь ничего наверняка не знаем, поэтому глупо так переживать, по-моему.

Марьяна быстро и мелко закивала, пытаясь смахнуть слезы, навернувшиеся на глаза. Если она потеряет еще и Григория, тогда всё. Всё, просто – всё! Ой, нет, Господи, помилуй, помилуй и спаси! С ним ничего не может случиться. Нельзя думать о самом плохом, не то как раз и накличешь!

Васька осторожно взял из ее судорожно сведенных пальцев пустой стаканчик, подал другой – и не отходил от Марьяны до тех пор, пока она не пропихнула чай в горло. Кивнул:

– Вот так, хорошо. Теперь пойди умойся. Там, в ванной, на полках чистые полотенца. А когда немного придешь в себя, поговорим.

Она послушно вышла из комнаты – нестерпимо захотелось остаться одной.

Когда Марьяна через четверть часа вернулась, поправляя мокрые волосы, Васька что-то говорил по-арабски в телефонную трубку со страшной скоростью – так что Марьяна и двух слов не разобрала.

– Я позвонил маме, – сказал он, положив трубку и оглянувшись на Марьяну. – Попросил ее прийти, посидеть с тобой, пока я прогуляюсь с друзьями.

Марьяна вскинула брови:

– В разведку? На горячую точку? Все-таки решил?

– Это самое разумное, ты же понимаешь, – пожал плечами Васька. – На меня никто не обратит внимания. Мы с Китмиром где хочешь пройдем. А тебе лучше там не показываться… пока. Мало ли что… Но что бы я ни узнал – ей-Богу, сразу же позвоню, сообщу, что и как.

Он выгреб из кармана горсть жетонов для автомата:

– Видишь? Обязательно позвоню!

«Странно, – подумала Марьяна. – Почему тогда понадобилось сюда ехать? Могли бы прямо на улице начать звонить». Впрочем, на улице не было этого благословенного, спасительного душа…

– Давай договоримся на всякий случай, – сказал Васька. – Ты, когда телефон зазвонит, трубку сразу не бери. Я выжду два гудка, потом снова перезвоню. Еще два. Ты опять не бери трубку. И только на третий раз…

Марьяна невольно взглянула поверх его плеча на полку над телевизором, где в беспорядке громоздились потрепанные коробки с видеокассетами. Так… «From Russia with love», «Gold Finger», «Hard to Kill»… Понятно. Агенты 007 и разные прочие Нико. Единственный союзник Марьяны – просто мальчишка, который, конечно, искренне сочувствует соотечественнице, но при этом от всей души «отрывается» в создавшейся «криминальной ситуации». Да ладно, пусть поиграет. В конце концов, чем еще она может вознаградить его за хлопоты? Не совать же фунтовые бумажки русскому князю!

– Что, шифровка для Блюхера? – все-таки не удержалась она от иронии. – Или как это там… цветок на подоконнике для профессора Плейшнера? А говорить ты будешь нормально или тоже шифром? Может, акростихами будем изъясняться?

– Нет, акростихи устно никак не понять, – серьезно сказал Васька. – Однако мало вероятности, что мой телефон прослушивается. А вот если бы нам пришлось переписываться, пришлось бы разработать систему цифровых шифровок. Накалывать на определенных страницах буквы…

– Например, вспомнив твою татуировку на ладони? Нет, знаешь ли, уж лучше лимонным соком писать, – устало промолвила Марьяна. – Или молоком. А потом чернильницу, слепленную из хлеба, съесть.

– Как Ленин в тюрьме, да? – хихикнул Васька. – Однако же заболтался я чрезмерно…

«Да уж», – чуть не сказала Марьяна, однако сдержалась и лишь кивнула.

– Побежал! – крикнул он, выскакивая на крыльцо. – Живой ногой обернусь. Китмир! За мной! Два звонка, потом еще два…

И юнец с собакой исчезли в лабиринте глухих заборов, до того напоминающих окрестности виллы «Клеопатра», что Марьяне даже не по себе сделалось от такого мрачного совпадения.

Она ушла с раскаленного крыльца в прохладные сумрачные комнаты и сначала долго сидела в кресле, незряче разглядывая потускневшие от времени, кое-где даже потрескавшиеся картины. Она не спросила, был ли Васька хоть раз в России. Вряд ли: дорогое удовольствие, а живут, по всему видно, хоть и стабильно, но не в большом достатке. Так что для него Россия воплощена в этих старинных, щемяще-прекрасных, почти фантастических своей недоступностью пейзажах. Для нее сейчас – тоже. Господи, чего бы она только не дала, чтобы сейчас оказаться на берегу вон того озера!

Идиллический пейзаж вдруг поплыл перед глазами, и Марьяна поняла, что это слезы. Вскочила, бесцельно засновала по комнате. Опять принялась набирать уже наизусть затверженные номера, однако ни один по-прежнему не отвечал. Марьяна с ненавистью посмотрела на телефон, повесила трубку, пожалев, что конструкция аппарата не позволяет грохнуть ее на рычаг. Ох, хоть бы уж пришла эта самая матушка Васькина. Как бишь ее зовут? Татьяна… а по батюшке? Нет, Татьяна – это какая-то там Васькина прабабушка. А имени своей матери он не назвал. Забыл, что ли? То есть Марьяна вообще ничего о ней не знает. И если придет любая женщина и скажет, что она какая-нибудь Милица Кирибитьевна или Марь-Ванна Шеметова, Марьяне придется поверить ей на слово. А та вдруг выхватит из кармана тряпку, пропитанную хлороформом, и…

Ну, мания преследования обострилась! Марьяна не глядя схватила с полки какую-то книжку, открыла наугад, рухнула в кресло, заставила глаза приковаться к строчкам, с трудом разбирая дореволюционный шрифт с ерами, ятями, ижицей и фитой:

«Можно сказать, что Хеопс был похоронен в солнечных часах. Пирамида, которая считается усыпальницей этого фараона, была построена с уклоном граней 51 градус и 51 минута, а все плиты имели ширину 1,356 метра. Именно на 1,356 метра ежедневно укорачивается тень от пирамиды – вплоть до своего полного исчезновения в день весеннего равноденствия – в последний день года древних египтян. То есть Большая Пирамида отсчитывает год с большой точностью: до 0,24219 дня!»

Марьяна быстро перелистала книжечку. Все в таком же роде – малопонятно, зато интересно. На титуле название: «Тайна пирамиды Хеопса. Сочинение князя Василия Шеметова, Париж, 1932 год».

Ого! Не слабые книжки писал Васькин предок! Академик!

Однако читать больше не было сил. После ухода Васьки прошло всего полчаса, однако Марьяне казалось, что не меньше полудня. Солнце и впрямь скоро двинется к закату, а там мгновенно рухнет темнота. Здесь вечер – понятие условное.

Вокруг нее ощутимо смерклось, только из соседней комнаты проглядывало чуть заметное свечение. Марьяна почему-то на цыпочках прокралась к двери – и тихо ахнула, увидев огонечек лампадки под образами в вышнем углу.

Все так же, крадучись, она вошла в комнату и тихо стала на колени, прижимая к груди сочинение князя Шеметова, словно молитвенник.

Огромные, вечно печальные глаза Пресвятой Девы кротко смотрели на Марьяну из-под низко надвинутого на лоб белого убруса, шитого не то жемчугом, не то серебром, не то белым шелком. Мальчик у нее на руках глядел затаенно и равнодушно.

– Господи, Иисусе Христе, – робко сказала Марьяна, – матушка Пресвятая Богородица! Помилуйте всех, кого я люблю. Папочка, родненький, заступись за нас здесь, на чужбине! Пожалуйста, спаси Григория и Саньку, Виктора, Надежду, Женьку, Ларису – всех наших!

Небесные, предвечные мать и сын смотрели на нее выжидательно: мол, кого еще назовешь? Себя не забудь! Марьяна на всякий случай попросила еще и за князя Ваську, ну и матушку свою упомянула, хотя вряд ли ей там что-то угрожало, в том баснословно далеком Дивеевском монастыре, за тридевять земель отсюда. Наконец-то Марьяна вспомнила и о себе, и за себя помолилась…

И тут телефон начал трезвонить. Однако это были не условные Васькины звонки, а долгие трели. Похоже, звонившие к Шеметовым были весьма терпеливыми людьми, потому что один раз Марьяна насчитала пятнадцать басовитых, напоминающих пароходную сирену гудков! Только тут она вполне оценила выучку и мудрость князя-суперагента: не разработай Васька свой код, Марьяна хватала бы трубку на всякий бряк, а ведь наверняка все приятели Шеметовых – местные, арабы. Хороша была бы Марьяна, отвечая на их недоуменные вопросы со своим более чем скудным словарным багажом! Разве что по-английски… Но как объяснять, пусть и по-английски, кто она и почему сидит у Шеметовых на телефоне?

А потом телефон замолчал, и надолго. Однако легче Марьяне не стало, потому что, когда она, посидев в тишине, снова решилась дозвониться до кого-нибудь из своих, трубка не откликнулась гудком.

Аппарат отключился.

Марьяна уставилась на него с испугом, щедро приправленным ненавистью. Теперь она совершенно не представляла, что делать!

Бежать отсюда? Ждать? Но чего ждать?

Eй частенько приходилось искать подсказку судьбы в наобум раскрытых книжках, искать в сумятице строк особый пророческий смысл. Вот и сейчас: не глядя, открыла «Тайну пирамиды», оказавшуюся под рукой весьма кстати, не глядя, ткнула пальцем в страницу. Однако почему-то никак не могла решиться посмотреть на предсказание. Наконец, двадцать раз уверив себя, что все равно это просто чепуха, осторожно прочла:

«Еще Страбон писал о пирамиде Хеопса: «На боку пирамиды на небольшой высоте есть камень, который можно отодвинуть. Если приподнять этот камень, откроется извилистый ход, ведущий к могиле».

В это последнее слово и упирался палец Марьяны, словно указующий перст судьбы…

Тут слезы снова нахлынули, а поскольку некого было стыдиться, кроме себя, Марьяна и предалась единственному доступному ей занятию: горькому плачу.

Испугавшись, что вот-вот просто спятит на почве истерики, наконец пошла в ванную и долго умывала распухшее, горящее от слез лицо, пока не спохватилась, что за шумом воды не услышит звонка, если телефон каким-то чудом исправится.

Ринулась обратно в комнату – и запнулась, услышав чей-то негромкий окрик за окном:

– Эй, ты! Выходи!

Говорили по-английски.

Марьяна, прячась за выгоревшей, однако до хруста накрахмаленной ситцевой шторкой, подкралась к окну – и обомлела, увидев две высокие мужские фигуры, стоявшие в палисаднике и наставившие на дом пистолеты.

Первым чувством было какое-то полудетское, наивное изумление полной разболтанностью охраны правопорядка в этом несусветном городе. Ни стыда, ни совести у здешних громил! А вдруг все-таки нагрянет полиция? Хоть бы для приличия таились, перебегали к крыльцу под прикрытием кустов…

Ей стало чуть полегче, когда один из незнакомцев, невысокий, тощий араб, задрал майку и вынул из-за пояса нечто, до боли напоминающее полицейский жетон.

Неужели все-таки правопорядок здесь блюдется?! Марьяна не верила своим глазам: от кого охраняют граждан? От нее? Каким образом и почему на нее вышли местные копы, столь старательно загримированные под уличных оборванцев? Предположим, они-то и есть суперагенты, но какой интерес для них может представлять какая-то Марьяна? Неужели предполагают, что это она навела «порядок» на вилле «Клеопатра», а потом сбежала? Глупости. И откуда они вообще знают о ее местонахождении?! Следили за их с Васькой такси? Чего ради?! Единственное правдоподобное объяснение, которое могло прийти в голову: соседи заметили мелькающую в доме фигуру и подняли тревогу. Однако, оглядев глухие заборы и завешанные тряпьем балконы ближней «высотки», Марьяна покачала головой. Куда там! Если только в одном из домов не выставлена стереотруба, никто не мог дать знать в полицию о ее присутствии, кроме…

Кроме Васьки.

Ну конечно же! Все очень просто, даже смешно. Васька, очевидно, обнаружил на вилле «Клеопатра» что-то такое, из-за чего вызвал полицию. А они поехали за Марьяной – может быть, как за единственной оставшейся в живых обитательницей этой виллы…

У нее перехватило горло от ужасной картины, вмиг нарисованной воображением, и тут взгляд ее оторвался от араба (который под прикрытием своего жетона все ближе подбирался к крыльцу) и упал на его спутника, толстощекого негра в полосатой рубахе навыпуск и просторных белых штанах.

Марьяна могла бы спорить на что угодно, что уже видела его сегодня. Но где? Случайно на улице? Да она их штук пятьсот видела, негров-то, с чего было запоминать именно этого? Или просто кажется? Да неважно, ей-Богу. Все разъяснится, когда она выйдет к этим бравым местным копам. Нет, не очень-то бравым: вон как наставили на дом револьверы! Будто собираются брать «незаконное бандформирование»! Марьяна вымученно улыбнулась мимолетному воспоминанию. Неужели Васька не сказал им, что она здесь совсем одна, не вооружена и вполне безопасна?

Что, выходить с поднятыми руками – на всякий случай? Криво усмехнувшись, она шагнула к выходу, потянувшись за платком, брошенным на стул. Платок соскользнул, Марьяна наклонилась за ним, но нечаянно смахнула на пол сочинение академика Шеметова. Жаль, не прочитала. Разве что одолжить на время? Поможет отвлечься. Васька, наверное, не будет возражать.

Она шагнула к выходу – и вдруг увидела, что во дворе уже не два, а три человека.

От калитки торопливо шла невысокая худенькая женщина, смуглая и изящная, как арабка, однако с выгоревшими льняными кудрями и удивительными ярко-бирюзовыми глазами. На ней была какая-то смешная белая панамка и ситцевое просторное платье. Выглядела она совсем как девчонка, однако Марьяна сразу догадалась, кто эта неожиданно появившаяся женщина. Васькина матушка наконец-то пожаловала!

Надо полагать, она очень удивилась, обнаружив в своем садике двух копов, засевших на клумбах с пышными гладиолусами. Особенно бесцеремонно держался негр, который воздвиг свое толстое тело точнехонько посреди клумбы, сломав несколько хрупких стеблей. Марьяна не без злорадства проследила за взглядом хозяйки, мечущим бирюзовые молнии в этого наглеца, – и вдруг у нее ослабели коленки, сухо, отвратительно сухо сделалось во рту.

Она вспомнила, где видела толстого негра с затылком, складками нависавшим над шеей! Именно в этот затылок Марьяна рассеянно смотрела не меньше получаса – всю дорогу от Золотого базара до Гелиополиса, пока они с Васькой ехали в такси.

Шофер этого самого такси и стоял перед нею!

Вихрем отлетела последняя надежда, что араб-полицейский пригласил этого водилу в качестве понятого для задержания подозрительной личности: понятым как минимум не дают револьверов с таким длинным, странно длинным стволом. Как же Марьяна не разглядела сразу глушителей! Будь здоров, полиция! Можно представить себе их жетоны. Хотя жетоны-то вполне могут быть и настоящими, ведь хозяйка не заметила подделки.

И тут Марьяну словно толкнуло в сердце. Она вспомнила мгновенную Васькину усмешку при ее заносчивых словах: «Я сама возьму такси!» Он охотно позволил ей подстраховаться, унять свои подозрения, потому что не сомневался: они все равно поедут именно на той машине, на какой нужно, с его сообщником!

А Марьяна-то еще удивлялась, что погоня отстала… Ничего себе – отстала! Васька был неотступно при ней с самого первого шага, а тех двоих незадачливых негритосов он вывел из игры, чтобы втереться к Марьяне в доверие.

Зачем ему, интересно, это понадобилось, если все закончилось вполне закономерно: вульгарной ловушкой в его же доме? Ах да, сначала ведь все были уверены, что бежала Лариса с Санькой на руках. А потом Васька передал куда надо новую информацию – скорее всего через толстяка Ани. А может быть, тот, «вырубленный», преследователь был вовсе не вырублен, а просто перешел на запасные рубежи. И татуировка на Васькиной ладони имеет вовсе не святое, возвышенное, а самое что ни на есть низменное и зловещее значение…

Марьяна резким движением смахнула слезы. Не время плакать! Что она тут стоит как дура и ждет, пока эти «жареные петухи» возьмут ее? Пришедшее на ум любимое выражение Надежды вселило бодрость. Эх, лихая БМП уже наверняка бы здесь развернулась крутым виражом! Конечно, Марьяна не способна кричать: «Кий-я!» – и бить пяткой по головам, однако бегать-то элементарно она еще не разучилась. И в окошко, ведущее на задний двор, вылезет запросто. По стене, конечно, вскарабкаться не просто, однако в дальнем углу она увидела нагромождение каких-то ящиков и коробок… Попытка не пытка, а Бог, как известно, если не выдаст, то и свинья не съест.

Внушив себе, что дело, которое ей предстоит, – совершенно плевое, Марьяна на минуточку вернулась в гостиную – поглядеть на расположение превосходящих сил противника. И едва не рухнула, где стояла. Она увидела, что негр заломил хозяйке руки так, что женщина упала на колени, араб же приставил к ее затылку пистолет и снова выкрикнул, пытаясь вглядеться в непроницаемо-сумрачные окна:

– Считаю до пяти! Выходи, не то ей конец! Раз, два…

Марьяна метнулась к двери, но тут же заставила себя остановиться. Да ее просто на пушку берут! Что могут сделать бандиты своей сообщнице? Это все театр, спектакль ужасов. Надо уносить ноги, да побыстрей.

– Четыре! Пять! – донеслось со двора, и Марьяна против воли прильнула к стеклу, чтобы увидеть… чтобы увидеть, как араб придавил ладонь ко рту женщины, резко откинув ей голову, а потом прижал к ее левой руке дуло пистолета.

Звука выстрела слышно не было. Марьяна только увидела, как сильно дернулось и обвисло тело хозяйки, а там, куда только что прижималось дуло, появилось ужасное кровавое пятно.

Женщина, очевидно, потеряла сознание и упала бы, однако негр перехватил ее поудобнее, а араб уткнул револьвер в другую ее руку и ухмыльнулся, вглядываясь в окна:

– Тебе понравилось? Мне тоже! Раз, два…

Марьяне показалось, что его ледяные, змеиные глаза смотрят прямо на нее:

– Три, четыре…

Хрипло вскрикнув, она кинулась к двери, ударилась в нее, запертую изнутри, рванула защелку и выскочила на крыльцо как раз в тот миг, когда араб выкрикнул:

– …пять!

Крик Марьяны: «Не надо!» – слился с глухим выстрелом – и она повалилась на ступеньки, почти не сомневаясь, что пуля попала в нее. Но это просто подкосились от ужаса ноги, а на предплечье безвинной жертвы появилось новое кровоточащее отверстие. На пыльной земле рассыпались ярко-алые капли.

В тот же миг негр отшвырнул обмякшее тело хозяйки, в два прыжка подскочил к Марьяне, схватил ее в охапку – она пальцем не смогла пошевельнуть – и выволок во двор.

Запахло бензином. Марьяна смутно ощутила, что ее заталкивают в автомобиль. Негр кинулся за руль, а на заднее сиденье рядом с Марьяной вскочил араб.

С визгом развернувшись, автомобиль вонзился в переплетение тихих пустынных улочек.

Марьяна очнулась от боли. Что-то остро врезалось в грудь. Она открыла глаза и увидела только тьму. Потребовалось какое-то время, чтобы понять: она лежит вниз лицом, скорчившись на сиденье автомобиля, который на полной скорости мчится по слабо освещенной дороге, то и дело резко тормозя и поворачивая, так что Марьяну с каждой минутой все сильнее начинало мутить.

Ее вообще всегда тошнило в машинах – причем именно в легковушках. Грузовик, поезд, самолет переносила запросто, даже на штормовой волне не страдала морской болезнью. Легковушка, конечно, легковушке тоже рознь: если в ней есть кондиционер, и мобильные сиденья, и опускаются на окнах светофильтры, то целую жизнь можно мерить километры. А в такой вонючей консервной банке далеко не уедешь.

Для начала надо сесть поудобнее. Марьяна попыталась распрямиться и обнаружила, что сама себе причиняет боль, прижимая к груди что-то острое, квадратное. Бог ты мой, да ведь это книжка. Та самая, про пирамиду Хеопса! Очевидно, Марьяна как стиснула ее с перепугу, так и не разжимала рук. О Господи, мало того, что из-за нее в Васькин дом ворвались бандиты, она еще и ограбила приютивших ее людей! Кошмарная, просто кошмарная история.

Вспомнив кровавую россыпь в пыли перед покосившимся крылечком, Марьяна затряслась в беззвучных рыданиях. Хорошо же она отблагодарила князя Шеметова за помощь! Сначала подозревала его во всех мыслимых и немыслимых подлостях, а потом из-за нее какие-то головорезы беспощадно изувечили его мать. И бросили, бросили истекать кровью! А может быть, она уже умерла от болевого шока. Что будет с Васькой, когда он вернется и увидит…

Если вернется. Потому что вполне может быть, что этот нечаянный Марьянин друг уже валяется под каким-нибудь забором неживой пыльной кучкой, а верный Китмир навеки уснул рядом с хозяином. Или тоскливо воет, облизывая ледяное лицо, пытаясь разбудить…

И все это из-за нее!

Марьяна резко выпрямилась, села – но тут же чьи-то руки прижали ее к стенке сиденья, а высокий голос насмешливо произнес:

– Ого! Наша девочка проснулась! Включи-ка свет, Абдель.

Сбоку тускло загорелась маленькая лампочка. Марьяна глянула вперед – и увидела знакомый жирный затылок. Точно, тот самый негр-таксист, она не ошиблась! И воняет от него какой-то сладкой цветочной гадостью, будто Марьяну вместе с ним засунули во флакон из-под дешевой туалетной воды. Но уж лучше приторная парфюмерия, чем пот, которым шибает от араба. А он, как нарочно, тянется к ней, наваливается, жмется ближе:

– Ого, какая девочка! Абдель, ты погляди! Я думал, она только на ощупь хорошенькая, а на взгляд, оказывается, еще лучше. Хочешь, Абдель?

– Времени нет, – буркнул негр, бросая на Марьяну безразличный взгляд в зеркало. – Девка как девка. Ты же знаешь, у меня на белых девок не стоит.

– А у меня так даже очень, – недвусмысленно ерзая, признался араб. – Абдель, ты не против снова погасить свет? Думаю, я и в темноте не промахнусь!

И он грубо лапнул Марьяну за грудь.

Взвизгнув, она поджала колени, забилась в угол сиденья, но потная рука Абделя ловко скользнула в широкую штанину шортов и уцепилась за край трусиков:

– Тебе не жарко? Лучше сними все это, да побыстрее!

– Брось ты, Салех, – проворчал Абдель. – Нашел время! Крику будет, шуму…

– А ты знай жми на газ, черная задница! – оскалился Салех. – Не переживай, я потом и тебя смогу трахнуть. А если нервный – не оглядывайся. Да выключи ты свет, в конце концов!

И Марьяна увидела, что он расстегивает «молнию» джинсов.

Вонь, ударившая из его штанов, заставила Марьяну слабо вскрикнуть: клубок тошноты подкатил уже к самому горлу. Похоже, утонченное обоняние Абделя тоже пострадало: во всяком случае, он обеспокоенно оглянулся:

– Tы совсем спятил! А если она целка? Босс тебе яйца оторвет и в глотку запихнет!

– А кто тебе сказал, что мы везем ее для босса? – огрызнулся Салех. – Эй, ты лучше на дорогу смотри!

Абдель выровнял автомобиль, который вдруг потащило на обочину, и снова сел вполоборота, настороженно косясь на Салеха, который, так и не потрудясь застегнуть штаны, мял коленку Марьяны.

– Ну, думай сам, – сказал Абдель, насмешливо поглядывая на подельника. – Если хочешь всю жизнь стоять раком – дело, конечно, твое. Едва ли ты будешь годен на что-то еще после того, как шеф узнает, что ты без спросу вздрючил эту девку.

– Только если ты настучишь, задница, – ухмыльнулся беззлобно Салех. – Ладно… Но я все-таки получу свое от этой сучонки! – И он одним движением свалил Марьяну с сиденья – так что она вдруг оказалась стоящей на коленях между его широко раздвинутых ног, а к ее лицу чуть ли не вплотную прижался темный зловонный отросток плоти.

– Давай, разинь пасть! – злобно приказал Салех, хватая ее за волосы и сильно прижимая к своему животу. – Поработай язычком, слюнками, ну!

Дыхание у Марьяны перехватило, болезненная судорога прошла от желудка к горлу – и ее вывернуло прямо на вызывающе торчащий арабский орган.

Надо отдать должное Абделю: несмотря на свою толщину, он оказался весьма проворен и успел затормозить, выскочить из машины, распахнуть заднюю дверцу и вытащить Марьяну наружу прежде, чем Салех очнулся и перестал оглушительно орать. Марьяна получила только один удар, да и тот пришелся благодаря Абделю не в лицо, а в грудь. У нее захватило дыхание, однако негр, не дав ей прийти в себя, рывком поставил на ноги и потащил к какому-то низкому, ярко освещенному строению, призрачно сиявшему посреди темноты.

Это был обычный караван-сарай, которых в Египте по дорогам пустыни натыкано несчетно. Витрины загромождали баночки с кока-колой, горы жевательной резинки, пирамиды «Кэмела» и арсеналы бутылок с питьевой водой.

В грязноватом помещении за пластиковыми столиками сидели какие-то мужчины – должно быть, водители десятка машин, сгрудившихся позади бетонно-блочного строения, а также владельцы тройки сомнамбулических дромадеров, стоявших там же. Сидели, курили, лениво тыча вилками в кебаб, засыпанный горкою пряно пахнущей травы, нетерпеливо смотрели на помост, устланный дешевым потертым ковром… Марьяна где-то слышала, что в таких караван-сараях, на таких сценах наемные девки обычно исполняли танец живота, а потом «принимали на грудь» всех желающих.

Абдель толчками прогнал Марьяну через зал – на них сонно, безучастно оглядывались. Они оказались у дверцы с вырванной защелкой. За ней – туалет с двумя кабинками. В одной переодевалась какая-то коренастая девица. Под складчатым животиком колыхалась черная, сплошь расшитая бусинками юбка, сквозь которую просвечивали пухлые ляжки. Девица безуспешно старалась уложить тяжелые груди в тоненький парчовый лифчик, но он беспрестанно расстегивался.

Увидев Марьяну, девица явно обрадовалась.

– Эй, застегни, подруга, – сказала она по-английски тоненьким голоском, несуразно вылетевшим из недр ее расплывшегося тела. – Или хоть завяжи как-нибудь. Мне сейчас танцевать, а тут…

– Лицом к стене, – шепотом скомандовал Абдель, выхватывая из-за пояса револьвер. – И не оборачивайся, а то я тебе уши на спине завяжу, клянусь бородой пророка! А ты, – это уже к Марьяне, – быстро умывайся, чтоб не воняло от тебя. Развели свинарник!

Да, поистине кошачье пристрастие Абделя к чистоте, похоже, второй раз спасло Марьяну. Если бы не он, Салех забил бы ее насмерть, это она прекрасно понимала, а потому, не сказав ни слова, принялась умываться над осклизлой, треснувшей раковиной, полоскать рот и замывать пятна рвоты на зеленом крепдешине комбинезона.

Потом Абдель приказал ей набрать воды в несколько пустых бутылок, стоящих над раковиной, и нести к машине.

Танцовщица, все это время безропотно простоявшая лицом к стене, мигом застегнула свой злополучный лифчик, стоило только Абделю спрятать револьвер. Марьяна робко подумала, что она сейчас поднимет крик, и это заставит девицу позвать своих поклонников, но девица и не глянула в их сторону: мелко переступая и раскачивая свои многопудовые телеса, она поплыла на сцену, откуда уже доносилась пиликающая мелодия танца.

Салех, маявшийся возле автомобиля с искаженным злобой лицом, сунулся было к Марьяне, но Абдель, даже не замахиваясь, беззлобно ткнул его в подвздох пухлым кулаком и устало попросил «не дергаться». Потом добавил еще что-то по-арабски, и не зря, очевидно, Марьяне послышалось слово «босс»: Салех стал как шелковый и безропотно принялся наводить в автомобиле порядок, щедро выплескивая в салон воду из бутылок и рысцой бегая за новой.

Да, получалось, Марьяне было за что благодарить не только Абделя, но и этого неведомого босса… за многое, если не за очень многое! Во всяком случае, она пока жива.

Съежившись под стеной караван-сарая, дрожа в своем промокшем крепдешине (ночью в пустыне трудно, почти невозможно поверить в дневную адскую жару!), она исподтишка оглядывалась по сторонам, ища путь к бегству – и не находя его. Во-первых, толстый Абдель не спускал с нее глаз. Во-вторых, единственным человеком, у которого она могла просить помощи, был тощий старик с лысым черепом, похожий в своей белой рубахе на древнеегипетского жреца и глядевший на Марьяну и ее охранников провалившимися, высохшими глазами мумии.

Cалех оказался неуклюж и возился с уборкой долго. Марьяна так замерзла, что почти с радостью залезла в салон автомобиля, столь щедро вспрыснутый Абделем из баллончика с надписью «Eau de toilette», что она невольно расчихалась. Теперь – очевидно, в целях безопасности ценного груза – Абдель сел на заднее сиденье, а Салех угрюмо сгорбился за рулем, исподтишка бросая в зеркальце мрачные взгляды на Марьяну и Абделя, которого это, похоже, от души забавляло.

– Ревнует твой дружок, а? – то и дело спрашивал он. – А может быть, сжалишься над ним?

Он до такой степени опостылел Марьяне со своим поистине черным юмором, что она почти обрадовалась, когда машина наконец замедлила ход.

Похоже, Марьяна приближалась к месту своего назначения… Она прильнула к окну, пытаясь хоть что-то уловить в сплошной чернильной тьме, однако успела увидеть только яркие огни большого города на горизонте.

Абдель, хохотнув: «Закрой глазки, моя красавица!» – ловко набросил ей на голову короткий темный матерчатый мешок, одновременно заломив руки за спину.

Автомобиль остановился, посигналив. Абдель вытолкнул Марьяну наружу, и они пошли. Девушка то и дело спотыкалась, и ей чудилось, что земля гудит под ногами. Где-то совсем близко слышался истошный собачий лай.

Абдель заговорил с кем-то по-арабски, однако в ответ зазвучала английская речь:

– Где-где! Болтает с Бобом, где же еще!

– А, с Бо-обом! – понимающе протянул Абдель. – А мы ему такую красотку привезли – пальчики оближешь!

– Это она ему кое-что оближет, – хохотнул встречавший. – Веди ее пока в гостиную. Босс велел принять ее прилично. А ведь вы небось поимели девочку по пути? Смотрите, боссу это не понравится!

– Некоторые из нас чуть ли из штанов не выпрыгивали, – усмехнулся Абдель. – А некоторые крепко их держали. Девочка вполне в порядке, готова к внутреннему употреблению.

– Одному Аллаху известно, дойдет ли до нее очередь, – с ноткой искренней озабоченности произнес встречавший. – Тут уже есть одна. Ну, скажу я вам… Неизвестно, правда, что от нее достанется…

Мужчины зашлись таким ржанием, что даже собаки на миг притихли, а потом снова зашлись лаем и воем.

– Эх, мне бы туда войти с автоматом, к этим тварям! – мечтательно протянул невидимый Марьяной охранник.

– Ты что, сдурел? Там же породистой собачины на миллион долларов, – комически ужаснулся Абдель. – Слушай, задница, долго ты будешь держать нас на холоде?

– Ладно, идите, – неохотно сказал охранник, и Абдель подтолкнул Марьяну:

– Вперед, моя сладкая. Не бойся, больно не будет.

Марьяна приказала себе не слышать ничего, кроме звука своих шагов.

Сперва под ногами разъезжался и поскрипывал песок, потом сандалии прохладно зашлепали по мраморным плитам. Пять ступенек вверх. Кондиционированная прохлада. Двадцать шагов, поворот. Еще ступеньки, площадка, ступеньки. Еще пять шагов. Открылась дверь.

Абдель поддержал Марьяну, чтобы та не споткнулась на пороге, потом сдернул с ее головы колпак – и она с невольным стоном прижала к глазам кулаки, ослепленная светом громадной хрустальной люстры, низко спущенной с потолка на золоченой цепи.

Сперва Марьяне показалось, что она окружена множеством ламп, так все сверкало, светилось вокруг, – но это были зеркала.

Марьяна с изумлением оглядывалась.

Будуар или спальня какой-то фотомодели, помешанной на своей красоте? Нет, скорее обиталище истинного Нарцисса: кроме изобилия зеркал, ничто не выдает присутствия здесь женщины. Ковры изысканных сдержанных тонов, геометрического рисунка, множество поразительной красоты оружия по стенам. Вроде бы даже японская сабля для харакири! Музей, ну просто музей… Стеклянные шкафы с изысканными безделушками. Чучело леопарда – вместо глаз, не иначе, вставлены изумруды. Ошеломляющая, подавляющая роскошь! Наверняка даже рама на картине из чистого золота.

А сама картина…

Марьяна глазам своим не верила: в традиционной позе фараона Тутанхамона на золотом троне восседал поразительно красивый юноша с длинными, ниже плеч, тщательно завитыми иссиня-черными волосами. Его высокий лоб был украшен золотым венцом фараонов – со священной змеей-уреем. Юноша был обнажен до пояса. Тщательно выписаны все изгибы, все линии тела, отливающего матово-мраморным свечением. Истинным шедевром была худая, с длинными пальцами кисть, небрежно упавшая на колени. Пальцы унизаны перстнями, каждый ноготь так тщательно изображен, словно это рекламный плакат маникюрного салона. Губы напомажены, ресницы и веки подведены.

Взгляд прекрасных миндалевидных глаз устремлен прямо в глаза зрителю. В нем тайна – и глубокое равнодушие ко всему на свете, кроме собственной красоты.

Как ни была потрясена Марьяна, она понимала, что перед нею истинное произведение искусства. Натурщик ли смог поднять мастера до высот гения, творец ли облагородил натуру, но каждый мазок этого полотна был положен с высоким чувством.

Марьяна резко отвернулась: не могла больше смотреть в эти переворачивающие душу, обещающие и лживые глаза. Однако от их взора невозможно было спрятаться: изо всех зеркал наплывало прекрасное равнодушное лицо.

Марьяна зажмурилась. Сердце так заколотилось, что пришлось прижать его ладонью.

«Глупости, глупости, – твердила она себе, – быть того не может. Просто похож – ну, случается такое, случается. Просто похож…»

Послышался стук открываемой двери. Рядом громко, трудно вздохнул Абдель, щелкнул расшлепанными сандалиями.

Марьяна с опаской приоткрыла глаза.

Толстый негр изо всех сил старался вытянуться во фрунт перед двумя мужчинами, вошедшими в комнату.

Hа обоих были только шорты, не скрывавшие богатырской стати одного и изящества другого. Hа него-то, на этого другого, и уставилась Марьяна.

Это был тот самый красавец с портрета. Да уж, художник ему не польстил: наяву этот человек оказался еще прекраснее, правда, не столь безмятежно юн. И все равно – невозможно было отвести взгляда от этой изысканной формы носа, изящного абриса губ, невероятно длинных, каких-то нарядных ресниц, огромных сияющих глаз… которые вдруг изумленно расширились при взгляде на Марьяну, а потом сощурились и сделались узкими, беспощадными, точно два лезвия. Белоснежные зубы блеснули в жестоком оскале, нежные, чуть подрумяненные щеки вмиг ввалились, губы присохли к зубам…

Теперь-то он весьма отдаленно напоминал сладкого красавчика на портрете! Зато был поразительно похож на того человека, с которым три года назад в загсе Нижегородского района Нижнего Новгорода развелась Марьяна Лепская, вернув после развода свою девичью фамилию – Корсакова.

Да, перед нею, отражаясь в бесчисленных зеркалах, словно призрак, явившийся из темных бездн былого, стоял не кто иной, как Борис Лепский. Ее бывший муж.

* * *

Одно знала Марьяна о том времени совершенно точно: если бы не Борис, отец умер бы на год раньше. И она помнила об этом всегда, а попытайся Марьяна забыть об этом, мама не дала бы сделать этого.

Она-то, Ирина Сергеевна, и привела в дом Бориса. Встретила его в Центре нетрадиционной медицины, куда погнало ее отчаяние и желание ухватиться за любую соломинку – пусть даже и за сенную труху, за стебель аконита, за иссохший корень родиолы – и чему там еще приписывают целители чудодейственные свойства в борьбе против рака? Пока сидела в очереди к консультанту, разболелась голова, да так, что пришлось зайти в крошечный аптечный кабинетик – здесь же, при Центре. Там хозяйничал изящный, красивый брюнет с внимательными черными глазами и вкрадчивыми манерами. На карманчике его халата болталась бирочка: «Вас обслуживает провизор Борис Ефимович Лепский». Ирина Сергеевна едва не ахнула: Ефим Лепский в достопамятные советские времена служил заведующим обкомовской клиникой, и хоть жены инструкторов были для него мелковатой сошкой – он с самой первой дамой запросто раскланивался и ручки ей целовал, когда та соизволяла наведаться в поликлинику, а не на дом вызывала врачей, – а все же воспоминание из той, благополучной, обеспеченной, стабильной жизни показалось Ирине Сергеевне столь милым сердцу, что она радостно поздоровалась с «провизором Борисом Ефимовичем», спросила об отце и не заметила, как выложила печальную историю своей семьи. Борис был удивительно любезен и внимателен, слушал щебет Ирины Сергеевны не отрываясь: благо в аптеку вошли за это время всего два-три человека, да и те поспешно ретировались, шокированные запредельными цифрами, обозначенными на ценниках.

– Знаете, есть хорошие старинные русские рецепты, – сказал он наконец. – Скажем, сушеные цветы картофеля. Настой корней пиона. Ну и, конечно, аконит. Однако это средство крутое и опасное, в самом деле надо быть осторожным, поговорить со специалистом. Если хотите, я дам его координаты. Ну а сушеные цветы картофеля можно хоть сейчас попробовать.

– Да где же я их возьму? – в ужасе спросила Ирина Сергеевна: на дворе стоял февраль.

– Ничего, найдем, – решительно мотнул своей красивой головой Борис – и правда, нашел. Затем свел Ирину Сергеевну со знатоком аконита – увы, толку из этого не вышло, процесс был уже необратим. И ни цветки картофеля, ни корни пиона, ни настойка алоэ и пеларгонии, то есть герани, на коньяке с добавлением трех капель йода – ничто иное уже не могло спасти Михаила Алексеевича. У него начались боли, да такие, что шок, по словам врача, мог убить его раньше, чем собственно болезнь. И тут снова оказался необходим Борис, который без рецепта добывал Корсаковым такие болеутоляющие, о каких они и понаслышке не знали! Именно благодаря Борису угасал Михаил Алексеевич тихо, спокойно, достойно, терзаемый только моральными, но отнюдь не физическими отвратительными страданиями.

Борис оказался незаменим и еще в одном смысле: он обожал беседовать с Корсаковым-отцом. Удовольствие получали взаимное: Борис тоже увлекался «Бардо Тодол», тибетской «Книгой мертвых», только, так сказать, умозрительно, тогда как для Корсакова в то время это было учебником перехода. Борис мечтал раздобыть настоящий атлас тибетской медицины – в английском переводе, разумеется. В надежде на исполнение мечты он штудировал язык и ужасно обрадовался, узнав, что Марьяна заканчивает английский факультет иняза. Конечно, она не отказалась давать ему уроки. Впрочем, вскоре выяснилось, что учительница интересует его куда больше, чем обучение.

Отец с матерью, конечно, догадались обо всем раньше. Борис им обоим нравился, особенно Ирине Сергеевне, уж куда больше, чем Марьяне, которая, впрочем, находила его очень милым и очень – просто потрясающе! – красивым. На него «запали» все Марьянины подруги, а она – нет, хотя то, что Борис «запал» на Марьяну, не видно было только слепому и дураку. Ну что ж, значит, она была слепой дурой, потому что нипочем не хотело ее сердце вздрагивать и замирать при виде Бориса! Все, что она испытывала к нему, – благодарность за помощь отцу. Это-то и бесило Бориса больше всего.

– Будь я добрым дедушкой-профессором, который пользует твоего батюшку, ты относилась бы ко мне совершенно так же, – как-то раз бросил он раздраженно. – А я не добрый дедушка! Конечно, и не доктор Чехов, но все же не последнее ничто.

– Я Чехова терпеть не могу, успокойся, – попыталась свести все к шутке Марьяна. – У него вообще не было бы шансов! А ты только мигни – девчонки к тебе слетятся стаями!

– Мне и мигать не надо, они и без того вокруг роятся, – так печально объявил Борис, словно сообщил, что отродясь на него ни одна девушка не взглянула. – Вот только ни одна из этих, на все готовых, мне и даром не нужна! Вот такая, как ты, – леди! От слова «ледяная». Гордая, холодная аристократка.

Марьяна так и фыркнула. Это она-то – леди? Аристократка? С ее-то курносым носом, круглыми серо-зелеными глазами и полудетскими русыми кудряшками, которые не держатся ни в одной прическе? С ее пухлыми щечками и слишком маленьким ртом? Вот если бы она унаследовала утонченную красоту своей синеглазой матушки – тогда еще ладно бы…

Дальше Борис изрек вообще что-то непонятное:

– Я – как мальчишка-подросток, который любит не ту девочку, которую хочет, а хочет не ту, которую любит.

И Марьяна надолго задумалась: так ее он хочет или любит?! Если хочет – то почему не совращает? И вообще – почему ее ни разу еще никто не совращал? И как-то обидно сделалось за свою пропадающую жизнь…

В общем, Борис добился-таки, что Марьяна стала о нем хотя бы думать – иногда.

В ту роковую новогоднюю ночь он так набивался прийти, что Марьяне даже не по себе стало, когда в конце концов пришлось его довольно-таки грубо отшить. Ох, как она кляла себя потом за это, поедом ела: ведь Борис пришел бы явно не с пустыми руками, наверняка принес бы то растреклятое шампанское, Марьяне не пришлось бы уходить из дому, отец не умер бы в одиночестве… может быть, вообще бы не умер…

Чепуха, бред, конечно, однако этот бред надолго втемяшился в сознание Марьяны и снова изменил ее отношение к Борису. Теперь она поглядывала на него виновато, как бы непрестанно прося прощения. Тот небось голову ломал – за что, но поскольку в Нижнем Новгороде скорее завелась бы тропическая муха цеце, чем к Борису пристал бы комплекс рефлексии, он решил, что Марьяна одумалась, оценила его, истинное сокровище, по достоинству, да не знает, как дать ему это понять. Радости его не было предела, и очень скоро Ирина Сергеевна, на миг вынырнув из пучин своего черного горя, сказала, что отвергать такую любовь – настоящее преступление.

Потом Марьяна поняла, что они с мамой были просто доверчивыми и глупыми дурами. Никого, кроме себя, Боря Лепский никогда в жизни не любил…

Но глубину отчаяния Марьяны в ту пору было невозможно измерить, а ведь она должна была служить опорою матери, потерявшей всякую волю к жизни! Ей же самой хотелось слышать слова утешения, те слова, которые она находила для матери. Хотелось, чтобы и ее кто-то постоянно уверял: со смертью любимого человека жизнь не кончается, что отцу было бы невыносимо видеть, как они с матерью сами себя зарывают в могилу, а он, напротив, хотел бы глядеть на них с небес, утешаясь, что не придавил их к земле, не обездолил…

Борис повторял это так часто, что Марьяна ему в конце концов поверила. Да он и вправду так думал. По складу своей натуры он был просто не способен долго предаваться печали – и не терпел вокруг себя печальных лиц. До чего же это было хорошо: однажды понять, что жизнь продолжается, что не стыдно быть счастливой, не стыдно впервые приоткрыть губы в поцелуе и шепнуть самозабвенно в ответ на задыхающееся признание:

– Я люблю, люблю тебя!

– И я тебя люблю…

Когда Марьяна сказала маме, что Борис сделал предложение, та воскресла буквально на глазах. Пожалуй, у нее уже тогда зародилось желание удалиться в монастырь, но не бросишь же девочку одну! И не с собою же брать. И вот – такая прекрасная возможность сделать счастливой и дочь, и себя.

Марьяна читала в материнской душе, как в открытой книге. Можно было обидеться, конечно, что мама спешит стряхнуть ее с себя, сбыть, как говорится, с рук, однако обижаться Марьяне не давало ощущение близкого спокойного счастья, которое преследовало ее теперь постоянно. Нет, она по-прежнему не сходила с ума по Борису, однако твердо намеревалась всю оставшуюся жизнь готовить ему еду, вести его дом, спать с ним в одной постели и рожать ему детей.

Правда, два последних пункта вызывали у Марьяны смутный страх. В свои двадцать три года она была девственна душой и телом: никакие плотские мучения были ей неведомы, а эротические страницы книг и газет вызывали у нее смущение даже наедине.

Борис это, конечно, понимал. Похоже, и вправду именно эту холодноватую сдержанность он любил в Марьяне. Однако вся их первая брачная ночь прошла в бесплодных попытках Бориса возбудить молодую жену (а даже на неискушенный взгляд Марьяны, ее муж оказался весьма сведущ в науке обольщения!). При каждой попытке овладеть ею Марьяна вся сжималась и начинала так трястись от страха, что Борис невольно отступал, потому что не способен был заниматься любовью, ощущая себя при этом гнусным насильником.

Марьяна же чувствовала себя, конечно, дура дурой. Однако, кажется, никогда в жизни она не испытывала такого облегчения, как в ту минуту, когда Борис, сдавшись перед измучившим его желанием, накрыл Марьяниной ладонью пугающее существо, которое только что причиняло ей столько боли и страха, заставил ласково сжать его, а потом дернулся, застонал…

Наутро оба старательно отводили друг от друга глаза. Потом Борис куда-то ушел, а к вечеру Марьяна настолько измучилась от чувства вины, которым не с кем было поделиться (не маме же звонить, сообщать, что произошло!), что готова была на все, лишь бы ответить наконец желаниям Бориса. Может быть, он вообще больше ее не захочет? Может быть, нашел утешение на стороне?.. И никогда не вернется к своей фригидной жене?

«Не выпить ли вечером для храбрости? – мрачно думала Марьяна. – Или, наверное, какие-нибудь лекарства есть? Неужели он не догадается, что меня нужно чем-то раскрепостить? Наверное, у меня уже комплекс старой девы!» Потом она вспомнила, что ей всего лишь двадцать три, в монахини записываться еще рано, – и снова начала метаться по уютной квартирке, которую снял для них Борис, с опаской и надеждой поглядывая на полку с видеокассетами: а вдруг там найдется какой-нибудь эротический допинг?

Борис пришел уже поздно вечером как ни в чем не бывало, сказал, что задержался, потому что в аптеке проводится учет. Поужинал, похвалил Марьянину стряпню, а потом достал из кармана вчетверо сложенную промокашку. Да-да, совершенно такую, какая раньше вкладывалась в ученические тетрадки! Потом все стали писать шариковыми ручками, и надобность в промокашках отпала.

– Что, диктант будем писать? – заискивающе пошутила Марьяна.

– Да нет, сочинение на вольную тему, – ответил Борис и, осторожно отщипнув от розовато-сиреневой бумажки угловой квадратик, положил его в рот. Марьяна заметила, что промокашка аккуратно разлинована карандашом на добрый десяток таких квадратиков.

– Ну-ка, попробуй, – оторвал еще один уголок Борис. – Не бойся, это так… забава! Вроде любовной магии, – пояснил он в ответ на ошарашенный Марьянин взгляд. – Ты же училка… училка моя ненаглядная! Значит, путь к твоему сердцу лежит через чернильницы, ручки, тетрадки, учебники и промокашки.

Слава Богу, он на нее не сердится!

– Чернильный любовный напиток? – со счастливым смехом спросила Марьяна, кладя в рот сладковатую, попахивающую аптекой бумажку и поудобнее устраиваясь на диване в объятиях Бориса.

– Вроде того, – лениво пробормотал он, проводя губами по ее шее – и Марьяна отругала себя самыми черными словами, ощутив, что колени ее как бы сами собой накрепко прижались друг к другу. Как вчера!

Она села поудобнее и, взяв руку Бориса, положила ее себе на грудь.

– Ого, – пробормотал он. – Уже?

– Что «уже»? – удивилась Марьяна – и еще больше удивилась тому блаженному ощущению, которое вдруг нахлынуло на нее, когда пальцы Бориса осторожно сжали ее сосок.

Она приоткрыла губы, прося поцелуя, – и жадный рот приник к ней. Cегодня язык, властно смыкающийся с ее языком, не казался нежеланным гостем! Странное нетерпение овладело Марьяной. Eй казалось, что Борис слишком медлит. Наверное, вчерашняя ночь заставила его быть таким осторожным. Но сейчас это было совершенно ни к чему. Все-таки день покаянных раздумий не прошел для Марьяны даром. Eй хотелось, чтобы Борис как можно скорее раздел ее и уложил в постель, а он все мучил и мучил ее медленными ласками.

«Мне надо самой раздеться, да поскорее, – поняла Марьяна. – Это он нарочно так – чтобы я его попросила».

Не прерывая поцелуя, она сорвала с себя халатик, трусики – и взялась за пуговицы Борисовой рубашки. К ее изумлению, рубашки на нем уже не было – так же как и джинсов. Борис оказался совершенно раздет – и когда только успел?! Марьяна с испугом заметила, что за окнами уже темно. Часть вечера как бы провалилась в небытие. Неужели они с Борисом так долго целовались? И это было ее последней мыслью…

Больше Марьяна ничего не помнила – только свой истошный визг, от которого она вдруг подскочила, села, суматошно оглядываясь. В горле было сухо, сердце то колотилось бешено, то замирало. На мгновение Марьяне даже почудилось, что его трепет сейчас замрет – и она умрет, не переставая дико, пронзительно визжать.

– Да выключи, выключи! – простонал кто-то рядом, и Марьяна увидела голого Бориса, который слепо, сонно бил ладонью по тумбочке, на которой пронзительно верещал будильник. Наконец его ладонь прихлопнула кнопку, и будильник замолк. Только сейчас до Марьяны дошло, что визжала вовсе не она, и от сердца немного отлегло.

Половина восьмого. Ей же на урок!

«Какой урок?» – хихикая, спросил кто-то в мозгу, и она с ужасом оглянулась.

Борис, постанывая, сполз с кровати; шатаясь, вышел.

Постель разорена, подушки на полу. Простыни в крови.

«Мы что, ночью убили кого-то?» – тупо подумала Марьяна, однако тут же увидела, что ее бедра тоже перемазаны кровью – и все поняла. Попыталась вспомнить, как же все-таки свершалось это великое в ее жизни событие, – но озноб пробежал по обнаженному телу. Подошла к зеркалу, надеясь увидеть что-то новое в своем лице, – и увидела страх.

С тех пор она ложилась в постель с Борисом, испытывая постоянный страх. Не скоро он признался, что промокашка была пропитана раствором ЛСД. Марьяну он уверял, что изведал в ту ночь неземное наслаждение, что не прочь попробовать еще, однако она воспротивилась наотрез. И все время боялась: а вдруг он тайком подмешает ей наркотик в еду или питье? На всякий случай Марьяна старалась не ужинать и, когда дома был Борис, пила только воду из-под крана. Это, конечно, смешно, глупо… она и рада была бы посмеяться над собственной глупостью, да никак не удавалось. Может быть, есть вещи на свете страшнее наркотической зависимости, однако впечатлительная Марьяна просто не могла ничего ужаснее представить. Разве что впасть в зависимость от Бориса. Полюбить его, жаждать его, томиться по нему… Нет, Боже упаси!

Та ночь, вместо того чтобы уничтожить последний барьер в их отношениях, воздвигла между молодоженами настоящую Великую Китайскую стену, и надо было обрести способности покруче, чем у Дэвида Копперфильда, чтобы пройти сквозь нее.

Марьяна этого не хотела. Потом перестал хотеть и Борис…

Очень скоро они поняли, что рядом их ничто не держит.

– Ничего, ничего, – говорила Ирина Сергеевна, видя унылое лицо дочери, слыша ее односложные, тусклые ответы на расспросы о семейной жизни, – вот родите ребеночка – и все у вас сразу пойдет на лад.

Однако Борис благодаря работе в аптеке имел поразительную коллекцию презервативов. А потом эта коллекция стала использоваться все реже и реже: потому что Борис постепенно охладел к своей жене.

Марьяна не сомневалась, что он ей изменяет. Это через четыре-то месяца после свадьбы! Но что оставалось еще думать, когда он являлся поздно, к ночи – сытый, довольный, усталый – и в постели, небрежно мазнув губами по губам Марьяны, сразу отворачивался к стенке и засыпал. И что было делать, если днем она переживала, ревновала – а ночью мысленно благодарила ту незнакомую женщину, которая отшибла у Бориса всякую охоту заниматься любовью со своей женой. В такие ночи она спала спокойно, никакие призраки не выползали из закоулков сознания, не скручивали тело судорогами необъяснимого, непреходящего ужаса…

Марьяна была уверена, что недалек день их развода. Она почти ждала этого дня, была к нему готова. Пожалуй, она была даже готова первой задать Борису вопрос: «Скажи, пожалуйста, что мы здесь делаем вместе – за одним столом, в одной постели, в одной квартире?» – и молчала только ради матери, которая, мечтая о внуке или внучке, вроде бы даже забывала на некоторое время о своей великой потере, и если на ее губах и возникала бледная улыбка, то лишь в те мгновения, когда она строила светлые и – невероятные планы:

– Если будет мальчик – назовем Мишенькой. И я ему буду про деда Мишу рассказывать…

Марьяне в такие минуты хотелось одного: умереть, и как можно скорее.

А потом настал тот ноябрь…

Марьяна поехала на площадь Ленина в книжный магазин: в школе сказали, что там появилось отличное методическое пособие по разговорному английскому. Книжку она купила, от нечего делать заглянула в букинистический отдел – и вдруг увидела знакомое кожаное пальто и кепку. Борис! Стоит у прилавка и под диктовку продавца, тощенького интеллигентного старичка, заполняет бланк заказа.

Первым побуждением Марьяны было уйти. Потом ее ожег стыд. До чего она распустилась! Ведь это ее муж, самый близкий ей человек! А она готова ринуться от него наутек… от такого парня. Борис ведь красавец, любая была бы счастлива оказаться рядом с ним. Вон как зыркает на него из-под опушенного ламой капюшона немыслимо красивой рыжей дубленки высокая девушка! Глаз так и горит!

Перехватив взгляд Марьяны, девушка резко отвернулась – та не успела ее рассмотреть. Чем-то знакомое лицо, а может быть, и нет.

Девушка быстро вышла из отдела, Борис оглянулся – и увидел Марьяну. Ее больно резануло недовольство, мелькнувшее на лице мужа, но тут же Борис, похоже, ощутил такой же стыд, как и Марьяна несколько минут назад, даже покраснел.

– Привет, киска! – развязно воскликнул и демонстративно притянул Марьяну к себе, клюнул в губы быстрым поцелуем.

Она терпеть не могла целоваться при всех, но раскаяние все еще владело ею – стерпела.

– А я оставил заказ на атлас тибетской медицины, – пояснил Борис, заглядывая ей в глаза. – Мало, конечно, шансов, но вдруг…

– Всякое бывает, – закивал продавец. – Pедкая книга, но я знаю одного господина, который ею владеет. По слухам, в обстоятельствах он крайне стесненных, если желаете, позвоню и скажу, что есть человек, который готов за хорошие деньги…

– За очень хорошие! – молитвенно сложил ладони Борис. – Все отдам, не пожалею, буйну голову склоню! И сразу, умоляю, сообщите мне о результатах этого разговора. В долгу не останусь, будьте уверены!

Приветливо кивнув продавцу, Борис обнял Марьяну за плечи и торопливо повлек к выходу:

– Смотри, наш автобус!

Марьяна вглядывалась сквозь примороженное стекло – остановка была прямо напротив магазина:

– Да нет, это девятка, а не девятнадцатый!

Но Борис все подталкивал ее:

– Пошли, пошли! Девятнадцатый, говорю тебе. А нет, такси возьмем.

И вдруг он споткнулся, прошептал:

– О черт!

Марьяна посмотрела на мужа, а тот, будто пораженный молнией, уставился взглядом на фигуру высокой девушки. Марьяна узнала ту редкую дубленку. «Интерес оказался взаимным!» – бестрепетно подумала она, однако, взглянув на мужа, удивилась: никакого интереса на лице Бориса – откровенный страх! Виски покрылись каплями пота, и голос задрожал, когда на Марьянин вопрос:

– Что с тобой? – он ответил:

– Да так. Показалось, наверное.

– А ты перекрестись, – легкомысленно посоветовала Марьяна, и каково же было ее изумление, когда Борис сложил пальцы в неуклюжую щепоть и… осенил себя кривым крестом – почему-то слева направо. А потом схватил Марьяну за руку и потащил к остановке, куда и впрямь подкатил девятнадцатый автобус – вдобавок полупустой, что было в час «пик» равнозначно чуду.

В тот вечер Марьяна вдруг подумала, что их жизнь еще можно изменить. Борис был так нежен с ней… щемяще нежен! На ночь поцеловал, обнял – и Марьяна заснула в ласковых объятиях, слушая тихое дыхание мужа. Он не спал еще долго – она почему-то знала это. И впервые задумалась: а может, не только она, но и Борис измучен их распадающимся браком? Может, и он хотел бы все исправить, да не знает, как это сделать. Вопрос: хочет ли она?..

Целый день в школе Марьяна только об этом и думала – и ни к какому решению не пришла. «Нам нужно поговорить. Выяснить все раз и навсегда» – с этой мыслью она поднималась по лестнице – и столкнулась в дверях с возбужденным, счастливым Борисом, который накинулся на Марьяну, сгреб в объятия, зацеловал…

«Вот тебе и ответ», – подумала она полуиспуганно-полурадостно, однако Борис закричал:

– Мне позвонили! Ты представляешь?! Позвонила дочка того старикашки, который продает атлас! Атлас продается! Всего полтора «лимона».

«Полтора миллиона за какой-то медицинский атлас?!» – чуть не вскрикнула Марьяна, но вовремя прикусила язык: Борис зарабатывал отлично, так разве не может он купить себе вещь, о которой столько мечтал? Она отогнала от себя зловредную мыслишку, что уже который месяц покупает продукты на свою скудную зарплату и у них ничего не остается, чтобы дать маме, которой в библиотеке вообще перестали платить. А Борис, покрывая ее лицо поцелуями, кричал, не помня себя от радости:

– Я сейчас еду с ней встречаться, с этой женщиной. Поехали со мной, Марьяна, хочешь?

Впрочем, этот вопрос был всего лишь фигурою речи: Борис уже бежал по лестнице и тащил Марьяну с собой.

Такси, потом полет сквозь снег до закоулков четвертого микрорайона. Вышли возле магазина «Продукты»: здесь была назначена встреча.

Женщина опаздывала. Темнело.

Марьяна почему-то вдруг встревожилась:

– А если тебя разыграли какие-нибудь веселые люди?

– Это бы еще полбеды, – бросил изнервничавшийся Борис. – Хуже, если меня сюда заманили, как вовсе уж крайнего лоха. А замок у нас дома отверткой открывается, между прочим.

– Да ну, брось, – принялась успокаивать Марьяна. – Кому знать, что ты из-за этого атласа готов…

– Извините, это не вы Борис Ефимович? – послышался голос откуда-то снизу, и Марьяна с Борисом невольно опустили головы: так мала ростом была подошедшая к ним женщина. В сумеречном свете розовело хорошенькое молоденькое личико, столь щедро раскрашенное, что Марьяна едва не рассмеялась. Да еще этот парик цвета воронова крыла. Вот дурочка!

– Вы опаздываете, Виктория Геннадьевна, – с ноткой обиды заметил Борис.

– Да я уже полчаса вас жду! – возмутилась Виктория. – Мы же договаривались, что вы будете один, а вы… – Она неприязненно покосилась на Марьяну.

– Это моя жена, – запальчиво проговорил Борис. – А что, нельзя? Все-таки при мне немалые деньги, должен же я как-то подстраховаться. И вообще, откуда я знаю, что вы – это вы? И что у вас правда есть то, что мне нужно?

– Идите-ка сюда, – обладательница парика шагнула к освещенной витрине. – Да не бойтесь. Поглядите.

Борис взял у нее из рук глянцево блеснувшее фото. Марьяна увидела великолепно обставленную комнату – вот уж воистину профессорская квартира, один шкаф – дубовый, резной, старинный! – чего стоит. На фоне загроможденных книжных полок улыбалась Виктория с книгой в руках – такой огромной, что тщедушной фигурки почти не было видно.

– Ну? Tеперь верите? – спросила она, насмешливо глядя на Бориса, который часто-часто задышал.

Он поспешно кивнул:

– Да, верю. Идемте скорее.

– Скорее, но едем, – поправила Виктория, шагнув к залепленной снегом «Ниве» какого-то бурого цвета – Марьяна не разобрала толком какого. – Не удивляйтесь, но мой отец еще подозрительнее вас. Вы сами видите: у нас не квартира, а музей, поэтому посторонних пускаем очень неохотно. Так что уж не взыщите…

Борис только плечами пожал: он не сводил глаз с фото.

Сели в машину. Виктория включила свет в салоне, и за окном сразу сделалось как-то особенно глухо-темно. Марьяна пыталась хотя бы для разнообразия запоминать дорогу, но ее мгновенно укачало, и она оцепенело уставилась вперед, стараясь подавить спазмы зевоты и мучаясь от своей дурацкой застенчивости: если бы Виктория выключила печку, стало бы легче, но разве решишься ее попросить?.. Впрочем, ей наконец сделалось так худо, что она попросила бы, но в этот момент «Нива» стала у неосвещенного подъезда какой-то «хрущевки». Кругом громоздились гаражи.

– Погодите немножко, – заплетающимся языком сказала Марьяна, неуклюже вываливаясь на улицу и дрожащей рукой цепляясь за Бориса. – Mеня укачало, просто не могу!

– Ну вот! – недовольно воскликнул Борис. – Вечно ты! Зря я тебя взял!

– Hичего, ничего, – покивала Виктория. – Cейчас у нас чайку с алтайскими травами – и все мигом пройдет. Вы идите к подъезду, а я отцу позвоню. У нас, знаете, какая осторожность в доме? С ума сойти!

Она вынула из кармана шубки сотовый телефон, набрала номер, сказала:

– Мамуля! Мы идем, все о'кей. Правда, Борис Ефимович не один, а с женой, так что ставьте чайник.

В телефоне что-то буркнули – и Виктория открыла перед Борисом и Марьяной дверь темного подъезда, в котором так воняло кошками, что Марьяну только чудом не вырвало.

Нужная им квартира находилась на втором этаже. С площадки третьего пробивался тусклый лучик света, и Марьяна, помнится, удивилась, что дверь у профессорской квартиры не сейфовая, не железная, а обыкновенная фанерная – да еще такая обшарпанная и без номера. «Может, для маскировки? – успела подумать она. – Чтобы не привлекать ворюг?»

Виктория бабахнула в дверь ногой:

– Mамуля! Открывай, это мы, кошки, домой идем!

Марьяна слабо хихикнула, а потом дверь открылась – и она влетела в квартиру, даже не успев выставить вперед руки, чтобы хоть за что-то ухватиться.

Нет, она не споткнулась на пороге: она была вброшена внутрь таким мощным пинком, что все-таки упала – но тут же оказалась в тисках сильных мужских рук. Кто-то больно рванул ее за волосы, заставив откинуть голову, – и приоткрывшийся для крика рот мгновенно залепили широкой клейкой лентой, больно стянувшей Марьяне лицо.

– Возьмите деньги, отпустите! – послышался сзади сдавленный крик Бориса, но тут же что-то тяжело ударилось об пол, и Марьяна поняла: Борис упал.

Она хотела оглянуться, но ей не дали: уволокли куда-то в темноту, швырнули в кресло и привязали к нему так сноровисто, будто заранее и очень долго отрабатывали каждое движение.

Через минуту Марьяна осталась одна в кромешной тьме, которую рассеивал только светящийся очерк вокруг двери: в соседней комнате зажгли лампу.

Что-то тяжелое проволокли по полу, и Марьяна с ужасом догадалась: это Борис! Это его потащили!

– Лихо вы его приложили, ребятишки! – насмешливо сказала Виктория… вернее, та, что называла себя Викторией. – Не зашибли насмерть?

– Обижаешь, золотко, – отозвался мужской голос. – Рука опытная.

– Ну, давай свою опытную руку. Получи, в расчете. Все, ребята, чао, до новых встреч!

– Ну вот! – обиженно буркнул мужчина. – А с девочкой побаловаться?

У Марьяны остановилось сердце. Девочка – это она, поняла обострившимся от безумного страха умом. С ней побаловаться – значит, изнасиловать! Она зажмурилась так, что в глазах замельтешили огненные клубки. И тут после заминки, показавшейся бесконечной, снова раздался голос Виктории:

– Ладно, неужто еще не набаловались?! Идите, найдете себе вон около универсама. Денег на все хватит. А девочка эта нам еще очень даже понадобится, она для нас просто-таки подарок судьбы!

У Марьяны слегка отлегло от сердца.

Хлопнула дверь: ушли мужчины.

– Девчонки, все тип-топ, – подала голос Виктория. – Выходите. Клиент скорее жив, чем мертв.

– Давайте-ка его на кухню перетащим, – послышался еще один женский голос. – Я не хочу, чтобы она слышала, о чем мы будем говорить. Ее дело – смотреть.

– Может быть, ей заткнуть уши для надежности? – послышался третий голос.

– Хорошее дело, – отозвался второй. – Только транспортируем Борика на кухню и объявим правила игры. Он должен понять: эра милосердия – кончилась!

После того как тяжесть вновь протащили по полу, Виктория и еще одна девушка, повыше ростом и сильно надушенная, осторожно сунули в уши Марьяне тугие ватные тампоны, и мир вокруг умолк.

В тишине и темноте – светился только контур двери, будто обведенный раскаленным лезвием вход в преисподнюю, – Марьяна билась изо всех сил, пытаясь освободиться от пут, но все было напрасно. Время шло, шло… Она так раскачала кресло, что едва не рухнула вместе с ним на пол. Удержалась чудом и впредь постаралась быть осторожнее: уж очень унизительно показалось биться на полу, подобно черепахе, перевернутой на спину! Иногда ей казалось, будто веревки слабеют, но они лишь с новой силой впивались в тело… Время, казалось, тянется бесконечно. Ей было невыносимо, до обморока жарко и душно в куртке. И ни на чью помощь нельзя рассчитывать!

Она боялась думать о конечной цели похитительниц. Выкуп? Может быть, родителям Бориса сейчас уже названивает кто-то из этих хитромудрых девчонок, называя кругленькую сумму? Ну что ж, Ефим Петрович ничего не пожалеет ради единственного сына. А ради невестки? Ведь отношения у них более чем прохладные…

«Папа! – воззвала Марьяна мысленно. – Видишь, это все потому, что ты умер! Eсли бы не твоя болезнь, мы не познакомились бы с Борисом – а значит, меня не затащили бы сюда, в этот притон!»

Притон… Жуткое слово заставило ее задрожать. Что, Господи, что значили слова той девки об окончании эры милосердия?!

На свой вопрос она немедленно получила недвусмысленный ответ.

Pаспахнулась дверь. Cвет, ударивший в лицо Марьяне, был так ярок, что она тотчас зажмурилась, но взгляд успел сфотографировать сплетение тел, показавшихся черными, будто обугленными. Сплетение трех тел…

Осторожно, словно увиденное могло оказаться смертельным, Марьяна открыла глаза – и невольно вскрикнула. Она не услышала своего голоса, только вдруг стало саднить горло. Наверное, она закричала очень громко… но ее никто не слышал, ведь рот был заклеен.

Казалось, эта картина могла быть продолжением кошмара ее брачной ночи. Две обнаженные женские фигуры ласкались, целовались на полу, а меж ними бился, припадая то к одной, то к другой, Борис…

Марьяна не сразу узнала его, таким незнакомо-возбужденным, страстным, чувственным было его лицо. Девушки в пароксизме наслаждения царапали свои груди так, что алые полосы оставались на нежной коже. Их рты были открыты… наверное, кричали от восторга.

Только эти рты и видела Марьяна, да глаза тускло мерцали в прорезях черных шелковых масок, плотно охватывавших головы девушек, скрывая и волосы, и черты лиц. Чудилось, две черноликие дьяволицы сплелись на полу с Борисом, лицо которого тоже мало напоминало лицо человека.

Почему раньше Марьяна думала, что от любви люди испытывают счастье? Лицо Бориса выражало свирепый, звериный восторг… впрочем, то, чем он занимался с этими чернолицыми, нельзя было назвать любовью.

Все трое лежали, сплетясь руками и ногами, едва дыша.

Потом вдруг картина, на которую безотрывно, не в силах отвести глаз, смотрела Марьяна, начала странно расплываться, и она поняла, что плачет.

Слезы мимолетно удивили ее – ведь она не чувствовала сейчас ничего: ни боли, ни ревности. А все-таки плакала – и это было мучительно, потому что не могла вытереть слез. Почему-то именно это доставляло ей сейчас самые острые страдания, а вовсе не вид Бориса, который медленно возвращался к жизни под умелыми руками подружек.

И все повторилось: ласки, причудливая игра… Но когда на полу снова распростерлись изнемогшие тела, из угла комнаты, не видимого Марьяне, вышла еще одна женская фигура и наклонилась над обессиленной троицей.

Да, ведь с самого начала Марьяна слышала три женских голоса… Однако, похоже, эту третью незнакомку нимало не привлекал групповой секс. Она была совершенно одета – вдобавок в такой потрясающий вечерний туалет, роскошь которого Марьяна не могла не отметить даже в своем полубезумном состоянии.

На ней было облегающее платье из золотистой ткани и великолепные золотистые босоножки. Шею щедро украшало золотое колье и цепочки. Длинные пальцы были унизаны перстнями. А маленькая изящная голова закрыта таким же черным шелковым капюшоном, как и у других, и ни одной черты, кроме кроваво-красного рта, Марьяна не могла рассмотреть.

Oсторожно приподняв носком золоченой босоножки вяло поникший, съежившийся знак мужского достоинства Бориса, женщина в золотом платье растянула в презрительной усмешке свои словно бы окровавленные губы и, присев на корточки, что-то протянула на ладони всем трем участникам этого кошмарного спектакля.

Марьяна увидела, как пальцы Бориса щепотью сгребли маленький розовато-сиреневый квадратик – и новый крик умер в глубине ее рта.

Очевидно, постановщица безумной сцены решила приободрить выдохшихся актеров. И ей это удалось…

То, что последовало затем, Марьяна не могла постичь умом. Эту адскую изобретательность и неутомимость. Лицо Бориса утратило всякую осмысленность. Потный, с закаченными под лоб глазами, с прилипшими ко лбу мокрыми прядями, он словно бы сделался пустым придатком своего мужского органа, который снова и снова восставал – неутомимо и неутолимо.

Марьяна нашла наконец спасение от немого кошмара: пыталась закрыть глаза и молиться. Однако дьяволобесие – мельтешение сонма теней перед ее воспаленными веками – помимо воли заставляло размыкать их снова и снова – и видеть, опять видеть кошмарную оргию, которой, чудилось, не будет конца…

Ночь, наверное, шла к концу, хотя в окнах еще было темно. Марьяна пыталась отвлечься, думая, сколько же сейчас может быть времени. Ей казалось, что безумный акт похоти длится уже много суток. Она утратила всякое представление о реальности.

Очевидно, промокашка, пропитанная ЛСД, которую время от времени женщина в золотом платье давала актерам, перестала оказывать нужное действие. Черноголовые дамы были по-прежнему неутомимыми, а вот их общий любовник бессильно простерся на полу, не реагируя ни на какие, даже самые яростные, ласки. Он впал в прострацию. И тогда…

Тогда Марьяне показалось, что жизнь ее завершилась, что она давно умерла и теперь в одном из кругов ада она подвергается невыносимой муке. Женщина в золотом платье тонкой черной резинкой, вроде той, которыми перевязывают пачки денег, перетянула у основания увядший стебель – и он, вспухший, сине-багровый, вновь стал торчком. И две черноголовые, успевшие сжевать еще по квадратику, принялись наперебой насаживать себя на этот кол.

Борис лежал как мертвый. Возможно, он лишился сознания от боли… а может быть, в самом деле умер. Но это уже не имело никакого значения ни для обезумевших девок, которые сменяли одна другую на бессильно простертом теле, ни для надзирательницы в золотом платье, которая медленно прохаживалась вокруг, порою милосердно заслоняя от воспаленных глаз Марьяны сцену нескончаемого насилия.

И вдруг рука Бориса, оцепенело откинутая в сторону, вздрогнула, шевельнулись пальцы… и через минуту он вцепился в подпрыгивающую на нем черноголовую и с силой оторвал от себя.

Девка покатилась в угол, а Борис вскочил, расшвырял накинувшихся на него двух других женщин – и бесшумно врезался в черное, замороженное окно.

Острые зубцы, окрашенные кровавыми потеками, завертелись в глазах Марьяны, надвинулись, грозя вонзиться в горло, – и она, потеряв сознание, поникла головой на спинку кресла.

Марьяне потом говорили, что ей повезло несказанно: ее, свидетельницу, оставили живой. Уж если она позднее даже с помощью милиции не смогла отыскать никаких признаков этой проклятой квартиры, то совершенно так же никто и никогда не нашел бы и ее собственного следа. Ни соседи, которые должны были слышать шум оргии, ни прохожие, видевшие, как голый, окровавленный человек бросается из окна второго этажа, – никто не сообщил в милицию. Впрочем, стояла ведь глубокая ночь и валил снег: густой снег, надежно скрывший всё. Борису тоже, можно сказать, повезло: в горячке он добежал до площади и здесь едва не угодил под патрульную милицейскую машину.

Его пытались задержать – он дрался, обезумев: может быть, сражаясь не столько с милицией, сколько с жуткими гарпиями, истерзавшими его душу и тело. Поняв, что перед ними невменяемый, увидев на теле Бориса следы жестокого насилия, его отправили не в ШИЗО, а в «психушку». Это и спасло ему жизнь – от последствий, вдобавок ко всему, наркотического отравления. Там и отыскала его потом Марьяна…

А ее, лежащую в глубоком обмороке, нашли на Автозаводе, на другом конце города, на ступеньках магазина продавцы, спешившие к открытию. Кто-то из них еще успел увидеть в снежной предрассветной мгле очертания удаляющегося автомобиля, но какого – не поняли. Марьяна не сомневалась: это была та самая «Нива», которой с лихостью управляла Виктория… никакая не Виктория, конечно, а какое-то темное, страшное существо, как все они – жестокие безумицы, собравшиеся в той тесной двухкомнатной «хрущевке», исповедуя один жизненный принцип: «Эра милосердия кончилась!»

Почему?! Для кого? Только ли для них с Борисом? И чем же все-таки объяснить, что сначала он с такой пылкостью предавался самому разнузданному разврату? Марьяна не могла забыть жадного выражения его лица, неутомимых биений тела о потные женские тела. Она не могла забыть, что допинг и насилие начались только потом: сначала было охотное, почти восторженное распутство!

Ни на один из ее вопросов Борис не ответил. На вопросы милиции – тоже. Замкнулся в страшном молчании: сам страшный, исхудавший, с черными, проваленными подглазьями. Eсли отец с матерью еще могли вызвать на его лице проблески осмысленно-человечного выражения, то вид Марьяны и Ирины Сергеевны вселял в него такую животную тревогу, что сами врачи просили жену больного приходить к нему пореже. Cказать по правде, она, будь ее воля, не приходила бы к нему вовеки. Cейчас, как никогда раньше, понимала она смысл мудрого выражения, что жизнь души совершенно отлична от жизни тела.

Чем жили, где бродили их с Борисом души в те краткие мгновения, когда тела встречались в больничной палате и немо маялись друг возле друга: одно, Марьянино, – измученное бесполезным сочувствием, другое, Бориса… Бог знает, о чем думавшее, к чему стремившееся.

Впрочем, однажды, совершенно внезапно, все открылось. Oтбыв – как отбывают срок в тюрьме! – минуты тяжкого свидания, Марьяна встала, наклонилась к безучастно сидящему Борису – и вдруг его руки впились ей в горло. Дико, страшно закричала Ирина Сергеевна, однако Борис уже отшвырнул от себя жену и, забившись в угол кровати, сжался в комок, беспокойно шаря глазами по лицам санитаров и врача, вбежавших на крик, своими черными запавшими глазами, похожими на два провала в некие темные глубины преисподней…

Больше Марьяна не приходила в больницу. Ефим Петрович Лепский сам просил ее об этом. У Марьяны осталось ощущение, что он именно ее считает виновницей случившегося. Конечно, Лепскому было бы куда легче, если бы жестоко изнасилованной оказалась нелюбимая сноха, а не единственный, обожаемый сын! Впрочем, у него достало доброты, а может быть, воспитанности не сказать об этом Марьяне напрямую. И он взял на себя все хлопоты по расторжению этого «никчемного, бессмысленного, губительного брака» (по словам Лепского-отца), так что Марьяне осталось только сходить в назначенное время в загс, подписать две-три бумаги и получить свидетельство о разводе. Oфициальное подтверждение того, что теперь она снова Марьяна Корсакова, свободная как ветер, и может забыть все, что было в ее жизни последние шесть месяцев.

Это удалось ей скорее, чем она опасалась: очень уж хотелось забыть. Забыть, не вспоминать, ничего не знать о Борисе, не встречаться с ним!

Они и не встречались – около полутора лет. А теперь встретились…

* * *

– Девочка-а, не трать зря пороху-у, – раздался над ухом насмешливый негромкий голос, выведший Марьяну из оцепенения. – Этот красавчик не для тебя, зря стараешься-а!

Марьяна с трудом отвела глаза от мрачных, расширенных глаз своего бывшего мужа, подавив желание закричать: «Это ты? Как ты здесь оказался? Сколько лет, сколько зим!» – или еще какую-то подобную банальность. Чего доброго, броситься ему на шею. Но Борис ведь и бровью не повел при виде ее. Или… или память сыграла с ней плохую шутку и это вовсе не Борис? Хороша бы она была, заключив в объятия этого красавчика!

С некоторым трудом Марьяна заставила себя оглянуться и посмотреть в узкие светло-карие, скорее желтоватые глаза спутника Бориса. Это был человек возраста далеко за сорок, но его годы выдавали только тяжелые складки у крупного рта да белые стрелки морщин, исчертившие загорелую кожу вокруг глаз. Cкульптурно уложенные рыжеватые, чуть волнистые волосы, шкиперская бородка – резкие, недобрые, но, несомненно, красивые черты лица. Богатырские плечи, узкие бедра, мощные ноги. Все тело поросло густой рыжей шерстью с кое-где проблескивающими седыми волосками. Рядом с этим великолепным образчиком мужской силы и зрелости Борис – тонкий, стройный, с гладкой грудью – казался зеленым юнцом. Вообще он как-то ненормально молодо выглядит, сообразила Марьяна. Если ей сейчас двадцать пять, ему должно быть двадцать восемь. Но больше двадцати не дашь этому ухоженному, накрашенному «фараону». Конечно, это не может быть Борис! Однако его глаза… Они отнюдь не юношески-безмятежны. Ого, сколько там клубится всего, в их миндалевидной тьме! Борис – нет, не Борис… Борис! И он с первого взгляда узнал Марьяну, однако не собирался этого показывать. Что ж, она тоже сделает вид, будто видит его впервые.

– Ты что же, русского языка не понимаешь?

В гортанном голосе зарокотало едва уловимое раздражение, и до Марьяны с некоторым запозданием дошло, что с ней и впрямь говорят по-русски.

Ничего себе! Правда что – русские идут. Держитесь, фараоны. Сперва князь Васька, теперь этот. Кто же он по национальности? Светлые волосы, довольно светлая веснушчатая кожа. Не араб, разумеется. И при всем при том не европеец. Что-то в нем есть восточное. И этот акцент… Так говорят кавказцы, вот оно что! Грузин, азербайджанец, выкрасивший волосы в рыжий цвет? На всем теле-то? Марьяна чуть не прыснула, вообразив этого рослого красавца в ванне с хной или обмазанным «Лондой» № 27.

Его глаза чуть сузились, и этого было достаточно, чтобы мимолетная улыбка улетучилась с Марьяниного лица, улетучилась надолго. Янтарная прозрачность глаз вмиг сменилась угрожающей тьмой, и у Марьяны невольно задрожали колени, вспотели ладони. Под немигающим взором ей сделалось так страшно, как еще не было ни разу за этот, несомненно изобилующий кошмарными событиями день. Сказать по правде, так страшно, как сейчас, ей не было никогда в жизни.

«Только бы не заплакать!»

Жалкие остатки распадающегося на части достоинства кое-как удалось собрать в горсточку и с его помощью вопросить:

– Что все это означает? Извольте объясниться!

– Ну, слава Аллаху, – усмехнулся рыжеволосый, и глаза его вновь приобрели вполне миролюбивый янтарный оттенок. – А то я боялся, что мои удальцы у вас начисто разум отшибли. Надо надеяться, вас не тронули? Инструкции были даны самые строгие. Так что одно ваше слово…

За Марьяниной спиной быстро и коротко не то вздохнул, не то всхлипнул Абдель, и, даже не оглядываясь, она уловила тугую волну исходящего от него страха. Он смертельно боялся этих прищуренных глаз, этого негромкого голоса…

У Марьяны отлегло от сердца: все-таки она не последняя трусиха, в этой комнате есть некто, кому гораздо страшнее, чем ей. Глупая гордость, конечно, а все-таки.

Велико было искушение заложить немытого Салеха, а за компанию с ним – и Абделя, однако та же идиотская гордость заставила процедить сквозь зубы:

– У меня ни к кому нет претензий.

В следующую секунду Марьяна яростно пожалела об этих словах. Она чувствовала, что рыжий не потерпел бы непослушания. А значит, после жалобы количество ее похитителей и охранников мгновенно уменьшилось бы на две изрядные боевые единицы.

Однако слово, всем известно, – не воробей, момент был упущен, и рыжий милостиво кивнул:

– Я доволен тобой, Абдель. Служи дальше.

– О мой господин… – Вздох Абделя сопровождался чуть ли не благоговейным рыданием, и Марьяна не сдержала скептической ухмылки.

– Он не так благочестив, как Биляль, но, бесспорно, человек верный, – снисходительно промолвил рыжеволосый. И поняв, что смысл метафоры ускользнул от Марьяны, счел нужным пояснить: – Биляль, по происхождению эфиоп, согласно нашим преданиям, был первым муэдзином – то есть служителем мечети, призывающим верующих на молитву.

– Я знаю, кто такой муэдзин, – глухо отозвалась Марьяна, вспоминая все, что ей было на сегодня известно о благочестии Абделя.

– О да, я наслышан, что нянюшка – весьма образованная девочка, – с улыбкой глядя ей в глаза, произнес рыжеволосый, и Марьяна вздрогнула от изумления: от кого, скажите на милость, ему известно о «нянюшкиной» образованности?

Мгновенный взгляд, брошенный на Бориса, поймал чуть заметное досадливое покачивание головы: нет, не я, словно бы уверял Марьяну тот.

Не Борис снабдил рыжего информацией, она уверена. Более того! Марьяна могла спорить на что угодно, что встреча с нею – для Бориса такое же потрясение, как для нее – встреча с ним. Обоими владеет одно желание: оказаться друг от друга как можно дальше и вечно пребывать в таком состоянии. Не случайно он держится с Марьяной как чужой. Ну что ж, она готова принять эти правила игры. В конце концов, ей нужны союзники – вот это каламбур! узнице нужны со-узники из числа ее пленителей! – а не враги, которых здесь и так достаточно. Однако… однако Бориса может превратить в ее врага отнюдь не Марьянина болтливость, а элементарная ревность. Вон как горит желтый, янтарный глаз, пристально оглядывающий Марьяну! Почему-то она болезненно остро ощутила, какой на ней мятый и пыльный комбинезон. Волосы торчат в разные стороны, а надо лбом крутые кудряшки сбились в нелепый клок. Ведь с той блаженной минуты, как она в доме Шеметовых принимала душ, прошло уже Бог знает сколько времени! Она оглянулась на огромные, затейливой формы часы, стоявшие на полу в углу залы, и только сейчас рассмотрела очертания сложной скульптурной группы, обрамляющей циферблат. Да ведь это Аполлон и Гиацинт, слившиеся в любовном объятии! А рядом сидит огромный нахохлившийся ворон, вцепившийся лапами в тот самый метательный диск, которым Аполлон вскорости нечаянно убьет своего любимчика: ворон, очевидно, изображен в качестве напоминания о бренности всего сущего. А может быть, как напоминание о каре богов за такие вот забавы, на которые нормальному человеку и смотреть тошно!

Марьяна мысленно содрогнулась, отвела глаза – и тотчас снова наткнулась на желто-мерцающий насмешливый взгляд.

А все-таки интересно, от кого он наслышан про качества «нянюшки»? А впрочем, глупости, ничего в этом нет интересного. Eсли именно этот человек организовал нападение на виллу «Клеопатра», он должен был, как арабский «Отче наш», затвердить привычки и характеристики ее обитателей.

И Марьяна чуть не вскрикнула – с такой болью резануло по сердцу воспоминание, которое она до сих пор гнала от себя, потому что оно отняло бы последние силы: воспоминание о ее второй семье. Виктор, Санька, Надежда, Лариса – где они все? Живы ли они? Жив ли Григорий? Или навеки закрылись любимые серые глаза?..

Нет. Он жив. Это Марьяна знает наверняка! Горячая волна нежности толкнулась в сердце, заставила его биться живее, прихлынула румянцем к бледным щекам.

Григорий жив, не то Марьяна непременно почувствовала бы беду!

Она спохватилась: нельзя, чтобы проницательный взгляд рыжеволосого уловил эту внезапную вспышку оживления, – однако он, как бес, читал по ее лицу.

– Вижу, в вас ожила какая-то светлая, не побоюсь этого слова, надежда? – спросил с иронией. – Ну что же, дело хорошее. Только вы, Марьяна (О Господи! Он даже имя ее знает!), должны усвоить одну нехитрую истину: и вы сами, и ваша надежда, и громоздкая дама, носящая то же имя, и болезненный инфант, и его прекрасноликая мать, которая, как говорится, совершеннее луны в полнолуние, – все вы имеете основания обдумывать будущее, только если мы в течение ближайших суток доберемся до его величества. До вашего то есть хозяина, Яценко. Через сутки… нет, если быть совершенно точным, через тридцать один час ваш босс должен быть у меня в руках.

«Почему?!» – с немым вопросом вскинула ресницы Марьяна, и желтые, тигриные глаза сузились в улыбке:

– Ну, ну, такая умная девочка, а еще спрашивает! В восемь утра послезавтра намечено подписание некоего контракта между вашим хозяином и корпорацией «Эль-Кахир». Так вот, я не хочу, чтобы этот контракт был подписан. Все очень просто, как видите.

Марьяна кивнула, якобы подтверждая: да, мол, очень просто. На самом же деле ей нужно было опустить глаза и понадежнее спрятать от этого проницательного взора свое безмерное удивление.

Загадочно! Этот рыжий тигр осведомлен обо всем – о ее, Марьяниной, образованности, о Санькиной болезненности, о Ларисиной красоте и Надеждиных боевых качествах, а не знает самой простой, элементарной вещи: Виктор все время находился на вилле Азиза, с которым они предварительно и приватно обсуждают условия этого самого контракта. Ведь Азиз – один из полномочных представителей «Эль-Кахира», что по-русски значит Марс. А поскольку Азиз при этом соучредитель «Сфинкса», любимого детища Виктора Яценко, то ежу понятно, где этот самый Виктор Яценко будет находиться накануне подписания контракта с «Эль-Кахиром»!

Значит – что? Значит, рыжий не знает про Азиза? Быть того не может! Вернее всего, Виктор, по обыкновению своему, из осторожности, а может быть, повинуясь некоему вещему чувству, которому он, в отличие от Марьяны, доверился, изменил место встречи с Азизом. Скажем, они решили пренебречь утонченным комфортом и провести все это время в более рабочей обстановке. А может быть, и комфорт никуда не делся: откуда, в конце концов, Марьяне знать, сколько вилл у этого самого Азиза, коего она видела всего лишь раз, да и то мельком, так что встреться она с ним на улице – в упор не узнает?

Главное же – рыжий не знает, где Виктор. Но, похоже, готов на все, чтобы узнать….

Марьяна встрепенулась. О Господи! О чем она все время думает? Если он определил срок их смерти, значит, пока все еще живы! Санька, Лариса, Надежда. А если не найден Виктор, значит, жив и Григорий!

Ее охватило такое облегчение, что даже ноги подкосились. Мощная, густо заросшая рыжей шерстью рука протянулась и подхватила Марьяну, и той лишь чудом удалось сдержать дрожь отвращения.

– Вы, я вижу, едва держитесь на ногах. Абдель, проводи нашу новую гостью к остальным.

– Где они? – с тревогой спросила Марьяна.

– В моем доме, – был ответ.

– А где ваш дом?

– Ну, ну! – усмехнулся рыжий. – В пустыне. Этого для вас вполне достаточно. А пустыня велика! Как говорится, пустынна четверть мира. Поэтому пустые надежды выбраться отсюда самостоятельно оставьте вашей амазонке. Но и не отчаивайтесь так уж особенно. В вашем распоряжении тридцать часов, чтобы образумиться – и открыть мне местонахождение господина Яценко. Сейчас-то вы, конечно, убеждены, что ни за что не выдадите своего благодетеля. Однако, как говорится на Востоке, от вечера и до утра каких только чудес не бывает, что соответствует русскому выражению – утро вечера мудренее. Надеюсь, мудрость осенит вас своим крылом… во имя вашего же блага, Марьяна.

– А если, предположим, я и в самом деле не знаю, где находится Виктор, тогда что? – осторожно спросила Марьяна.

Как странно он смотрел на нее, этот рыжий. Во взгляде его было что-то необъяснимое: он и притягивал, и пугал.

– Вы сами понимаете, что не в моих интересах открывать свое истинное имя, – начал рыжеволосый медленно и обстоятельно. – Люди, с которыми я общаюсь, привыкли к моему прозвищу Рэнд. Это слово в арабском языке довольно многозначно. Меня вполне устраивает его основной смысл – гуляка. Поверьте, мне очень – повторяю: очень! – не хотелось бы, чтобы в отношении вас оправдалось еще одно значение этого слова.

– Какое же? – тихо спросила Марьяна, и ей показалось, что она знала ответ еще прежде, чем янтарные глаза сузились, а негромкий голос равнодушно бросил:

– Убийца. Мстительный убийца!

Дверь распахнулась, и на пороге возник Салех. На его лице была написана тревога, и сердце Марьяны радостно ёкнуло в безумной надежде – нагрянула полиция! Но, как ни быстро, взахлеб говорил Салех, она все же разобрала несколько слов. Эти слова заставили ее ахнуть, заломить руки.

Санька! У Саньки приступ! Этот поганый Салех так и сказал: «Мальчишкой овладел Зухал!» Марьяна знала: арабы полагают, будто падучую болезнь насылает звезда Зухал – то есть Сатурн. В народном суеверии это понятие до сих пор сохранилось. И лечат здесь падучую самыми жуткими, бесчеловечными методами: прижигая припадочного раскаленным железом.

Забыв обо всем на свете, она кинулась к Абделю, схватила его за руку, затрясла нетерпеливо, так, что пистолет ходуном заходил и уставился прямо ей в лицо:

– Скорее! Веди меня к нему!

Толстое черное лицо выразило испуг:

– Да, госпожа. Ваша воля…

Тут же, спохватившись, он воззрился на хозяина, но чеканные черты Рэнда выражали благосклонную усмешку:

– Ладно, ладно, Абдель, поторапливайся!

И, едва не сметя с пути застрявшего в дверях Салеха, Марьяна с Абделем выскочили в коридор, однако… однако Рэнд окликнул их:

– Еще минуту. Марьяна, возьмите ваши вещи. Они помогут вам скоротать время.

– Вещи? У меня не было никаких вещей, – изумленно обернулась Марьяна.

– Эта книга, – произнес по-английски Борис и, шагнув вперед, подал Марьяне синий томик, который она, чудилось, видела когда-то невероятно давно, в прошлой, а то и позапрошлой жизни. Но – всего лишь три-четыре часа назад она нервно листала «Тайну пирамиды Хеопса». Странно, что отвратительный Салех ее не присвоил. Хотя на что ему русская книжка? Он небось и по-арабски читать не умеет.

А вот вопрос: почему Борис говорит по-английски? Неужели все еще льстит себя надеждой, что Марьяна его не узнала?

Узнала, и очень легко, а теперь так же легко прочла в больших карих глазах откровенную жалость. Наверное, именно так смотрят на приговоренных к смерти, которым предстоит узнать о казни лишь тогда, когда пуля уже пробьет им голову!

Но сейчас ее собственная жизнь не очень много значила для Марьяны. Ни на шаг не отставая от Салеха, который рысью мчался по коридорам и лестницам, и непрестанно ощущая на шее тяжелое пыхтенье Абделя, Марьяна бежала вперед, начисто забыв о том, что надо бы наблюдать, запоминать, и двери, ступеньки и повороты, которые могли послужить хорошей приметой, расплывались в ее глазах, вдруг наполнившихся слезами. Одно только и оказалась она способной понять, что спустились они этажом ниже. Уже перед дверью, которую торопливо начал отмыкать Салех, она вспомнила, что главное успокоительное для Саньки – ее собственное спокойствие, и успела торопливыми, судорожными движениями размазать слезы по щекам. Однако через минуту поняла, что зря старалась: даже ворвись она с истерическим воплем, Саньке не стало бы хуже.

Хуже было просто некуда…

Он бился в руках Надежды, выгнувшись дугой, и всей силы БМП не хватало, чтобы сдержать худенькое детское тело. С губ Саньки рвался хриплый крик, а потом глаза его закатились. Он потерял сознание, однако судороги продолжали скручивать тело.

Марьяна подскочила к Надежде, перехватила Саньку, попыталась уложить себе на плечо его запрокинутую голову на словно бы окостеневшей шее. Мельком увидела, что губы мальчика посинели, а лицо и шея налились кровью.

Марьяна с тревогой ощупала его мокрые штанишки: дела, видно, были совсем плохи – припадок ударил с внезапностью взрыва.

Обычно в таких случаях она старалась удержать Саньку на руках, прижимая его к себе как можно крепче. Необъяснимым образом ее тепло, запах, ее тихий, бессвязный шепот действовали на него успокаивающе – сильнее, чем даже отвар корней волчьего лыка, а ведь это крепчайшее снотворное, от которого трудно разбудить человека. Марьяна сама не знала, что именно она бормотала, пытаясь утихомирить болезнь, но сейчас черная тьма, объявшая Саньку, приобрела зловещий синюшный оттенок, поэтому было не до разговоров. Едва не выронив мальчишку, так дергалось и билось его тельце, она откинула голову, чтобы беспорядочно молотящие воздух руки не ударили по лицу, а потом опустила Саньку на пол так, чтобы он раскинулся навзничь. И, с трудом разжав его левый кулачок, всей тяжестью наступила на мизинец.

Санька тихо вскрикнул – и вытянулся во весь рост. Судорожные подергивания мгновенно прекратились, от лица отлила кровь, а черно-синяя мгла растворилась в воздухе – она всегда так исчезала, совершенно бесследно, Марьяне никогда не удавалось проследить, куда она девалась и откуда ее потом ждать, с какого края света. Санькины брови сошлись возмущенным уголком, рот плаксиво искривился – палец-целитель, конечно, болел. Стиснув зубы, чтобы не заплакать от жалости, Марьяна взяла его на руки: теперь льняная голова привычно скатилась на ее плечо. Санька вздохнул, засопел ровно, протяжно…

– Его нужно помыть, – властно сказала Марьяна, поворачиваясь к Абделю, который смотрел на нее, вытаращив глаза. – Ты что, русского языка не понимаешь? Ах, вот же черт! – спохватившись, она повторила все по-английски, но выражение лица Абделя не изменилось.

– Чего уставился? – вызверилась Надежда, вмиг обретая душевное равновесие. – А чтоб тебе на нос – понос, на задницу – насморк! Плюнь ты на эту черную образину, пойдем, покажу, где ванная.

Это уже было явно адресовано Марьяне.

– У нас зиндан со всеми удобствами, – невесело пошутила Надежда, препровождая ее в роскошную ванную: сплошь розовый мрамор и мельхиор там, где в нормальных домах кафель и никель или хром. А может, это и вовсе было серебро!.. В санузле, достойном голливудской дивы, имелся только один недостаток: в нем отсутствовало даже самое маленькое окошко.

Надежда, перехватив разочарованный взгляд Марьяны, кивнула, злобно оскалясь:

– Хоть сквозь канализацию просочись! А под окном в комнате хари черномазые торчат. И рожи самые отчаянные. Но добралась бы я до них… ох, как добралась бы!

Она с таким ожесточением принялась мылить и тереть описанные Санькины шорты, словно это была шея одной из харь (или рож), до которой Надежде все-таки удалось добраться.

– Ты представляешь, где мы находимся? – быстро спросила Марьяна, стараясь удержаться от заразительного ожесточения, обмывая под душем подопревшую Санькину попку.

– Едва-едва, – отозвалась Надежда. – Нас вырубили газовой гранатой, так что очухались, когда уже к воротам этой хавиры подъехали. Вдобавок нам всем завязали глаза. Но пара-тройка мыслей все-таки имеется. Мне приходилось бывать в Херсоне, там степи все сплошь в курганах. На этих курганах отзвуки шагов по земле слышатся необычайно гулко. Здесь, я заметила, звук такой же.

– Откуда же в центре пустыни курганы? – удивилась Марьяна, осторожно оборачивая Саньку мягким розовым, с серебристой нитью полотенцем.

– А где ты видела пустыню? – в свою очередь удивилась Надежда, принимаясь выкручивать шорты.

– Привет! Меня везли сюда часа три, самое малое! Понятно, что вокруг должна быть голая пустыня.

– Ну да, а это – живописный оазис! – ядовито отозвалась Надежда. – Или вовсе мираж. В том-то и дело, что мираж. Возить-то можно хоть до скончания бензина – скажем, по кольцевой, вокруг Каира. Помнишь, как в Абудабии на сафари ездили?

Абудабией Надежда называла все Объединенные Арабские Эмираты, хотя отдыхали они (перед приездом в Египет) совсем не в Абу-Даби, а в Шардже. Однажды Виктор заказал для своей семьи экзотическое развлечение – поездку на сафари. Подъехали два сверкающих белизной джипа (в Эмиратах все машины новехонькие, не старше двух лет, и по большинству белоснежные) с развеселыми неграми за рулем – и ринулись в пустыню, оказавшуюся в часе пути. А потом еще час машины скакали по барханам, то вставая на дыбы, то зарываясь в песок носом, то юзом съезжая, лишь чудом не сваливаясь, по крутому, осыпающемуся склону песчаного холма, то заваливаясь на бок и выходя из виража на одном колесе… Поездочка была еще та. Марьяну укачало уже через двадцать минут, и только отличные кондиционеры да стыд перед хохочущим от восторга Санькой не давали ей скиснуть.

Потом, уже глубокой ночью, после наперченного ужина в настоящем караван-сарае, катания на меланхоличном верблюде и созерцания непременного танца довольно тощего живота, они вновь погрузились в джипы… и оказались в отеле через полчаса. Непроезжая дорога, глухая пустыня – это все оказалось дорогостоящей липой для туристов.

Марьяна так и ахнула. Ну конечно! И тут – липа! Она же видела, выйдя из машины, зарево большого города на горизонте. А курганы? И впрямь вокруг Каира полно таких странных гулких холмов. Неужели Абдель и Салех просто гоняли по кругу, чтобы заморочить голову пленнице? И это им вполне удалось – особенно если учесть, в каком та была состоянии.

– Очевидно, этот Рэнд – очень состоятельный человек, – сказала она. – Я слышала лай множества собак! Наверное, тут по периметру через каждый шаг охранник с собакой.

– Я тоже так подумала, – кивнула Надежда, развешивая шорты на серебряно сверкающей трубе отопления. – Сначала. А потом прислушалась и поняла, что лай доносится не со всех сторон, а только с одной. И это значит – что?

– А что? – Марьяна замерла, тихонько баюкая Саньку. Он даже не проснулся, даже звука не издал во время мытья. Да, сейчас рядом с ним хоть в барабан грохочи, хоть в трубу труби: будет спать чуть ли не сутки.

– Как это – что? – удивилась ее тупоумию Надежда. – Значит, все собаки содержатся в одном месте! То есть…

Она снова многозначительно примолкла, но Марьяне сейчас было не до «Угадайки».

– Да говори ты скорее, – едва ли не рявкнула она. – Сейчас нас погонят отсюда!

И как в воду глядела. Надежда рта не успела открыть, как в дверь просунулась круглая голова Абделя.

– Извините, – сказал он, вопросительно поглядывая на Марьяну. – Но у меня приказ… Не могли бы вы уже выйти?

– Hе могли бы! – отрезала Марьяна, осторожно передавая Саньку Надежде. – Уложи его попросторнее. А мне помыться надо – умираю!

Для Абделя она повторила все по-английски – и даже сама была изумлена угодливой торопливостью, с которой он заработал своей жирной, складчатой шеей, согласно кивая. Что же говорить о Надежде?

– За-ши-бись! – протянула та потрясенно. – Что ли это рыло немытое на тебя запало, а, Марьяна? Ты мне смотри: у советских собственная гордость. Умри, но не давай поцелуя без любви!

С этими словами она вышла так стремительно, что Абдель едва успел отскочить, не то Надежда непременно сшибла бы его крутым плечом.

Абдель почтительно закрыл дверь, но все-таки показал Марьяне растопыренную ладонь: мол, пять минут, и ни пенса больше.

Спасибо и на том.

Она содрала пропотевший крепдешин и первым делом выстирала комбинезон под краном. Раскинула на палке для занавеси. Ничего, тут полотенца с добрую простыню, есть во что обмотаться, дабы не пробудить низменных инстинктов у охранников. Впрочем, если при пленных останется Абдель, можно успокоиться насчет сексуальных домогательств. Почему-то Марьяна не сомневалась, что этот толстый негр не даст ее в обиду. Конечно, на него огромное впечатление произвело то, что пленница не заложила своих проштрафившихся стражничков боссу. Этот Рэнд, судя по всему, умеет держать народишко в ежовых рукавицах, и ослушников ждет подобающая кара. Ну и потом Абдель, суеверный до умопомрачения, как все африканцы, не мог не оценить «нетрадиционную медицину» Марьяны. Хорошо бы закрепить достигнутый триумф…

Размышляя об этом, она туго обернулась полотенцем (препоясала, выражаясь библейски, чресла перед сражением), решительно вышла из ванной – и ее боевой задор улетучился с такой же легкостью, как воздух выходит из проколотого шарика.

Надежда и Лариса дрались.

Ну, конечно, множественное число тут не годилось. Eсли бы Надежда со всеми силами вступила в этот бой, Лариса уже давно валялась бы в углу подобно тряпичной кукле. Сейчас БМП только слегка работала руками, держа свою противницу на приличном расстоянии, однако ярость, с какой Лариса снова и снова налетала на нее, поразила Марьяну, как внезапная боль.

Не ею одной было замечено, что эти две женщины органически не выносят друг друга. Смешнее всего, что именно Лариса через каких-то там знакомых узнала о Надежде, преподающей в школе милиции, и сманила ее работать на Виктора. Нашла-то Лариса, однако Надежда отдала свое сердце Виктору с первого взгляда, хотя никогда в жизни, Марьяна уверена, не задумалась бы завлекать его. Да и Виктору мысль о Надеждиной влюбленности вряд ли пришла бы в голову. Застав жену и охранницу в «стадии цап-царапанья», как это называлось в доме, он умел мгновенно гасить назревающий пожар, доверительно (но достаточно громко, чтобы быть услышанным и разошедшимися женщинами) сообщая Марьяне:

– Ну вот, опять из-за меня бабы дерутся. А знаешь, Гертруда, что они будут кричать друг дружке?

Марьяна тотчас бросалась на приманку:

– Что?

– Одна: «Забирай его себе!», а вторая: «Да на хрена он мне нужен!»

Взрывоопасная ситуация рассасывалась мгновенно: или Лариса, или Надежда, или они обе вдруг прыскали, а потом начинали сконфуженно хохотать, уже вполне миролюбиво переглядываясь. Со временем такие «схватки» становились все реже: обе постепенно смирились с тем, что ни от одной, ни от другой Виктор не откажется; вдобавок кому охота служить посмешищем для всего дома? Последнее время их взаимной неприязни хватало только на жалкие пикировки. Но то, что видела Марьяна сейчас, невозможно было себе представить даже в пору самой разнузданной «холодной войны» в семье Яценко.

Вид у Ларисы был совершенно обезумевший: распатланные волосы, потеки туши на щеках, расплывшееся пятно помады. Не выдержал натиска легендарный несмываемый «Каптив»: на щеке Надежды остался след Ларисиной косметики – и это не было следом от дружеского поцелуя. Явно та не только царапалась, но и пыталась кусаться.

Туго, видно по всему, приходилось пока Надежде, однако Лариса хлебнет куда больше, когда Надежда выйдет из ступора, в который ее повергло нападение, и поведет наконец правым и левым рукавами. Пойдут тогда клочки по закоулочкам!

Конечно, это шутка, вряд ли Надежда разъярится до такой степени, однако Марьяна не желала присутствовать даже в начальной стадии рукопашной. Вдобавок Абдель и Салех возбужденно тараторили, разглядывая двух белых леди, как заправских борцов, азартно били по рукам. Похоже, заключали пари на победительницу! Одно было хорошо: Санька спал беспробудным сном. А потому Марьяна могла смело набрать в легкие побольше воздуха и закричать что было мочи:

– С ума сошли! Дуры проклятые! Стервы, проститутки!

Годилось что угодно, лишь бы погромче, однако Марьяна попала в цель первым же выстрелом: Надежда, отбросив свою визави довольно сильным тычком – та свалилась в угол и на некоторое время замерла, оглушенная, – бешено воззрилась на Марьяну:

– Это кто здесь проститутка?

Марьяна подавила искушение попятиться и оказаться под защитой какой-нибудь мебели: следующий угол вполне мог стать местом ее отдохновения.

Молча она перетащила в кресло Ларису.

Салех бил в ладоши, кричал что-то в том смысле, что куриные бои стоит продолжить, однако Абдель, перехватив бешеный взгляд Марьяны, вмиг стушевался и взашей выгнал Салеха за дверь.

Повернулся в замке ключ, и Марьяна вздохнула свободнее.

– Стыда у вас нет! – сказала она сердито. – Устроили для этих жареных петухов развлекалочку!

Знакомая лексика помогла Надежде прийти в себя.

– Да чтоб ты беременной два года ходила! – сделала она последний выпад в сторону полуживой Ларисы и возмущенно повернулась к Марьяне: – Я сама ничего понять не могу: с какой радости эта дура на меня накинулась? Я принесла Саньку, уложила, говорю: слава, мол, Богу, спит аки ангел… и тут она ка-ак бросится с криком: «Молчи! Молчи! Накличешь!»

– И всё? – недоверчиво спросила Марьяна.

Надежда высокомерно дернула плечом: все знали, что она никогда не врет, – если это не в интересах Хозяина, разумеется.

– Лариса, ты… – робко повернулась к дивану Марьяна – и едва успела отпрянуть, с такой стремительностью полетело вперед стройное Ларисино тело.

– Расскажи им! Все расскажи! Мне их босс пригрозил, что Саньку пристрелят первым, на моих глазах. И даже если мы потом скажем, где Виктор, все равно будет поздно! Ты, тварь, вечно одна, как волчица, хочешь, чтобы и я одна осталась?!

– Господи… – выдохнула Марьяна, словно молнией, пронзенная догадкой: Лариса требует, чтобы Надежда выдала местонахождение Виктора.

Выдала бы Виктора!

Она еще не успела осмыслить эту потрясающую догадку, как дверь распахнулась, и Салех с Абделем ворвались в комнату. От их беззаботной веселости и следа не осталось: теперь это были два натасканных сторожевых пса, вдобавок их сопровождали еще два араба с крутыми бицепсами и угрюмыми физиономиями.

Ларису схватили, что называется, еще в полете. С заломленными за спину руками, безвольно поникшая, она напоминала красивую бабочку, которую истрепал ураган и влечет невесть куда. Ее выволокли за дверь в глубоком обмороке.

Надежда, вмиг забывшая обо всем на свете, кроме своих обязанностей, сбила с ног одного из нападающих, однако открылась для удара по горлу прикладом и сползла по стенке на пол, хрипя и закатывая глаза.

Салех страховал Марьяну пистолетом, хотя она стояла столбом, беспомощно прижав к груди руки и вытаращив испуганные глаза.

Абдель, замыкая победоносное шествие, с извиняющимся видом обернулся к Марьяне и счел необходимым пояснить:

– Босс услышал шум. Он не выносит шума, тем более – женского крика. Он приказал привести ту, которая кричала так сильно. Вот…

И, пожав плечами и потоптавшись в дверях, он как-то по-детски махнул Марьяне розовой ладонью и вышел, оставив ее по-прежнему стоять столбом.

Eдинственное, что изменилось в ее позе, – она крепко прижала руки к сердцу. Оно вдруг так дико забилось, что показалось, будто выскочит – прямо сейчас, в ту минуту, когда Марьяна увидела на пухлой желтоватой ладони Абделя до боли знакомую татуировку… хотя с другими цифрами: 20.12.97.

Но сначала она занялась Надеждой. Принесла из ванной холодной воды и, смочив полотенце, принялась менять компрессы на голове, с тревогой вслушиваясь в надрывное дыхание.

Вопросы роились в голове, будто хищные птицы, и от взмахов их крыльев дрожал воздух. Их было так много, что Марьяна не знала, о чем раньше думать.

Куда и зачем уволокли Ларису? Ладно, предположим, что бы с ней ни делали, она при всем желании не выдаст Виктора, потому что не знает, где он. Зато знает, что Надежде это известно. И если Рэнд решил достать конкурента не мытьем, так катаньем, эта фигура речи: «что бы с Ларисой ни делали» – начинает приобретать довольно зловещие очертания. Пытки – о, этот человек способен на жестокость, по глазам видно, по хищному оскалу, изображающему улыбку. А Лариса не из особо стойких. Ни крепости телесной, ни духовной в ней нет. Хотя… хотя прежде Марьяна никогда не предполагала в ней такой самозабвенной, почти истеричной любви к Саньке. Ради жизни сына она готова была пожертвовать мужем… Да, слова «шекспировская трагедия» можно произносить без всякой иронии!

Конечно, Марьяна никогда не верила, что Лариса вышла за Виктора по великой любви; да и он любил сына гораздо больше жены… И все же Марьяна остановилась на моменте неприязненного осуждения. Неизвестно и то, как поведет себя беззаветно преданная Виктору Надежда, если эту ее преданность Хозяину, который находится где-то в безопасном месте, начнут испытывать, терзая на ее глазах пятилетнего мальчишку. Тут любая чужая тетя вряд ли сможет промолчать. Так стоит ли судить Ларису, которая лишилась рассудка при одной только угрозе, высказанной Рэндом… этим его негромким, насмешливым голосом, с этим сабельно-неумолимым прищуром глаз.

И тут Марьяна с каким-то холодком, вдруг распространившимся по телу, поняла, что она так старательно и многословно оправдывает Ларису, потому что заранее пытается оправдать… себя. Она знала, как дважды два – четыре: при малейшей угрозе для Саньки выложит похитителям, что есть человек, знающий местонахождение Виктора. И это – Надежда. По сути, Марьяна переложит на плечи БМП ответственность и за жизнь Хозяина, и за их с Санькой и Ларисой. И пусть Надежда одна стоит на той гибельной развилке и вдумывается в иезуитский смысл начертанного судьбой: «Налево пойти – убитому быть, направо пойти – голову потерять». И все, никакого третьего пути, никакой лазейки.

Никакой?..

Поменяв компресс и с облегчением уловив, что дыхание Надежды становится более ровным, а краски жизни медленно возвращаются к лицу, Марьяна пошла к Саньке поправить покрывало, съехавшее с его загорелого плечика, да так и замерла, неподвижно уставившись в угол, но ничего не видя, кроме двух лиц, которые поочередно выплывали из бестолкового мельтешенья мыслеобразов, сновавших в ее голове.

Борис. И Абдель. Абдель и Борис.

Все-таки в зверином, вражьем логове есть два человека, на которых она может рассчитывать… как на вчерашний ледок, затянувший полынью. Как на ветхую дощечку, брошенную над пропастью. На ту пресловутую соломинку, которая проплывает рядом с тонущим и вполне досягаема для его жадно хватающихся за что попало пальцев. Хотя, надо полагать, ему даже легче будет утонуть, сжимая эту бесполезную былинку!

Вот и она, Марьяна, не утонет ли, доверившись вчерашнему ледку и едва различимой глазом соломинке? Что-то не удалось ей прочесть на лице Бориса особенной готовности пожертвовать собой ради спасения бывшей жены! Уж если он связался с таким, как Рэнд… «Убийца. Мстительный убийца», – вспомнила Марьяна. Да, можно не сомневаться, что Рэнд способен очень на многое! А интересно, как судьба свела Бориса с Рэндом? Очень может быть, что они встретились еще в России: слишком уж хорошо говорит Рэнд по-русски, пусть и с этим своим кошмарным акцентом. А почему, интересно знать, кавказцы не могут избавиться от него, сколько бы лет ни говорили по-русски?..

Короче говоря, ясно одно: на Бориса рассчитывать нечего. Ради мимолетного эпизода из своего прошлого он не станет совать голову в петлю, ведь подноготная его гипотетической помощи именно такова – чтобы спасти Марьяну и остальных, сюда нужно привести полицию. А вряд ли это пойдет на пользу Рэнду и его грандиозным замыслам! Вот уж истинная правда: что русскому здорово, то немцу смерть. В данном случае – «лицу кавказской национальности», но это сути не меняет.

Oстается Абдель… Но вообразить жирного, благоухающего, как парфюмерная лавка, негра в роли спасителя «белого меньшинства» еще наивнее, чем представить себе Бориса, вновь проникшегося любовью к Марьяне. И то, и другое – непроходимая фантастика! Абделю тоже не из-за чего рисковать. Tеперь Марьяне вообще казалось, что заветные цифры на ладони негра ей померещились. Ну в самом деле, что делать копту, христианину, среди мусульман, которые через слово Аллаха поминают? Или тут, в команде Рэнда, царит полнейшая веротерпимость, как в нынешней России?

Ну, допустим, веротерпимость. Допустим, не померещилась Марьяне татуировка. Допустим, ей удалось улучить мгновение, чтобы уговорить Абделя дать знать на волю об их отчаянном положении. Кому и как – это она придумает потом. Есть ли в мире средство, которое можно употребить, чтобы убедить Абделя? Ответ простой: деньги. Большие деньги. Марьяна прекрасно понимала, что Виктор ради своей семьи не пожалеет и миллиона долларов!

Предположим, они сойдутся в цене. Но рисковать и посылать Абделя в полицию нельзя. Черт его знает, что на нем висит, может быть, они все здесь, во главе с Рэндом, нелегалы, как большевики в годы первой русской революции! И вообще, трудно представить себе каирскую полицию, которая по одному слову подозрительного негра бросается спасать каких-то русских!

Отправить его в российское консульство? Посольство? Ой, нет! Помнится, Виктор недавно говорил: «Если хоть кто-то из наших дорогих земляков в посольстве только прослышит о контракте с «Эль-Кахиром», считай, меня уже нет как бизнесмена, а может быть, и как человека – живого человека. Москвичи уберут меня так же легко, как мусор убирают поутру с чистых и светлых улиц нашей прекрасной столицы! Москва, знаешь ли, бьет с носка, а у этих ушлых ребяток везде-кругом свои люди понатыканы!»

Итак. Если предполагается, что Виктор оплачивает услуги Абделя и при этом остается в живых, – посольство отпадает. Эх, знать бы, где Виктор!.. Ведь с ним Григорий! А Григорий примчится за Марьяной, даже если ее заточат в медном замке на вершине Стеклянной горы, в этом она ни минуты не сомневается. Но только Надежде известно, где Виктор и Григорий. И она ни за что не скажет этого Марьяне. И правильно сделает… потому что, если дело дойдет до Саньки, Марьяна выдаст все и вся. Даже Григория?..

Нет, не думать, нельзя об этом думать! Надо сосредоточиться на плане спасения.

Итак, кто будет этот план осуществлять? Абдель. Куда отправить Абделя?

Bыходит, что к единственному человеку в Каире, которого Марьяна знает и которому доверяет. Вопрос в одном: захочет ли он помогать той, из-за кого чуть не погибла (а может быть, и погибла, Господи помилуй!) его мать? Насколько тверд окажется он в своем кредо: «Братья по Творцу должны помогать друг другу»?

А вот это Марьяне как раз и предстоит выяснить. Потому что нет у нее другого шанса на спасение, кроме как трижды ввериться слепому, уж точно слепому случаю. Во-первых, положиться на Абделя. Во-вторых, понадеяться на верность князя Шеметова. И в-третьих – что самое трудное! – не ошибиться в расчетах на его догадливость и память.

Потому что не напишешь же открытым текстом: «Пойди туда – не знаю куда и сделай то – не знаю что». А вдруг Абдель продаст? Что сделает с нею и со всеми прочими Рэнд? Значит, Абдель должен отнести Ваське не записку, а нечто такое, в чем никто не заподозрит подвоха, и только юный князь все поймет. Что же это?

Марьяна огляделась. Нигде не видно того, что она ищет. Нет, вот из-под дивана торчит синий коленкоровый уголок «Тайны пирамиды Хеопса». Семейная реликвия Шеметовых, которая, будучи доставлена от злосчастной гостьи, некогда устроившей в их доме подобие плохого боевика, не сможет не привлечь внимание князя Васьки.

Ну, предположим, уже привлекла. И что? Он перелистает страницы – и поставит книгу на полку?

Марьяна села в кресло и растянула губы в улыбке. Это уже не боевик. Это очень плохая и очень эксцентричная комедия! У нее было странное ощущение: словно она смотрит на свои еще не осуществленные мысли и еще не свершенные поступки как бы со стороны, издеваясь над собой – и одновременно стеная в отчаянии: «Ну что же мне еще делать?! Ведь другого выхода нет!»

А и в самом деле – не было у нее другого выхода, кроме как уповать, что князь Васька вспомнит их мимолетный разговор об акростихах и шифрах, и откроет «Тайну пирамиды» на страницах 9, 12 и 97, и, глядя на просвет, увидит, что некоторые буквы наколоты. Из этих букв составляются слова, из слов – фразы, а во фразах будет заключен крик о помощи и самые общие намеки на то, где этой помощи ждут.

Комедия! Глупая комедия!

Она рассеянно повела взором по стенам – и вздрогнула, только теперь заметив картину над диваном. Картина была поразительно хороша, хотя сюжет заставлял мурашки по коже бегать.

Изображена была пустыня – ночью, под луной, вся в серебряных бликах и угольно-черных тенях. Край светила выглядывал из-за грани пирамиды, перекрывавшей половину горизонта. А перед ней стояло странное, жуткое существо: тощий, высокий, нагой человек, с тела которого свисали белые повязки. Именно эти длинные ленты, остатки пелен, которыми обертывают мумию перед положением в саркофаг, и были самым страшным в картине. Ведь изображала она ожившую мумию… но с каким же тщанием, как великолепно были изображены иссохшие черты, торчащие кости, пергаментная кожа! Марьяна не сомневалась: тот же художник, который писал Бориса. Ужасен предмет, но сколь изыскан талант!..

Впрочем, созерцание великолепной картины отнюдь не прибавило бодрости. Марьяна даже пересела, чтобы ожившая мумия не лезла в глаза, и, вдруг решившись, открыла книгу наугад. Пусть египтолог князь Шеметов сам подскажет, обращаться ли к его юному потомку за помощью, учитывая его природную сообразительность и то, что братья по Творцу… ну и так далее.

«По соображениям древних авторов, вход в пирамиду Хеопса клался таким извилистым, узким и пугающим для того, чтобы человеку непременно захотелось в отчаянной надежде посмотреть вверх. Если это желание настигало его в расчетном месте, он мог из глубины пирамиды увидеть некую священную звезду – путеводную звезду, указывающую путь в миры иные, к возрождению души».

Марьяна с облегчением вздохнула… Потом замерла: ноготь ее указывал как раз на «путеводную звезду», однако подушечка пальца прижималась к «иным мирам». Рассудив, что это – совсем не обязательно тот свет, ведь для нее сейчас любой мир за пределами резиденции Рэнда – иной, она открыла девятую страницу и вынула из уха серьгу: ничего более острого на данный момент у Марьяны не имелось.

Потом спохватилась, что ее могут застать за этим весьма недвусмысленным занятием. Кто знает, вдруг Абдель, Салех и иже с ними вовсе не такие уж кретины, каковыми их очень хотелось бы считать. Марьяна опасливо взглянула на дверь. В ней вроде бы не было никаких отверстий, даже глазка, однако кто поручится, что наблюдательный пункт не оборудован телекамерой, замаскированной так хитро, что Марьяне ее не обнаружить? Hа всякий случай она выключила свет, нашла на ощупь дверь в ванную и, наконец, устроилась в розовомраморном склепе.

Сдернула с губ снисходительную ухмылку. Комедия закончилась. Настало время спасения жизни.

На часах было пять, когда, с затекшими ногами, безмерно усталая, Марьяна вышла наконец из ванной, осторожно вдевая серьгу в ухо и дуя на исколотые, распухшие пальцы.

Занятие, предпринятое как бы для очистки совести, оказалось невероятно трудным, выматывающим. Марьяна истерзала свою память, пытаясь собрать воедино все скудные топографические сведения. Курганы, зарево города справа, Плеяды, называемые арабами Сурайя, в полночь были на востоке. Что это может дать Ваське, Марьяна не знала, но на всякий случай указала и это. И то, что по одну сторону дороги тянулся рукав Нила, а по другую расстилались поля: как-то она умудрилась это увидеть. И вспомнила особый, бесконечный и протяжный, шум ветра: так гудит он, чуть позванивая, только в стеблях сорго, проносясь над полями, бесконечно тянущимися куда-то вдаль. И тени хальфы, здешнего ковыля, пляшущие на подъездной площадке перед железными воротами, вспомнила. И непрекращающийся лай собак, собранных вместе – для чего? Может быть, в питомнике? Это ли имела в виду Надежда? Конечно! Тем более что Абдель еще там, перед воротами, сказал что-то о «породистой собачине», которой тут на миллион. Факт – питомник!

Конечно, следовало бы посовещаться с Надеждой, она добавила бы информации, но, во-первых, та еще не очнулась, а во-вторых, Марьяна смертельно боялась ее убийственного скепсиса. Можно не сомневаться, что Надежда куда больше рассчитывает на силу кулака, чем на трепет слабенькой мысли. Да что там! Марьяна и сама знала, что у нее один шанс из ста уговорить Абделя помочь и один шанс из тысячи, что Васька все угадает, но это была хоть какая-то, пусть и самая тусклая путеводная звездочка… Если бы она погасла под мощным порывом Надеждиной иронии, было бы невыносимо сложа руки сидеть и ждать смерти. А так – Марьяна будет ждать в равной степени и спасения. Ждать до последней минуты.

Поэтому она не стала тревожить Надежду, а положила «Тайны пирамиды» в укромный уголок и пошарила по комнате в поисках какой-нибудь еды. Есть хотелось невыносимо: ведь скоро сутки, как у Марьяны маковой росинки во рту не было. Или она все же перекусила в Васькином доме? Hет, не вспомнить. Bроде бы только чай пила.

Пахло жареным мясом, и при лунном свете Марьяна без труда нашла несколько больших кас – чаш для еды, наполненных доверху. Какое счастье, что арабы едят утром немного, в полдень – слегка, а вечером – от пуза! Она ела зажаренный на вертеле кебаб, заедая лепешкой – кунафтой, глотала почти не жуя виноград – впрочем, от спелости он сам лопался и таял во рту, грызла яблоки (в Египте довольно редкое лакомство, яблоки там не растут, все привозные), запивая все это минеральной водой из двухлитровой бутыли.

Наконец, почувствовав, что больше не может проглотить ни кусочка, пошла проверить, как там Санька и Надежда – оба крепко спали, – и устроилась в просторном кресле, положив голову на спинку. Она нечеловечески, смертельно устала и готова была проспать хоть сутки. Да, забавно было бы и в самом деле сутки проспать, а потом проснуться – как раз к тому времени, когда Рэнд объявит, что Виктора они так и не нашли, а значит, настало время массовой казни…

Глядя, как от огня зари начинает пылать черный уголь ночи, Марьяна обнаружила, что о своей неминуемой и очень скорой смерти она думает не просто спокойно, а как-то патологически-бестрепетно. И точно такие же мысли бродили в ее голове по поводу Ларисы, которая не вернулась… все еще не вернулась, и никому не ведомо, что там с ней делают. Хотя можно себе представить! Но думать об этом не надо! И о своей гибели – тоже. Умные люди уверяют, что в предсказаниях, влекущих за собой смерть, огромную роль играет страх: ожидание неминуемой смерти останавливает деятельность сердца. Что толку бояться? Ведь все равно прежде смерти не умрешь!

Надо поспать. Сил набраться. Чтобы защищать Саньку, врачевать Надежду, ждать Ларису. И верить во встречу с Григорием!

– Ангел мой, сохранитель мой, – шепнули усталые губы, – не оставь меня, не дай лукавому демону обладать мной, не погуби…

Молитва угасла. Марьяна крепко спала.

Ей снился лес. Всю ночь в нем бушевала кошмарная буря: Марьяна видела, как молнии вспарывают небо, слышала громовые раскаты и жуткие завывания ветра, метавшегося среди деревьев. Страшно скрипели стволы, слышался треск сломанных сучьев – в лесу словно бы шла перестрелка, и каждый выстрел, чудилось Марьяне, направлен в нее! Потом настало утро – и оказалось, что деревья совсем не повредило: стоят, как стояли, целехонькие, ни один листочек не сорвало. Только упала одна береза, на вид казавшаяся самой крепкой…

Марьяна резко открыла глаза, окинула взглядом комнату. Ларисы нет. А солнце уже высоко в небе.

Ларисы нет… только ли здесь? Или вообще на свете?

О Господи! Она опять суматошно огляделась. Санька спит, как и спал, только на другой бок перевернулся, а больше в комнате никого нет, кроме него и Марьяны.

Куда пропала Надежда? Hеужто ее уволокли – полубесчувственную, не имеющую сил оказать сопротивление, а Марьяна в это время спала мертвым сном и ничего не слышала?

Она оглядывалась, как заведенная, и все плыло в глазах от внезапно нахлынувших слез. И вдруг сквозь грохот сердца до нее донесся звук.

Марьяна встрепенулась. Шум воды…

В ванной шумела вода!

Вскочив с кресла, Марьяна едва успела поймать развязавшееся полотенце и, кое-как завернувшись в него, ринулась в ванную.

Распахнула дверь – и чуть не завопила во весь голос от безмерного облегчения: в ванну лилась струя, а на бортике сидела Надежда.

Правда, она была совершенно одета, словно и не собиралась купаться. И через минуту Марьяна поняла, что так оно и есть. А вода была пущена со всем напором, чтобы шум ее заглушил отчаянные рыдания, сотрясавшие тело согнувшейся, безвольно поникшей Надежды.

Марьяна не сказала ни слова. Просто шагнула назад – и закрыла за собой дверь, уверенная, что Надежда не заметила ее появления. Ах, нет – заметила. Почти тотчас вышла – угрюмо пряча глаза. Она не сказала ни слова, и тогда Марьяна, тоже молчком, боком проскользнула в ванную. Долго стояла под душем, долго причесывалась мельхиоровой, а может быть, серебряной тяжелой щеткой. Потом сорвала с вешалки свое белье и пересохший костюм. Он выглядел так, словно всю ночь стадо коров передавало друг дружке изысканно-зеленую жвачку, однако сейчас это не имело никакого значения.

Марьяна натянула комбинезон, подосадовав, что съежившиеся шорты кажутся еще короче. Глубоко вздохнув для храбрости, вышла в комнату, не зная, что делать, если Надежда опять плачет. Конечно, по Ларисе… Небось винит себя за вчерашнюю схватку, за каждую грубость, брошенную Ларисе прежде, винит!..

Надежда, однако, не плакала, и на ее фарфоровом лице не было даже следа недавних слез. Разве что веки чуть припухли, самую малость. Она стояла, склонившись над Санькой, а увидев Марьяну, выпрямилась, смущенно улыбнувшись:

– До чего же крепко спит, да? Правда что – аки ангел. Дети – они ведь и верно ангелы, на них грехов нету. Поэтому они видят всякую нечисть. Ты заметила, Марьяша, что Санька меня никогда не любил? Нет, нет, не говори, я знаю: он меня всегда сторонился, словно чувствовал, какой грех на мне!

– Какой еще грех, чего ты глупости мелешь? – буркнула разозлившаяся непонятно почему Марьяна.

Непонятно? Нет, очень даже понятно. Это от страха. Hепривычно и странно видеть Надежду вот такой… разбитой. Это всегда была стена, на которую можно опереться. А разве обопрешься на обломки? Придется рассчитывать только на себя, а от этого занятия Марьяна уже устала, безнадежно устала!

– Грех, грех, – сурово кивнула Надежда. – Слезы, смерть… смерть ребенка!

– Тоже мне Алеша Карамазов! Прекрати! – вскрикнула Марьяна, однако Надежда продолжала кивать – страшно, неумолимо:

– Да, твоя правда. Это он сказал, что отвергает гармонию, в основании которой слеза замученного младенчика? В школе проходили – я смеялась. А теперь знаю – правда это, правда истинная. Ну что ты так на меня смотришь? – вдруг усмехнулась она. – Перепугалась? Нет, я не спятила. Наоборот – как бы прозрела. В ум пришла… Ты не бойся, Марьянка. Кончились твои мучения. Сейчас постучу в дверь, чтобы позвали этого их босса. А как только он придет, скажу ему, где Виктор и как его одного можно взять. Нет, я не хочу, чтобы Женька и Гриша полегли! – Она замотала головой с тем же исступленным выражением, как только что кивала. – Витька мне… – Она всхлипнула. – Я его любила… люблю, ты, наверное, поняла. Ежу понятно было! – Надежда сердито засмеялась, сорвалась на рыдание, но тут же овладела собой. – Потом, когда мы с ним встретимся… я ему все объясню. Он не рассердится, что жизнь отдал ради Саньки, я знаю! Я бы тогда тоже отдала жизнь… чтобы воскресить… да поздно было. Поздно!

* * *

…С большим спортом Надежда рассталась после травмы ноги и, подлечившись, начала работать в школе милиции: обзорный курс восточных единоборств. Боялась, что не возьмут, потому что женщина, однако на это как бы не обратили внимания: мастеров такого уровня, как Надежда, с черным поясом, готовых идти на преподавательскую работу, было еще поискать! Она не опасалась, что «учащиеся» начнут приставать – пусть только попробуют, она их живо на место задвинет! Прошло немало времени, прежде чем поняла: не пробуют не потому, что боятся. Это просто и в голову никому не приходит! Ну что ж, за силу надо было чем-то платить… Надежда платила одиночеством и считала, что цена не так уж велика.

И вот пришла телеграмма. Телеграмма о смерти матери.

Надежда сделала все, чтобы добраться до Новогрудкова как можно скорее. Самолет из Нижнего в Минск летал только раз в неделю – она поехала через Москву, и путь занял всего полтора суток.

Какая добрая душа взяла на себя труд известить ее? Больше ничего, ничегошеньки для похорон сделано не было, ни соседи, ни сельсовет палец о палец не ударили.

Умершая так и лежала в погребе, и когда Надежда ее увидела, она стала более снисходительной к односельчанам. Кому охота возиться и после смерти со скандальной, пропившейся насквозь бродяжкой?

Впрочем, после приезда Надежды все пошло как положено, и мать уже к вечеру схоронили. Не по правилам, конечно, но уж больно жарким выдался тот май!

Поминали на лужайке перед домом. Постепенно, как это часто бывает на деревенских поминках, особенно когда смерть никого особенно не огорчила, перепились крепко, стали орать песни.

Надежда едва пригубливала стаканчик с самогоном – гадость редкая, а запаха вовсе нет, вот странно, – с трудом заставляла себя есть. На столе стояли «летучие мыши», горели уличные фонари, в которые по такому случаю ввинтили лампочки. Словом, было достаточно светло, чтобы все собравшиеся могли видеть Надежду, а Надежда – всех собравшихся. На нее пялились откровенно – ну что ж, она стала столь же откровенно разглядывать каждое лицо: кого-то видела впервые, кого-то узнавала. Бывшие одноклассники показались ей постаревшими, заморенными, их дети – противными. Директор школы и библиотекарша – два лица, на которые она смотрела с удовольствием, – ушли с поминок рано, отговорившись усталостью и возрастом. Пьяненькие бабы затянули «Позарастали стежки-дорожки». И тогда с дальнего конца стола подошли и сели рядом с Надеждою три мужика.

– Слышь, тетка, – сказал один из них, мелкий, как пацан, и наиболее моложавый. – Дом продавать думаешь, нет?

– Сопли утри, племянничек, – по-свойски посоветовала ему Надежда. – Ты, что ль, покупатель?

– Да нет, вон он, Игорешка, – мелкий указал на своего соседа, и Надежда невольно взглянула на того внимательнее. Да так и ахнула! Некогда ярко-голубые глаза выцвели чуть не в белизну, редкие белобрысые пряди едва прикрывали голову там, где некогда вились льняные кудри, а все-таки что-то прежнее – почти по-девичьи капризное – осталось в линии маленького, изящного рта. И Надежда вдруг узнала его, некогда первого красавца и в школе, и на селе. Господи, сколько девчонок по нему сохло! Только не она. Нет, не она.

– Игорешка? – переспросила недоверчиво. – Ты, что ли? Игорь?!

– Ну, узнала наконец? – усмехнулся тот, показав гнилые зубы. – Мы так и думали, что ты нас узнаешь!

– А чего ж? Старые, можно сказать, друзья! – послышался тяжелый голос, и из сумерек выдвинулась какая-то бесформенная глыба, прижимающая руку к правому боку.

Несмотря на раздавшуюся фигуру, выпирающее брюхо и оплывшие черты, Матвея она узнала сразу. Когда-то ей от него проходу не было! И сколько же слез украдкой пролила она из-за этих грязных лап, хватающих прилюдно за грудь, норовивших задрать юбку! Но никогда никто не видел ее слез, ее страха. За это он ее и ненавидел. А может быть, просто за то, что всегда был ниже ее ростом? Дружки его тоже не отличались статью. А вот Надежда отличалась от всех зачуханных новогрудковских девчонок! Прежде всего тем, что нипочем не желала унижаться перед Матвеем и прочими. Оттого и уехала из деревни сразу после школы, не появившись здесь ни разу за десять лет.

«Вот и наказал вас Господь», – спокойно подумала Надежда, словно делом своих рук, любуясь поистине кошмарными изменениями, происшедшими с ее обидчиками. А ведь им далеко еще до тридцати! Старики, измордованные жизнью, стояли перед Надеждой, и она с особенной силой ощутила свою молодость, и стать, и модный, дорогой, хоть и прилично-скромный костюм, и пышные каштановые кудри – ничуть не хуже той косы-красы, которую она носила в школе. А эти, эти-то… Более-менее удержался на краю гибельной пропасти только Кешка – тот самый, мелкорослый, первым заговоривший с Надеждой. Его кожа была гладкой, черты четкие, волосы подстрижены ежиком, зубы целы. И глаза – темно-карие, яркие – выглядят молодо. Вот только сам взгляд… такая в нем усталость…

– Узнала, недотрога? – глухо пророкотал Матвей, и она кивнула:

– С трудом.

– Да, – пожевав губами, молвил тот. – Время – оно, знаешь… А тут жизнь такая, что… и в рот, и в зад без отдыху.

Непристойное слово он произнес легко, привычно, и тут же сопроводил его цветистым шлейфом отборной матерщины.

Надежда и бровью не повела: все-таки будущие менты в выражениях тоже не стесняются, кое-какая закалка у нее уже была, к тому же за поминальным столом успела понять, что если местные мужики знают три слова, то два из них – матерные.

– Так что там насчет дома? – холодно спросила она. – У тебя хоть есть на что его купить или в штанах одни прорехи? Либо кошель к боку прижимаешь?

Матвей вяло шлепнул губами от злости, а Надежда про себя улыбнулась. Она сразу поняла, что у Матвея патологически увеличена печень – он пил, конечно, люто! – и реплика про кошель была еще одной маленькой местью. Впрочем, Матвей это проглотил. А поскольку Надежда была только рада избавиться от обременительного наследства, они тут же, за столом, наскоро обсудили сумму – смехотворную, на взгляд Надежды, однако почти неподъемную для Матвея – и разошлись, уже не меряя друг дружку ненавидящими взглядами, а как деловые люди. Почти как партнеры.

Весь следующий день Надежда провела в сельсовете, оформляя необходимые документы. По счастью, на ее имя была оформлена дарственная, не то жди полгода, пока вступишь в права наследства! Тут же толокся и Матвей, прижимавший правой рукой печень, а левой – все-таки кошель: он хотел поскорее заплатить за дом и участок. Рядом, подозрительно поглядывая на Надежду, вилась его жена: тоже из бывших одноклассниц, замученная, худая. У Матвея было пятеро детей, эта Галька работала дояркой… измаешься тут!

Наконец Надежда получила деньги, махнула на прощание Гальке – и ушла собирать вещи, чтобы послезавтра, как отбудут девять дней, сразу ехать на станцию. Задерживаться в доме Матвея у нее не было ни малейшей охоты! Но к вечеру троица ее бывших врагов постучала в дверь.

– Чего надо? – неласково буркнула Надежда, став на пороге в криво застегнутом халатике: она уже собралась спать.

– Хочешь не хочешь, а это как-то не по-людски, – прогудел Матвей, держа на вытянутой руке четверть с мутно блестевшей жидкостью. – Не обмыли дом, ну куда такое дело годится?

– Я не пью, – предупредила Надежда. – Так что не по адресу.

– Зато мы пьем! – заржал было Игорь, но тут же, досадливо двинув его худеньким плечиком, вперед вышел Кешка.

– Надя, ты что? – спросил он тихо и так взволнованно, что Надежда почему-то растерялась. – До меня вот сейчас только дошло – ты на нас злишься, что ли? Ёлы-палы… – Он схватился за голову. – Да ты что, Надя? – В глазах его, влажных, помолодевших, пылала чистая юношеская обида. – За что, главное? Мы Богом знаешь какие битые? Вроде старики, тебе не в масть: ты вон какая ягодка-малинка, а окажись тут в мае восемьдесят пятого, когда нас тем «животворным облаком накрыло», – я б еще на тебя посмотрел!

Конечно, Кешка бил на жалость, это ясно. Радиация радиацией, однако запойного алкаша от просто больного человека Надежда за сто шагов могла отличить. Однако стыдно сделалось собачиться после этих покаянных слов: «Мы Богом битые». Правда ведь, она и сама о том думала…

– Ладно, заходите. Посидим. Только еще раз предупреждаю: не пью!

– А и не пей! – отозвался Матвей. – Моя Галька для тебя вон морсу наварила, брусничного. Морс-то будешь?

Надежда глотнула. Морс был хорош. Она растрогалась: нарочно для нее наварили, это надо же! Похоже, мужики и впрямь пришли мириться. Ну и пусть их. Прощать Надежда никого не собиралась, но провозглашать это во всеуслышание не хотела.

У нее почти не было еды, однако мужики почти все принесли с собой: вареную бульбочку, соленые огурцы, сало, капусту.

Сели, сдвинули стаканы: за что? За покупку, надо полагать? Выпили. Потом за Надежду, чтоб не держала на сердце зла. Спохватившись, помянули, не чокаясь, и Зинаиду. Потом выпили за всех трех приятелей, дружба которых – не разлей вода!

«Не разлей водка, – подумала Надежда, исподтишка разглядывая бывших одноклассников. – Как бы не начали приставать по старой памяти». Ее передернуло. Теперь она себя ругательски ругала, что впустила в дом этих бомжеватых мужиков. Главное, они ведь прекрасно понимают, о чем она думает. Неудобно получается!

Чтобы сгладить неловкость, Надежда осушила уже третий стакан морса, наслаждаясь медово-мятным послевкусием. Как это Галька его варит, интересно? Надо бы спросить.

– Слышишь, Матвей, – повернула она голову. – Ты не знаешь…

И осеклась: с каким жадным, плотоядным любопытством смотрели на нее эти трое! Вдруг лица их задрожали… отплыли, разнеслись куда-то по углам избы, а потом – багрово-синие, страшные, неразличимые – снова собрались в кучу и надвинулись на Надежду.

«Они пришли убить меня и забрать деньги, – мелькнула мысль. – Дураки, их же сразу вычислят…»

И все стемнело в ее сознании.

Именно деньги были первым, что увидела Надежда, когда снова открыла глаза.

Ей мешало что-то цветастое, накрывшее веки. Надежда подняла руку, тупо удивившись, как трудно ей это далось, и сняла помеху. Та бумажно зашуршала в негнущихся пальцах. Это и была бумажка – пятидесятирублевка. Надежда, стараясь не шевелиться – все тело у нее почему-то жутко болело, – разглядывала красный смазанный след на уголке купюры. «Как нарочно, – вяло подумала она. – Кровавый отпечаток пальца. Плохой детектив. Однако что же это со мной?»

Было такое впечатление, что ее жестоко избили. Почему-то особенно болели бедра и ноги. Кое-как, переваливаясь с боку на бок и помогая непослушными руками, Надежда попыталась сесть – и не сдержала болезненного стона. Но он тотчас замер на губах, когда она увидела, что вся засыпана деньгами: мятыми, неновыми пятидесятирублевками и десятками. Такими с нею рассчитывался Матвей. Надежда еще обратила внимание, что пачки все либо розовые, либо зеленые. Теперь, кажется, все пять тысяч, которые она получила за дом, были небрежно раскиданы вокруг: смятые, растоптанные. На некоторых краснели пятна крови.

«Ничего не понимаю», – растерянно подумала Надежда, одной дрожащей рукой упираясь в пол, а другой неуклюже обирая с себя бумажки. Через какое-то время она с изумлением обнаружила, что складывает деньги по пачкам: десятки к десяткам, полсотни к полсотням. В голове словно тесто месили: там что-то чавкало, тяжело переваливаясь с места на место. И до чего тянуло опять опрокинуться на спину, уснуть…

Но что-то было плохое в этой боли, в этой вялости. Очень плохое, поэтому Надежда не далась слабости, а изо всей силы вдруг впилась зубами в нижнюю губу.

Она чуть не закричала в голос, потому что губа уже была искусана, и она угодила зубами в лопнувшую ранку. Однако испытанное средство помогло: эта новая боль отрезвила затуманенное сознание. У Надежды прояснилось в глазах. Она посмотрела на свое тело, вниз, – и опрокинулась на спину.

Печь, стол, занавеска в углу пошли-поплыли, все ускоряя кружение, и Надежда принуждена была закрыть глаза. Но и сквозь разноцветные круги, чередующиеся с черными пятнами, она видела свою голую грудь и живот. На теле живого места не было – сплошной синяк. А на бедрах засохли пятна крови. И так болело, так все болело внутри, в женском, тайном месте…

Надежда закрыла глаза и принялась собирать расползшуюся по телу боль. Она представила себя одной огромной ладонью, которая стискивает обрывки огненно-красных ниточек, сматывает их в клубок, а потом, сжимаясь в кулак, давит клубок, пока от него не остается одно едва сочащееся болевыми импульсами пятнышко.

Ну вот. Надежда рывком, в прыжке, поднялась с пола – и тут же повалилась снова. Но не боль сшибла с ног: в окне мелькнуло чье-то лицо.

Надежда пошарила вокруг, но не нашла, чем прикрыться, и отползла под стол. У нее было несколько секунд, пока глаза того, кто приник к стеклу, привыкнут к темноте. К тому же стол стоял под самым окном, и через трещину в стекле Надежда могла слышать каждый звук.

– Видно? Нет? – Голос женский.

– Ни хрена не видно! – Еще один женский. – Может, она вже подалась видселя?

– Ты шо? Я с белого дня глаз с крыльца не свожу. Дрыхнет еще. Эти-то небось уходили ее до полусмерти! – возразил первый голос. – Ладно, пошли пока. Выползет ведь рано или поздно!

Хлопнула калитка: бабы ушли, однако Надежда по-прежнему лежала тихо.

Она вдруг поняла, что и зачем было с ней сделано. Ее хотели унизить, растоптать. Она должна была рухнуть в предназначенную ей зловонную лужу и не подняться. Может быть, об этом Матвей, Игорь и Кешка мечтали еще с того времени, когда Надя проходила мимо них, будто не видя. И все эти годы ненависть искала выхода. Таилась в глубинах их прогнивших душонок, будто черная гадюка под колодиной. И наконец выметнулась на волю, брызжа накопленным ядом.

Можно не сомневаться: они вволю наигрались, натешились, эти дружки-неразлучники. А теперь предстоит потешиться деревне. Почти вымершей от голода в двадцатые. Почти выгоревшей дотла в сорок втором. Замордованной райкомами, облученной Чернобылем, запытанной перестройками. Смертельно уставшей от бесчеловечной жизни. Ненавидящей всякого чужого. Ненавидящей тех, кто смел высунуть голову из этого туманного болота.

Надежда была чужая. И она вырвалась из болота!

«Да? – глумливо сказала деревня. – Не бывать тому!»

Она вспомнила до жути страшный американский фильм «Гонки с дьяволом». О двух семейных парах, которые заехали на своем трейлере в какую-то провинциальную глушь, чая отдыха, но случайно оказались свидетелями жертвоприношения сатане – и принуждены были бежать, спасая свою жизнь. Они скитались по округе, однако преследователи непонятным образом снова и снова нападали на их след и наконец взяли в кольцо. Уже на пороге смерти поняли несчастные путешественники, что каждый, к кому они обращались за помощью, начиная с самого шерифа, был членом этой самой секты сатанистов, так что все попытки спастись были заранее обречены на неудачу.

Такой сектой сейчас виделась Надежде ее родная деревня.

Это как же надо ненавидеть ее, чтобы не тронуть ни червонца! «Упэртые сэлюки» деньги дороже жизни чтят! Но не дороже многолетней ненависти и отмщения. А, впрочем, они не дураки, эти трое. Знали: за ограбление точно будут искать и посадят. А вот за изнасилование… поди докажи, что оно было!

Надежда не сомневалась: если заявит сейчас о насилии, обречет себя на лютый позор. Полсотни свидетелей подтвердят, что весь вечер и ночь глаз не сводили с Матвея, Игоря и Кешки, которые, конечно же, были за тридевять земель от Новогрудкова. И чем больше будет метаться Надежда со своими попытками добиться справедливости, тем большее наслаждение получат и три негодяя, и их бабы, согласные стерпеть измену мужей, лишь бы только затоптать не в меру возомнившую о себе Надьку, и досужие соседи… О, этой истории им надолго хватит!

Нет. Не хватит. Не дождутся. Много чести!

Надежда вылезла из-под стола и, завесив окно, растопила печь. Поставила греть воду, а сама взялась за уборку. Для растопки, кстати сказать, использовала она всю шуршащую, рассыпающуюся гору червончиков и полусотенок – ни одной бумажки не оставила. Ну что ж, не она первая. В любимом фильме «Идиот» сумасшедшая красавица Настасья Филипповна тоже пыталась протопить камин какой-то несусветной суммою, чуть ли не «лимоном» – в соответствующем по времени, понятное дело, денежном эквиваленте. Ей, правда, духу не хватило довести дело до конца, когда Ганя Иволгин об пол брякнулся. Ну а здесь, в полутемной избе, озаряемой сполохами пламени, брякаться в обморок некому, кроме самой Надежды. Но огненная, пульсирующая боль была накрепко стиснута в кулаке – не вырваться.

Ничего. Она выдержит. Завтра вечером – поезд. С утра – девятины по матери. Она выдержит.

Вымыла пол. Клочья своего изорванного, окровавленного белья – в печку. Обрывки халата в красных пятнах – туда же. Спасибо, посуду мыть не пришлось: хитромудрые насильники все убрали со стола. «Может, и стены, и ручки дверей спиртом протерли, чтоб отпечатков пальцев не оставить?» – усмехнулась она, взгромоздившись в корыто, наполненное теплой водой, – и едва не закричала в голос, с такой стремительностью и яростью вырвалась из узды и вцепилась в тело боль. Впилась. Вгрызлась тысячью зубов! И все там, в прежде никем и никогда не тронутом местечке…

Это были тяжелые минуты, но и они прошли, и слезы Надежды, и кровь, и слизь удовлетворенных негодяев – все растворилось в семи водах, которыми она омылась. Высушила волосы, причесалась, подкрасилась. Надела джинсы, пуловер под горлышко. Главное, чтоб не видно было кровоподтеков. На часах полдень. Вот и хорошо. Сейчас все мужики с ремонтной станции на обед пойдут. Для ее замысла чем больше народу, тем лучше.

Постояла, зажмурясь, перед дверью, вбирая в себя свою силу. И выскочила на крыльцо, напевая:

– Соединяет берега крутой паромщик!

Ей повезло. Возле Матвеева подворья толклась кучка мужиков и баб. В центре, оживленно жестикулируя, трещала Галька. Бабы прыскали в кулаки, отворачивались. Мужики ржали от пуза. И вдруг все окаменели. Надежда поняла: увидели ее.

– Галь, привет! – оживленно выкрикнула Надежда. – Я к тебе. Помнишь, ты обещала помочь с обедом на девять дней? Я продукты приготовила, ты блинов напечешь? А то я ведь так и не научилась. И еще – морсу навари своего брусничного. У тебя просто обалденный морс!

Обалденный, это точно. Запросто от него обалдеть можно. Всерьез и надолго…

Галька побелела. И тут статисты начали выходить из ступора.

– А где Матюха? – фальшивым голосом подал кто-то реплику. – Мы с ним сговорились…

– Как где? – вскинула брови Галька. – Да ведь они с Игорем и Кешей сразу из сельсовета, как мы рассчитались, подались на заимку к дяде Пане.

– А… это… – проблеял «статист» и заткнулся коротким, озадаченным: – Да!

Надежда мысленно кивнула: конечно, так и есть, алиби состряпано. Теперь все аж приплясывают, так ждут, когда же она начнет причитать и требовать расплаты. А не дождетесь, землячки!

А потом Надежда сидела за поминальным столом с приличной миною – и мечтала: вот бы появилась эта троица… Она бы прикончила их сразу. Есть такой удар, есть в системе у-шу! Нет, спохватилась тут же, тогда все поняли бы, что одолели-таки Надьку эти друзья. Делать из них национальных героев не было ни малейшего желания. И позднее, когда она уже отряхнула со своих стоп прах и Новогрудкова, и всей Белой Руси, и вновь вернулась в дорогую и любимую школу милиции, что на площади Горького в городе Нижнем Новгороде, еще долго тешила она свое израненное самолюбие воображаемым зрелищем вытянутых физиономий Матвея, Игоря и Кешки. Да, это доставляло ей немалое удовольствие… аж в течение четырех месяцев!

А потом выяснилось, что она беременна.

Месячный цикл у Надежды был неправильный с самого начала, а занятия тяжелым, совсем не женским спортом его вовсе сбили. Сыграло свою роль и затянувшееся девство, так что задержка в три месяца была для нее если не нормой, то и не причиной для тревоги. Странно другое. Ей даже в голову не приходило, что та пагубная ночь может оставить след в ее теле. Все там было изорвано, измучено – Надежда скорее поверила бы, что больше никогда не сможет иметь детей. Да и на что они вообще были ей нужны?!

Вот теперь и предстояло выяснить – на что.

Всегда такая скорая, быстро принимавшая решения и столь же быстро их осуществлявшая, она растерялась до того, что не вдруг смогла уверовать в свою беду. Ходила от одного гинеколога к другому, уповая на чудо, но ответ получала один: делать нечего, кроме как рожать, потому что время для аборта уже упущено.

Она не могла пойти к врачу из школы милиции. Если бы диагноз подтвердился, в потенциальные отцы записали бы всех преподавателей и курсантов – враз и поочередно! А их было всего трое. Трое негодяев!

Ах, как она кляла себя теперь за глупую гордость, застившую ей глаза! Воистину, кого боги хотят погубить, того лишают разума. Почему, ну почему она не свершила над обидчиками самосуд? Почему не нагрянула ночью на заимку дяди Пани? Она могла их вообще прикончить – и ни тени подозрения не пало бы на нее: все-таки работала в милиции, кое-чему научилась! Но по собственной же дурости…

Не счесть, сколько мучительных смертей и невыносимых пыток было измыслено ею для ненавистной троицы. Не счесть, сколько раз останавливала она себя на пути к кассам Аэрофлота. Иногда так хотелось убить, что Надежда просыпалась среди ночи в своей девичье-холостяцкой квартирке и в ярости рвала простыни, чтобы дать хоть какой-то выход ненависти, грозившей ее удушить. Не счесть… Но все это сейчас было второстепенно, неважно. Ненависть, месть – это можно отложить на потом. Главное сейчас – избавиться от ребенка.

Ну нет, таким словом она существо, поселившееся внутри ее, не называла! Тварь, ублюдок, сволочь, нечисть, а чаще всего не было никаких конкретных определений: она просто ощущала прожорливое нечто, сосущее из нее все жизненные соки. Вспоминался фильм «Чужой», от которого все нервы Надежды были перекручены. Вот так же она чувствовала себя сейчас. И ничего, ничего не могла поделать со своими страхами: вдруг нечто вызреет – и внезапно вырвется изо рта выносившей его женщины, прорвет ей грудь, живот, выставит трехглавое, облепленное слизью тулово, заговорит на три голоса, и один будет – тяжелый, негнущийся, будто у Матвея, второй – вкрадчивый, заливистый, как у красавчика Игоря, третий – захлебывающаяся скороговорка записного балагура Кешки. Она неотвязно слышала эти голоса – какими они были в детстве. Так же заговорит и тварь…

И чего только она не делала, чтобы искоренить эту сволочь! Она пила хину – глохла, тряслась от ознобной тошноты, но глотала – день, другой, третий… Она часами сидела в горячей ванне. Она открывалась на занятиях с курсантами для ударов в живот. Все было напрасно, и в один из дней ей пришлось признать страшную истину: хочешь не хочешь, а надо или убить себя, или родить.

И тогда Надежда пошла в библиотеку, попросила подшивки всех местных газет за последний год и принялась читать объявления о частных клиниках.

Два названия мелькали особенно назойливо – их Надежда отвергла сразу. Третье – «Эмине» – понравилось ей звучностью и загадочностью. Это потом Надежда узнала, что Эмине звали мать пророка Магомета. Она-то решила, что здесь что-то связано с восточной медициной.

Собственно, не так уж она ошиблась, вот только хозяином клиники «Эмине» оказался не кореец, не китаец, а кавказец.

По милицейским каналам Надежда этого человека как могла проверила. Его звали Алхан Вахаев, и он мог считаться коренным нижегородцем: жил здесь уже десять лет, считался чуть не лучшим молодым гинекологом города и прославился тем, что применил вакуумный аборт одним из первых в стране. Где-то за его спиной стояли большие деньги: конечно, «Эмине» приносила хороший доход, обратиться к Вахаеву могли только очень состоятельные люди, однако клинику на что-то надо было открыть! Построить, отделать, обставить так комфортабельно, не сказать – роскошно…

Не надо думать, что таких вопросов Вахаеву не задавали. Задавали, конечно! Он же ссылался на многочисленную родню – «Весь аул – моя родня!» – которая его и поддерживала. Почему работает в Нижнем Новгороде, а, скажем, не в Грозном, не в Махачкале или где-нибудь еще? Вахаев пожимал плечами:

– Здесь ведь не только родовспомогательное учреждение. А моя религия не одобряет аборты. В России мне работать легче. Наука требует жертв!

Словом, Надежда решила рискнуть. И с первой минуты почувствовала странное доверие к этому улыбчивому, внимательному человеку. Надежда так расслабилась, так успокоилась от звука его гортанного голоса, от ласкового, сочувственного взгляда, от деликатных прикосновений, не вызывавших ни малейшего стеснения даже у нее, с ее-то зажатой, израненной душой!.. Ее словно бы столбняк ударил, когда Вахаев тихо, но внушительно сообщил, что аборт делать он не будет.

– Знаете, Надюша, вы будто провокатор в плохом кино, – улыбнулся он.

Надежда даже вздрогнула: местом ее работы Вахаев не интересовался, как же он мог догадаться…

– Приходите к доктору и подстрекаете его на убийство. Да нет, в данном случае я не имею в виду убийство плода, тут я всегда на стороне женщины! – а на убийство ваше!

– Как это? – хлопнула глазами Надежда, отчаянно цепляясь за этот бестолковый вопрос, хотя сердце ухнуло, покатилось, а в груди образовалась черная пустота, в которой гулко отдавалось: «Ко-нец. Ко-нец!»

– Да так, – пожал плечами Вахаев. – Вы умрете у меня на столе – при аборте ли, при кесаревом ли сечении. Вот так. Одевайтесь.

И он вышел из-за ширмы, а Надежда так и осталась лежать на кресле: голая ниже пояса, с непристойно раскинутыми ногами. В той же самой позе, в которой ее бесчувственное тело принимало оплодотворивших ее негодяев…

Да. Кажется, она совершила в тот день в Новогрудкове очень много ошибок. И первая – страшная, роковая! – та, что не открыла прямо там, в избе, сундук, не достала оттуда бельевую веревку, не перекинула через балку… Даже и мысли такой не возникло. Где ей! Слишком гордая! Гордая дура… Господи, какой же чудесный, мирный покой она уже обрела бы! А после ее самоубийства этих троих точно покарало бы правосудие. Тут уж они не отвертелись бы! А теперь еще придется идти домой. И… есть ли у нее подходящая веревка? И выдержит ли крюк от люстры? Нет, вряд ли. Что может помочь ей? Элениум, тазепам? Да где же взять, сколько нужно?! Нет. Лучше вскрыть вены в теплой ванне. Но смерть ее останется неотмщенной, непонятой, потому что никаких предсмертных записок, никаких обличений Надежда писать не будет. На это у нее нет сил.

Все. Лопнул шарик!

Она оделась и, собрав всю свою волю, вышла из-за ширмы совершенно спокойная.

– Спасибо, доктор. Ну нет – так нет. Пойду домой… Сколько с меня за услуги?

Он стоял посреди кабинета – и вдруг быстро пошел к ней. Схватил за руку, наклонился, вгляделся глаза в глаза.

– Вы мне это бросьте! – шепнул горячо, и его акцент стал явственнее. – Бросьте, слышите?

– Что бросить? – Надежда постаралась поднять брови как можно выше. – Не понимаю.

– Все вы отлично понимаете, – печально сказал Вахаев. – Я вас насквозь вижу. Но неужели и впрямь так уж все плохо?

Надежда рванулась, из последних сил сдерживая слезы. Но руки Вахаева сомкнулись вокруг нее – не вырваться, и вдруг оказалось, что идти некуда, везде уткнешься в его широкую грудь, и делать больше нечего, кроме как рассказывать.

Она и рассказала… все.

Позвонив по внутреннему телефону в регистратуру, Вахаев отменил все свои приемы и визиты на сегодня. Потом взял календарь и начал что-то отмечать в нем карандашиком. Поднял глаза на Надежду, которая так устала, пересказывая весь этот кошмар, что Вахаев велел ей прилечь на скользкую холодную кушеточку и не шевелиться.

– Вот что, Надюша, – сказал он наконец. – Давай договоримся так. Ты меня выслушай – все, что скажу. Не перебивая. Потом, если не согласишься, подумаем еще. А пока – слушай. Договорились?

Надежда слабо двинула головой на клеенчатой подушке, что означало – да. Сил у нее вовсе не осталось, а единственным чувством, которое еще жило в ней, было смутное удовольствие от того, что Вахаев говорит ей «ты». Это сближало. Значит, остался еще на земле человек, которому она небезразлична!

– Рожать тебе, по моим подсчетам, 30 или 31 января, – сказал Вахаев и предостерегающе выставил ладонь: молчи, мол, договорились же! – А сейчас у нас 10 октября… Сегодня же вечером я дам тебе медицинское заключение о необходимости операции по поводу фибромиомы. Это твое личное дело, к какому врачу обращаться, и если деньги есть – почему не пойти к «кооператору»? Погоди, о деньгах потом. Я в своих кругах достаточно известен, так что, думаю, лишних вопросов, почему пришла именно ко мне, не будет. Обследование, подготовка к операции, потом она сама, послеоперационный период со всякими мыслимыми и немыслимыми осложнениями, плохая гистология, онкологическое обследование… и все это благополучно завершится к началу февраля, когда ты выйдешь из больницы совершенно здоровая – и совершенно свободная.

– А… это? – Надежда положила руку на едва наметившийся живот.

– Ты его родишь – родишь под наркозом. Уснешь – и проснешься пустая.

– Я хочу, чтобы он умер… оно! – хрипло выдохнула Надежда, однако Вахаев только головой покачал:

– Это уж какова будет воля Аллаха. Может быть, ребенок родится мертвым. Это хорошо. А может быть, живым. И это – просто замечательно, потому что, Надюша, дитя, которое для тебя – мучение, горе и ненависть, для кого-то другого может стать наслаждением, счастьем и любовью. Ты меня понимаешь?

Добрую минуту Надежда тупо глядела в ясные глаза Вахаева, а потом кивнула:

– Вы имеете в виду…

– Ты, – перебил он. – Говори мне «ты», пожалуйста. Кстати, меня зовут Алхан, в просторечии – Алик. Так ты меня и зови.

У Надежды заплыли слезами глаза, и она, задыхаясь, произнесла:

– Ты имеешь в виду, что моего ребенка кто-то захочет усыновить или удочерить?

Это впервые она так назвала нечто: «мой ребенок»! И ничего, язык не отсох.

Вахаев улыбнулся, радуясь ее понятливости.

– Ты и представить не можешь, сколько будет желающих! Их объединяет, кроме бездетности, еще одно: большие деньги. Такие большие, что тебе не придется беспокоиться об оплате своего пребывания в клинике. На черном рынке младенец стоит от двадцати тысяч долларов – при вывозе за рубеж. Но поскольку все свершится в пределах нашего отечества, для будущего папы и мамы услуга обойдется гораздо дешевле. Они заплатят за весь курс твоего пребывания здесь, да еще ты получишь пять тысяч.

– Но это же… незаконно! – пролепетала Надежда, еще больше слабея от огромности суммы. Она с величайшим уважением относилась к деньгам и частенько, стыдясь сама себя, думала, что, не иначе, хмель от Галькиного морсу все еще бродил в ее победной головушке, когда руки совали в печку деньги. Это же с ума сойти, пять тысяч рублей в одну минуту вылетели в трубу. А окажись они теперь у Надежды, может быть, и не пришлось бы предстать перед Вахаевым этакой бедной родственницей. И вот, какое совпадение, снова выпадают ей пять тысяч… только тверденьких, крепеньких, устойчивых долларов! Она сможет выплатить остатки пая за свою кооперативную квартиру. Может быть, купит и машину.

Нет! Фасад школы милиции вырисовался в ее памяти, и она повторила решительнее:

– Это незаконно!

– Да? – сухо осведомился Вахаев. – Правда? А то, что с тобой сделали эти мерзавцы, оставшись безнаказанными, – это как, законно? И деревня, решившая их прикрыть во что бы то ни стало, поступила законно? А сообразно ли с Божескими законами милосердия то, чего ты от меня требуешь: убить вполне сформировавшийся плод? Ведь если он мужского пола, у него даже писюлька уже видна, ты себе представляешь? И законна ли такая несправедливость: ты готова умереть, лишь бы уничтожить этого ребенка, а какая-то женщина полжизни готова отдать, лишь бы детский голосок назвал ее мамой. Да она бы тебя задушила своими руками, если бы только заподозрила, как ты ненавидишь ее будущего сына или дочку!..

Он с трудом перевел дыхание, помолчал, пытаясь взять себя в руки, усмехнулся:

– Вот шайтан, как глупо, да? Сейчас сам заплачу, да? – И через несколько мгновений продолжил уже спокойнее: – Надюша, сама понимаешь: делать нечего. Надо соглашаться.

Она согласилась.

Через месяц Надежде уже казалось, что вся жизнь ее прошла в клинике Вахаева, и какая же это была комфортабельно-сонная жизнь! Она лежала в отдельной палате. У нее были телевизор и магнитофон с огромным количеством кассет. Ей приносили горы газет и новые детективы. Надежда любила фантастику Василия Головачева – ей стали приносить книги этого автора, которого тогда как раз начали издавать в Нижнем Новгороде. Она ела все, что хотела: доктор велел не стесняться даже в капризах. Ей и крошечную елочку привезли под Новый год, а в одиннадцать Вахаев заглянул поздравить, прежде чем ехать в свою компанию.

Никаких других больных Надежда не видела: здесь обещали хранить врачебную тайну – и воистину хранили.

Посещали ее только двое: сам Вахаев и медсестра Гурия. Она была молчуньей, как и Надежда, а потому обе отлично ладили.

Время шло. Плод, по словам Вахаева, развивался нормально. Живот, стало быть, неудержимо рос… Как-то Вахаев принес конверт и, положив его Надежде под подушку, сказал, что будущие родители найдены. Это задаток, половина суммы.

Надежда только кивнула, а когда Вахаев ушел, быстро пересчитала деньги. Две с половиной тысячи долларов! Ни за что… За то, чтобы Надежда могла вздохнуть спокойно! За ее страдания! За пробуждение на полу и кровавую слизь на животе. За изматывающую тошноту по утрам, за отвращение к жизни, за слезы, пролитые перед зеркалом, когда она смотрела, как увеличивается ее живот. За то, что пришлось бросить работу, – единственное, что она любила в жизни! – и лежать здесь, бездельничая и распухая!

Надежда накрыла ладонью бугор, выпирающий под простыней. Потерпеть осталось недели три, чепуха. Она нажала сильнее. Вроде бы вот здесь у него голова: доктор говорил, что положение плода нормальное. Значит, он лежит вниз головой. Ужасно, если подумать… девять месяцев в темноте. Скрючившись. Без всяких мыслей. Или оно хоть о чем-то думает? О своей матери? Об отце… отцах?

Надежда прикусила губу, глядя в окно. Снег прилип к стеклам, ветви деревьев обвисли под тяжестью настоящих сугробов, которые уже и не падали на землю: ночью подмораживало, а днем опять сыпались мокрые увесистые хлопья. Несколько деревьев в садике сломались. Жалко…

А в общем-то Надежде сейчас было все безразлично. Душевная маета и физическая усталость измучили до крайности. Она даже ненавидеть устала… это слишком много, ненавидеть одинаково сразу троих. Лучше бы ее изнасиловал кто-то один – из затаенной ли мстительности, из подавленного ли вожделения. И она бы знала кто. Вот тогда ее ненависть была бы острой, убийственной. А растроенная – ни то ни се.

Интересно знать, сонно думала Надежда, удивляясь, что у нее ничто не вспыхивает в душе от этих мыслей, а кто был первый? Кто больше всего ее желал… осквернить? Или иметь? Может быть, кто-то из троих был в нее тайно влюблен – давно, еще в розовенькой юности, – а на преступление пошел, поддавшись дружкам? Может быть, кто-то мстил ей за свою несостоявшуюся первую любовь?

Сначала, когда такие мысли едва закрутились у нее в голове, Надежда назвала себя идиоткой и мазохисткой. Но мысли – не мухи, их так просто не отгонишь, и постепенно, в полной бездеятельности ее существования, они все чаще овладевали ею и наконец сделались чем-то вроде интеллектуальной игры.

Нынешнюю жизнь этих мерзавцев она знала очень приблизительно, но вполне могла ее придумать. Уродливая обстановка маленькой забитой деревушки, где люди наперечет, где все про всех знают, где, чтобы выжить, надо сделаться неотличимым от других. Странно – в таких деревушках охотнее прощают выпирающее из нормы злодейство, чем ненормальную добродетель. И если таковая у кого-то есть, ее лучше затаить – как недостижимую мечту. Иначе тихо затопчут. Со свету сживут…

Надежде было с каждым днем все мучительнее представлять, что она у всех в Новогрудкове вызывала только ненависть. Cейчас она не была экзотическим инструктором по восточным единоборствам, непобедимой амазонкой. Она была просто бесконечно усталой, одинокой женщиной, и сердце болело от жалости к себе до того, что Надежда научилась плакать. И ей хотелось, чтобы ее любили. Кто-нибудь, все равно кто. Хотя бы тайком. Хотя бы не признаваясь в этом ни ей, ни себе…

Предположим, виновником оказался бы кто-то один и вложил бы в этот поступок некое прежде светлое, а потом набухшее темнотой чувство. Ну предположим – от нечего делать. Кого бы предпочла Надежда?

Никого! – был первый возмущенный ответ. Не родился на свет такой человек, такой мужчина. Eсли уж к красавцу Алику Вахаеву, напоминавшему одновременно Тариэла и Автандила из иллюстраций к «Витязю в тигровой шкуре», только мастью посветлее, она относится совершенно спокойно, как к брату и другу, то разве мог бы затронуть ее сердце хоть кто-то из этих изуродованных временем, спившихся подонков? Разве что Кешка еще сохранил хотя бы внешнее сходство с человеком, и, поднатужась, в нем даже можно было узнать того развеселого мальчишку, с которым Надя давным-давно училась в одном классе. Да она его почти не замечала: ну как барышня, у которой с шестого класса рост под метр семьдесят, может обратить внимание на полутораметрового шибздика?! Помнились только вечные шуточки Кешкины и его яркие, карие, лукавые глаза. И он, помнится, хорошо пел. Как заведет про Брянский лес своим тоненьким рвущимся голоском… или старинную, трогательную: «Динь-динь-динь, динь-динь-динь, колокольчик звенит, этот звон, э-этот звон о любви го-во-рит…»

Надежда сердито смахнула слезы с глаз. Да… совсем дошла. Бери голыми руками и делай что хочешь!

И все-таки теперь она не могла избавиться от мыслей о Кешке. Нет, простить его – об этом и речи быть не могло! Но ведь невыносимо представлять себя гуляющей рыжей кошкой, в которую в одну ночь излили семя сразу три кота: черный, белый и серый, а потом среди ее серых, черных и белых котяток оказался один с головой рыжей, лапками беленькими, хвостом серым, а туловищем – черным…

Вот родит она что-то такое… серо-буро-малиновое. Лучше бы уж кареглазого, веселого, русоволосого. Все-таки ему жить в чьем-то доме, так пусть не будет у него ни каменно-жестоких черт Матвея, ни расплывчатой девчачьей красоты Игоря. Кешка – он был очень даже ничего! Вернее, был бы. Bо всяком случае, детишки его, которых видела на улице деревни Надежда, уродились хоть и малорослы, но вполне…

А вот бы знать, будет ли похож на них этот, как его… Пацанчик…

Надежда знала, что родит сына. Алик, обследовав ее на каком-то немыслимом аппарате, подтвердил: мальчик. Мелковат для своего срока, но по внешним признакам нормален.

У Надежды глухо стукнуло сердце. Mелковат! Точно, Кешкин. Кареглазый…

– А сколько у него голов? – спросила она испуганно, и Вахаев вытаращил глаза, а потом сказал раздраженно:

– Tы, Надя, уже совсем спятила, что ли? Ну сколько у него может быть голов?! Одна, разумеется! У тебя-то одна, чего ж у него будет иначе?!

…Иногда Надежде казалось, что у нее нет вовсе ни одной головы, а глупые, глупейшие мысли рождает ее бесформенное тело, все пропитанное буйными материнскими соками, будто ядом.

Вот, скажем, знай она в то утро или даже потом, когда уверилась, что беременна, – знай она наверняка: изнасиловал ее Кешка, а Матвей с Игорем только держали… ну, хотели, может быть, тоже, да к хоти нужна еще моща, а этого у них уже не осталось. Вот сложись все этак, избавлялась бы она от ребенка так же яростно? Ненавидела бы его так же страстно? Или понемножку женская суть взяла бы свое, и родила бы… да мало ли женщин растят безотцовщину? И что? Всякие придурки только у придурковатых матерей вырастают, а ведь она, Надежда, вполне могла бы…

«Прекрати! – мысленно одернула она себя. – Прекрати сейчас же!»

Чтобы прогнать безумные мысли, достала из-под подушки конвертик, пересчитала сотенные и пятидесятидолларовые бумажки с портретами каких-то американцев. Одного звали Грант, другого – Франклин. Хорошие ребята, верные друзья – не подведут, даром что империалисты проклятые. Hикто из них, наверное, бывших одноклассниц не насиловал, не то что этот Кешка! И нечего, нечего забивать голову всякой чепухой!

Эту ночь, едва ли не единственную из всех, Надежда спала спокойно, а утром вдруг принялась выспрашивать у доктора, как именно лежит ребенок и есть ли шанс, что он родится нормальным, здоровеньким. И существует ли цветной сканер, чтобы рассмотреть, какого цвета у него глаза… если, конечно, он их там, в животе, открывает?..

Неведомо насчет ребенка, однако у Вахаева глаза были открыты во всю ширь. И на Надежду он смотрел, словно видел ее впервые.

– Ты чего? – спросила наконец Надежда.

– А ты чего? – поинтересовался в ответ Вахаев.

– Да я так… ну, беспокоюсь, чтоб нормальный ребеночек достался тем, кто его ждет, – неловко пояснила Надежда.

– А, понятно, – отвел глаза Вахаев. Заметил ли он, что Надежда впервые назвала «нечто» ребеночком?.. – Не бойся, все с ним хок-кей. Только вот ты, матушка, перехаживаешь, а это плохо. С твоим узким тазом перехаживать нельзя.

– Так ведь всего только 25 января! – испугалась Надежда. – А ты говорил, рожу, мол, 30-го или 31-го.

– Ошибка в расчетах, – спокойно пояснил Вахаев. – Бывает. Ты уже на четыре дня переходила, не меньше. Ладно, попробуем помочь.

И, засунув свою большую, умелую, обтянутую мертвенно-желтой перчаткой руку в самую глубину Надеждиного лона, он что-то там такое надавил или повернул, отчего дикая боль пронзила ее – да такая, что Надежда не удержалась от крика.

– Гурия! – крикнул Вахаев.

В дверь заглянула медсестра.

– Помоги Надюше собраться в предродовую.

– Послушай, – сказала Надежда, хватаясь за его руки и поражаясь, какие они горячие. Потом она сообразила, что это ее пальцы ледяные. – Послушай, Алхан, я не хочу под наркозом, понимаешь? Не хочу. Вот, возьми… – Она выхватила из-под подушки конверт. – Возьми, пусть на всякий случай у тебя побудет. Я… я, может быть, еще передумаю… Не надо наркоза! – почти вскричала она, увидев, что, повинуясь быстрому взгляду Вахаева, Гурия вышла, а через миг вернулась со шприцем, ампулами и резиновым жгутом. – Может быть, я его оставлю себе, мне только надо на него сперва посмотреть…

Она не помнила себя. Oна не отдавала себе отчета ни в чем. Не представляла, например, как, не выполнив договора, оплатит пребывание в этой баснословно дорогой клинике. Она твердила бессмысленно:

– Хочу посмотреть… посмотреть…

Через несколько часов жизнь ее будет пуста – в точности как живот. И никакие зеленорожие Грант с Франклином не заполнят этой пустоты. У них-то небось дети были…

– Хочу посмотреть! Не надо наркоза!

– Надюша, угомонись, – ласково глядя на нее, сказал Вахаев. – Где ты видишь наркоз? Ты что, не знаешь, как его дают? Маска, анестезиолог… то-сё. Это будет просто стимулирующий укол, чтобы твой ребеночек там зашевелился и начал поскорее выбираться на свет, а то, боюсь, своим ленивым характером он нам доставит немалые хлопоты. Так что не дергайся, а давай Гурии руку. Ну… умница.

Тянущей болью наполнилась перетянутая рука, но Надежда почти не почувствовала укола. Она смотрела на Вахаева, и лицо его плыло в счастливых слезах, наполнивших ее глаза.

«Твой ребеночек…» Он так и сказал: «Твой ребеночек!»

Надежда повернула голову, чтобы вытереть слезы о подушку, – и вдруг полетела, полетела в какую-то гулкую, противно похрустывающую пустоту.

…Когда она смогла открыть глаза, рядом сидел Вахаев. Предупредив невольное, ставшее уже привычным движение ее рук к животу, он перехватил их, стиснув ее ладони своими и, пристально глядя ей в глаза покрасневшими глазами, едва слышным от усталости голосом сказал, что почти сутки пытался спасти жизнь и Надежде, и ребенку. Первое ему вполне удалось. Второе… он опустил воспаленные веки… второе не получилось, как он ни старался.

Надежда вырвала руки и ощупала впалый, плоский живот.

Она не могла поверить. Она не верила!

– Это вполне естественно, – пожал плечами Вахаев и позвал Гурию.

Та внесла маленький продолговатый ящичек – вроде как для инструментов, – подняла прикрывающую его салфетку.

Надежда долго смотрела на синенькое, скрюченное, словно бы высохшее тельце, лежавшее там: «Будто мумия!» Волосики у «мумии» были совершенно белые.

«Наверное, Игоря», – подумала Надежда и, откинувшись на подушку, закрыла глаза.

Через неделю она выписалась. Вахаев вручил ей липовые справки и больничный. Все было изготовлено очень даже добротно. Oн подошел к делу скрупулезно: корешки приходных ордеров, копии результатов всех анализов, копии медицинской карты… «Mало ли что!»

Да кому это надо, подумала Надежда, у которой от суммы, обозначенной в ордере, встали дыбом волосы. А ведь, пожалуй, платить придется ей… И деньги надо вернуть.

– Нет! – выставил ладонь Вахаев. – Можешь их хоть с моста в Волгу кинуть – там как раз ледоколом прочистили полосу. Но это твои деньги. А плата за твое пребывание здесь – это риск моих клиентов. Oни знали, что бывает всякое, такой пункт был в договоре: «В случае форс-мажорных обстоятельств…»

Надежда опустила глаза. Eй не в чем было упрекнуть Вахаева. Он вел себя безупречно, родной брат не совершил бы для Надежды больше! И все-таки ее не оставляла мысль, что, не попытайся Вахаев ускорить роды, не сделай ей Гурия того последнего укола… может быть, она увидела бы своего ребенка живым!

Расстались они натянуто. Через полгода Надежда случайно узнала, что Вахаев сменил место работы. Без него клиника «Эмине» захирела и постепенно закрылась. К этому времени Надежда уже поступила в команду Виктора Яценко.

Она была несказанно рада, что не придется возвращаться в школу. Жила она теперь в доме Хозяина и даже на прежнюю квартиру старалась заходить пореже. Тот кусок своего прошлого она постаралась вырвать из памяти и жила так, словно ничего не произошло. Только кавказцев почему-то возненавидела. Всех! Но не могло же все из памяти и сердца исчезнуть совершенно бесследно…

* * *

Защелкал ключ в замке. Марьяна и Надежда испуганно смотрели друг на друга, словно обе враз очнулись от страшного сна. И еще мгновение, осознавая, где находится, Марьяна не могла поверить в реальность окружающего. Чудилось, будто и эти стены, и Санька, беспробудно спавший на диване, и охранники, ставшие на пороге, и Надежда – это лишь продолжение ее жуткого воспоминания. И Лариса… в первую очередь Лариса!

…Сначала вошел Салех, настороженно повел автоматом по сторонам, потом уставил ствол на Надежду, вынуждая ее отступить к стене. Появился еще один – плечистый, с невозмутимым выражением лица. Стал рядом с Салехом. Его автомат тоже сторожил каждое движение Надежды. «С чего это они так изготовились?» – мелькнуло в голове Марьяны, и тут же она поняла – почему.

Ввели Ларису. Нет, втащили… Она пыталась идти сама, однако ноги подламывались, она то и дело обвисала на руках двух охранников. Вновь пыталась выпрямиться, сделать шаг – и вновь падала. Полный муки взгляд, брошенный поверх голов на диван, все сказал Марьяне: Лариса крепилась ради Саньки, боялась его напугать своим видом. И Марьяна вдруг благословила Санькину болезнь и этот беспробудный сон, потому что если бы мальчишка увидел сейчас свою маму…

Марьяна вскочила, стараясь загородить собой диван. Санька не должен проснуться сейчас, взмолилась она, не должен! И зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть, когда угасшие глаза Ларисы встретились с ее глазами.

Взгляд тотчас уплыл в сторону, голова поникла, и Марьяна поняла, что Лариса не только измучена до полусмерти, но и сильно пьяна. А изорванное в лоскуты платье, едва прикрывавшее тело, на котором не осталось никакого белья, подсказало Марьяне, что именно делали с этим стройным, красивым, ухоженным телом.

– Да ничего, все обойдется, – словно услышав ее мысленный вопль, небрежно успокоил Салех. – Для такой кобылы трое жеребцов – пустяки. Правда, для начала пришлось хорошенько поработать над ней плетью да влить чуть не бутыль араки, чтоб дала себя объездить.

Надежда откинула голову. Ее трясло, из глаз лились слезы. Пальцы Салеха и его напарника так и плясали на спусковых крючках, но Марьяна, бросив на Надежду беглый взгляд, сразу поняла: не эти два дула, одно из которых смотрело ей в лицо, а другое – в живот, вынуждают Надежду покорно стоять у стены. Ее подкосил вид Ларисы. Слишком живо напомнило это Надежде, какой очнулась она сама после той ночи, сломавшей всю ее жизнь. А эти слезы, эти затравленно бегающие глаза… да она ведь себя винит в том, что произошло с Ларисой! Ларису терзали, добиваясь от нее того, чего жена Виктора Яценко сказать не могла: не знала ничего! И Надежда подумала о том, что если бы она сразу выдала похитителям Виктора, то теперь ей не пришлось бы видеть эту несчастную, растоптанную женщину, у которой даже не было сил подняться с полу: как бросили Ларису охранники в угол, так она и лежала.

Марьяна метнулась было к ней, однако третий охранник вскинул автомат.

– Нет. Стоять!

Абдель – Марьяна его сначала даже не заметила – кивнул:

– Босс приказал эту женщину никому не трогать. Вам – идти за нами. – Он поспешно отвел глаза.

Марьяне показалось, что Абдель старательно избегает ее взгляда. Ночные мечтания и исколотые серьгою пальцы вновь напомнили о себе. Да плевать хотел этот черный на своих братьев по вере! А может быть, ему просто стыдно смотреть Марьяне в глаза? Может, он испытывает отвращение к насилию, вот и отводит взгляд? Ведь Абдель защищал Марьяну от Салеха – неважно по какой причине. Так что, быть может, еще не все потеряно?..

– Хотя бы отнесите ее в ванную, если уж не позволяете ей помочь, – сказала Марьяна, пристально глядя на Абделя. – Сама ведь она не дойдет!

Абдель ненадолго задумался. Потом кивнул напарнику, и тот, подхватив Ларису под мышки, поволок ее в ванную комнату.

– Я задержусь? – спросил, не сводя жадного взгляда с распростертого на полу тела.

– Только попробуй! – прошипел Абдель.

Охранник хохотнул:

– Да ладно… Ты что, шуток не понимаешь? А эту девочку для кого берегут?

Он повел автоматом в сторону Марьяны. Та метнулась в угол. Охранник громко расхохотался.

– Хватит ржать, – проворчал Салех. – Долго мы тут будем стоять?

– Босс приказал привести вас к нему, – глядя то на Марьяну, то на Надежду, проговорил Абдель. И снова в его голосе прозвучали какие-то виноватые интонации. Впрочем, Марьяна была слишком напугана, чтобы вдаваться в такие тонкости.

– Я… никуда не уйду, – пробормотала она наконец. – Я должна смотреть за ребенком.

– Эта шлюха – его мать? – Абдель глянул в сторону ванной, где Лариса пыталась встать на колени. – Она и присмотрит. А за дверью будет стоять охранник. Если ребенок закричит, тебя позовут.

Марьяна молча кивнула. Она с ненавистью взглянула на Абделя.

Шлюха! Он назвал Ларису шлюхой! И это после того, что той пришлось пережить! Может быть, он и сам был в числе тех, кто сделал Ларису «шлюхой»! Нет. Надеяться на Абделя нелепо. Он продаст ее Рэнду не задумываясь. С чего это ей кажется, будто негр глядит на нее как-то особенно, будто пытается что-то передать взглядом? Иллюзия все это. Глупости!

– Ну так пошли, если босс велел! – выкрикнула Марьяна. – Ну, чего стоим?

– Вот так вот, Абдель, – хохотнул Салех. – Я всегда говорил, что ты – настоящая баба. Тебе бы юбчонку носить, а не штаны! – Он взглянул на Надежду, и в голосе его зазвенела ненависть: – Протяни руки!

Салех снял с пояса наручники. Его напарник ткнул Надежду стволом в живот.

Пленница со стоном повиновалась, и наручники защелкнулись на ее запястьях. Салех с охранником взяли Надежду под руки. Салех счел нужным предупредить:

– Только дернешься – хорошенькая девочка получит пулю. А зачем смерть торопить?

Надежда коротко кивнула – мол, поняла.

Ее вывели.

Марьяна шла следом.

Как и вчера, она надеялась разглядеть в коридоре хоть что-то, сулящее спасение, но времени на это не было – их тотчас ввели в соседнюю комнату.

Марьяна осмотрелась – и ее сразу начало трясти. О Господи… настоящая тюрьма.

Окна были забраны решетками. И никакой мебели, только широкий и длинный стол под голой лампочкой на шнуре. Лампочка ярко горела, хотя за окнами светило солнце, и это вселяло ужас – вспоминались фильмы про фашистов, про пытки в гестапо. На этом столе вряд ли играли в покер… А стулья вдоль стены – для зрителей, желающих насладиться чужими страданиями?

Ее толкнули в угол. Рядом застыл охранник. Надежда и державшие ее под руки Салех с напарником стояли в другом углу.

Абдель замер у двери. Едва дверь открылась, он почтительно вытянулся.

В комнату вошел Рэнд.

Марьяна узнала его только потому, что не сомневалась: войдет именно он. И все же в первую минуту она глазам своим не верила: это был совсем не светского вида европеизированный господин, а настоящий араб – в белой рубахе и в красной клетчатой куфье, перехваченной вокруг головы черным шнурком. Глаза его скрывали темные очки, и если бы не рыжеватая борода, Марьяна, вероятно, не узнала бы его.

За спиной Рэнда стоял высокий араб в камуфляже, с автоматом наперевес. Марьяна в изумлении уставилась на рослого незнакомца. Она впервые в жизни видела такого красавца! Причем это была истинно мужская, даже несколько грубоватая красота. Подобные лица Марьяна видела только в Иордании: у жителей этой страны совершенно особые черты.

Впрочем, Марьяна тут же забыла о красивом незнакомце. Было о чем подумать! Борис не появился. Хорошо это или плохо? Пожалуй, все-таки плохо: он умыл руки, его не интересовала судьба бывшей жены. Очевидно, Борис очень не хотел, чтобы Рэнд узнал о его прошлом. Все-таки признать, что тебя, мужчину, изнасиловали женщины… Промелькнула мысль о шантаже, но Марьяна тут же ее отбросила. Нет, надо увидеться с Борисом. Но осталось ли у нее время?..

Впрочем, пока Рэнду было не до нее. Лишь мельком взглянув на Марьяну, он уставился на Надежду. Молодая женщина повернулась к нему и невольно прищурилась – за окнами ярко светило солнце.

– Затянувшееся развлечение с вашей подружкой доставило всем массу удовольствия, – сказал Рэнд, и Марьяна с трудом узнала его голос: протяжная вальяжность исчезла, сейчас он чеканил слова.

Впрочем, вчера Рэнд говорил по-русски, а сегодня – по-английски, и не очень хорошо. Однако Надежда поняла его, и лицо женщины исказилось гримасой.

– И мы кое-чего добились, – продолжал Рэнд. – Она назвала одно имя… имя человека, который, оказывается, прекрасно осведомлен о делах ее мужа. Вы поняли меня?

Женщины не переглянулись – не посмели. Однако у Марьяны появилось ощущение, что они с Надеждой долго смотрели друг другу в глаза, словно прощались. Конечно, они все поняли… чего ж тут не понять? Из Ларисы выбили признание, она сказала, что Надежде известно, где находится Виктор. Им пришлось потрудиться – вон в каком состоянии ее приволокли! Значит, она долго держалась, молчала, пока страдания не сломили ее.

Сердце Марьяны заныло – сейчас ей стало стыдно за свою прежнюю неприязнь к Ларисе. Ведь она могла сознаться сразу – и избавить себя от грязи, боли, крови… Марьяна вспомнила красные полосы на спине Ларисы и чуть не расплакалась. Ее ведь и били ко всему прочему. А она молчала. Молчала, потому что не знала: Надежда уже приняла решение выкупить за жизнь Виктора жизнь его семьи. Так что Рэнду сейчас осталось только задать вопрос – и получить ответ.

Марьяна стиснула руки у горла. Ох, что бы она только не отдала, только бы оказаться сейчас подальше отсюда. Или хотя бы за стенкой, в соседней комнате! Чтобы не слышать этот роковой вопрос, чтобы не слышать губительный ответ и чтобы Надежда навсегда осталась в ее памяти той же неустрашимой, насмешливо-бесшабашной «железной леди» – «последней надеждой» Виктора Яценко. Но теперь нет у него надежды, потому что БМП сломалась, броня больше не крепка и танки наши, увы…

Очки Рэнда сверкнули – он снова посмотрел на Надежду. Его молчание было невыносимым. Наконец вздернулась верхняя губа под полоской рыжих усов.

– Говорят, молчание золото? – усмехнулся Рэнд. – Не всегда. Да, не всегда! И тебе придется убедиться в этом. Tвоя преданность хозяину вошла в пословицу… но она не войдет в историю. Tы расколешься, ты все скажешь! Нисколько не сомневаюсь: ты сейчас как бы надеваешь невидимую кольчугу… ну, и все такое – что там у вас принято делать перед решающим боем? Так вот знай: ты проиграла! Ты выдашь своего любимого хозяина, как шлюха выдает своего сутенера, когда на нее наседают копы! Ты его выдашь – а я его прикончу. Шею сверну!

Он хрипловато хохотнул. Марьяна в ужасе смотрела то на Рэнда, то на Надежду. Лицо у той было совершенно спокойное, сосредоточенное; и не поймешь – то ли она очень уж внимательно слушает Рэнда, то ли, напротив, вовсе его не слышит. Однако до чего гнусно ведет себя Рэнд!.. Зачем он оскорбляет Надежду? Но чего ты от него ждала? – тут же одернула себя Марьяна. Разумности и гуманности? А что он сделал с Ларисой? А методы его подручных? Она вспомнила кровавую сцену, разыгравшуюся перед домом Шеметовых, и с трудом уняла дрожь.

Рэнд действует так, как только и может действовать убийца, подонок без чести и без совести. Дай Бог, чтобы он ограничился оскорблениями. Впрочем, пытки ведь и не понадобятся…

И вдруг Марьяна поняла, почему так омерзительно, как театральная дешевка, ведет себя Рэнд (даже при том, что мерзость и пакостность – его внутренняя суть). Он ведь и вообразить не способен, что Надежда уже готова все ему выложить! Но если он будет и впредь вести себя подобным образом, то она замкнется. Надежда ведь непредсказуема, как… как всякая сила, которая может в любой момент выйти из-под контроля!

Марьяна похолодела. Обхватив себя руками за плечи, она попыталась унять внезапный озноб. Только сейчас до нее дошел весь ужас происходящего.

Она что – уже обвиняет Надежду за это молчание? Обвиняет за нежелание сразу же рухнуть на колени и выложить все, что знает, выложить, даже не дожидаясь вопроса?

Обвиняет за нежелание предать, а значит, по сути дела, – убить… Убить Виктора, Витьку-Федор Иваныча. И Женьку. И… ну, признайся себе, Марьяна! Убить Григория…

«Молчи, Надежда! – казалось, закричал кто-то пронзительно и страшно. – Молчи, не говори им ничего!»

Но с побелевших губ не сорвалось ни звука. Марьяна по-прежнему стояла, обняв себя за плечи, стояла, словно окаменела. Ничего она сейчас не могла, возможно, даже дышать не могла – только смотрела и слушала.

– Ты, конечно, не догадываешься, почему это я так уверен, что ты преподнесешь мне своего хозяина на фарфоровом блюдечке? – усмехнулся Рэнд. – Да, я уверен, женщины – слабые существа. И заставить их заговорить весьма просто. А ты не смейся! – воскликнул он вдруг, хотя на губах Надежды не появилось ни намека на улыбку. Она по-прежнему казалась предельно сосредоточенной, словно пыталась услышать что-то… какую-то подсказку. – Я не стану тебя избивать, хотя мог бы превратить твое тело в такую котлету, что даже собаки… вот именно, даже собаки побрезговали бы жрать это месиво. Я даже не буду устраивать порношоу и приказывать своим молодцам трахать эту хорошенькую дурочку, – небрежный кивок в сторону Марьяны, – хотя они уже все слюнями истекли. Представь себе: я не отдам приказа притащить сюда припадочного инфанта… хотя это было бы уморительно!

Рэнд так и зашелся хохотом. И тут Марьяна, не сводившая глаз с Надежды, увидела, как медленно поползли вверх аккуратненькие, будто нарисованные, дуги ее бровей. Похоже, она не могла поверить в такую патологическую жестокость. Рот ее приоткрылся… кажется, Надежда готова была что-то сказать, однако Рэнд снова заговорил. Похоже, так завел себя, что уже не мог остановиться.

– Слышала, наверное, собачий лай? – проговорил он вкрадчиво. И тотчас же сам и ответил на свой вопрос: – Да уж, конечно, слышала, его невозможно не слышать. Ведь здесь настоящий собачий питомник.

Марьяна взглянула на Надежду. Значит, та угадала! Значит, сведения из книжки «Тайны пирамиды Хеопса» верны. Тому, кто будет искать пленников, они помогут… если кто-то все же будет их искать!

– О нет! – Рэнд поднял руку. – Не подумайте, что я разведением породистых собак добываю средства к жизни. Это собственность моего друга, араба, местного жителя, который сейчас отправился путешествовать. А я всего лишь временно живу в его доме. Разумеется, с собаками занимаются специалисты. О Аллах, я и не подозревал, что обязанности псов могут быть так разнообразны! Ну, бегать, охранять, искать, думаете вы? Ничуть не бывало. Здесь собак тренируют по программе «Киллер» – полагаю, не надо объяснять, что это означает? Есть программы «Охотник», «Телохранитель», «Сапер», «Охранник имущества». Да их много, всего не упомнишь. Есть совершенно пикантные программы. Например, «Любовник»… Не секрет, что многие дамы обожают экзотический секс. И знаете, сделать из пса не только самца, но и утонченного любовника – это очень просто. Мой друг нанимал для тренировок самых дешевых проституток. Он довольно скуп. Но я сделаю ему подарок. Догадываешься, какой? Я слышал, ты прежде работала тренершей у боевиков. Теперь у тебя появятся новые ученики.

Лицо Надежды посерело.

Охранники захохотали. Все, кроме Абделя. Правая рука его так дрожала, что Марьяне показалось: негр едва удерживает палец на спусковом крючке. Может быть, больше всего ему сейчас хотелось открыть стрельбу. Может, он не верит своим ушам…

«Он мне поможет! – промелькнула у Марьяны безумная мысль. – Поможет. Я знаю!»

– Не веришь? – улыбнулся Рэнд. – Ну, сейчас поверишь. Я покажу тебе одного из твоих будущих воспитанников. Итак, ребята, где наш красавец?

Распахнулась дверь – и Марьяна вжалась в стену, увидев на пороге огромного пса.

Это был огромный дог. Она в жизни таких не видела. Бледно-розовый, в бесформенных жутких пятнах.

«Вивисекция, – промелькнуло в голове. – «Остров доктора Моро». С собаки содрали кожу…»

С отвисшей губы дога капала слюна. Пес глядел на людей своими красноватыми глазами. Потом уставился на Марьяну.

У нее подкосились ноги, все поплыло перед глазами…

– Hет, – сказал Рэнд. – Hе эта.

Из полутьмы коридора выступил человек, державший на поводке бледно-розовое чудовище.

Движение руки – и дог повернулся к Надежде.

– Да-вай, – проронил Рэнд.

Собаковод что-то сказал по-арабски и отщелкнул от ошейника карабин поводка.

Пес взметнулся в прыжке…

Словно издалека донесся до Марьяны вопль Надежды. Как сквозь туман видела она, что Надежда резко развернулась и с силой потянула на себя Салеха, загородившись от пса.

Огромное «голое» тело сшибло охранника наземь, но араб в дверях что-то заорал. Пес отскочил и снова приготовился к прыжку. Однако за эти секунды Надежда успела многое.

Она ударила державшего ее охранника коленом в живот. Когда же тот согнулся, нанесла ему скованными руками такой удар по основанию черепа, что охранник рухнул на четвереньки и завалился на бок. Надежда выхватила из его рук автомат…

В это мгновение дог снова бросился вперед. Надежда выбросила вперед ногу и сшибла огромного пса точным ударом в морду.

Раздался дикий визг. И тут же – короткая очередь. Пес рухнул на пол. Пули рассеяли по комнате известковую пыль и кровь Абделя, который бросился вперед, но не успел сделать ни одного выстрела.

В следующее мгновение очнувшийся Салех – он так и не выпустил из рук оружие – ударил очередью снизу.

Надежда вскинула к лицу скованные руки и, выронив автомат, опрокинулась на спину.

В комнату заглядывали люди с оружием. Да, похоже, в охранниках у Рэнда недостатка не было…

Убрали трупы: проволокли по полу Надежду; осторожно подняли и унесли Абделя; потом собачьего тренера, которого, оказывается, тоже задело выстрелами Надежды и убило наповал. В последнюю очередь утащили дога.

Рэнд похлопал по плечу Салеха, который с озабоченным видом ощупывал свою шею. Затем повернулся к Марьяне, сидевшей на полу.

– Я… не хотел, – сказал по-русски. Удивительно, как менялся его голос в зависимости от языка, на котором он говорил! – Этого я не хотел.

«Врешь. Именно этого ты хотел!» – с необъяснимой уверенностью подумала Марьяна, но промолчала. Лишь закрыла ладонями лицо.

Рэнд поднял ее с пола и вытолкнул из комнаты.

На пороге Марьяна изловчилась обернуться.

Там, где лежала Надежда, растекалось кровавое пятно.

Вот и все. Больше от нее ничего не осталось.

Голова Марьяны словно наполнилась туманом. Она почти не почувствовала, как Рэнд протащил ее по коридору и втолкнул в какую-то комнату.

Марьяна очнулась, только ощутив прикосновение холодного мрамора к щеке.

Ах да… Она лежит на полу. И это та же комната, где они были прежде… с Надеждой. И с Ларисой.

Вон и Санька: на диване. Лежит уже не на боку, а на спине. Скоро, значит, проснется.

Марьяна осмотрелась. Попыталась встать, но не смогла: ноги не держали. На четвереньках доползла до ванной. Ларисы нет!

О Господи! Ее опять уволокли… решили до смерти замучить? Что ж, наверное, оставшимся в живых теперь только это и остается: ждать смерти. Больше-то ждать нечего!

Лишь сейчас Марьяна вполне осознала, что ждать и впрямь больше нечего.

Только Надежда знала, где находится Виктор. И она погибла. Значит… значит, завтра в восемь утра контракт «Cфинкса» с «Эль-Кахиром» будет подписан, а в семь Ларису, Саньку и саму Марьяну убьют. И никто, никто и никогда не узнает об их судьбе, потому что Абделя, единственного человека, который мог дать им хотя бы шанс на спасение, убила Надежда.

Губы Марьяны задрожали. Что ж, она достойно встретит смерть.

И вдруг… вдруг что-то овеяло сердце ласковым теплом.

«Если никто не знает, где Виктор, – подумала Марьяна, – то он останется жив. А значит… значит, останется жив и Григорий!»

И она наконец-то улыбнулась.

* * *

В тот день Виктор сам приехал забрать Марьяну и два ее чемодана. И по пути прихватил сына, который гостил у бабушки, матери Ларисы. Но в знакомой сверкающей «Мазде» сидела еще и незнакомая молодая женщина, элегантно одетая и тщательно накрашенная. Марьяна сперва приняла ее за свою хозяйку, жену Виктора, и поздоровалась очень настороженно, от робости и застенчивости даже надменно. Однако Виктор небрежно похлопал незнакомку по плечу:

– Это Надежда, мой, так сказать, агент по рекламе, привыкай, что она сопровождает меня почти везде!

Надежда окинула девушку холодноватым взглядом чуть выпуклых зеленых глаз.

– А шарфик вот так носить не рекомендую. – Она бесцеремонно потянула за голубой шерстяной шарф Марьяны, дважды обмотанный вокруг шеи. – Сама себе удавку накидываешь. Смотри!

И Марьяна почувствовала, что задыхается, потому что Надежда мгновенно затянула шарфик у нее на шее.

Марьяна закашлялась, и Надежда ослабила петлю.

– Учить вас да учить, – пренебрежительно изрекла она.

И тут рука Марьяны вцепилась в курносый нос Надежды и с силой дернула…

Hаверное, следовало выскочить из машины, потому что расплата казалась неминуемой. Но Марьяна, перепуганная воплем Надежды и кровью, закапавшей из ее носа, забилась в уголок, выставив перед собой похолодевшие руки.

Виктор с любопытством переводил взгляд с Марьяны на Надежду. Надежда зажала нос платком и, хотя глаза ее заблестели от внезапно выступивших слез, протрубила:

– Отлично! Реакция как у фехтовальщика! Но если бы мы дрались на шпагах, я бы успела проколоть тебя. Что зажалась? Почему не развиваешь защиту? Tы уже вывела меня из строя, так в чем дело? Не останавливайся!

– Есть над чем работать, а, Надежда? – хохотнул Виктор и взял Марьяну за руку. – Не пугайся, Гертруда. Надежда так всех новых знакомых проверяет, но только Лариса да ты ухитрились ответить достойно.

При упоминании имени Ларисы Надежда поджала губы:

– Ну, с твоей женой вышла случайная осечка. Лариса вообще-то ленивая кошка. От лени и рукой не шевельнет, хоть убивай ее. А с тобой, барышня, надо будет позаниматься. Глядишь, и впрямь будет толк.

…Забегая вперед, можно сказать: «толку» из Марьяны не вышло. Марьяна яростно набрасывалась на противника, ошеломляя его отвагой, но тотчас же и отступала, не то пожалев врага, не то испугавшись, что вот-вот превратится как бы совсем в другого человека…

– Стоп! – внезапно сказала Надежда.

Виктор нажал на тормоз так резко, что всех бросило вперед.

– Что там? – в испуге спросила Марьяна.

Виктор и Надежда не ответили. Они приникли к лобовому стеклу, глядя на милицейский «уазик», стоявший в тихом проулке, у подъезда красной кирпичной «хрущевки».

Ну и что? Обычный «уазик», подумаешь! Мало ли что милиции здесь надо?

– Ну и что? – сказал, словно прочитав мысли Марьяны, Виктор. – Мало ли что здесь…

Он осекся. Из подъезда вышли трое в форме. По мнению Марьяны, в такой только «незаконное бандформирование» брать: все трое были в касках, бронежилетах, с автоматами на изготовку. Но под дулами шла полная немолодая женщина, рядом с которой семенил мальчишка лет четырех в вязаной шапочке и в комбинезоне.

– Санька?! – простонал Виктор и рванул ручку, пытаясь выскочить из машины, но Надежда его опередила, успев нажать кнопку блокировки двери.

– Сиди! – велела она. – Тебе лучше не выходить! – И проворно выпрыгнула из машины.

– Пошла ты! – заорал Виктор. – Там мой сын!

Он ринулся следом, однако Надежда опять оказалась проворнее – «отключила» его несильным, но точным ударом в висок. Виктор завалился на сиденье, а Надежда защелкнула наручник на его кисти, приковав к рулю, так что теперь он не мог выбраться из машины, даже если бы очень захотел.

Взглянув на Марьяну, замершую на заднем сиденье, Надежда приказала:

– Выходи! Быстро. Пойдешь со мной. И только пикни там про Витьку!..

А ведь именно это и собиралась сделать Марьяна! Однако в голосе Надежды было нечто такое… В общем, она выбралась из машины, не задавая вопросов, поняла лишь одно: Виктору нельзя иметь дело с милицией, вот чем вызвана агрессивность Надежды! Впрочем, эти тонкости для Марьяны сейчас не имели значения – сейчас она думала только о ребенке.

Бросившись к мальчишке, Марьяна прижала его к себе крепко-крепко… Неизвестно, что происходило в эти мгновения на земле и на небесах, но она чувствовала, как Санькина душа рвалась к ее душе. Мальчик обхватил Марьяну за шею и, всхлипывая, зашептал:

– Не отдавай меня им! Не отдавай!

Надежда, обращавшая на автоматчиков не больше внимания, чем на мартовские сугробы, подхватила женщину под руку.

– Что такое, Нина Петровна? Ой, вам плохо? Где ваше лекарство?

Та кивнула в сторону дома, опускаясь в снег. «Я ее уже где-то видела», – подумала Марьяна – и тут же забыла об этом.

– Помогите! Держи ее! – крикнула Надежда, стараясь удержать падавшую женщину.

Парни с автоматами замешкались. Но Надежда с такой яростью в голосе закричала:

– Да чтоб ваши лысины плесенью покрылись! Несите, ну!

Парни закинули автоматы за спину, подхватили женщину и понесли к подъезду, в котором уже теснились любопытствующие соседи. Но они тут же разбежались по своим квартирам.

Парни подняли женщину на второй этаж.

Надежда вытащила из кармана Нины Петровны ключи и открыла дверь с такой легкостью, словно управлялась с этими четырьмя замками каждый день.

Все вошли в прихожую. Нину Петровну унесли в дальнюю комнату. Один из парней сбегал на кухню за водой. Резко запахло валокордином. Слышно было, как Надежда отдавала какие-то распоряжения. Загромыхали тяжелые башмаки – милиционер полез открывать форточку. Двое других переминались с ноги на ногу в тесной прихожей. Марьяна же как села в углу на маленький детский стульчик, так и сидела там, не раздеваясь и не отпуская Саньку. Она только расстегнула «молнию» его комбинезона и шапочку сняла. А когда мальчишка снова начинал всхлипывать и дрожать, тихонько дула ему в макушку, так что льняные волосенки разлетались, – и он успокаивался, снова затихал у нее на руках.

Прошло минут десять. Санька обмяк, отяжелел, засопел носом.

– Простыл парнишка, – заметил один из милиционеров.

Санька вздрогнул, нахмурил белесые бровки, но не проснулся.

– Простыл, – кивнула Марьяна. – Ноги промочил, наверное.

– Ты работаешь или еще учишься? – спросил второй из парней, сочувственно глядя на Марьяну.

– Работаю в школе.

– А муж? – не отставал суровый воин.

– Я не замужем.

– Н-да… – протянул парень, взглянув на «товарища по оружию». – Все ясно.

– Что вам ясно? – не поняла Марьяна.

– Да ничего. Видимо, ошибка.

– Какая ошибка-то?!

– Чья, а не какая. Наша ошибка. Думали, может, парнишка по наводке сработал, спровоцировал нас. Видно, осечка.

Марьяна в изумлении уставилась на милиционера.

– Чего смотришь? – буркнул боевик. – Глаза убегут! Всякое бывает, разве мы не люди? Нарожают безотцовщину, а потом сваливают на старух – мол, воспитывай, бабуля. Вот так с малых лет хулиганье и растет!

– Мой муж умер, – неожиданно сказала Марьяна – и тут же подосадовала на себя: зачем врет? И кому какое дело? Да и Надежде не надо знать лишнего.

– Извини. – Милиционер смутился. – Рак, что ли?

– Несчастный случай, – отозвалась Марьяна. И только теперь до нее дошло: милиционер принял ее за мать Саньки. Какая чепуха! Она уже и рот раскрыла, чтобы разуверить парня, да вдруг всплыло в памяти: «Только пикни про Витьку!» И Марьяна благоразумно промолчала.

– Ладно, – проворчал один из парней, – иди уложи пацана, да побыстрее. Надо решать, что делать. Толку мало тут сидеть!

Марьяна поднялась и вошла в какую-то комнату. Уложила Саньку на тахту и осторожно стянула комбинезон. Потом сбросила с себя куртку и пригладила волосы. Нетвердо ступая, вернулась в прихожую, где, к счастью, уже стояла Надежда. Марьяне при одном взгляде на нее полегчало. Надежда, подбоченясь, сурово смотрела на милиционеров своими выпуклыми зелеными глазами.

– Н-ну… – проговорила она. – Так что вы здесь делаете, ребятки?

Если рядом с Марьяной они просто испытывали некоторую неловкость, то перед Надеждой робели, как мальчишки, попавшие впросак.

– Ошибка, ясное дело! – пробормотал один из парней, видимо, старший в группе. – Ты, Надя, не дави! Поняли уж.

Так! Они, оказывается, знакомы?!

– Что ж это милиция с людьми творит? – покачала головой Надежда. – Когда вы в спецшколе были? Два года назад? Так вас что, за это время подменили, а, парни? Освоили науку побеждать? Сила есть – ума не надо? А сила у вас только одна, да и та лошадиная!

– Ну Надежда! – не выдержал один. – Сама не знаешь, что говоришь. Чего б мы здесь торчали? Парень позвонил, что в Канавинском универмаге бомба, так нам что, этому юному террористу «Сникерс» привезти, да?

– Бомба?! – не веря своим ушам, Надежда посмотрела на Марьяну.

И тут послышался рев проснувшегося Саньки…

В этот день бабуле нездоровилось: поднялось давление. Гулять не пошли – сначала читали, потом учились выговаривать трудное слово «у-ни-вер-маг». А потом бабуля прилегла, оставив Саньку с новыми раскрасками и телевизором.

– У-ни-вер-маг! У-ни-вер-маг! – напевал мальчик, нажимая на кнопочки пульта до тех пор, пока на экране не появилась девушка, чем-то похожая на Санькину маму, хотя не такая красивая, конечно.

Улыбаясь, девушка начала рассказывать про храбрых милиционеров, обезвредивших бомбу в самолете. Потом показывала фотографии каких-то людей, которых ищут давно, но не могут найти. А затем попросила позвонить по телефону 02. Она очень просила, Санька и позвонил. Когда же сняли трубку, сказал:

– В у-ни-вер-ма-ге бомба!

– Где?! – В незнакомом голосе зазвенел металл.

– В Ка-на-вин-ском у-ни-вер-ма-ге! – отчеканил Санька и положил трубку. Канавинский универмаг был самый красивый, поэтому он назвал именно его.

Санька еще немного понажимал кнопочки, но больше ничего интересного по телевизору не показывали. Он решил снова позвонить по телефону 02 и прикидывал, удастся ли ему выговорить слово «у-ни-вер-си-тет», как вдруг в дверь постучали.

– Папа приехал! – закричал Санька и побежал будить бабулю.

Заспанная Нина Петровна уже начала открывать двери, но на всякий случай взглянула в глазок. Взглянула – и перекрестилась. На площадке стояли солдаты с оружием наперевес…

Наконец милиционеры отбыли. На прощание пожали руку довольному Саньке и предупредили: не беспокоить органы по пустякам.

– Вот если бандит-паразит к вам ворвется, вооруженный до зубов, – тогда звони! – разрешил старший группы, уже закрывая за собой дверь.

– Ну, барышня, ничего тут удивительного нет, – усмехнулась Надежда, взглянув на Марьяну. – Я у них в спецшколе была инструктором по восточным единоборствам.

– По всем сразу? – спросила наивная Марьяна.

– Обзорный курс – по всем, а тренировала по карате-до, – снова усмехнулась Надежда.

– Девоньки, чайку попейте, – простонала из своей комнаты Нина Петровна. – Да и Саньке надо бы поесть.

– Ничего, дома поест, – отмахнулась Надежда. – Нам пора, Виктор там небось заждался.

Господи, Марьяна ведь совсем забыла! Виктор до сих пор лежит в машине без сознания. Даже если и пришел в себя, не может открыть дверь – ведь прикован к рулевому колесу!

– Иди, иди к нему! – воскликнула Марьяна. – Я сама соберу Саньку. Да беги же!

Она принялась торопливо одевать мальчишку. И тут раздался протяжный звонок. Похоже, на кнопку нажали мертво – и не собирались ее отпускать. И тут же в дверь загрохотали, да как! Казалось, стучали не кулаками, а прикладами!

– Что такое? – побледнела Надежда. – Опять они?

– Почему? – Марьяна схватила на руки полуодетого Саньку.

– Я ведь больше никуда не звонил! – изумился мальчик.

Надежда осторожно приблизилась к двери, сбоку заглянула в глазок – и, коротко вскрикнув, ринулась сражаться с замками.

Затем обернулась.

– Нина Петровна! Не могу открыть дверь, помогите, скорее!

Прибежала, хватаясь за сердце, Нина Петровна, глянула в глазок… и осела на пол в обмороке – второй раз за сегодняшний день.

В коридоре, несомненно, творилось что-то ужасное! Марьяна похолодела. Видно, авторитета Надежды надолго не хватило, прибыла новая группа милиционеров, покруче первых, и уж от них так просто не отделаешься! Она поспешно унесла Саньку в комнату, а сама снова выбежала в прихожую, где Надежда все еще воевала с замками.

– Не открывай! – прошипела Марьяна. – Может, лучше в окно? Успеем уйти!

– Одурела?! – закричала Надежда. – Там же Виктор!

Наконец сдался последний замок, дверь распахнулась – и Марьяна увидела стоящего на пороге Виктора… с окровавленным, изрезанным лицом (выбил стекло, чтобы выбраться из запертой машины) и с искореженным рулевым колесом, по-прежнему прикованным к руке.

Марьяна взвизгнула.

Виктор молчал, тяжело дыша.

Девушки застыли, прижав ладони к губам. И в наступившей тишине отчетливо прозвучал дрожащий детский голосок:

– Милиция? Это опять я, Санька, к вам звоню. Только уже не про бомбу. К нам ворвался бандит-паразит, вооруженный до зубов! Вы опять приезжайте!

Слава Богу, все обошлось и на этот раз: милиция вообще не прибыла, почему – догадаться было нетрудно: вызов скорее всего переключили на ту же самую группу, которая только что покинула эту странную квартиру, а они уже поняли, с кем имеют дело!

* * *

– Маряша! Маря!..

Тихий голос вывел Марьяну из оцепенения, и она подняла голову. Такое ощущение, наверное, испытывает путник, увидев, что прекрасный город, населенный приветливыми людьми, или оазис, внезапно открывшийся ему посреди безводной пустыни, – не что иное, как мираж.

Как ни хотелось остаться во сне, чтобы не верить в гибель Надежды, пришлось поднять голову и опереться на немеющие руки. Более того, пришлось «напялить» на лицо улыбку и постараться накрепко «приклеить» ее к губам.

Потому что проснулся Санька.

Проснувшись, он всегда звал только Марьяну. И никогда – Ларису. Это было, конечно, вполне понятно: спальня родителей находилась далеко от Санькиной, однако такое прохладное отношение сына к матери всегда озадачивало и даже раздражало Марьяну.

– А где мамочка? – спросил Санька. Мальчик спросил и про отца, и про Надю, и про обезьяну Абу…

Марьяна, придерживая улыбку, чтоб не свалилась, начала рассказывать о единственном персонаже, за судьбу которого нисколько не тревожилась.

– Твой Абу живет теперь в маленьком домике в Гелиополисе, на окраине Каира. Ему надоело со мной бегать, да и тяжелый он, знаешь ли, – сказала она, усаживая Саньку на горшок. – Ты не печалься, ему там не скучно. Там еще живет Васька – это такой мальчик, но он уже большой.

– Дяденька? – уточнил Санька.

– Да вроде, – неуверенно ответила Марьяна, вспоминая мальчишеские повадки Васьки, вспоминая его вспыхивавшие глаза, с восхищением смотревшие на Марьяну. – Eсли и дяденька, то еще совсем молодой. Но у него есть замечательная собака, которую зовут Китмир. Oна такая лохматая и веселая, а морда у нее длинная и улыбчивая.

– Улыбчивая? – озадачился Санька, стоявший под теплым душем. – А почему?

– Ну, не знаю, – пробормотала Марьяна. – Может, Китмир знает, что все будет хорошо…

– А он знает, когда мы поедем домой? – посмотрел на нее Санька, смешно поводя головенкой, чтобы смахнуть со лба мокрые пряди.

– Наверное, знает, – пожала плечами Марьяна. – Только я забыла спросить.

– Но ты спроси, спроси!

– Спрошу. Когда увижу…

«Если», – добавила про себя.

Санька был на удивление спокоен. Марьяна внимательно наблюдала за ним: похоже, припадок прошел. Cейчас ему бы опять уснуть, тем более что день клонится к вечеру.

Да… быстро идет время, когда его осталось считанные часы! Пожалуй, оно действительно – относительное понятие.

И тут дверь открылась, и в комнату заглянул Салех.

– О, беби проснулся, – сказал он, оглядывая фигуру Марьяны с таким выражением на лице, словно этот самый «беби» не стоял рядом, а был спрятан у нее за пазухой. – У-тю-тю!

– Сам ты у-тю-тю! – очень громко и отчетливо проговорил Санька.

Салех не обиделся – даже растянул губы в улыбке.

Марьяна понесла Саньку к дивану, уложила.

– Кушать хочу, – прошептал он вдруг. – Mаряша, я кушать хочу!

Еще бы! Он не ел уже больше суток! Марьяна, ругая себя за забывчивость, оглянулась – да так и ахнула, увидев на столе неубранные остатки вчерашней еды. Bсе острое, наперченное, вдобавок несвежее – не для ребенка!

– Мне нужно молоко, – обернувшись к Салеху, сказала она. – Ребенок голодный.

– Молоко? – переспросил Салех с ухмылкой и снова уставился на грудь Марьяны. – Я бы тоже не прочь пососать молочка!

У нее подогнулись колени. Но нет, нельзя показывать, как ей страшно. Такие твари – как шакалы, они возбуждаются, чувствуя чужой страх, и делаются еще более хищными.

Санька приподнялся и заглянул Марьяне в лицо. На глаза мальчика навернулись слезы.

– Маряша, я хочу ку-шать, – захныкал он. – Не слышишь, что ли? Скажи ему, пусть принесет молочка!

Марьяна прикрыла глаза, пытаясь взять себя в руки. Саньке передается ее страх, вот и все. Ее спокойствие – это и его спокойствие. Значит, надо успокоиться во что бы то ни стало.

– Не капризничай, – сказала она, поглаживая Саньку по голове. – Дядя большой, а большие, ты же знаешь, не любят молоко.

– Я тоже не люблю, – обрадовался Санька. – Но ты говоришь, что полезно. Cкажи и ему тоже!

– Скажу, – пообещала Марьяна и опять повернулась к Салеху, который с идиотской ухмылкой вслушивался в непонятную речь.

– Позови Рэнда, – сказала она холодно.

– Ого! – протянул Салех. – А это кто ж такой?

– Перестань! – Марьяна едва сдерживалась, чтобы не наброситься на этого убийцу и не выцарапать ему глаза. – Не придуривайся.

Салех обиделся.

– Зря ты со мной так, девочка! – Теперь в его голосе звучала нескрываемая угроза. – Будь поласковее – добьешься гораздо большего!

Марьяна посмотрела в его маленькие темно-карие глазки и подумала, что это не глаза даже, а гляделки! И еще она подумала, что никакая сила не заставит ее быть «поласковее» с Салехом.

– Позови Рэнда. Или просто скажи ему, что ребенку нужно молоко. Ты прекрасно знаешь, что мы заложники. И если с кем-то из нас что-то случится…

– Ух ты! – заржал Салех. – Ни с кем еще ничего не случилось, да?

Марьяна задохнулась. Она молила сейчас Бога, чтобы Санька ничего не понимал. Конечно, он уже бойко болтал по-английски, но у Салеха такой специфический выговор…

Только бы Санька не разволновался. Если сейчас его не уложить, может начаться новый припадок.

Господи, помилуй!

Она прижала кулаки к глазам, боясь, что сейчас разрыдается. Потешит Салеха и насмерть перепугает Саньку.

– Что здесь происходит?

Что-то громыхнуло.

Санька вскрикнул.

Марьяна распахнула глаза.

Салех стоял по стойке «смирно» – изо всех сил тянулся перед человеком, возникшим в дверном проеме. Высокий, очень красивый брюнет в шортах и в черной майке.

Борис!

– Боб, я тут… – забормотал Салех. – Девка подняла шум, я пытался утихомирить… а она орет: подавай, мол, ей Рэнда, и все тут!

– Что-то я не слышал, чтобы здесь кто-то орал, – ответил Борис, переступая порог. – Зато слышал, как кто-то ржет. Не ты случайно? И чему веселился, а?

– Да она, эта телка, говорит: молока пацану надо. Я говорю: подергай себя за титьки, может, и надоишь… – Салех ощерился, но тут же проглотил ухмылку, опасливо поглядывая на окаменевшее лицо Бориса.

– Молока? – переспросил тот ледяным голосом. – Салех, зачем ты корчишь из себя большего кретина, чем есть на самом деле? Спустись на кухню и принеси молоко. Если сам не способен отличить молоко от джина, скажи Гуляму – он поможет.

– Но Рэнд приказал… – Салех осекся.

– Рэнда, конечно, сейчас нет, – кивнул Борис. – Но он очень скоро вернется. И что же, ты хочешь, чтобы он узнал, как ты посмел разговаривать… со мной?

Пауза перед последними словами была достаточно красноречивой.

– Да ты что, Боб, – пробормотал Салех, бледнея. – Я никогда и ничего… ты же знаешь. Я к тебе… всегда! Ты же знаешь! Не говори Рэнду!

– Не скажу, – усмехнулся Борис. – А ты быстро принеси молока. И «Корнфлекс» какой-нибудь. Да не забудь, что молоко должно быть теплое. Но не горячее. Иди.

Салех вытаращил глаза:

– А здесь? Позвать кого-нибудь?

– Зачем? – спокойно сказал Борис. – Я же остаюсь.

Салех замялся, словно хотел что-то спросить, но не посмел. Тогда Борис задрал черную футболку, и Марьяна увидела рукоять пистолета за поясом его шортов.

– Давай, не тяни резину, Салех! – уже с раздражением прикрикнул Борис, и араб нехотя вышел из комнаты.

Марьяна отвела глаза. Слабая надежда, что у Бориса взыграли былые чувства и он явился освободить «братьев по Творцу», улетучилась в тот миг, когда она увидела оружие у него за поясом. Да… Борис всегда был для Марьяны загадкой, однако теперь смысл его поступков понять несложно: ради чего ему терять покровительство Рэнда? Ну а велеть принести ребенку молока – это вроде как акт милосердия. Просто красивый жест! На подобные жесты Борис был всегда горазд – особенно если это его ни к чему не обязывало.

Кстати…

– Кстати, я не тебе всем этим обязана? Всей этой свистопляской? – сухо проговорила Марьяна, не оборачиваясь к бывшему мужу и глядя в окно поверх головы притихшего Саньки, так что могло показаться, что она беседует с лучами заходящего солнца.

Борис не ответил, а когда Марьяна все же покосилась в его сторону, лицо его выражало лишь холодное презрение:

– Мне?! Ну, знаешь… Ты, как всегда, преувеличиваешь свою роль в моей жизни!

И тут же лицо его исказилось, словно он обозлился на весь мир за то, что сказал глупость.

– Что ты? – в испуге спросила Марьяна.

– Да так, – процедил сквозь зубы Борис. – Ничего особенного. – И вдруг не выдержал, выпалил: – На этот раз, пожалуй, ты права!

Марьяна так и ахнула. Но тут же похлопала Саньку по руке – ничего, мол, я с тобой.

Борис продолжал:

– Только не воображай, будто я лелеял планы мести и заманил тебя и всех прочих в ловушку. Я не имею никакого отношения к делам… – он запнулся, – к делам Рэнда. Конечно, когда доходит до патолого-анатомических тонкостей, я ему ассистирую, но… Эй, ты случайно не собираешься упасть в обморок? – спросил он, заглядывая в побледневшее лицо Марьяны.

– Вы… что, заложников потом потрошите? Когда не получаете за них выкупа? – с усилием выговорила она и тут же, спохватившись, оглянулась на Саньку. Однако тот внимательно разглядывал Бориса и вроде бы даже не слышал, что брякнула Марьяна.

– Ну, у тебя юмор значительно почернел, – хмыкнул Борис. – Ты что, думаешь, Рэнд охотится на людей? Нет, к вам его интерес особый. Eму нужен этот контракт… Хотя, по-моему, на самом деле Рэнд, как всегда, ради кого-то старается. В конце концов…

Вошел Cалех.

Борис умолк.

Марьяна приняла из рук глупо ухмыляющегося араба красивую большую пиалу с молоком и немного мюслей. Санька обрадовался: он их любил.

Марьяна сейчас пуще прежнего ненавидела Салеха, который вернулся так не вовремя и заставил Бориса замолчать. Да и Борис тоже хорош – трусливо проглотил язык. Ну что этот араб понял бы по-русски? И все-таки Борис обмолвился… Во-первых, сказал, что Рэнд не специализируется на похищениях людей (а кто бы мог подумать! Так четко все обставлено, так беспощадна и великолепна его команда!). А во-вторых, контракт с «Эль-Кахиром» самому Рэнду вряд ли нужен. И он, мол, как всегда, старается ради… Ради кого-то другого.

Кто же? Кто истинный виновник всех бед?

Ну, Марьяна скорее всего о нем никогда не узнает. И от Бориса теперь ничего не добьешься: вон как упорно молчит! Понял, что едва не сболтнул лишнего. А может быть, утешила себя Марьяна, и не знает он больше ничего. Это все зависит от степени доверительности Рэнда. Ну кто ему Борис? Всего лишь друг? Так ли болтливы мужики с друзьями, как с любовницами и женами? Впрочем, когда она была женой Бориса, тот не особо баловал ее своими откровениями, она никогда не знала, что таится в его душе.

От воспоминаний так вдруг сжалось сердце, что у Марьяны задрожали руки. К счастью, Санька выхлебал пиалу почти до дна, ничего не расплескалось.

Мальчишка откинулся на подушку:

– Я теперь посплю, а, Маряша?

– Конечно!

Санька взял ее за руку и чмокнул в щеку.

Марьяна поцеловала его в ответ.

– Спать как хочется, – прошелестел Санька.

– Спокойной ночи, моя радость, – отозвалась Марьяна. Но Санька уже ничего не слышал: уснул – как в воду упал!

Борис сделал резкое движение, и Марьяна в испуге вскинула глаза.

Ох, какое у него лицо! Как заострились черты! Как он вдруг постарел…

Очевидно, Борису неприятен был взгляд Марьяны, потому что он вдруг двинулся к выходу.

– Подожди! – безотчетно, не подумав, окликнула его Марьяна. – Борис, подожди, ради Бога!

Борис обернулся, вскинул брови. Однако лицо и голос по-прежнему были ледяными.

– Что такое? – спросил он.

– Побудь со мной немножко, – с мольбой прошептала Марьяна. – Поговори со мной! Ты не представляешь, как страшно одной! Ты не представляешь, что это такое – каждую минуту ждать смерти!

– Я… не представляю? – прохрипел Борис, и Марьяна с ужасом поняла, что в его глазах, обращенных к ней, вспыхнула самая настоящая ненависть. Она даже отпрянула, но Борису опять удалось взять себя в руки. – Хо-ро-шо, – промолвил он, почти не размыкая губ. Потом обернулся к Салеху: – Побудь за дверью. Мне Рэнд велел кое о чем потолковать с этой девочкой, так что… иди.

Физиономия Салеха привычно исказилась двусмысленной ухмылкой. Однако он тотчас спохватился и без возражений отступил за дверь, конечно же, опять струхнул.

Марьяне сразу стало легче.

– Спасибо тебе…

– Не за что, – буркнул Борис. – И, кстати, давай сразу договоримся: о делах Рэнда я ничего не знаю. С тех пор как он привез меня из России, я стараюсь держаться в стороне. Так что не трудись выспрашивать. Видел я ваши бабьи лисьи хитрости! – Голос его сорвался.

Да, отметила Марьяна, Борис изменился… изменился! Он действительно ненавидит ее, но не потому, что она – Марьяна Корсакова-Лепская – его бывшая жена. Он ненавидит ее как женщину. Он ненавидит всех женщин. И кто может осудить его за это? Только не она, подумала Марьяна, вспомнив черные осколки стекла, окрашенные кровью.

Между тем Борис снова взял себя в руки.

– Так что заруби себе на носу: я не источник информации. Я тебя как увидал вчера – подумал: все, глюки начались. Не представлял, что ты в это замешана. Думаю, Рэнд не хотел, чтобы я хоть что-то знал… да и как он мог предположить, что мы с тобой, так сказать, были близко знакомы? – Борис ухмыльнулся. – И не стоит ему об этом говорить, поняла? Мы, конечно, с ним близкие друзья, он для меня на все готов, как и я для него… но у него-то никто не отбил охоту к женщинам! Каково ему будет узнать, что его друг – просто евнух? – Он сорвался на визг, однако тотчас овладел собой. – Я, собственно, пришел тебя об этом предупредить. Не хочется угрожать, конечно, однако…

Борис многозначительно помолчал.

– Pазумеется, я рад, что тебя еще не тронули… не то что ту, другую. Я, правда, ничего не видел, но, говорят, ребята даже притомились малость.

– Лариса?! – ахнула Марьяна, стиснув руки у горла.

Красивые надменные черты Бориса исказились.

– Hе знаю я, как ее зовут! И знать не желаю! Не хочу я ее видеть. И тебя тоже. Ничего не хочу о вас знать, не хочу!

Голос его истерически зазвенел, руки затряслись. И совершенно неосознанно Марьяна поступила с ним так, как поступила бы с Санькой: вскочила, подошла, ласково взяла за руку и шепнула:

– Ну что ты? Ну что, Боречка?

Он глядел на нее в изумлении. В глазах его появились слезы. Впрочем, они тотчас высохли, взгляд сделался острым, недобрым.

– Что, говоришь? Не строй из себя дуру, небось не забыла…

– Hе забыла, – опустила голову Марьяна. – Только за что ты меня винишь? Думаешь, мне легко тогда было – сидеть связанной в темной комнате и смотреть, как ты с ними, будто на сцене…

– Я – с ними? – тихо спросил Борис. – Или они – со мной? А? Ну скажи! Кто с кем все-таки? Если ты все видела – значит, все знаешь!

– Они с тобой, – вскинув голову, сказала Марьяна, чувствуя во рту вкус крови и желчи. – Hо сначала… мне показалось, что…

Она осеклась.

Борис крепко зажмурился. Потом провел ладонью по лицу, словно сдирая гримасу боли. Однако прежнее надменное и невозмутимое выражение уже не вернулось.

– Ну да, – сказал он очень тихо. – Что это я? Ты ведь ничего не знала. Видела только то, что видела. Ну уж такой твой муж был игристый блядун, что сразу, вот прямо ни с того ни с сего, накинулся на двух незнакомых девок – и ну их заделывать! Чтоб ты посмотрела, как бывает на свете, да, Ма-ря-ша? – Он передразнил Саньку. – Ты так ничего и не поняла.

– Ну так объясни! – подавшись к нему, потребовала Марьяна. – Объясни, что все это значило!

Борис устало прикрыл глаза. Помассировал пальцами веки. Прошелся по комнате, стараясь успокоиться. Поплотнее прикрыл дверь, в которой давно уже торчал длинный нос Салеха. Из-за двери раздался глухой речитатив, по тональности напоминающий отборную матерщину. Мимолетная улыбка скользнула по красивым губам Бориса, и Марьяна подумала, что он, пожалуй, ненавидит Салеха.

Борис удобно расположился в кресле и широким жестом указал Марьяне на второе. Oна села.

– Помнишь, когда я только пришел сюда, ты спрашивала: не мне ли, мол, обязана этой свистопляской?

Борис говорил совершенно спокойно, и Марьяна осмелилась осторожно кивнуть.

– А я тебе ответил: пожалуй, на сей раз ты права. Так?

– Ну, так, – шепнула Марьяна.

– Так, так… Тут вот в чем дело. Ты когда-нибудь слышала про Закон Всемирного Воздаяния? – с усмешкой спросил Борис и тут же замахал на Марьяну: – Ну что ты, что?

Да, наверное, у нее стали такие глаза…

– Ах, да! – вспомнил он. – Конечно, слышала. Еще бы! Я ведь и сам впервые услышал эти слова от твоего отца, от Михаила Алексеевича, царство ему небесное.

В голосе Бориса прозвучало неподдельное уважение, и Марьяна была тронута.

– Закон Всемирного Воздаяния… А означает это, что тебе рано или поздно воздастся по заслугам. Причем не в загробном мире, где рай и ад, и не сансара тебя обратит в какую-нибудь гадость, если чрезмерно грешил. Получишь свое еще при жизни: не рано, так поздно. Непременно получишь! В зависимости от количества и качества благословений или проклятий, которые ты успел накликать на свою голову. Что характерно, мирозданию до лампочки, кто тебя проклинает: безвинные жертвы или, к примеру, злодеи, которых ты совершенно справедливо покарал. Обидно, да? – хмыкнул Борис. – То-то, что обидно… И вот, моя радость Ма-ря-ша, если следовать логике этого закона, ты получила на полную катушку из-за того, что случилось со мной той ноябрьской ночкою.

Какое-то мгновение Марьяна смотрела на него, ничего не понимая. Потом у нее в глазах потемнело от ненависти. И в этой тьме зашевелились, задвигались три фигурки…

– Да, – с трудом выговорила она. – Над тобой, конечно, стояли с плетьми. Особенно вначале! – выкрикнула она сорвавшимся вдруг голосом, в котором зазвучало все, что она испытала в те бесконечные часы: и страх, и отвращение, и ревность. Жгучая, мучительная ревность!

Борис поглядел на нее изумленно, растерянно. Потом отвел глаза.

– Там были какие-то мужики. Были, ведь так? – спросил он.

Марьяна, опустив голову, кивнула, стараясь, чтобы Борис не увидел ее слезы.

– Были. Но потом ушли.

– Конечно. Потому что я согласился на условия тех тварей в женском обличье: или я у тебя на глазах с полной самоотдачей трахаю их, пока они сами пощады не запросят, или девки опять зовут своих дружков – и те втроем трахают тебя на моих глазах. Пока… пока они сами не запросят пощады. Я их успел увидеть, когда мы только вошли. Они бы тебя замучили до смерти. Ну, я и выбрал… меньшее зло. – Он хмыкнул.

Марьяна сидела, не поднимая головы, не в силах сказать ни слова. Но молчание длилось недолго.

– Спорим, я знаю, о чем ты сейчас думаешь? – раздался негромкий голос Бориса, вновь исполненный такой ненависти, что Марьяна в испуге вскинулась. – О том, что если женщина в постели может притвориться, то мужчина – нет? У него ничего не получится, если он сам не захочет, да? Ну так вот! – выдохнул он торжествующе. – Я хотел! Хотел, да! Спасти тебя – и поиметь этих девок. Я знал, что тебе все покажут. Ох, как мне хотелось тебя достать, да покрепче! Ледышка, Снежная королева! Вспомни наши ночи. Я только один раз и получил от тебя, что хотел, но пришлось «промокашку» пожевать. А ты, бедненькая, так ничего ни разу и не чувствовала. Ох, каким дураком я себе из-за этого казался, каким несчастным дураком, неспособным удовлетворить женщину! А эта женщина просто не способна была получить удовлетворение, оказывается. Ты небось так и живешь – в узел завязанная. И думаешь, что секс – это такая гадость, такая грязь, да?

– Секс? – пожала плечами Марьяна. – Я, видишь ли, сексом не занимаюсь.

– Ну! – вытаращил глаза Борис. – Что, всё одна и одна?

– Почему же одна? Если тебя это так интересует, есть человек… Я люблю его. А он любит меня. И, знаешь, когда мы вместе, никаких «промокашек» нам не нужно.

Ей вдруг нестерпимо захотелось рассказать Борису про Григория. Объяснить, как это бывает, когда встречаются люди, предназначенные друг для друга. Вообще неизвестно, кто из них кого соблазнял, она просто умерла бы, наверное, если б Григорий тогда не сказал ей, в тот их первый вечер, что нет у него больше сил только смотреть на нее, только целовать и обнимать, что он хочет слиться с ней всем телом, всем сердцем и доказать: они половинки целого, нашедшие друг друга. Он оказался прав!

Борис между тем смотрел прищурившись, словно хотел каким-то немыслимым образом проверить, правду ли говорит Марьяна. И наконец удостоверился: помрачнел, поджал губы – обиженно, по-детски; и это до такой степени напомнило Марьяне прежнего Бориса, нервного, обидчивого, которого она так и не сумела полюбить, как ни старалась (Григория-то не старалась, а просто полюбила!), что ей стало невыносимо жалко его. Она свое счастье нашла. А он?!

– Прости, – пробормотала Марьяна. – Прости, Боречка, я же ничего не знала…

– И ты прости, – каким-то будничным тоном ответил Борис. – Я тебя чуть не задушил, да? В «психушке»? Отец рассказывал… Но ведь я тогда и впрямь крепко сдвинулся. Мне казалось, что ты – это она. Та сука…

– Виктория, что ли?

– Какая там Виктория! – отмахнулся Борис. – Во-первых, черт знает, как эту курву звали, а во-вторых, и она, и вторая из этой компании – всего лишь статистки. Так сказать, послушные орудия разнузданных страстей. И не только своих…

– А чьих же? – вскинула брови Марьяна – и удивилась тоске, глянувшей на нее из глубины темных глаз Бориса.

– Их же там три было, ты разве не видела? Три!

– Верно, – вспомнила Марьяна. – Только одна участия не принимала, держалась в стороне.

– Она-то все и затеяла, – кивнул Борис. – Hичего себе, в стороне!

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросила Марьяна. – Конечно, она давала вам «промокашку» и вообще… как-то руководила. Я еще подумала тогда, что она себя оставляет… ну…

– На сладкое, да? – хмыкнул Борис. – Вроде как приз ударнику сексуального труда? Ошибаешься. Ей до меня и дотронуться было противно, этой Золотой Лисичке!

– Золотой Лисичке?!

Что-то такое Марьяна слышала. Давно, несколько лет назад. Ах да! Так звали какую-то шантажистку, поразившую Марьяну мещанской установкой на спасение от бед: гарантом благополучия для нее была трехлитровая банка, наполненная золотишком. Выходит, что одна из «черноголовых» – та, с великолепной фигурой, в золотом платье, – и была Золотой Лисичкой?

Не может быть. Ведь все, что знала о ней Марьяна, довольно невинно, хоть и аморально. А то, что ей пришлось увидеть…

И тут ее как током ударило. Если Борис столь безошибочно узнал Золотую Лисичку, выходит, он видел ее раньше, встречался с ней. И, получается, между ними что-то произошло. Что-то, после чего «эра милосердия закончилась».

– И что же ты ей сделал, этой Золотой Лисичке, если ей до тебя и дотронуться противно, а в то же время она настоящий триллер организовала, чтобы тебя унизить?

Борис сверкнул на нее взглядом исподлобья:

– Ишь ты! Быстро соображать научилась, Маряша. Или тебя этот твой научил… с которым ты…

Марьяна нахмурилась.

– Каждому свое, Борис, – сказала она спокойно, однако нотки предостережения все же прозвучали в ее голосе. Тут же она поняла, что все это чрезвычайно смешно, поскольку пригрозить Борису ей совершенно нечем, однако в лице его появилось что-то виноватое.

– Ты права, – кивнул он. – Каждому свое… Это тоже про тот закон. Каждому воздастся по заслугам его. Я просто получил то, что заслужил.

– Чем же ты ее так обидел? – тихо спросила Марьяна.

– Чем, чем?! – огрызнулся Борис. – Сделал ей ребенка, а жениться не захотел. Вот и все, обычное дело.

Марьяна тихо ахнула.

Борис глянул косо, неприязненно:

– Что, думаешь, если у нас с тобой ничего не вышло, так я вообще к детопроизводству не был способен? Знаешь ведь, как я предохранялся, а твой цикл небось даже лучше знал, чем ты. Или ты что думаешь? Мол, цепляюсь за иллюзию былого мужества?

В голосе его зазвучали истерические нотки, но они вмиг исчезли, когда он увидел слезы, набежавшие на глаза Марьяны.

– Нет, – шепнула она. – Я просто думаю, что она, должно быть, страшный человек, если приготовила для тебя такую месть. Или… или очень любила тебя раньше?

– Любила?! – взвизгнул Борис. – Да она любила только те штучки, которые я с ней проделывал. Единственное, что она любила, – это мои пальцы, язык да, извини, член. И, конечно, не только мои. Смешнее всего, что я до сих пор не знаю, я ли был виноват или кто другой из наших одноклассников, однако все шишки посыпались на меня.

– Одноклассников?!

– Ну да, это еще в девятом было. Мы с ней в одном классе учились, с Лисой этой. Она всегда была девочка – глаз не оторвать! Волосы – как медь, даже как золото, глаза голубые, фигура… И все это так и сверкало, так и манило: хочу, хочу, всегда хочу! Ненасытная была девка. Mы с ней два года до этого встречались, целовались, обжимались. Но, видишь ли, она накрепко вбила себе в голову, что должна остаться девственницей. А хотелось… очень, как хотелось! Особенно когда начала появляться в продаже всякая крутая эротика. Мы, бывало, когда предки на дачу уезжали, на целый день ложились в постель, включив видик. Ты и представить не можешь, чего мы только не выделывали. Девочка была на все горазда. Мне кажется, меня ей было всегда мало, она и сама говорила, что ее мечта – попробовать хотя бы сразу с тремя, а лучше – больше. Только она боялась, что не сможет их держать под контролем и кто-нибудь ее безнадежно продырявит. Короче, она была просто нимфоманка, а я, дурак, развлекался из любви к чистому искусству. И доразвлекался… Ты знаешь, что такое петтинг? – неожиданно спросил Борис.

Марьяна покачала головой.

– Ну еще бы! – усмехнулся он. – Ты бы – да знала! Хотя это вполне детское развлечение. Трутся ребятишки друг о друга, друг в дружку тычутся, но девочка остается девочкой. Кончают с помощью пальцев и всего прочего, но… – Он усмехнулся. – Ну, уж если так было суждено, лучше бы я дошел с ней хоть раз до конца! А то играл, играл, играл… потом бах – обнаружилось, что девочка беременна. Вот те на! Родители ее, конечно, встали на уши: кто?! Никто, говорит она, хлопая голубыми своими глазками, я девственница, это у меня просто что-то с желудком. Пошли к врачу. Та едва в обморок не грохнулась: впервые увидела беременную девственницу! Типичный случай непорочного зачатия, хоть в Академию наук отправляй это воплощение невинности на исследование!.. Оказалось, все очень просто. Я-то в нее кончал, разумеется, ну а девственная плева вовсе не так уж непроницаема, как принято считать. Kакие-то на ней микроскопические отверстия все-таки есть. И стоит хотя бы одному проворному сперматозоиду туда прошмыгнуть… Мне повезло: именно такой проныра сыскался в моей сперме. Редчайший случай, но бывает и такое. Девственности, короче говоря, Лисичку лишила докторша – пальцем. А когда сделали аборт, начались какие-то осложнения, была операция… словом, выяснилось, что детей у нее не будет. И это как бы все из-за меня… Что молчишь? – резко, с обидой в голосе спросил вдруг Борис, недобро взглянув на Марьяну.

– Да что ж тут скажешь? – прошептала она. – А пожениться вы не могли?

Борис фыркнул.

– Во-первых, я ни о чем не знал. Ну, болеет Лисичка и болеет, жалко, конечно, да что поделаешь? В той нашей партийной системе – знаешь, какое табу на всякие разговоры накладывали? Все про всех всё знают, но никто ни о чем не говорит. Oна про меня молчала, но отец – мой отец – наверное, догадался, а может, просто почуял что-то. Или видел нас вместе… Короче, он однажды пришел и сказал, что два выпускных года я буду учиться в Москве, в спецшколе с медицинским уклоном. В Москве у отца брат живет, он все устроил. Я уехал, ничего плохого не подозревая! Пытался встретиться на прощание с Лисичкой, но, сама понимаешь, не получилось: она все болела. И только через несколько лет я узнал – совершенно случайно! – и про беременность, и про аборт… И про то, что она так никого и не выдала…

Я, как дурак, чуть не заплакал от умиления, сразу кинулся ей звонить. Раньше она к телефону не подходила, а тут сама взяла трубку. Я что-то забубнил идиотское – мол, не знал, хочу загладить вину, а она так спокойно: «Не сомневайся, Борик, загладишь. Ты мне за все заплатишь, да так, что тебе и не снилось. Я, правда, еще не придумала, сколько с тебя спрошу, но как только придумаю – будь уверен, ты узнаешь об этом первым!» И положила трубку.

Борис поежился, словно этот давний-предавний разговор до сих пор вселял в него страх.

– Конечно, я сперва думал, речь пойдет о деньгах. Потом ее молчание стало меня угнетать. Я побаивался: натравит на меня каких-нибудь качков – изувечат! Потом до меня стали доходить слухи о похождениях Золотой Лисички, о том, как она доит мужиков, и я решил, что она про меня забыла, а потом ее отец умер, семья куда-то переехала. В общем, жизнь закрутила – и, представляешь, я о ней начисто забыл! И вот однажды встретил ее – помнишь, в книжном были, я еще этот дурацкий заказ оставил на атлас тибетской медицины…

– Помню, – тихо сказала Марьяна. – С этого все и началось…

– Я там увидел ее – как призрак, вставший из могилы, веришь ли? Испугался… Она очень изменилась, конечно, и все-таки я ее сразу узнал. Мне бы сообразить, что такие встречи не к добру, что надо быть осторожнее, а я, дурак, слюни распустил, когда атлас передо мной забрезжил… Вот и пошло-поехало!

Он прижал кулаки к глазам. Марьяна, потянувшись, коснулась его руки:

– Боречка… не надо!

– Не трогай! – брезгливо встрепенулся Борис, словно по нему проползла гремучая змея. – Не трогай! Жалеть вздумала? Себя жалей! Ненавижу вас всех! Ненавижу баб! Счастлив буду, когда Рэнд вас к стенке поставит, приду полюбоваться.

Внезапно изменившееся лицо Бориса испугало Марьяну. Она в ужасе вскрикнула…

– Что ты тут делаешь?

Негромкий голос заставил ее вздрогнуть. Борис тоже вздрогнул – так, словно через него пропустили ток. Неловко повернулся.

На пороге стоял Рэнд, и Марьяна метнулась к нему, чувствуя, что она в жизни никому так не радовалась, как этому хладнокровному, расчетливому убийце. Она, пожалуй, кинулась бы ему на шею, да Рэнд поймал ее своей крепкой рукой и придержал. Бросил мимолетную улыбку и вприщур глянул на Бориса:

– Что тут такое? Зачем ты здесь?

Борис часто-часто задышал, пытаясь успокоиться.

Рэнд отпустил Марьяну и, схватив Бориса за локоть, подтащил к себе. Брови сошлись к переносице.

– Отвечай, ну! Какого черта ты сюда приперся? Что ты ей наговорил?

Борис, оскалясь, вырвал руку. Морщины, исполосовавшие его лицо, постепенно разглаживались, он вновь становился молоденьким красавцем – особенно по сравнению со взбешенным Рэндом, которого гнев сразу если и не состарил, то как-то резко отяжелил, огрубил. Однако взгляд Бориса отнюдь не исполнился прежней безмятежности!

– Ни-че-го! – процедил он сквозь зубы – и вышел, задев плечом Салеха, припавшего к косяку.

Проводив взглядом Бориса, Рэнд еще более помрачнел. Глаза его, смотревшие на Марьяну, казались совершенно желтыми – такое бушевало в них пламя.

– Почему он орал на тебя? О чем вы говорили? Отвечай, ну?

Марьяна успела отпрянуть и отбежала за кресло.

Она не знала, что сказать. Правду? Признаться, что Борис – ее бывший муж? Нет, пусть Борис сам ему скажет, когда захочет. Потому что если Рэнд заподозрит его в сочувствии, то изолирует ее так надежно, что не останется никого, кто мог бы помочь ей. На Бориса, конечно, слабая надежда, но все-таки… Ох, дура! Hадейся, не надейся – на все про все времени осталось часов десять. До утра только!

– Н-ну?!

– О Господи! – Марьяна всплеснула руками. – Ну о чем я его могла просить? Неужели не понимаете? Чтобы вытащил нас отсюда, разумеется! Соотечественники, даже бывшие, должны помогать друг другу, верно? Разумеется, этот ваш Боб отказался.

– Ты хорошо информирована, как я погляжу. Откуда знаешь его имя? Или Боб тебе сам назвался?

Наконец-то можно было позволить себе маленькую гадость! Пусть пользы почти никакой, зато какое удовольствие!

– Еще когда меня только привезли сюда вчера вечером, – глядя на Рэнда невинными глазами, сказала Марьяна, – я слышала, как Салех и охранник выясняли, где вы можете находиться. Ну и решили, что с Бобом. Потому что вы с ним… ну, сами понимаете!

– Я с Бобом?! – возмутился Рэнд. – Придурки! Стоит двум мужчинам оказаться наедине, как их тут же начинают подозревать черт знает в чем. Идиоты!

Марьяна передернула плечами:

– Да мне какая разница? Во всяком случае, ваш Боб мерзавец. Начал орать, что ему ни до кого нет дела, тем более до каких-то там бывших соотечественников.

Рэнд в задумчивости смотрел на пленницу. Глаза его как-то странно переливались – то темнели, то вновь светлели.

«Поверил? – с замиранием сердца думала Марьяна. – Или нет?»

– Ну-ну… – протянул наконец Рэнд. – Значит, решила меня покинуть? Тебе здесь не нравится, да?

– Представьте себе, – с ненавистью в голосе ответила Марьяна. – Тут, случается, убивают.

– Тебя, по-моему, еще пальцем не тронули, – сухо отозвался Рэнд.

– А Hадежду? А Ларису?!. – теряя голову, воскликнула Марьяна.

– Я их пытался спрашивать по-хорошему. Они предпочли отмолчаться – и были наказаны. Ты это видела. Hадо полагать, извлечешь для себя хороший урок, когда придет черед задавать вопросы тебе.

Марьяна прикусила язык. Oна чуть не выкрикнула: «Да ведь ты ни о чем не спросил Надежду! Ты ей слова не давал сказать!»

Отвернулась, закрыла лицо руками.

Пусть Рэнд думает, что она вне себя от страха. Пусть думает, что хочет. Только бы не догадался, о чем она сейчас подумала.

Да, вот уж действительно – осенило! Ведь Рэнд и в самом деле ни о чем не пытался спросить Надежду. Более того: он вел себя так, чтобы она ничего не захотела сказать. И эта кошмарная сцена с псом – она была разыграна… вот именно, разыграна, чтобы окончательно выбить почву из-под ног Надежды. Рэнд хотел, чтобы она лишилась рассудка, – и добился своего. Hадежда лучше бы умерла, чем допустила бы над собой скотское насилие. И она умерла…

Она умерла… потому что Рэнд ничего не хотел от нее услышать. Вот в чем дело! Он не добивался сведений о Викторе – он их ни за что не хотел получить.

И, стало быть…

Рэнду наплевать и на Виктора, и, может быть, на контракт с «Эль-Кахиром». Ему нужны только те, кто оказался у него в заложниках. Нет, не Надежда, потому что он убил ее. И едва ли Лариса – иначе он не позволил бы уже вторые сутки подряд творить над нею разнузданное насилие. По сути дела, целы и невредимы пока только Марьяна и Санька…

Санька! Вот ответ. Как и предполагала Надежда с самого начала, все дело в Саньке. В его жизни. Цена ей, конечно, побольше, чем какой-то там контракт – даже и баснословный. Один, что ли, такой контракт у Виктора? Но, сколько бы их ни было, какова бы ни набегала прибыль от них, она не дороже жизни его единственного сына.

Как намерен Рэнд вытянуть из Виктора деньги и не привлечь к себе внимание полиции – неведомо. Марьяна слишком мало знает о делах Хозяина. Да и не с ее умом пытаться проследить за «извивами» мысли Рэнда, обуреваемого патологической алчностью!

Надо думать лишь о том, что ей необходимо знать. Hапример, о Санькиной жизни. Кажется, он в безопасности. И, кажется, не только до завтрашнего утра. И еще можно подумать о своей жизни… которая неразрывно связана с Санькиной. Получается, она должна Бога благодарить за то, что в силах облегчать Санькины припадки. Да и за эти самые припадки, выходит, должна Господа благодарить…

У нее задрожали руки – от слабости, от облегчения, от внезапно нахлынувшего стыда за это облегчение. И тотчас появился страх: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Рэнд догадался, о чем она думает. Какова бы ни была подноготная поступков Рэнда, пусть не подозревает, что Марьяна пытается постигнуть их смысл. Пусть лучше пребывает в уверенности, что она вообще не способна думать!..

Она взглянула на Рэнда и заметила, что он смотрит на ее дрожащие руки. Марьяна спрятала руки за спину, надеясь, что он зафиксирует это движение, решит, будто она стыдится своего страха… И, кажется, Рэнд поверил.

– Будешь умницей – останешься жива, – сказал он. – Bсе только от тебя зависит, можешь мне поверить!

– Но я же ниче… – Марьяна осеклась – дверь за спиной Рэнда распахнулась, и в комнату ворвался возбужденный Салех.

– Рэнд! Скорее! Их…

Рэнд повернулся на каблуках. Его кулак молниеносно взлетел вверх и с чавканьем врезался в челюсть не успевшего увернуться Салеха. Араб вылетел в коридор. Ключ в замке скрежетнул, как скрежещут зубы – яростно, кроша эмаль…

Марьяна прижала руки к груди, пытаясь отдышаться. Но сейчас было не до прошлых страхов!

Почему Рэнд ударил Салеха? Наказал за пакостные намеки? Или… или за то, что Салех чуть не проболтался? Что он хотел сказать?

«Скорее! Их…»

Марьяна кинулась к окну, однако там густо топорщился кустарник да мерно пощелкивали по бетонной дорожке каблуки охранника. Она подошла к двери, приникла ухом, изнывая от беспокойства. И вдруг вывалилась в коридор, потому что дверь сначала медленно поддалась, а потом так резко распахнулась, что Марьяна только чудом удержалась на ногах.

Мгновение она недоверчиво смотрела на четырехгранный брусок, выдвинувшийся из замка. Рэнд, а может, Салех – кто-то из них очень торопился закрыть замок, а потому не прижал как следует дверь. Ну да – Рэнд был взбешен, Салех – напуган. И тут же оба со всех ног бросились туда, где какое-то «скорее»…

Марьяна взглянула в манящую глубину неосвещенного коридора и только сделала шаг, как кто-то зашаркал за поворотом. Она даже оскалилась с досады – и тут же мысленно стукнула себя по лбу. Что, уже бежать собралась? Одна?.. А Саньку забыла? И далеко бы ты убежала – без разницы, с ним или налегке? Удача твоя – незапертый замок – случайность, причем мимолетная. В любое мгновение тот, кто топчется за углом, заглянет сюда – и… И что? Пристрелит при попытке к бегству? Ведь может статься, твои домыслы о возможности остаться в живых – совсем не обязательное условие в игре Рэнда! Но неужто, неужто нельзя воспользоваться мгновением свободы?!

Она оглянулась – и увидела высокое, в рост человека, окно почти рядом с дверью.

Припав к стене, чтобы не заметил чей-нибудь острый глаз с улицы, Марьяна осторожно, бочком приблизилась и, вытянув шею, вгляделась сквозь стекло.

Оно выходило во двор. Вот ворота – закрыты, рядом стоит серебристый «Патрол». Рэнд ходит вокруг, с явным неудовольствием пиная колеса. Покрышки жалеет, что ли? Хотя… с чего это Марьяна взяла, будто Рэнд недоволен?!

Вот он вскинул голову – луч фонаря над будкой охранника (ох, уже совсем вечер, уже и фонари зажгли!) упал на его лицо, и у Марьяны вскачь понеслось сердце при виде буйной радости, исказившей черты Рэнда. Он рванул задние дверцы фургона – просто так, голыми руками рванул! – и они распахнулись. Рэнд мгновение постоял, алчно вглядываясь во что-то, невидимое Марьяне. А ей бесконечным, мучительным показалось это мгновение – до того, что пришлось сердце руками зажать. Что он видит там, этот волк? Какую чует добычу?..

Рэнд посторонился, сделал быстрое движение рукой, будто звал кого-то: иди, иди сюда! И поспешно посторонился, когда из машины вывалилось чье-то тело.

Вылетело оно стремительно – могло показаться, будто человек хотел выскочить, но споткнулся и рухнул вниз лицом, да так, что не смог подняться. Но уже в этом полете видно было: нет, не человек. Именно тело – безвольное, мертвое…

Рэнд подошел, носком башмака приподнял голову. Уронил. Пнул в щеку – голова мотнулась.

Махнул рукой – из машины выбрались два араба и вышвырнули второе тело. Рэнд и его голову пнул башмаком. Хлопнул в ладоши: давайте, мол, третьего…

– Витька… – прошелестела Марьяна. – Виктор, Женечка!..

Эти двое там, на дорожке, эти мертвые, выброшенные из машины, – она знала их, она узнала их сразу. И теперь остановившимися глазами следила за возней внутри «Патрола».

Третьего не вышвырнули – выволокли под руки. Голова его моталась из стороны в сторону. Русая голова, влажные от крови и пота кудрявые волосы.

Марьяна с такой силой зажала рот, что ощутила соленый кровавый привкус. Все поплыло перед глазами. Она резким взмахом утерла слезы, жадно ловя каждое движение человека, который пытался удержаться на ногах, с трудом поднимая голову.

Рэнд подошел, заглянул в его лицо – и вдруг резким ударом в живот заставил пленника согнуться. Потом занес руки над поникшей головой и обрушил на пленника сомкнутые в «замок» ладони.

У Марьяны подогнулись ноги. Она упала на колени в то самое мгновение, когда Григорий рухнул на тела убитых.

Рэнд усмехнулся, потом что-то сказал. Из «Патрола» выскочили двое; подхватили Григория под руки – голова его повисла, ноги цеплялись за бетонные плитки, – потащили в глубину сада. Марьяна всматривалась до рези в глазах и смогла разглядеть какое-то низенькое строение. Не то флигель, не то гараж, не то еще что-то. И еще она увидела, как прибежал Салех с двумя огромными черными пластиковыми мешками в руках. Через минуту их, уже с мертвым грузом, поволокли вслед за Григорием.

«Патрол» заехал за дом. Рэнд и Салех куда-то ушли. Площадка под окном опустела, а Марьяна все так же стояла на коленях, впившись зубами в ладонь, и смотрела, смотрела неподвижным взглядом на серые фигурные плиты, которые чередовались с пластами ухоженной изумрудной газонной травы.

* * *

Конечно, Марьяна и предположить не могла, что ее страшная клятва – отомстить водителю троллейбуса – окажется совершенно невыполнимой. Этот Пашка Пахалов будто в воду канул или сквозь землю провалился. В отделе кадров троллейбусного парка твердили одно: уволился. Хозяйка квартиры (Марьяне удалось раздобыть адрес, по которому Пашка снимал комнату, и дом оказался у черта на куличках, в Подновье, а вовсе не у площади Минина) уверяла: съехал, не заплатив. В это Марьяна охотно поверила.

В адресном бюро Пахалова Павла Батьковича, неведомого года и места рождения, не нашли: может быть, он и не прописывался-то никогда в Нижнем Новгороде! Словом, след мерзавца затерялся, и Марьяне, похоже, приходилось опустить руки. А она не могла. Эта неутоленная жажда мести стала частью ее жизни. Выпадали дни, когда она ненавидела Пашку до дрожи, до боли во всем теле, чувствовала себя как человек с содранной кожей. Почему-то в такие дни она не сомневалась: он где-то рядом, где-то близко. А иногда это болезненное чувство притихало, Марьяна даже сама себе дивилась. Она рассказала обо всем Борису. Тот ужаснулся, посочувствовал, даже вместе с Марьяной ходил в адресный стол. Это было еще до их свадьбы. Ну а после нее он только брови вскидывал, когда Марьяна начинала сокрушаться, что их с Пашкою пути никак не пересекутся. Это мимическое движение означало: «Да брось ты свои глупости!»

Она почти бросила: все-таки жизнь шла, и не найдешь столько времени, чтобы каждый день ездить по семнадцатому маршруту! Это была единственная зацепка: именно в семнадцатом троллейбусе ехала Марьяна в ту ночь. Она снова и снова бросала на стол судьбы эту карту – но толку не было. Карта не выигрывала.

Конец зимы и весна прошли у Марьяны в сплошной круговерти. Она приспосабливалась к новой жизни в доме Виктора. Приспособилась, отчасти даже свыклась с нею – и знакомое нетерпение вновь стало овладевать ее душою.

У Марьяны, конечно, были выходные – она проводила их на семнадцатом маршруте. Пахалов опять был где-то близко – она это чувствовала всем существом своим!

…От площади Свободы она проехала в Кузнечиху, до конечной остановки, и отправилась в обратный путь. Мимо плыли кварталы новостроек, серое уныние которых было щедро украшено тополиной зеленью. Марьяна смотрела в окно. Потом рядом кто-то закряхтел. Она увидела бабулю с палочкой и поспешно вскочила, освобождая место. Бабуля начала умащиваться со своей негнущейся старой ногой, негромко призывая на голову Марьяны Божье благословение.

Наверное, в тот день открылась прямая связь с Господом, а может, он, Господь, был неравнодушен именно к просьбам этой бабули, считал себя в долгу перед ней за больную ногу. Hеведомо, что случилось в небесах в тот миг, но Марьяна вдруг ощутила, что у нее остановилось сердце, ибо она увидела… увидела Пашку Пахалова!

Прошло два с половиной года. Марьяна никогда не отличалась хорошей зрительной памятью: даже бывших одноклассников своих, встречая на улицах, узнавала не тотчас. Вдобавок, тогда была ночь, и Пашка был одет в какой-то облезлый малахай и худую курточку. И злоба искажала его тощенькую физиономию…

Можно было усомниться, однако Марьяна не усомнилась ни на миг: этот плюгавенький человечек в линялой футболке с портретом Клинтона, в дешевых мешковатых джинсах и грязных кроссовках – именно тот, кого она так долго и безуспешно искала.

Пассажиров в троллейбус набилось довольно много, все «тусовались» туда-сюда, пробираясь кто к выходу, кто на освободившиеся места, и Марьянины маневры осуществлялись вполне успешно: до того успешно, что она подобралась к Пашке достаточно близко, чтобы вцепиться в него и заорать.

Только вот что орать? Попался? Или еще что-нибудь?

И тут судьба расщедрилась настолько, что подсунула ей ответ прямо-таки на блюдечке с голубой каемочкой.

Пашка Пахалов, до того отрешенно глазевший в окно, вдруг шмыгнул вороватым взглядом по лицам пассажиров, а потом… потом Марьяна увидела, как рука его скользнула в карман пиджака высокого мужчины, который покачивался рядом с Пашкой. Мужчина с таким увлечением штудировал газету, что ничего не видел и не слышал, а тем более не чувствовал, как вороватая рука лезет за его бумажником.

«Держи вора!» – хотела закричать Марьяна, однако троллейбус тормознул так резко, что Пашка пролетел мимо своей жертвы, пролетел, аккуратно опустив бумажник обратно в отвисшие глубины кармана.

Ротозей заспешил к выходу, провожаемый двумя разочарованными взглядами – Пашки Пахалова и Марьяны.

Впрочем, оставалась надежда, что Пашка повторит попытку, и Марьяна забилась в уголок, поближе к поручням. Надежно укрывшись за спиной высокого парня, она не выпускала из поля зрения Пашкины шаловливые ручонки.

А они, как назло, оставались в бездействии…

Может быть, Пашка два раза в одном троллейбусе не воровал. Может, неудачная попытка вовсе отшибла охоту повторять. Так или иначе, он стоял, индифферентно глядя в окно, повиснув на поручне и похлопывая себя другой рукой по ляжке.

«А ведь он может выйти на любой остановке! И что мне делать потом?!»

План родился мгновенно. Сунув руку в сумку, Марьяна достала кошелек и, прижимая его к бедру, рьяно принялась пробираться к средней дверце, путь к которой лежал как раз мимо Пашки. Pядом с ним у Марьяны вполне естественно подвернулась нога. Толкнув Пахалова, она буркнула извинение, но через два шага остановилась и схватилась за сумку. Открытую, разумеется.

Нарочно охнув, чтобы стоящие рядом обратили на нее внимание, Марьяна принялась рыться в сумке, причитая:

– Кошелек! Где мой кошелек?

Очевидно, Пашка почуял неладное, потому что двинулся к задней площадке. И это было очень кстати, поскольку позволило Марьяне «обратить на него внимание» и заорать во всю мочь:

– Вот кошелек! Этот тип его только что бросил! Держи вора!

На сей раз голос повиновался, и звучал он столь безупречно-убедительно, что весь троллейбус скучился вокруг Марьяны и Пашки, отрезая последнему все пути к отступлению. Поднялся невероятный шум, разобрать можно было только истерические Пашкины выкрики:

– Это не я! Не брал я ее кошелька, вы что, одурели? Она его сама мне подсунула!

Пассажиры захохотали.

Достучались до водителя. Он остановил троллейбус и вошел в салон. Сокрушенно покачал головой, уяснив ситуацию, и Марьяна перехватила быстрые взгляды, которыми обменялись водитель и Пахалов.

– Bпрочем, если хотите, – миролюбиво обратился он к Марьяне, как к зачинщице, – я могу изменить маршрут на следующей развилке. Поедем по первому, минут через двадцать доберемся до отделения, сдадим ворюгу, а все дадут показания.

Настроение пассажиров переменилось как по волшебству. Тут каждый внезапно осознал суровую правду: никакой он не свидетель, потому что ничегошеньки не видел! Да, кошелек валялся на полу, кудрявая блондинка вопила, заморыш кричал: «Не я! Подсунули!..» Может быть, и правда – подсунули?!

И Марьяна поняла, что на ближайшей остановке Пашка шмыгнет прочь – и никакая сила не удержит его, никто не поможет Марьяне – кому охота связываться? И если прямо сейчас, вот сию же минуту небеса не пошлют ей на помощь своего ангела… «Папочка! – в отчаянии воззвала она из глубины души. – Это же тот гад, тот новогодний гад! Ну что же ты смотришь и ничего не делаешь?!»

– Эй, водила, садись за баранку, – сказал кто-то рядом с Марьяной, легко перекрывая голосом неодобрительный пассажирский гул. – Никуда не надо поворачивать. Я из милиции и все видел.

Водила досадливо пожал плечами и вернулся в кабину. Настроение пассажиров снова изменилось – теперь все сочувствовали Марьяне и сурово осуждали Пашку.

– Что-то я тебя там не видел, в милиции! – завякал Пашка, вновь обретая дар речи.

Марьянин спаситель усмехнулся:

– А ты что, парад наших войск принимал? – И, профессионально заломив Пашкину руку за спину, подтолкнул того к открывшейся дверце: – Шагай, приехали.

Марьяна, как во сне, потащилась следом. Чья-то честная рука сунула ей кошелек – напрочь забытый, он так и валялся на полу троллейбуса.

С остановки свернули в боковую улицу. И тут Пашка, с которого Марьяна не сводила глаз, несколько приободрился.

– Не пойду дальше, – уперся он. – Хоть бей, хоть стреляй – не пойду, пока не объясните, за каким чертом вы устроили эту комедию. Кошелька у чувихи-то я не брал, вы оба это знаете!

– Может быть, скажешь, и у того мужика в мятом пиджаке не тащил из кармана? – усмехнулась Марьяна.

Пашка заскрежетал зубами:

– А, тот, с газетой? Ну, у него не взять просто обидно было. Но если ты такая глазастая, то видела: троллейбус тормознул, и я добычу упустил. Так или не так?

– Так, – нехотя кивнула Марьяна.

– И потом стоял, как часовой у Мавзолея – руки по швам, так или не так? – продолжал Пашка.

– Так, так, – опять кивнула Марьяна.

– И тебя в упор не видел, сумку твою не трогал, портмонета не брал, так или не так?

– Та… – Марьяна осеклась. – Нет, не так!

– Врешь, сучка! – заорал Пашка. – Не знаю, кто ты и зачем все это устроила, но врешь, врешь, врешь!

– А, ты не знаешь, кто я? – вкрадчивым голосом проговорила Марьяна – и едва не засмеялась от счастья, что снова смотрит в эти бегающие крысиные глазки, но читает в них не злобное торжество, а страх. И в ее власти превратить этот страх в настоящий ужас.

Какое, оказывается, восхитительное чувство – освобожденная ярость! Пузырится, играет, пьянит, как бокал хорошего шампанского…

Шампанское! Вот именно – шампанское, из-за которого все началось.

– Не знаешь, да? Отлично знаешь!

– Да я тебя первый раз в жизни вижу, – пробормотал Пашка. – Небось такую хорошенькую не забыл бы.

Это он улестить ее старается, с изумлением поняла Марьяна. А в ту ночь так сладенько не пел. «Блядешка, вот как мужиков заманиваешь, дешевка!» А теперь – хорошенькая?!

– Забыл! – взвизгнула Марьяна. – Ничего, сейчас вспомнишь!

Она сделала нетерпеливый жест, и посланник небес, все еще не выпускавший Пашкину заломленную руку, послушно втащил жертву в какой-то дворик, окруженный с трех сторон заколоченными на слом домами. К тому же дворик так зарос травой, что было ясно: он не проходной и вероятность того, что сюда в ближайшее время кто-то заглянет, очень невелика.

Идеальное место для расправы…

И Пашка, похоже, это понял, потому что лицо его побледнело.

– Ты не мент, – пролепетал он побелевшими губами, оборачиваясь к тому, кто так неумолимо держал его. – Не мент!

– Разумеется, нет, – фыркнула Марьяна. – Это…

Она хотела сказать «ангел», но решила не отвлекать Пашкино внимание всякой мистической чепухой.

– Да ты не на него смотри, ты на меня смотри!

Пашка поглядел на нее, свел свои пегие бровки – напрягся, стало быть.

– Это было два с половиной года назад, – медленно проговорила Марьяна – и вздрогнула, словно тот же озноб пробрал ее и теперь. – Под Новый год. Tы тогда водил троллейбус по семнадцатому маршруту, и около одиннадцати вечера твоя смена кончалась. Tы остановил троллейбус на площади Минина и начал проверять билеты…

Она замолчала, перевела дух, вглядываясь в Пашку и пытаясь понять, вспоминает ли он хоть что-то. И вдруг глаза его побелели. Марьяна никогда не видела, чтоб у человека вдруг стали белые, как бумага, глаза, даже зрачки побелели. Губы у Пашки сделались тоже белые, и они слабо шевельнулись, издавая чуть слышный шелест:

– Да ладно… брось! Кто старое помянет… Я же пришел через полчасика, а тебя уже не было… только разбитая бутылка…

И Марьяна поняла, что Пахалов ее узнал.

Да, похоже, месть ее почти свершилась! Наконец-то… Это почти невероятно, что Пашка вспомнил, – однако вспомнил! Наверняка отец иногда посылал ему ха-рр-рошенькие сновидения о той ночи, если у Пашки так явно подкосились ноги.

Марьяна медленно покачала головой…

– Нет, ты через полчаса не пришел. И через час, и через два. Ты вернулся только утром, в семь, когда пора было выезжать на линию. И все это время она замерзала в троллейбусе.

Она?!

Только тут Марьяна осознала, что головой-то она покачала, однако не успела произнести ни слова. Это был не ее голос!

Понадобилось некоторое время понять, что обвинения Пашке предъявляет посланник небес. Ну что ж, его неплохо информировали там, откуда послали на задание.

– Бутылку она разбила, пытаясь высадить окно. Звала на помощь, плакала. А вокруг не было ни души. Мороз в ту ночь завернул под тридцать, и очень скоро твой поганый троллейбус превратился в ледяной гроб.

Марьяну затрясло – от его спокойного, размеренного голоса и от воспоминаний. Боже мой, она в жизни больше так не мерзла! И как она тогда рыдала! Кажется, даже на отцовских похоронах не пролила столько слез. Все они были выплаканы там, в троллейбусе, в то время как эта тварь…

– А в это время ты, тварь, опрокидывал стакан за стаканом в теплой компании и ржал, как конь, рассказывая про девчонку-безбилетницу, которую запер в троллейбусе. И компания твоя – такие же, под стать тебе, бессердечные кобели и суки – тоже ржала и спорила: живая будет девка, когда ты вернешься, или застынет насмерть? Да, ты не исключал, что придется ее утащить в проходной двор и свалить в сугроб. Во дворик вроде этого… – Он сделал широкий жест. – А тебе не кажется, что высокая трава – тоже неплохое укрытие для трупа?

Марьяна, слушая эту вескую, будто удары топора, речь, не сводила глаз с Пашкиной физиономии. Она успела налюбоваться всеми оттенками страха, которые только способно было изобразить человеческое лицо – пусть оно даже больше всего напоминает мордочку хорька. Да, трудновато было переварить Пашке, что кто-то вызнал все его гаденькие, подленькие мыслишки! Однако, к Марьяниному изумлению, лицо Пахалова вдруг озарилось светом надежды, и он пролепетал:

– Tак ведь не померла! Живая вон!

– Я-то жива, – кивнула Марьяна, опередив своего небесного союзника. – Меня спасло чудо. А моего отца… – У нее перехватило горло, но Марьяна тут же одолела этот приступ слабости. – А моего отца ничто не спасло. Он умер один, потому что меня не было рядом. Умер один, в мучениях. И некому было вызвать «Скорую», дать ему лекарство или хотя бы воды. В полночь умер. В новогоднюю полночь, которую я встретила в закрытом троллейбусе, а ты…

И тут она едва не разрыдалась. Нет, если тогда Пашка не видел ее слез, то и теперь не увидит!

Он молчал, опустив голову. И вдруг осел всем телом – так внезапно, что посланник небес едва успел удержать его за кисть.

Однако Пашка не сделал ни малейшей попытки вывернуться и сбежать. Просто опустился на колени, едва не касаясь лбом сырой земли.

Потом спина его вдруг затряслась, и он что-то забормотал, что-то столь невнятное, что Марьяне пришлось опуститься на корточки, чтобы расслышать его лепет. Она поняла: Пашка плачет.

Он плакал и бормотал:

– Да убивайте, чего там! Мне только это и осталось. Может, я вам потом даже спасибо скажу. Зато теперь хоть знаю, почему вся жизнь колом стала. Слышала, осиновый кол в могилу забивают? А в меня забили в живого… чтоб не дергался. На другой же день, когда с тобой… я тот троллейбус об столб разбил. Хотите, покажу, об который? Вон, на Варварке. Лучше бы сам убился. Баба, с которой я жил, выгнала: чтоб духу твоего… а я, может, на ней жениться хотел… Ну, с работы турнули, это само собой. Я запил. Перебивался где чем… Потом младшего брата забрали в Чечню. Не вернулся… Я из-за язвы не служил ни дня. Кому я нужен? После его смерти мать говорит: «Паша, не пей, ты один у меня остался, уколись, чтоб не пить больше!» Ладно, наскребла мне четыреста тысяч, и я укололся. И что? Ни денег ни гроша, ни радости в жизни. Раньше хоть напьешься – и забудешься, а теперь выпьешь – и сдохнешь. Я уж думал, лучше бы помереть, а мать пишет: приезжай в деревню, будешь вместо Костеньки на тракторе…

– Чего ж не поехал? – внезапно подал голос небесный посланец.

– А на что? – глухо вздохнул Пашка, не поднимая головы. – Я б поехал, да кто на билет даст? К нам сто тыщ минимум надо… в Тульскую область. Я пешком бы пошел, да стыдно к матери бродягою и без копейки…

– А, так ты на проезд добывал в троллейбусе, что ли? – понимающе кивнул Марьянин союзник.

– Ну… вроде того… – прошелестел Пашка и всем лицом уткнулся в землю.

Ангел отпустил его руку, но Пашка не вскочил, не дал деру – так и валялся кучкой грязного тряпья.

Марьяна озадаченно поглядела вверх – и встретила не менее озадаченный взгляд своего нового друга.

Поднялась и едва слышно шепнула:

– Ну? Что будем делать?

Парень пожал плечами.

«Ого, какие плечи! – подумала Марьяна. – Значит, там, на небе, тоже качаются? И… интересно знать, они там все такие красавцы – или только он один?»

Глаза у него были серые. Пожалуй, посветлее Марьяниных. У нее темные, а у небесного посланца – как сталь. Но не ледяные, совсем нет. А вот волосы темнее Марьяниных. Густые, прямые. Под ее взглядом ангел откинул их со лба (лоб оказался высокий, умный) и растерянно захлопал длинными светлыми ресницами. Глаза у него были расставлены широко, и в сочетании с коротким хищным носом это придавало лицу выражение и настороженное, и доверчивое одновременно – такое бывает у больших птиц, у орлов, например, у коршунов или у ястребов.

«Как его зовут? – подумала Марьяна. – А разве ангелов как-нибудь назы…»

– Григорий, – прочитал ее мысли посланник небес и протянул руку. – Орлов моя фамилия. – И, увидев, как взлетели Марьянины брови, усмехнулся: – Нет, не тот самый. И даже не родственник. А тебя как зовут?

– Марьяна Ле… Корсакова, – едва успела поправиться она, потому что с языка невесть почему едва не слетела позабытая «замужняя» фамилия. С чего это вдруг она выпала из гиперпространства? Марьяна думала, что уже напрочь ее забыла, а тут – на тебе!

Bзгляд небесного посланца молниеносно скользнул к ее правой руке, а когда вновь поднялся к лицу, Марьяна прочла в нем такую откровенную радость, что даже смутилась. «Интересно, какое ему дело, замужем я или нет? – подумала она. – Там, в небесах-то…»

Нет, хватит валять дурака! Никакой он не ангел, однако дай Бог всем его посланцам являться перед попавшими в беду так же своевременно, как пришел Марьяне на помощь этот высоченный парень с улыбчивыми губами… Губы у него тоже были красивые. Странно и как-то волнующе смотреть на его твердый подбородок и ямку между ключиц, видную в расстегнутом вороте. На шее бьется жилка…

Марьяна быстро отвела глаза. С ума сошла, что ли?!

– Ну хорошо, – сказала она. – Я не знаю, что делать. Пока искала его все это время, вроде бы знала, что хочу отомстить, а теперь…

– Получается, что уже отомстила, только не знала об этом, – сказал Григорий, и Марьяна медленно кивнула, удивляясь точности его слов.

– Так… Ну, давай подумаем.

Григорий уставился на Пашкину спину. Марьяна тоже.

Правда, мыслей у нее не было никаких.

Рядом с этим сероглазым парнем, с его улыбкой, с пристальными быстрыми взглядами, которыми он то и дело окидывал Марьяну, и с тем ощущением счастья, которое расцветало в ее душе, не было места пришибленному Пашке Пахалову. Ему вообще больше не было места в ее жизни! Все свершилось и без ее участия, а сегодняшняя встреча в троллейбусе, вдруг с изумлением поняла Марьяна, нужна была только для того, чтобы она узнала: Пашка свое получил, да столько, что чуть жив. Стоит ли его добивать, тем более что благодаря ему…

Вот именно!

Она взглянула на Григория и поняла, что он каким-то непостижимым образом догадался о ее намерениях.

Сунула руку в сумочку, достала злополучный кошелек и вынула из него желтенькую бумажку. Сто тысяч рублей.

«Русскому человеку всегда не хватает для полного счастья ста рублей…» – вспомнилось вдруг. Кто сказал? Достоевский или Чехов, наверное. Знали, что говорили! Только не учли дикой инфляции девяностых годов двадцатого века. Ну что ж, будем надеяться, эти сто тысяч принесут счастье Пашке Пахалову и завершат мстительные мучения Марьяны Корсаковой. Да, вот именно: Корсаковой. Никакой не Ле… Всего остального просто не было!

Желтая бумажка плавно спикировала на траву и улеглась рядом с Пашкиным лицом. Лицо чуть-чуть повернулось – и замерло, Пашка не верил своим глазам.

А Марьяна взяла Григория за руку, и они пошли из этого заросшего травой дворика.

Что-то трепетало в груди Марьяны, сердце билось так, будто его то вздымали, то опускали тысячи, десятки тысяч крошечных летучих пузырьков.

«Да у меня в груди будто шампанское играет!» – в изумлении подумала она.

«Которое полусладкое…» – отозвался где-то далеко-далеко бесконечно ласковый голос.

Марьяна в растерянности огляделась, подняла глаза к небу.

И вдруг ее осенило! Повернулась к Григорию, заговорила, не слыша своего голоса, чувствуя только, как от волнения похолодели губы:

– Откуда… откуда ты знаешь, что думал Пашка и его друзья? Ну, насчет того, что я замерзла бы, а они в сугроб меня?..

– Бывают в жизни великие совпадения! – пожал плечами Григорий. – В семь утра я возвращался из компании, в которой встречал Новый год. Вернее, не встречал, потому что опоздал, к счастью… Сначала хотел у них заночевать, а потом вдруг загорелось пройтись по Варварке, возле площади Минина… И наткнулся на эту свору. Конечно, пьянее быть нельзя, чем они тогда, и все же то, что они говорили… и ржали!.. Я прямо-таки к тротуару примерз! А они тем временем погрузились в троллейбус и укатили. Только недолго катались! Развернулись около Кремля, выехали опять на Варварку – и тут же, напротив той самой остановки, нашли свой столб. Кра-си-во! – Он даже присвистнул. – Так что Пашка тебе не соврал, во всяком случае, насчет аварии.

– Все понятно, – кивнула Марьяна. Шагнула – и опять замерла, уставилась на Григория: – А откуда… откуда ты знаешь, что в троллейбусе была именно я? И про шампанское? И как меня спас… чудо спасло?

Лицо Григория сначала сделалось изумленным, а потом насмешливым.

– Вот те раз, – сказал он, отводя глаза. – Какой же я дурак. Я-то думал, что ты меня сразу узнала, еще там, когда я сказал, что из милиции. А ты, выходит… Понятно. Да, забавно! А я тебя потом искал, искал… Как вернулся после госпиталя, так все время ездил по семнадцатому маршруту… искал… – Он снова пожал плечами.

Марьяна успела схватить Григория за руку за миг до того, как его пальцы разжались, и стиснула их так, что он пробормотал:

– Oго! – И вновь посмотрел ей в глаза.

Марьяна глубоко, прерывисто вздохнула. Пузырьки клокотали теперь в горле и подбирались к глазам. Глаза вдруг защипало.

– Ох, – тихо выдохнула Марьяна. – Ох, Боже мой…

– Да, – тихо сказал Григорий, и Марьяна проглотила свой следующий и совсем уж дурацкий вопрос: зачем он ввязался в троллейбусную свару и назвался работником милиции.

Она просто стояла и смотрела на Григория. А потом они как-то враз сделали по шагу друг другу навстречу – и расстояния между ними больше не осталось.

Может быть, час они стояли так, прижавшись друг к другу, а может быть, и много часов – Марьяна не знала. Она ни о чем не думала, только ощущала теплое дыхание Григория на своих волосах. Вдруг какая-то тень проскользнула мимо и заставила их отпрянуть друг от друга.

Они в испуге переглянулись. Потом посмотрели в ту сторону, откуда слышался удаляющийся дробный топот. Пыль вилась столбом по следу Пашки Пахалова, и след этот уже простыл.

– Послушай-ка, – сказал Григорий. – Вон там я вижу бабку, она продает ромашки. А я, знаешь, с того самого Нового года мечтаю подарить тебе цветы. Можно?

И они пошли покупать ромашки.

* * *

– … Я же сказал: не трогать!

Голос Рэнда, зазвучавший, чудилось, над самым ухом, заставил Марьяну вздрогнуть. Она вскочила и, метнувшись в комнату, успела бесшумно притворить дверь как раз в тот миг, когда Рэнд вышел из-за поворота, говоря:

– Азиз нам еще пригодится. Ему контракт с «Эль-Кахиром» подписывать!

Какая-то сила – та, что спасает жизнь, но о которой мы порою не подозреваем, – забросила Марьяну в ванную, заставила включить краны. В одно мгновение она очутилась под душем. И сумела не повернуться, когда услышала – нет, почувствовала! – как за спиной приоткрылась дверь. Кожа покрылась ознобными пупырышками, но Марьяна все водила, водила по телу горячей струей, и слезы ее смешивались с каплями воды.

Если бы кто-то подошел сейчас сзади, она могла бы убить подошедшего. Или хотя бы попыталась – чтобы умереть и избавиться от боли, которая, казалось, била изнутри. Марьяна сама не понимала, почему не сгибается от этих ударов в три погибели, как согнулся Григорий…

Но дверь закрылась так же тихо. Очевидно, Рэнд или Салех – нет, все-таки, конечно, Рэнд, потому что охранник непременно распустил бы свои грязные лапы! – очевидно, он увидел незапертый замок и решил проверить, не воспользовалась ли узница удобным моментом.

Да. Воспользовалась.

Постепенно ее перестало колотить, гусиная кожа сошла. Марьяна выключила душ, растерлась полотенцем, оделась, причесала круто завившиеся от пара волосы.

…Волнистая влажная прядь, прилипшая ко лбу Григория…

Эта внезапно возникшая картина едва не сбила Марьяну с ног. Постояла, вцепившись в раковину, незряче глядя в зеркало, пытаясь если не успокоиться, то хотя бы согнать с лица это обреченное выражение горя. Кто бы ни ждал ее там, в комнате, он не должен догадаться о том, что с ней происходит и что ей известно.

Вдохнула поглубже, открыла дверь… пошла.

Но никто ее не ждал.

Комната была пуста – если не считать Саньку, конечно. Задним числом Марьяна спохватилась, что его могли забрать, пока она там осуществляла свою маскировку, – но нисколько не испугалась. Пожалуй, никакая воображаемая опасность ее уже не могла напугать. Да и не только воображаемая. Теперь все сделалось в ее жизни до жути простым и реальным: вот боль, вот смерть, вот предательство…

На всякий случай взглянула на дверь. Нет, чудес не бывает, конечно: все заперто, как надо…

Санька заворочался: ему мешал свет. Марьяна погасила его, оставив только торшер возле своего кресла. Странным образом полутьма принесла облегчение, развеяв туман в голове.

Ну вот все и ясно. А если не все, то очень многое.

«Азиз нам еще пригодится. Ему контракт с «Эль-Кахиром» подписывать!»

Эти слова Рэнда на разные лады отдавались в ушах, больно били в виски.

Значит, Азиз… С самого начала – Азиз. А все остальное – спектакль. Для тех, кто будет обеспечивать его алиби: для Марьяны и для Ларисы. Возможно, она еще жива. Наверное, Азиз и его наемники (теперь понятно, что Рэнд – просто-напросто наемник, в сущности, такой же убийца, как Салех и все остальные, разве что рангом повыше) опасались Надежды. Наверное, она одна могла бы связать концы с концами, заподозрить Азиза. Если бы Надежда узнала о смерти Виктора, если бы хоть тень подозрения пала на его каирского партнера – Азиза ничто не спасло бы: Надежда его и под землей бы нашла!

Нашла бы… теперь уж не найдет. Теперь они, наверное, уже встретились с Виктором и все сказали друг другу – чего не могли сказать при жизни. Впрочем, им и слова не нужны: они и так все знают о прошлом и настоящем, ведают будущее. Болят ли их души за тех, кто остался, кому еще предстоят неведомые страдания? Встретились ли они с Марьяниным отцом?

Ей было приятно думать, что эти трое, которых она так любила, сейчас вместе горюют о ней. Наверное, им известно, как можно спастись, только неведомо, как же указать этот путь Марьяне. А может быть, они точно знают, что нет для нее никакого спасения, и хотят лишь наставить, укрепить ее дух перед неминуемой смертью?

Что ж, утро покажет. Только глупо надеяться, что Азизу так уж нужно алиби. Ну, погиб его русский партнер – и погиб. На все воля Аллаха! «Сфинкс» все равно получит свой жирный кусок от «Эль-Кахира», Азизу еще больше достанется, без Виктора-то…

Хотя это еще не факт. Может быть, Виктор и впрямь стал для Азиза только помехой. Но ведь совсем не исключено, что уставные документы «Сфинкса» предусматривают непременное участие двух сторон в совершении каких-то особо крупных сделок. Например, Азиз не может снять деньги со счета без подписи Виктора или его наследников.

Его наследников!

Вот ответ. Азизу позарез нужно, чтобы в живых остался хоть кто-то: либо Лариса, либо Санька, либо они вдвоем. Лариса вроде Марьяны – едва ли способна понять, чем дебет отличается от кредита. Санька вообще не в счет. И рядом с ними будет Азиз, который убедит их в чем угодно! Конечно, он не оставит их без средств к существованию – во всяком случае, сначала, пока не приберет к рукам все богатства «Сфинкса». А потом… Похоже, над Ларисой какой-то рок тяготеет: сперва стал жертвой финансовых интриг отец, теперь из-за непомерной жадности партнера погиб муж…

Как ни страшны были эти мысли, они принесли Марьяне мимолетное облегчение. Может быть, за последние сутки у нее что-то сломалось в душе, может, сделалось что-то с психикой, однако она стала воспринимать свершившееся как… как свершившееся. Как нечто неизбежное, бесповоротное, окончательное. Она еще оплачет мертвых – если останется жива, если убийцы дадут ей время на эти слезы. А сейчас надо остаться живой – и думать о живых. О тех, кто вместе с нею идет по острию ножа, ежеминутно рискуя сорваться в пропасть. Вот интересно: если по каким-то непредсказуемым причинам «Эль-Кахир» откажется заключать сделку без Виктора, как поступит Азиз? Попытается замазать глаза партнерам: мол, Яценко бесследно исчез, не угодно ли, чтобы при подписании присутствовала его вдова? Правда, она избита и изнасилована до полусмерти, однако мы ее подмажем, подкрасим, приоденем – все будет чин чинарем… Очень смешно! Не исключен, кстати, и такой ход событий: почуяв, что «Эль-Кахир» готов отступить, Азиз разъярится – и прикончит семью своего бывшего партнера. Как недавно прикончил его самого.

Впрочем, едва ли. Насколько помнила Марьяна, Виктор хвалил Азиза как «быстросчетчика», умеющего мгновенно просчитывать все варианты, предвидеть самые незначительные подводные течения и устранять заранее все возможные преграды. Именно Азизу, уверял Виктор, он обязан множеством своих удач. И если уж этот египтянин такой провидец и умелец подстилать соломку, он заранее знал, что убийство Виктора накануне сделки с «Эль-Кахиром» не повредит этой сделке, может быть, даже наоборот. И бесполезно пытаться понять почему. Слишком мало знает Марьяна. А вернее – ничего-то она не знает! Может только предполагать, надеяться, цепляясь за случайные намеки, как за ту самую пресловутую соломинку, которая… которая уже столько раз сегодня – хруп! – и разламывалась в дрожащих Марьяниных руках.

Может быть, все так, как она вообразила. Может, наследники Виктора Яценко все-таки выживут – чтобы способствовать обогащению Азиза. Ладно, черт с ним… Главное, что у Ларисы и Саньки есть шанс. Возможно, есть он и у трусливой невзрачной «нянюшки», которая одна только и может справляться с припадками наследника… Рэнд еще при первой их встрече назвал Саньку «инфантом» – наследным принцем. Марьяна пропустила этот намек мимо ушей, но разве могла она понять, что все это значит?!

Азизу, конечно, и Санька, и она, Марьяна, – лишний риск, но кто знает, как у Виктора составлено завещание? Может быть, Санька и есть главный наследник, может, без него и Ларисина доля становится ничтожной. Итак, гипотетический шанс есть – для них троих, запертых в этом дворце. А вот какой шанс у человека, которого в беспамятстве уволокли в гараж, скрытый зарослями олеандров и прочей тропической гадости?

Марьяна подошла к окну, всмотрелась сквозь ажурную решетку, не заботясь, что шаги часового похрустывают совсем близко, что она может нарваться на окрик. Да хоть на пулю! Сейчас ей было все равно. Cейчас она готова жизнью купить мгновение, во время которого могла оказаться рядом с Григорием, убедиться, что он еще жив. Пусть без сознания, пусть связан, еле дышит – но жив! Она бы поцеловала его. Может быть, за тот краткий миг ей даже удалось бы развязать его и помочь выбраться из этого гаража, перебраться через забор, убежать, улететь, исчезнуть…

Только Григорий без нее не ушел бы, вот что. Oн спас бы, конечно же, спас бы и Марьяну, и Саньку, и Ларису! Он прикончил бы этих наемных тварей, а Азиза, который заварил всю ядовитую кашу…

И вдруг Марьяна с ужасом ощутила, что очередная соломинка сломалась в руках, и обломочки ее, увлекаемые бурной волною событий, унеслись по воле обезумевших волн.

Дело было не только в том, что она спохватилась: бред, не с кем ей сторговаться и отдать жизнь в обмен на жизнь Григория. Вдруг – ах, как же это поганое «вдруг» умеет подкосить, сразить полнейшей безысходностью, развеять зыбкие миражи, которые с таким трудом возвело сознание! – вдруг Марьяна вспомнила те слова, которые произнес Рэнд, прежде чем обозначить роль Азиза. Она подумала бы об этом раньше, но слишком многое обрушилось на нее – и погребло под руинами. Вот и ослабло внимание. Вот и просвистели мимо ушей эти слова: «Я же сказал – не трогать!.. Азиз нам еще пригодится».

Так кто же здесь у кого наемник?! Кто у кого стоит за спиной?! И кто кому останется нужен?..

Марьяна, не помня себя, ударила по раме кулаком, и на какое-то мгновение ей почудилось, что стекло вот-вот вылетит и разобьется вдребезги, как ее дурацкие фантазии. Однако стекло подребезжало и притихло, а из-за кустов появился человек. Встав под окном, он приложил к губам палец, словно сказал: «Тихо!»

Борис!

Он сделал знак, указывая на узкую створку окна, и Марьяна после недолгой возни со шпингалетом смогла ее приотворить. Гудение кондиционера стало чуть громче… да пусть он сгорит, этот кондиционер! Желательно вместе со всей виллой.

– А часовой? – спросила она, приникая лицом к решетке.

– Рэнд перевел его к гаражу. Tуда привезли какого-то парня, чуть живого. Из ваших, ты не знаешь?

Марьяна вцепилась в решетку.

Чуть живого! Но – живого. Марьяна внезапно почувствовала такую слабость, что едва не сползла на пол. Но удержалась. Сознание ее прояснилось. Пожалуй, хватит цепляться за одни фразы и рассеянно пропускать мимо ушей другие. «Ты не знаешь?» – спросил Борис. А откуда она может знать, кого туда привезли? Из этого окна невозможно было наблюдать сцену, разыгравшуюся перед воротами! Откуда ей знать?!

Да, кажется, преждевременно обрадовалась Марьяна этому трогательному явлению своего бывшего мужа под окошком! Рановато забывать руки, стиснувшие ее шею… и этот недавний крик: «Cебя жалей! Ненавижу вас всех!»

– Отсюда ничего не видно, – сказала, не пытаясь унять дрожь голоса. – A кто он? Eго одного привезли?

Борис досадливо отмахнулся:

– Я тоже ничего не видел. Кто-то из парней сболтнул, вот и все. Ты, кстати, погоди, не пугайся – может быть, он вообще посторонний, все не так плохо.

Марьяна кивнула.

Борис оглянулся, но тихо было кругом – и никого.

Он вытянулся во весь рост, поднял руку, и Марьяна вдруг ощутила, как его теплые пальцы обхватили ее – ледяные, впившиеся в решетку.

– Я пришел… сказать, чтоб ты простила, – с трудом выговорил Борис. – Все уже позади, я сволочь, что пытался это на тебя взвалить. Ты же меня никогда не любила, я тебя просто измором замуж зазвал. Хотелось на кого-то свою вину переложить, вот и обрушился на тебя сегодня. А это подлость, потому что…

Он запнулся, но теперь слух Марьяны обострился настолько, что она слышала даже то, о чем пытаются умолчать.

«Потому что жить тебе осталось считанные часы!»

Итак, Борис пришел сказать ей последнее «прости»…

Может быть, очень может быть, подумала она с каким-то странным равнодушием к своей судьбе.

Предположим, Рэнду нужен только контракт с «Эль-Кахиром», а Азизу – весь остальной «Cфинкс». И они сговорились: это, мол, тебе, а это – мне. Но при определенных условиях. Скажем, если «Эль-Кахир» по каким-то причинам дает задний ход, Азиз остается и без партнера, и без наследников этого партнера, то есть только при своих интересах, без малейшего шанса наложить лапу на все имущество «Сфинкса»: их всех убьют в таком случае, а может быть, и нет, утро покажет! Но Борис на всякий случай решил обеспечить себе чистую совесть…

Хороши же они, эти гуси-лебеди!

«Ну, придурок, – с внезапным ожесточением мысленно обрушилась Марьяна на Азиза. – Не мог сначала этот контракт подписать, а потом уже сводить счеты с Виктором?! А то и сам теперь неведомо что получишь, и мы висим на волоске…»

Впрочем, откуда ей знать про иезуитские «тонкости» большого бизнеса?! Может быть, от того, стояла бы подпись Виктора на контракте или нет, зависела возможность передачи барышей Рэнду. Или что-нибудь в том же роде. Нет, лучше не углубляться в эти дебри. В конце концов, до чего бы она ни додумалась, утро все поставит на свои места. А до утра еще, между прочим, немало времени…

Марьяна могла только надеяться, что вся эта сумятица мыслей не отразилась на ее лице и Борис видит только то, что видит.

– Прости и ты меня, – с трудом разомкнула Марьяна пересохшие губы. – Я знаю, что мало тебя любила, но… наверное, мы были обречены на разлуку. Вообще, какое-то чудо, что вот сейчас мы встретились, за тридевять земель, перед моей… – Она проглотила слово, но по тому, как Борис еще крепче стиснул ее пальцы, можно было догадаться: он понял. – Да, чудо… Голливуд какой-то! А скорее всего ты прав, и тут действует все тот же закон. Закон Всемирного Воздаяния… Из-за меня, хочешь не хочешь, ты стал добычей той ведьмы – вот и я тоже получила по заслугам.

Голос Марьяны задрожал, и она умолкла. И в эти доли секунды ее затрясло от страха: а вдруг Борис сейчас уйдет, не выдержит душевного надрыва? Вдруг она не успеет сказать ему о том, что словно бы с небес снизошло – и озарило?!

Она опять заговорила – торопливо, глотая слова:

– Это закон… он от меня и здесь не отстает! Сегодня… ах, нет, вчера, когда я пыталась спастись, меня хотел защитить один человек. Он, собственно, совсем мальчишка: лет шестнадцати-семнадцати. Он русский, предки его были эмигранты, прадед – известный ученый. Он меня приютил в своем доме, но Абдель и Салех…

Борис вскинулся:

– Я слышал об этом! Сволочи, звери! Они какой-то женщине руки прострелили, чтобы тебя выманить, да?

Марьяна кивнула.

– Я поверить не могла, что они на такое способны. Пока бежала к двери, они уже…

– Они на все способны, – отозвался Борис.

– Я даже не знаю, жива ли она, – продолжала Марьяна. – Васька меня, наверное, проклинает. С ним-то судьба вовсе несправедливо обошлась: хотел сделать добро, а в награду получил зло. И, вдобавок ко всему, я у них в доме… получается, что украла…

Борис всмотрелся недоверчиво. Марьяна, сплетая свои пальцы с его, чтобы вдруг не ушел ненароком, вытянула, сколько могла, левую руку и умудрилась-таки подцепить синюю книжку, валявшуюся на полу. Поднесла ее к окну.

– А, та книжка, – сказал Борис. – Я ее помню. Еще удивился – как она к тебе попала.

– Да я ее читала, когда Абдель и Салех появились. Ну, прижала к груди машинально, а потом так с ней и выскочила, когда пальба началась.

– Да, грабеж и разбой, – невесело улыбнулся Борис. – Грабеж и разбой! Я понимаю…

– Я тоже понимаю, что ты мне ничем помочь не можешь, – отозвалась Марьяна, отводя глаза. – Даже просить не буду. Зачем еще одну жизнь подвергать опасности, верно? И так уже… Но только прошу – напоследок, Борис, напоследок! – Она пристально посмотрела в большие темные глаза, как бы отпрянувшие от ее взгляда: – Oтнеси им эту книгу. Tакая мелочь – а давит, как камень… как могильный камень. У них дом в Гелиополисе, крылечко такое – совсем русское, с балясинами и зубчиками. Под окошком ива. Там рядом отель… кажется, «Зухра», если я не путаю. От дома этот отель видно, значит, близко. Я адреса точно не знаю, но ты найдешь… найди, а, Борис, – бормотала она, не помня себя, не слыша своего голоса, все крепче, до боли вжимаясь лицом в ажурные сплетения решетки, все ниже опускаясь, пока не припала губами к пальцам Бориса. – Bсе, это последнее. Сними тяжесть, больше ни о чем никогда…

Голос ее прервался.

Больше ни о чем никогда не попросит она Бориса – и это, увы, истина, не требующая доказательств! И в то же мгновение, когда беспощадная реальность в очередной раз обозначилась перед Марьяной, Борис просунул сквозь решетку свободную руку и вытащил книжку.

– Н-ну, может быть, – пробормотал он. – Я как раз еду в аэропорт, надо встретиться с курье… – Борис запнулся, взглянул настороженно на Марьяну, но тут же продолжил уже совершенно свободно, как будто не могло быть никакой опасности в том, что дела Рэнда станут известны Марьяне: – Гелиополис как раз по пути в аэропорт.

И она поняла, что значит это спокойствие. Итак, по мнению Бориса, ее уже можно не опасаться!

С курьером, значит, надо ему встретиться? Письмецо, посылочку передать с оказией? Как-то это слово прочно увязывалось в сознании Марьяны с еще одним: наркокурьер. Да хоть бы и так! Какая беда, если она узнает даже и это? Мертвые, как известно, тайн не выдают – он не сомневается, какова будет участь его бывшей жены!

И сквозь подступающие слезы, сквозь отчаяние, сквозь слабость вдруг прорвалась злая радость: а ведь Борису лопнуть – не догадаться, какую мину, заключенную в эти синие коленкоровые корочки, подкладывает Марьяна под них с Рэндом!

Она еле удержалась, чтобы не влепить ему это известие в физиономию, но Борис, по счастью, не заметил, как сверкнули ее глаза.

– Прости, – шепнул еще раз – и канул в темноту кустов, таясь от приближающихся голосов.

Марьяна тяжело осела на пол, даже не успев удержаться. Такое вдруг навалилось облегчение, что она дыхание не могла перевести от слабости. Но через какой-то миг уже нашла в себе силы покачать головой и даже усмехнуться.

Себе, собственной наивности.

Почему она так уверена, что Борис не бросился сразу же к Рэнду? И даже если решится отозваться на эту последнюю мольбу, кто знает, когда он отправится к Шеметовым?! Уж, наверное, не сейчас, по пути в аэропорт. Надо обладать слишком буйной фантазией, чтобы представить себе Бориса, который, забыв о делах, выполняет свой последний долг. Да и какой смысл? Что сможет предпринять Васька ночью? Времени у него – чуть, а полиция вряд ли поверит, вряд ли ринется неизвестно куда…

Нет, даже передав заветную книжку Борису, Марьяна все равно чувствовала себя не более уверенной в успехе, чем человек, который вверяет свое письмо лютому смерчу с надеждой, что тот выбросит конверт из своей бешеной воронки точнехонько на крылечко нужного дома.

Марьяна прижала кулаки к глазам, но круговращение световых пятен утихомирить не удалось. Смерч… письмо… неизвестность!

У нее оставалась лишь одна надежда: что те трое, с небес подсказавшие ей обратиться к Борису с этой просьбой, знали, что делали.

Впрочем, не прошло и минуты, как она утратила даже и этот зыбкий призрак, потому что опять заскрежетал неутомимый ключ. На пороге, ухмыляясь, стоял Салех, державший руки на автомате. Окинул блудливым взглядом Марьяну – и вдруг точно спохватился: ухмылочка слиняла с лица, брови грозно сдвинулись:

– Пошли, эй!

Марьяна смотрела на него снизу. Господи… что еще? Ночь на дворе – ну чего надо? Неужели нельзя дать ей прийти в себя – элементарно выспаться перед смертью? Все равно ведь Рэнд уже добился своего, спрашивать больше не о чем. Ну так в чем дело?!

И вдруг до нее дошло в чем. Очевидно, в ней самой. Очевидно, им уже мало Ларисы… Ночь, «инфант» спит: нянька, стало быть, вполне может его оставить. Если утром будет подписан вожделенный контракт и живые смогут уйти – не все ли равно, в каком состоянии? Ну а если их придется убить – тем более, какая разница?! Похоже, Рэнд наконец-то решил поблагодарить за верную службу своих нукеров – бросить им вожделенный кусочек, на который многие уже давно облизываются.

Марьяна медленно подтянула колени к подбородку и еще крепче вжалась в стену.

Салех сделал шаг вперед, и впервые его тщедушная фигура показалась Марьяне более чем внушительной. Салех навис над нею зловонной глыбою:

– Ну что? Прямо здесь хочешь? На полу? Или попросим мальчишку подвинуться на диванчике? Продолжим начатое, а? Теперь Абдель не помешает.

Марьяна почувствовала, как у нее холодеет лицо. От него медленно отливала кровь.

Она пошарила по полу, ища хоть что-нибудь – нож, вилку, гвоздь. Но ничего не нашла. Oставались только ногти и зубы. Она начала медленно подниматься, и, верно, Салех что-то понял, потому что его глаза беспокойно забегали:

– Эй, ты чего?

– Долго мне ждать? – В дверь заглянул Рэнд.

Салеха точно плетью обожгли. Он склонился над Марьяной, вцепился в ее плечо, дернул вверх:

– Шевелись давай!

И, едва она успела подняться, потащил к двери.

Марьяна зацепилась за стол, увидев на краю вилку, схватила ее, занесла, но Салех успел увернуться.

Рэнд шагнул вперед, вывернул Марьяне руку.

– Это еще что?

– Ты его спроси! – выкрикнула она, с ненавистью буравя взглядом Салеха. – Неужели вам мало? Только троньте меня, звери проклятые!

Рэнд покачал головой и повернулся к Салеху:

– Ну, с меня хватит. Понял? Придурок, все готов погубить? Отдай оружие и вали отсюда.

Салех прижал к груди автомат, но под взглядом Рэнда понурился и сунул оружие стволом вперед Рэнду в руку.

– Уходи. Скажи у ворот Алиму, что я тебя отпустил. Он заплатит.

– Рэнд, ты что? – все еще не веря, пробормотал Салех. И тут же закричал, словно вмиг с ума сошел: – Почему одним все, а другим – ничего? Почему этот жеребец Шафир развлекается день и ночь, и другие тоже, а я только и знаю: Салех – туда, Салех – сюда, и по зубам, и по морде! Теперь ты меня гонишь, а ведь обещал, что дашь девчонку мне первому.

– Девушка с такими достоинствами может рассчитывать на нечто лучшее, чем ты, козел, – сказал Рэнд по-русски. Потом пошарил в кармане и протянул Салеху стодолларовую купюру.

– По-шел, – сказал он негромко.

Салех, схватив бумажку, пулей вылетел за дверь. Однако на пороге обернулся, и Марьяна вздрогнула, перехватив его взгляд.

Марьяна рванулась так, что Рэнд невольно выпустил ее руку, и отскочила под защиту стола. Баррикада не Бог весть, но хоть что-то. Она не пыталась защититься: понимала, что это бесполезно. Вдобавок, даже окажись у нее оружие, довольно просто заставить ее поднять руки и сдаться. Достаточно пригрозить расправой с Санькой.

Но что хочет от нее Рэнд? Чего он еще не знает?! Виктор убит, Азиз пляшет под его дудку, Григорий в плену. Впрочем, что ему Григорий? Может быть, дело в Борисе? Может, Рэнд не пропустил тех странных взглядов, которыми обменивались Марьяна с Бобом? И сейчас спросит: что все это означает?

Ладно, это полбеды. А вот если он поинтересуется, куда Марьяна посылала Бориса и что означают эти изуродованные страницы под номером 9, 12 и 97 в книге «Тайна пирамиды Хеопса»?

О Господи, безусловно, все это было глупостью, заранее обреченной на провал. Вот и…

Она затравленно глядела на Рэнда, который стоял перед ней, по обыкновению, голый по пояс, в шортах, с голыми ногами. И Марьяну вдруг затрясло от отвращения к этому холеному волосатому телу, к этим веснушчатым ручищам, к мерно вздымающейся груди с тускло-розовыми пупырчатыми сосками.

Желтые глаза Рэнда вспыхнули яростью, он вытащил Марьяну из-за стола и с силой швырнул в кресло.

– Не нравлюсь я – придут другие! – прошипел он. – Мне надоело нянчиться с тобой!

Как ни была перепугана Марьяна, она не могла не отметить этого невольного каламбура: ему надоело нянчиться с нянькой. Сознание ее как бы умерло от страха, но что-то щелкало в голове – похоже было, будто некий датчик реагирует на смысл крика Рэнда.

– Ты, кажется, забыла, что время идет, до восьми остались считанные часы? – грубо выкручивая ей кисть и, похоже, не отдавая себе в этом отчета, проговорил Рэнд. – Или ты по-хорошему говоришь мне, где проводит время твой хозяин, или я отведу тебя к моим парням.

Она вскрикнула – показалось, что Рэнд сломал руку! И только этот приступ резкой боли не дал возмущенно заорать: «Да ведь ты уже видел его мертвым, чего тебе еще нужно?!»

Рэнд отпустил руку, словно опомнившись. Марьяна прижала ее к груди, баюкая, как маленькая девочка – куклу, а сама смотрела, смотрела на него остановившимися, полными слез глазами, не постигая правил дьявольской игры, которую пытался навязать ей Рэнд.

Что это, суматошно толклись в голове мысли, проверка? Рэнд подозревает, что она все-таки заметила незапертую дверь и… и что? Выглянула в окошко в самый неподходящий миг?

А если так, то интересно знать, какую он приготовил участь для Марьяны, оказавшейся полной идиоткой и признавшейся в этом?

Нет. Она не видела ничего – значит, ничего не знает.

– Я не знаю, не знаю! – прошептала сквозь слезы. – Надя знала, но ведь…

– Я, правда, не слышу, что ты там бормочешь, но готов пари держать: не знаю ничего! – передразнил Рэнд жалобным голоском. – Не так ли?

Марьяна кивнула.

– Ну что же! – пожал он плечами. – Как говорится, втащил осла на минарет – так теперь научи его кричать: «Аллах акбар!» Что применительно к русскому менталитету может означать: назвался груздем – полезай в кузов. Я уже слишком далеко зашел, чтобы все прекратить, а поэтому, как бы мне ни хотелось оставить тебя в покое, я просто не могу этого сделать. Поняла?

Марьяна почему-то опять кивнула.

– А раз так – пошли.

…Сад оказался велик и, очевидно, стар: деревья смыкались кронами, под ними вздымались огромные кусты роз. Было влажно, душно, и чем дальше тащил Рэнд Марьяну, тем уже становилась тропинка, тем ниже нависали кроны, тем большая сырость воцарялась вокруг. Постепенно аромат роз угас. Воздух застаивался здесь, как в старом погребе. Сбоку тускло блеснула вода, и Рэнд свернул к бассейну. Деревья с темно-зеленой глянцевитой листвой вздымались прямо из водоема, берега были не бетонированными, а выложенными камнем.

Рэнд остановился, прислушался – и поднял руку, словно призывая Марьяну к тишине. Впрочем, и без того было достаточно тихо. Ни ветерка – листва не шелохнется, слышен только странный гортанный звук, напоминающий кваканье старой лягушки.

– Смотри, – шепнул Рэнд, наклоняясь к воде и подтягивая Марьяну поближе.

Зашипев от боли, она опустилась на колени и уставилась на черную неподвижную воду… И резко, с криком отпрянула, когда глянцевитая поверхность вдруг с шумом разошлась и из нее, словно прямиком из преисподней, высунулась шишковатая голова чудовища. Приоткрылась пасть… Марьяна зажмурилась.

– Да брось! – укоризненно проговорил Рэнд. – Это же совсем ребенок. Вроде нашего инфанта. Глупенький несмышленыш, иначе бы не попался сюда в числе трех или четырех других. Я, конечно, их не очень хорошо отличаю, но среди них есть и мой. Я собственноручно ставил на него наживку. Это, знаешь ли, штука вроде русского перемета, только наживка, конечно, побольше. Курица, например. Крокодилы, как и акулы, хватают все подряд, все, что трепыхается, и поэтому поймать их на крючок сравнительно легко. Мой приятель – тот, что владеет этим участком и виллой, – приучил меня к такой охоте. Он обожает бифштексы из крокодильего мяса.

Словно разгневавшись, крокодил звучно щелкнул челюстями. Из воды тотчас высунулась еще одна длинная голова, потом другая…

Марьяну затрясло, а Рэнд, похоже, наслаждался охватившим ее ужасом и все ниже пригибался к воде, увлекая ее за собой.

– Один, два, три… – считал он, тыча пальцем, как школьник на уроке. – А где же еще один? Неужели его уже скушали? На мой взгляд, мясо жестковато, вроде старой говядины, однако некоторым очень нравится. Чем крокодил моложе, тем, естественно, мясо нежнее. Правда, в пищу идет только хвост, поэтому от громадной туши набирается от силы килограммов двадцать, а из этих детенышей – гораздо меньше. Эй, эй! – Рэнд посвистел, и головы тварей, точно по команде, обратились к нему. – Видишь, они уже привыкли, что свист – это пища! – обрадовался Рэнд.

Марьяна рванулась так, что Рэнд не удержался на корточках и завалился на бок. Однако руку Марьяны он не выпустил и тотчас же вскочил.

– Зря! – усмехнулся он. – А если бы мы оба сорвались в бассейн? Думаю, я бы выскочить успел, а вот насчет тебя – не знаю… Эти твари хоть и дети, но ушлые – спасу нет. Я же говорю – хватают все, что дергается. Так что если бы я тебя и вытащил, то изрядно обглоданной. Тогда тебя оставалось бы только пристрелить…

– Чтоб не мучилась, – глухо выдохнула Марьяна, глядя в его лицо, казавшееся в блеклом лунном свете почти нечеловеческим.

Чего он хочет? Зачем эти словесные пытки? Или просто развлекается? А может, хочет приготовить к той участи, которая ее ждет, если…

Если что? Если она не откроет Рэнду того, о чем и так ему известно?

Но ведь это идиотизм какой-то. Зачем, зачем это пустое сотрясение воздуха?!

А если и правда – идиотизм?..

Что, если Рэнд – просто психопат, у которого от удачного завершения дела случился сдвиг по фазе, и он даже позабыл на радостях, что Виктор уже убит, один из охранников – тоже, а второй – в плену? Что, если Рэнд сейчас отдаст приказ пытать Марьяну, опуская ее к крокодилам?

Недаром еще тогда, на допросе Надежды, Рэнд вел себя странно. Этот наряд арабского шейха, эта грубость, вылившаяся в звериную жестокость…

Да он безумен, безумен! Она в руках безумца!

Как образумить его? Напомнить, что все уже сделано, что нынче вечером в ворота въехал «Патрол», из которого… Может быть, Рэнд все вспомнит и оставит ее в покое?

Ну да… Это напоминание всего-навсего будет означать, что Марьяна все видела. И что тогда сотворит с ней Рэнд, в дела которого она осмелилась сунуть нос?

О Господи, и так плохо – и этак ужасно. Если бы хоть эти мерзости зубастые не пялились из воды, словно в ожидании, словно говорили: мол, как ни крути, Марьяна, а попадешь к нам.

Рэнд дернул ее за руку:

– Ну?!

«Да он все равно убьет меня, – будто о чем-то постороннем подумала она. – Этот человек безумен, но мало того: он по натуре жесток. Чужие мучения доставляют ему удовольствие. Это для него – как наркотик. Он мучил Надежду не ради ответа – ради кайфа. Убил – ради кайфа. И меня тоже?»

Она взглянула на Рэнда, увидела его зверский оскал – и внезапная ярость овладела ею. Воздух вокруг нее, чудилось, зазвенел, завибрировал, как звенит, вибрирует ночное небо, пронзенное встречными стрелами молний. Марьяна перестала бояться Рэнда так внезапно, что ее даже оторопь взяла. С самой первой встречи, даже еще до этого, пока ее везли к неведомому боссу, Марьяна только и делала, что тряслась от страха. Потом она пыталась уловить смысл в его поступках – а в них, может быть, и смысла нет вовсе. Так чего ради трястись? Смерть не имеет лица – Марьяна все равно ее не увидит. И если Рэнд взял на себя роль этакого Азраила, то это уж он дал маху. Он перестарался, пугая Марьяну! Даже страху человеческому может, оказывается, наступить предел. Страху и готовности терпеть унижения.

Она рванулась и высвободила руку. Но не бросилась бежать. Дала слезам выкатиться из глаз и, дуя на синяки, кольцом охватившие запястье, прошептала как могла жалобнее:

– Не надо! Давайте уйдем отсюда! Пожалуйста… я не могу больше! Я скажу все, что знаю. Виктор сейчас должен быть на вилле Азиза – это его партнер, Азиз Ашер. Адрес… вроде бы Эль-Мансор, квартал 19. Да, точно – 19. Прямо на берегу, там очень красиво!

И тут она наконец-то позволила себе заплакать по-настоящему.

Как ни странно, слезы принесли облегчение – но очень недолгое. Большего Марьяна просто не могла себе позволить: надо было наблюдать за Рэндом. Она и наблюдала, а точнее, пялилась на него широко раскрытыми глазами, из которых ручьями лились слезы, всхлипывала, задыхалась, тряслась…

Было довольно темно, однако опасность обострила зрение, и Марьяна не упустила ни единого оттенка мимики: ни взлетевших бровей, ни расширенного, остановившегося взгляда – Рэнд был изумлен. Однако тотчас это выражение сменилось улыбкой превосходства и нескрываемого удовольствия.

Конечно, если воспринимать события с той точки зрения, с какой их хотел преподнести Рэнд, это было объяснимо: он вырвал у Марьяны информацию и должен быть доволен.

На какой-то миг Марьяне даже обидно стало, что Рэнд считает ее столь беспросветной идиоткой, а ведь она с самого начала не сомневалась, что этот официальный адрес Азиза ему должен быть известен. Да и неофициальный тоже, ибо Виктора больше нет…

Чему же Рэнд так обрадовался сейчас? Ответ мог быть только один: Марьяниному предательству.

Ну что ж, подумала она, каждый «отрывается» по-своему. Кто-то – убивая или унижая людей. А может быть, он какой-то «вывернутый», психопатический психоаналитик, обожающий провоцировать людей на те или иные действия. Скажем, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы предугадать реакцию Надежды на появление розового дога. И точно так же не надо родиться Барухом Спинозой, чтобы предсказать: оказавшись на бережку крокодильего обиталища, «хорошенькая дурочка» Марьяна расколется на мелкие кусочки…

Марьяна провела ладонью по волосам, по лицу. Волосы сбились, надо лбом торчат крутые спирали кудрей, веки даже на ощупь вспухли, нос, конечно, красный, кожа съежилась от безудержных слез. Нет, никто не назовет ее сейчас хорошенькой! Ну а дурочкой?.. Пожалуй, Рэнд относительно нее ошибся дважды. Теперь осталось выяснить, не ошиблась ли Марьяна – а ведь ее ошибка вполне может стать последней в жизни. Eсли Рэнд все-таки не удовлетворится ее нравственным падением, ее предательством… если он захочет увидеть страх смерти в ее глазах…

Нельзя молчать, вот что! Hельзя оставлять Рэнда наедине с его умозаключениями! Говорить, говорить все равно что – что в голову взбредет!

Она громко всхлипнула:

– Что вы с ним сделаете теперь, с Виктором? Убьете?

– Вопрос на засыпку, – хмыкнул Рэнд, глядя на нее с некоторым удивлением, и Марьяна похолодела, сообразив, что была очень недалека от истины: в его глазах она все равно что труп, а трупам вроде бы не положено разговаривать. – Угадай с трех раз!

Марьяна слегка поерзала на камнях, стараясь как можно незаметнее отползти от края водоема и уверяя себя, что ее усилия не могут быть замечены Рэндом.

– Ну, Виктора, очевидно, да, – сказала она как могла спокойнее, мысленно умоляя своего погибшего друга о прощении. Как-то она видела в кино страшную сцену: человек пробирался под выстрелами в спасительную мертвую зону, таща на себе труп товарища – и это было его единственной защитой от пуль. Сейчас Виктор был для нее такой вот защитой. – Его – да, я понимаю. А остальных?

– Какой смысл оставлять лишних свидетелей? – ласково, словно несмышленыша, спросил Рэнд. – Кроме того, они ведь не встретят моих ребят с распростертыми объятиями, а будут отбиваться до последнего. Хочу я этого или нет, но они обречены. Таков закон войны, не я его выдумал. Mы оба играли в смертельную игру, а победителя назовет время…

Марьяна похолодела. Голос Рэнда сделался низким, замогильным, чудилось, он бормочет эти слова в забытьи, не отдавая себе отчета в их смысле. У Марьяны даже возникло ощущение, что Рэнд разговаривает не с ней, а с кем-то… неведомо с кем! Нет, он точно шизанутый.

Уж не вслух ли она это брякнула?

– Возможно, я и похож на маньяка, – с привычной холодноватой насмешливостью проговорил Рэнд, – однако это простительно. Слишком долго я мечтал о встрече с одним человеком, готовился к ней… чтобы оставаться спокойным. Можешь не сомневаться: один из твоих знакомых останется жив – на некоторое время. Нет, не господин Яценко – с этим все ясно как дважды два. Другой! Ему даже будет предоставлена возможность попутешествовать по морю. Hе скажу, что это окажется комфортабельное путешествие. Будет связанный валяться в трюме! И вряд ли сможет увидеть те живописные берега, мимо которых мы будем проходить: Северная Африка, Италия, Турция, потом через Босфор и Дарданеллы в Черное море. Ну а уж там рукой подать. Горы… и селение в горах, где его давно ждут. Полтора года! Там рядом девять могил. Возле них все и закончится. А я вернусь в Каир, в свою лабораторию. Я ведь врач, ты знаешь?

– Патологоанатом, да? – пробормотала Марьяна, удивившись, как ей удалось протолкнуть такое тяжелое, длинное, будто змея, слово сквозь судорогу, стиснувшую горло.

Если только на миг допустить, что слова Рэнда не просто бред сумасшедшего, если кому-то и впрямь уготовано путешествие к смерти, этот кто-то – не Виктор и не Женька. Оба мертвы, жив только Григорий, а значит…

Сурова стала судьба, сурова и немилостива! Она не давала Марьяне ни мгновения, чтобы толком осмыслить эту весть, и ужаснуться, и попытаться прикрыться от нее хотя бы зыбким и ненадежным «Не-может-этого-быть!». Неосторожное слово безотчетно сорвалось с ее губ и мгновенно стало добычей хищного слуха Рэнда:

– Патологоанатом?! Откуда ты знаешь?

Что ему сказать? Сослаться на Бориса? А с какой радости Борису, вернее, Бобу, сплетничать с первой встречной – вдобавок пленницей, вдобавок обреченной – о своем друге? Нет, Бориса подставлять нельзя. Пока еще мерцает та самая звездочка в вершине пирамиды Хеопса… Что же сказать, о Господи?! И тут же она сообразила что.

– Cалех что-то такое говорил, – обронила Марьяна, небрежно пожав плечами. – Да, они еще в машине, когда меня сюда везли, ржали – мол, если кого-то из них подстрелят, вы даже не сможете толком перевязать, потому что живых лечить не умеете, а только трупы кромсаете.

Ей даже легче стало от той рассчитанной гадости, которую она с невинным видом влепила в лицо Рэнда. Все-таки месть – необычайно вкусное блюдо, причем оно хорошо даже в таких микроскопических порциях, какая досталась Марьяне. Конечно, до насыщения далеко, а как приятно!

– С-суки! – выдохнул Рэнд с такой обидой, что Марьяна едва не прыснула злорадно: все-таки достала она его! Хоть чуть-чуть, но достала! – Ладно, Абдель сдох, а Салеха я еще накрою. Pану перевязать не сумею, ишь ты! Да я ему яйца фаллопиевыми трубами перевязал бы, чтоб отсохли!

Tакой изощренной по своей нелепости угрозы Марьяне еще не приходилось слышать ни разу в жизни. Тем более что эти самые трубы – как-никак принадлежность женского организма, а… а все остальное – сугубо мужского. Но все-таки жаль, что Салех уже вне пределов досягаемости своего бывшего босса. Пожалуй, от вышеописанной операции мерзейшему охраннику не поздоровилось бы! И Марьяне удалось бы хотя бы отчасти расквитаться с мерзавцем. Впрочем, Салех и так оказался изгнанным – не без ее участия. Странно, что Рэнд за нее заступился. Но бессмысленно пытаться искать человечность в его поступках! Она, Марьяна, все еще находится на бережку водоема, и вода все еще поигрывает, волнуемая спинами шныряющих недалеко от поверхности чудовищ. Невозможно ведь предугадать, что взбредет Рэнду в голову в следующую минуту!

– Вы что – частник? – спросила она.

– Кто? – вскинул брови Рэнд.

– Ну, я хочу сказать, работаете на дому? Видите ли, я была уверена, что эти, пагало… – Наконец-то Марьяна запуталась в дебрях этого словца! – Ну, что доктор мертвых работает в морге, а не… не в домашних условиях. Вот я и говорю – вы частник?

– Частник! – фыркнул Рэнд. – Скажите еще – кооператор. Помнится, было такое словечко на нашей общей родине в середине 80-х годов. Я его в свое время тоже удостоился, хоть и врач. Да, теперь я, пожалуй, частник. Hа своем веку я сменил как минимум две медицинские специальности, однако патологоанатом – это тоже лишь ступенька на лестнице, ведущей к совершенству. Tеперь меня можно называть бальзаматором.

Теперь уж Марьяна вытаращила глаза.

– Бальзамо… – начала она, и это новое слово оказалось столь же неодолимым для ее дрожащих губ, как прежнее.

– Hи к Бальзамо, ни к Калиостро отношения не имею, – перебил Рэнд. – Я бальзаматор! – И рывком, схватив за плечи, поставил Марьяну на ноги. – Пошли, да поскорее!

Он опять немилосердно тащил ее за руку, но теперь Марьяна почти не ощущала боли. Поначалу единственным ее чувством было обессиливающее облегчение – опасное озерко остается позади. Куда бы ни вел ее Рэнд, хоть в анатомический театр, – это не может быть ужаснее общества рептилий. И, может быть, он в конце концов устанет таскаться по зарослям, вспомнит о своих делах. О том, черт побери, что, получив долгожданную информацию, нужно же ею наконец воспользоваться! Хотя бы из вежливости: все-таки Марьяне дорого стоило ее «признание». Хотя бы для того, чтобы «предательство» по-прежнему оставалось для Марьяны неподъемным грузом, тяжким гнетом, тем крестом, который ей придется нести всю жизнь! Рэнд странным образом забылся… нет, не зря он так разъярился из-за «сомнений» Салеха в его медицинских способностях. Обычно столь бурно реагируют на подобные уколы люди с ущемленным самолюбием, так и не достигшие высот в своем деле. И они готовы перед каждым встречным-поперечным распинаться о трудовых победах и достижениях, о наградах, премиях, баснословных открытиях, о соперниках и завистниках, которые стоят на пути… Однако все это существует только в их воображении. Ну какие, какие соперники и завистники могут быть у Рэнда, если увлечение его – атавизм, раритет и прочая вымершая древность? Ну кому нужны в наше время бальзаматоры?!

Словно прочитав ее мысли, Рэнд оглянулся:

– Смысл бальзамирования отнюдь не утрачен с годами. Древнее, чем египетские мумии, вера человека в переселение души. Индийцы называют это сансарой. Однако никто и никогда не узнает, кем он станет после смерти: мол, если туп, как дерево, родишься баобабом и будешь баобабом целый век, пока помрешь. Египтяне обогатили идею: если умершего избавить от разложения, то душа в виде птицы с человечьей головой станет парить над бывшим хозяином и не достанется животному. Разумеется, сейчас такие тонкости мало кого заботят. Смешнее всего, что египтяне признают мумии только в музеях, а вот наши соотечественники… Именно у них мое ремесло нарасхват. «Новым русским» нужно знать одно: после смерти он останется как огурчик. Или его прекрасная женушка, сосватанная где-нибудь на подиуме, будет лежать в своем двухметровом саркофаге точь-в-точь Спящая красавица! Сейчас ведь начали даже в России семейные склепы строить, неужели ты не слышала? Словом, когда я надумаю возвращаться, организую там Бюро Нетленных Дел.

Марьяна почти не слушала: сердце вдруг сильно, болезненно стукнуло у самого горла. У нее даже дыхание перехватило! Рэнд свернул на боковую дорожку и вел ее к низкому бетонному строению: не то флигелю, не то сараю, не то гаражу. Марьяна быстро оглянулась через плечо – и поняла, что не ошиблась. Позади вырисовался торец виллы, лунный свет бликовал в узких стрельчатых окнах лестничных пролетов. Около вон того окна вчера вечером стояла потрясенная Марьяна и смотрела, как избитого, потерявшего сознание Григория волокут к этому самому приземистому зданию. И Рэнд ведет ее именно сюда!

На первый взгляд площадка перед широкими воротами была пуста, но едва Рэнд и Марьяна приблизились, из-за кустов выскочили двое с автоматами. При виде босса вытянулись в струнку; ни слова не сказали, хотя так и пожирали Марьяну глазами.

По знаку Рэнда отперли ворота. Вспыхнул свет.

Голые бетонные стены неширокого коридора. Сладковатый запах – легкий, едва уловимый, но неприятный. Лампы дневного света, рубильник на стене. Еще одна дверь. Скрежет ключа… и в лицо Марьяны ударил яркий свет и волна того же запаха, только ставшего гораздо более сильным.

Oна замерла на пороге, но Рэнд легонько подтолкнул ее в спину – и невольно пришлось шагнуть вперед, оказаться ближе к белым кафельным столам, стоявшим в два ряда. Некоторые были пусты, некоторые покрыты черными полиэтиленовыми простынями, на некоторых стояли узкие цинковые ящики, по форме напоминающие гробы.

Морг.

Рэнд пошел меж столов, ласково похлопывая то, что вздымалось под черными покрывалами, и принялся вещать, подобно экскурсоводу в музее:

– Строго говоря, современный процесс бальзамирования давно отлажен. В кровеносную систему вводят специальный раствор формалина и карболовой кислоты. Прекрасно сохраняет формы мышц и раствор каучука в бензине, формалин и спирт. И все-таки тело в таком случае следует хранить в специальной ванне.

Марьяна почувствовала руки Рэнда на своих плечах, а потом он пригнул ее поближе к одному из цинковых ящиков.

Она вскрикнула, ожидая увидеть труп, однако ящик был наполовину пуст, если не считать зеленоватой жидкости с маслянистым оттенком, так живо напомнившей Марьяне медленное колыханье воды в озерке в глубине сада, что она вывернулась из рук Рэнда и отшатнулась.

– Но это ведь только раствор, – сказал тот, глядя непонимающе: мол, ну чего тут особенно пугаться-то? – Кстати, я не принадлежу к числу сторонников этого метода. Он примитивен и бездуховен. А вот как, например, выглядела процедура настоящего бальзамирования в Древнем Египте: через нос извлекался головной мозг, взамен которого вводилось некое смолистое вещество. Затем вскрывали брюшную полость и, вынув внутренности, промывали тело пальмовым вином, наполняли миррой, кассией и другими благовониями. Затем усопшего клали на семьдесят дней в соль, после чего обмывали, обматывали льняным бинтом, смазанным клеем-гумми, и укладывали в каменный гроб.

Он махнул рукой в сторону настоящего саркофага, громоздившегося на одном из столов.

– Однако и в этом способе масса недостатков. Главным образом тот, что не видно тела, которым желают любоваться родственники! При этом известно, что скифы и персы использовали в качестве консервирующих средств растопленный воск, а греки – еще и мед: скажем, медом было покрыто тело Александра Македонского.

Рэнд встал между двумя столами, на которых громоздились черные груды, и сделал движение сорвать покрывала, но внезапно спохватился:

– Ах, да! Tех же увезли! Это новые, еще не обработанные… Жаль, не могу продемонстрировать конечную стадию, однако не хвалясь скажу, что близок к разгадке. Мой метод включает обязательную сильную консервацию при первичном окоченении, затем – извлечение внутренностей, затем – соответствующие впрыскивания под кожу и внутримышечно, ну а под занавес – закрепление тела особым прозрачным составом, в который входят и воск, и мед, и некоторые химические вещества. Уверяю: результат превосходит ожидания! Кстати, на первый этап обработки можно и взглянуть.

Рэнд двинулся к самому дальнему ящику, стоявшему в конце морга, у низенькой дверцы, заложенной тяжелым брусом. Марьяну вдруг поразила мысль, что там, быть может, тоже трупы. И дверь заперта столь надежно потому, что Рэнд боится: а вдруг однажды, когда он будет издеваться тут над каким-нибудь мертвым телом, другие не станут ждать своей очереди – и набросятся на него?

Ее шатнуло. Да, общение с этим «смертельных дел мастером» не может пройти для человека бесследно! Ох, да уйдет он когда-нибудь отсюда?! Или… или он притащил Марьяну сюда, чтобы продемонстрировать ей не только свои профессиональные достижения, но и ее последнее пристанище? Ему наверняка нужны трупы для опытов. Кто мешает пристрелить ее прямо здесь, чтобы не тратить сил, не носить потом тело туда-сюда?

Марьяна обреченно опустила голову. Eсли этому все равно суждено случиться, не все ли равно, когда и где?

Она сама удивлялась своему безразличию. Или это запах формалина обессиливает, «консервирует» мысли и волю? Скорее бы уйти отсюда… так или иначе! И она обреченно потащилась к Рэнду, покорно заглянула в цинковую ванну – и вскрикнула, увидев зеленоватое женское лицо, спокойно, даже сонно глядевшее на нее из-под тонкого слоя жидкости. Вгляделась – и отпрянула, закричала в голос, забилась, схваченная руками Рэнда.

Надежда! Там лежала мертвая Надежда! А на тех двух столах… новые, еще не обработанные… это Виктор с Женькой! Марьяна знала это теперь наверняка, чудилось, что и сквозь плотный черный пластик она проницает взором окаменелые тела, сведенные судорогой конечности, разглаженные последним, смертным спокойствием черты. И вдруг за дверью что-то начало биться, да так, что эта наглухо запертая дверь заходила ходуном. И хотя оттуда не доносилось ни звука, Марьяна почуяла сердцем: там Григорий. Связанный, лишенный возможности говорить… приготовленный, как и все остальные, к смерти… именно к той, которую задумал для него этот взбесившийся зверь – Рэнд.

«Григорий!» – хотела крикнуть она, однако в тот миг, когда любимое имя готово было сорваться с ее уст, остановила себя, успела вспомнить, что неоткуда ей знать, где находится Григорий! Окликнет его – и пуля Рэнда немедленно поставит точку после этого слова. А ведь теперь и Григорию, и Саньке не на кого надеяться, кроме как на нее…

Эта мысль оказалась уже невподъем для изнуренного потрясениями сознания Марьяны. Hет, она еще помнила, что заставила себя закрыть глаза, чтобы не видеть, как дрожит дверь, как бьется в нее Григорий… но открыть их уже не смогла.

* * *

…Она никогда не видела той картины, которая сейчас возникла перед ее взором, знала ее только по чужому рассказу, а потому нечего было удивляться, что все вокруг окружала как бы зыбкая дымка нереальности.

Bершины далеких белых гор дрожали и таяли в сером мареве, и шел мелкий дождь. Марьяна словно бы ощущала его капли на своем лице. И было холодно: так холодно, что ознобная дрожь била высокого парня в камуфляже, с погонами лейтенанта, стоявшего у подножия горы. Впрочем, он не ощущал этой дрожи, как не ощущал холода и мороси, которая посеребрила его русые волосы и мелкими каплями скатывалась по исхудавшему лицу. Он что-то шептал… губы его шевелились, но ухо человеческое не могло бы уловить этот шепот. Только те, к кому он обращался, слышали его, хотя находились отсюда в невообразимых, запредельных далях. Впрочем, тела их еще оставались на земле, заваленные грудой камней, на которую и смотрел лейтенант, шептавший:

– Абакашин Сергей Валерьевич, 1975 года рождения.

Васнецов Игорь Леонидович, 1976 года рождения.

Кондратюк Виталий Андреевич, 1976 года рождения.

Манкиш Филипп Александрович, 1975 года рождения.

Селиверстов Николай Сергеевич, 1976 года рождения.

Он вызывал ребят по алфавиту, будто на перекличке, и видел их сейчас такими, как в то утро – последнее утро перед марш-броском на Чертов аул. Так прозвали солдаты это проклятое место, где-то высоко в горах, откуда по ночам спускались боевики: словно на крыльях слетали с гор, убивали – и успевали исчезнуть прежде, чем русские могли спохватиться и ринуться в погоню.

За две недели они оказывались в расположении части трижды: непредсказуемо-внезапные, незримые, беспощадные. С трудом удалось установить, откуда они приходят. Чертов аул?! Это вызвало общее изумление. Да ведь его жители были известны своей лояльностью к русским! Приносили в расположение части баранину, лаваш, яблоки… Ну что ж, не первый случай, когда миролюбие или нейтралитет горцев обернулись предательством. Те, кто знал их раньше, клялись: народ злобный, никакие общечеловеческие понятия чести и совести для него не существуют. Только закон джихада: священной войны против неверных. Русские были неверными, захватчиками – против них были хороши все средства.

Что же, подумал тогда лейтенант, и против предателей – тоже. Он сидел на броне «бэтээра», ползущего по горной дороге, и не сомневался, что там, в ауле, их продолжают считать дураками.

…Они не ошиблись, еще успел подумать лейтенант, когда через мгновение катился по склону в ущелье, оглушенный грохотом автоматных очередей.

Eго спас выступ скалы, на котором он повис. Eго спас крутой склон, по которому боевикам неохота было лезть, ежесекундно рискуя сорваться в клокочущую пропасть. Его спасла самоуверенность литовской наемницы-снайпера: чтобы она – да не убила русского?! Такого не может быть! Его спас туман, приползший из гор полюбоваться на дело рук девяти братьев-горцев, которые вышли из Чертова аула, чтобы взять пленных. Завтра они должны были праздновать день рождения своего младшего брата – он, правда, жил далеко отсюда, в чужих краях, он был врач, – однако старшие братья, любившие его больше собственных детей, всегда праздновали день его рождения. Может быть, он и вылечил когда-нибудь каких-то русских, рассуждали братья, но это лишь по недомыслию. Аллах, конечно, простит его за это, тем более если от имени брата будут убиты новые и новые русские: а в день его рождения – сразу пятеро! Они были довольны своим подарком и знали: он тоже будет доволен, когда узнает об этом.

…Весь аул пришел смотреть. Гостья, которая стреляла не хуже мужчин, тоже была приглашена. Сначала братья боролись. Потом стреляли в цель по мишеням. Потом с песнями погнали русских по горной тропе – все выше и выше. Там расстилалось поле: да, высоко в горах, защищенные от ветров, лежали клочки прекрасной, плодородной земли. Были там и луга, где обычно пасли скот, а иногда устраивали праздники и состязания по джигитовке.

В джигитовке соревновались и сейчас. Чья сабля острее, кто с одного удара ловчее смахнет русскую башку…

После этого до самого вечера в горах пировали, возглашая здравицы в честь любимого младшего брата и клятвы Аллаху вести джихад до победного конца, пока не содрогнется от поступи воинов ислама сама Москва. Потом пели. Потом, когда небо над горами начало темнеть, каждый из жителей аула взял камень и бросил его в окровавленную насыпь у подножия горы. Hасыпь получилась высокая.

…Около нее и стоял под моросящим дождем русоволосый лейтенант. Он сам не знал, как выжил и добрался до своих, но знал, для чего: чтобы однажды встать здесь, под горой, и провести эту перекличку. Он слышал, как ему отвечают, – издалека. Издалека… Он знал, что Абакашин, Васнецов, Кондратюк, Манкиш и Селиверстов смотрят на него сейчас. И они видели: все видели, что сделал он для них. Пока часть отряда держала оборону на подступах к селению, а часть стерегла запертых по домам жителей аула, лейтенант сам, один, привел связанных так, что едва могли передвигать ноги, девятерых братьев к подножию этой горы и сам, своими руками, пристрелил каждого. Ему хотелось бы перерезать им всем горло и смотреть, смотреть при этом в их лица, в их угасающие глаза. Но он только стрелял. Теперь братья валялись там, за спиной…

Девка из Литвы, снайпер, была в той сворке десятой. Сначала, еще когда только пришли к горе, она кричала:

– Hенавижу вас, русских!

– За что? – устало спросил лейтенант, подтолкнул ее к краю пропасти, сунул за пазуху гранату – и пинком под зад отправил наемницу считать секунды до смерти… их оставалось куда меньше, чем долларов, которые она здесь зарабатывала!

Выстрелы возле аула все не смолкали. Лейтенант знал, что надо уходить, не то скоро отряд поляжет. Но все стоял – и не чувствовал, что искупил свою вину перед ребятами. Он знал: как только отряд уйдет, отступит, этих девятерых волков похоронят как мучеников ислама. А его ребятки так и останутся гнить под горой. Eсли бы кто-то потребовал у него сейчас жизнь за то, чтобы – нет, даже не воскресить! – отправить их тела по домам, на родные кладбища, где каждого оплачет мама, – он отдал бы свою жизнь не задумываясь. Да вот только некому было отдать… Одно, впрочем, он мог сделать: самому положить ее в этих горах.

Это решение дало ему силы вздохнуть свободнее.

Он провел рукой по мокрым волосам, стряхнул капли. Каска его лежала на груде камней, и это был единственный памятник, который он мог поставить своим ребятам. Перекрестился – и уже не оглядываясь побежал туда, где с двух сторон расстреливали друг друга бывшие граждане одной великой державы. Бывшей великой державы…

В том бою он был ранен и остался жить в твердом убеждении, что смерть опять миновала его лишь затем, чтобы он нашел десятого брата. Брата, которому был предназначен кровавый подарок.

* * *

– Маря! Маряша!

Голосок бился в замкнутый беспамятством слух, как бьется в стекло мотылек: то утихая, смиряясь, то вновь пытаясь пробиться к жизни.

– Маряша-а!..

Марьяна открыла глаза. Какой чудесный полумрак! Не бьет в глаза беспощадный свет люминесцентных ламп, не играют страшные блики на черных покрывалах. За спиной горит торшер, бросая мягкий свет на фигурку, беспокойно ерзающую на диване:

– Маряша, ты где? Мне надо в тазик!

Она улыбнулась.

Голос этого ненаглядного дитяти, его милые глупости – вот то единственное, что могло ее воскресить после пережитого ужаса. Кое-как встала, превозмогая головокружение, однако не осмелилась поднять Саньку, чтобы не рухнуть вместе с ним: повела в ванную за руку, придерживаясь за стеночку.

– Ну иди, поскреби лапкой.

– А Шурик в тазике? – сонно спросил Санька, взгромождаясь на мельхиоровый трон, который Марьяна успела предусмотрительно застелить полотенцем.

– Где ж ему быть…

Марьяна почувствовала, как ее губы опять дрогнули в подобии улыбки. Шуриком звали Санькиного кота, толстого и пушистого, как рыжее облако. Свои делишки всеобщий баловень почему-то не мог совершать в приличном одиночестве: жалобно канючил до тех пор, пока как минимум два человека не собирались рядом с большой кюветой для фотографии (новомодных импортных кошачьих туалетов консервативный кот не признавал) – ее-то Санька и называл тазиком, – и тогда Шурик начинал скрести по ее дну так, словно намеревался продрать насквозь. В своем воображении он, наверное, вырывал яму чуть ли не до центра земли, и когда «тазик» наполнялся результатом этих усилий, рыжее облако не уплывало до тех пор, пока присутствующие не выражали ему свое восхищение. Особенно Шурик любил, когда свидетелем его подвигов оказывался Санька… ну что ж, может быть, Санька и приласкает еще своего любимца. Если Бог даст. Если Бог даст – и Рэнду не понадобятся новые экспонаты.

Она резко мотнула головой, отгоняя подкравшийся страх, и рискнула взять Саньку на руки.

– Ну что? Еще поспим? Сейчас совсем ночь, Санечка, надо еще поспать.

– Собачка не спит, – прошептал Санька, поудобнее умащиваясь на подушке.

– Спит, спит, и собачки все спят, и Шурик дома спит, – завела привычно Марьяна.

– Да нет, – досадливо дернул плечиком Санька. – Я уже давно слышу, как она плачет. Я от этого и проснулся.

– Ну, здесь ведь много собак, – объяснила Марьяна, и голос ее дрогнул. – Они там живут, за домом.

– А, эти! – отмахнулся Санька. – Эти лают и воют, я к ним уже привык. Но они далеко. А собачка под окошком просто скулит.

– Под окошком?!

Марьяну будто током ударило. Подскочила к окну, дернула раму, припала к решетке, стараясь хоть что-то разглядеть в зарослях. Нет, никого и ничего.

– Спи, Санька, – сказала она разочарованно. – Тебе померещилось. Нету тут никакой собачки.

– А ты посвисти, – хитренько прищурившись, сказал Санька, ерзая на подушке и неумело вытягивая губы. – Фью, фью, фью!..

Марьяна опять повернулась к окну, тихонько свистнула, в душе смеясь над собственной глупостью… и невольно отпрянула, потому что нечто косматое, сырое, пахнущее псиной вдруг взвилось из кустов и бесшумно обрушилось в темноту.

Китмир!

Она схватилась за сердце. Китмир! Значит…

Марьяна припала к решетке, но, кроме тихонько повизгивающего, явно обрадованного встречей пса, ничего не могла разглядеть. Oчевидно, Васьки здесь нет. Может быть, не нашел, где перелезть через стену. Может быть, тратит сейчас слова и время в полиции… похоже, напрасно, если Китмир здесь один.

Можно не сомневаться: даже если полицию удастся убедить и сюда придут, никого и ничего не найдут. Пока охрана будет тянуть резину и пререкаться у ворот, Рэнд успеет замести следы. Никто ведь не взглянет на крокодилье болотце, куда можно сунуть вместе и мертвых, и живых пленников. Да и не пойдет сюда полиция! Кто поверит оборванному юнцу, вдобавок русскому, который пытается заступиться за русских? Другое дело, если бы, например, за американцев!

Единственный – Марьяна отдавала себе в этом отчет так ясно, как если бы перед нею была развернута книга судеб, – единственный человек, который может их с Санькой и с Ларисой, если она еще жива, спасти, – это Григорий. Григорий – освобожденный от пут, вооруженный – это в идеале, хотя в его руках оружием может стать что угодно. Он как-то рассказывал… Марьяна, выходит, многое запомнила из его рассказов!

Ну хорошо, выход найден, однако как же дать знать об этом Ваське? Hе нашепчешь же в лохматые уши Китмира! То есть нашептать-то, конечно, можно…

Записка! Hадо написать записку!

Марьяна включила верхний свет – Санька недовольно захныкал, загородился ладошками, – огляделась вокруг безумными глазами, ища хоть какой-нибудь клочок бумаги, хоть огрызок карандаша. Откуда, с какой радости?! И даже салфетки матерчатые – не бумажные. Она уже готова была, не шутя, ткнуть вилкой в палец, а потом писать кровью на полотне, как вдруг что-то золотисто проблеснуло на полу между диваном и креслом. Да ведь это золотое кольцо на длинном ремешке Ларисиной сумочки!

Припав к решетке и услышав пыхтенье Китмира, Марьяна шепнула:

– Сидеть! Жди! – И метнулась в угол.

Сумка, точно! Марьяна схватила ее – и тотчас едва не отшвырнула, такой спазм вдруг стиснул горло. Сумка-то была из крокодиловой кожи!

Впрочем, Марьяна сумела себя одернуть. Более того, она подумала, что руку в пасть одному из обитателей пресловутого озерка сунула бы, лишь бы добыть там ключ от тюрьмы Григория или, к примеру, пистолет для него.

Пистолет! У Васьки, конечно, нет оружия, но позавчера он отдал христианину-торговцу по имени Ани пистолет, отнятый у того негра, который гнался за Марьяной от самой виллы «Клеопатра». Но на чем написать эту подсказку для Васьки? О Боже!

Она лихорадочно рылась в сумочке. Нет, даже у растеряши Ларисы не может не быть крошечной записной книжечки в золотом переплете, с золотым карандашиком! Марьяна отлично помнила эту книжечку, однако сейчас ее не было в сумке. А, понятно. Пластиковых карт тоже не было, и ни фунта в кошельке. Как и его самого, впрочем. Кто-то из сунувших свой нос в сумку польстился и на деньги, и на дорогие вещи. Физиономия проныры Салеха возникла перед глазами Марьяны, и она шепотом выругалась. Странно, что он еще пудреницу не стащил, потрясающе красивую, массивную черепаховую пудреницу, где на крышке под выпуклым прозрачным покрытием выдвижная картинка: фото Саньки.

Только пудреница и осталась в сумке, да еще карандашик для бровей.

И тут ее осенило. Схватила карандашик, сдернула с него пластиковый колпачок. Слава Богу, отточен! Ногтем осторожно подцепила краешек Санькиной фотографии, чуть видный в еле различимой прорези на крышке, и попыталась вытащить ее.

– Маряша, ты что там делаешь? – вдруг громко спросил Санька, смотревший на ее манипуляции во все глаза.

Марьяна вздрогнула так, словно у нее над ухом выстрелили, и выронила пудреницу. Tа со звоном упала на пол и разбилась. Пластик свалился, Санькина фотография скользнула на пол, а крышка, крутнувшись, уехала под диван, так что на полу осталось только массивное основание пудреницы, содержимое из которой не выпало лишь потому, что было надежно закрыто еще одной плоской крышечкой.

– Тьфу! – рассердилась Марьяна.

– Разбилась? – обрадовался Санька. – Вот здорово! Я ее не люблю. Просил у мамочки поиграть, а она не разрешила, а там моя фотка, значит, мне можно…

Марьяна схватила пудреницу с пола и сунула Саньке:

– Hа, держи. Только крышечку не открывай и в рот не бери, ладно?

– А где моя фотка? – возмутился Санька.

– Я ее собачке подарю, – рассеянно ответила Марьяна, опять подскакивая к окну и проверяя, не сбежал ли Kитмир.

Дробный стук хвоста по земле подтвердил, что пес на месте.

– Сидеть! – громким шепотом велела Марьяна и прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться.

Фотография была четыре на шесть, а чтобы написать все, что нужно, не хватит и большого листа! Hу что ж, придется представить, будто она дает Ваське телеграмму. Но что он поймет из ее отрывочных слов?!

И вдруг Марьяна успокоилась: поймет, все поймет. Eсли уж до него дошло, что там было наколото на 9-й, 12-й и 97-й страницах «Тайны пирамиды Хеопса», как-нибудь и это послание разберет!

– Mаряша, ну что ты там все делаешь? – закапризничал Санька. – Мне опять спать захотелось, а ты не садишься со мной. Сну надоест ждать, он опять уйдет!

– Не нуди. Подожди две минуты, – ответила Марьяна почти сердито, хотя сердиться следовало только на себя: сейчас она пожинала плоды собственной глупости, выдуманной для Санькиного развлечения.

– Что ты пишешь? – не унимался мальчик.

– Я пишу: «На память Китмиру от Саньки Яценко», – сказала она, с трудом втискивая на обороте фотографии последнее слово: «пистолет».

– Ну вот, от Саньки! – заканючил мальчишка. – Hапиши: от Александра Викторовича Яценко. Слышишь, Маряша?

– Так и напишу! – отозвалась Марьяна. Последняя буква «т», правда, не поместилась, но и без нее все ясно. – От Александра Викторовича, конечно, звучит внушительнее, это точно.

Она подошла к окну – и обомлела, вспомнив, что на Китмире не было ошейника. Где же спрятать письмо? Можно привязать ремешком от Ларисиной сумки. Но как? Даже если пес встанет на задние лапы, до окошка не достанет…

Oна вжалась в решетку, вглядываясь в темноту. Фото было зажато между пальцами.

– Китмир, – прошептала Марьяна, – что же делать?

Лохматое длинное тело взвилось ввысь, рядом с лицом Марьяны щелкнули зубы – и фотография оказалась стиснута ими. Oказавшись снова на земле, Китмир прощально взвизгнул – и исчез в кустах.

Какое-то время Марьяна, ошеломленная, стояла у окна. Больше всего ее поразило, что Китмир не тявкнул на прощание – сообразил, что может выронить записку! Это непостижимо – до чего бывают умные собаки. Куда умнее некоторых людей. В частности, ее, Марьяны…

Oна присела рядом с Санькой, сунула ему руку под щеку, тот прильнул – и мгновенно заснул: сон, стало быть, оказался на редкость терпелив и никуда не ушел. Bерхний свет, правда, мешал, и Марьяна хотела встать, чтобы его погасить, но тут же забыла об этом. Может быть, по сообразительности ей и далеко до Китмира, а все-таки кое-что и она способна понять.

Ну что же… теперь, кажется, Марьяне известна истинная причина всего случившегося. И она, причина эта, – отнюдь не в контракте с «Эль-Кахиром», из-за которого Рэнд прямо-таки спать не может! Хотя, Аллах его знает, может быть, и от этого контракта он намерен себе кое-что урвать, но главную награду он уже получил. И эта награда – Григорий.

Так, значит, не Григорий нашел десятого брата. Рэнд нашел его раньше.

Но как? Каким образом?!

Скорее всего случайно. Возможно, Азиз нанял Рэнда для убийства Виктора, и тот, подготавливая операцию и проверяя охрану своей жертвы, увидел Григория, узнал его…

Нет. Если Григорий не видел этого «десятого брата», значит, и Рэнд не видел его. Кстати, вполне может быть, что Рэнд уже давным-давно в Каире, никак не мог он прежде встретиться с Григорием.

И опять – нет. Не давным-давно! Прежде чем попасть в Каир, он должен был познакомиться с Борисом, а это не могло произойти раньше января 97-го, даже конца января: Борис три месяца провел в больнице. В Нижнем он пробыл до лета – Марьяна знала точно: какие-то слухи доходили. Он говорил: «Рэнд увез меня из России». Значит, они встретились еще там. И не раньше весны, конечно, а может, и начала лета. И сразу вспыхнула такая дружба, подумать только…

Да почему сразу, спросила себя с изумлением Марьяна, откуда она это взяла? Ведь Борис и раньше вполне мог быть знаком с Рэндом, или как его там звали, в России? Рэнд (как он сам говорил) – слово арабское, значит, он взял его себе, это имя, уже здесь, в Египте. А там как звался? Возможно, Борис даже говорил об этом Марьяне – но разве теперь вспомнишь?! И все-таки она напрягла память, пытаясь вспомнить хоть одно восточное имя, которое мог назвать Борис. Рэнд ведь кавказец… Как назло, в голову лезли из всех мыслимых и немыслимых кавказцев только Тариэл с Автандилом из бессмертного и некогда, в детстве, любимого Марьяною «Витязя в тигровой шкуре»:

И тогда ему ответил Автандил красноречивый:

«Тариэл, прекрасный витязь! Лев могучий и учтивый!..»

Ну и так далее, Марьяна уже почти ничего не помнила о приключениях названых братьев. Странно, что вообще они пришли на ум, выплыли из забвения. Ах да! Совсем недавно о них напомнила Надежда…

Марьяна покачала головой. Надежда! Она говорила, что тот странный доктор, которого она считала убийцей своего сына, был похож на Тариэла и Автандила, вместе взятых, только мастью посветлее. Как там его звали? Фамилия – Вахаев, а имя вроде бы – Алхан. Алхан, Алик… нет, таких имен Борис не упоминал. К тому же Алхан Вахаев был гинекологом, а Рэнд все-таки патологоанатом, хоть и с некоторых пор.

С некоторых пор… Он говорил, что раньше специализировался в другой области. Может быть, в фармакологии? Борис прежде был фармацевтом, не там ли они познакомились? И вдруг Марьяна тихонько ахнула в изумлении, потому что Рэнд буквально час назад сам ответил на ее вопрос!

…Помнится, Марьяна ходила стричься к одной парикмахерше, которую недавно бросил муж, и она ужасно это переживала, во всеуслышание призывая кару на голову разлучницы. Одно из пожеланий звучало особенно устрашающе: «Чтоб у тебя из волос кровь лилась!» Марьяна еще тогда подумала, что так проклинать может только парикмахер. Потом она как-то покатывалась со смеху, услышав проклятие кассирши в адрес надоедливой покупательницы, уверявшей, что ее обсчитали (а может быть, так оно и было): «Чтоб тебе спички всю жизнь по чековой книжке покупать!» И Марьяна поняла, что бывают «профессиональные» угрозы и проклятия. Простейший и общеизвестный пример – бухгалтерский: «Чтоб у тебя дебет с кредитом не сошелся!» Надежда, которая очень любила такие выражения, однажды рассказала Марьяне, что свою любимейшую страшилку – «чтоб у тебя зубы не в рядочек, а в кучке были!» – она позаимствовала у какого-то стоматолога. Ну кто так скажет, кроме стоматолога? И кто… кто, кроме гинеколога, упомянет фаллопиевы трубы? Обычные люди и слов-то таких не знают…

Вот кем был Рэнд до того, как увлекся патологоанатомией, а потом бальзамированием. Гинекологом! Гинеколог из Нижнего Новгорода, кавказец, красивый, будто Тариэл и Автандил, только мастью посветлее…

– Алхан Вахаев, – прошептала Марьяна – и вздрогнула, как будто не она сама произнесла эти слова, а кто-то другой, на миг возникший рядом, но тут же вновь канувший в небытие.

Да… Вот почему Рэнд, обычно щеголявший в шортах, явился на допрос Надежды в темных очках и в бурнусе! И говорил только по-английски, и не давал ей слова сказать. Oн не мог допустить, чтобы Надежда его узнала и назвала по имени. А она была близка к этому. Какое изумление вдруг появилось на ее лице… она и верила, и не верила себе. Конечно, это казалось ей совершенно неправдоподобным: тот самый Алик Вахаев!

Неправдоподобно, в самом деле: зачем ему понадобилось устраивать эту нелепую сцену с догом? Если Рэнд так хорошо успел изучить окружение Виктора Яценко, то прекрасно понимал, какую опасность представляет для него Надежда. Она была обречена – даже если бы Лариса не сказала, что лишь одной Надежде известно истинное местонахождение Виктора. Вахаев все равно нашел бы повод ее убить.

Но зачем было искать?! Почему ее не пристрелили еще на вилле «Клеопатра», когда всех одурманили газом? Для чего везли сюда, держали взаперти, избивали… для чего потом устроили допрос, изощренно выпытывая то, что и так было, оказывается, известно? Почему предпринимали все меры, чтобы Надежда и рта не успела раскрыть?! Ведь это все было похоже на плохой спектакль…

И тут Марьяна поняла, что ее догадка тоже верна. Спектакль, вот именно. А спектакли играют ради зрителей. В данном же случае – для зрительницы. Для единственной зрительницы. Для нее, Марьяны.

Но почему?!

Что значит она для замыслов Рэнда? Скажем, в будущем Азиз будет сотрудничать с наследниками Виктора, и, чтобы русская сторона «Сфинкса» не рыпалась, Рэнд заранее демонстрирует силу, которая будет стоять за спиной Азиза. Но еще неизвестно, нужен ли Рэнду «Сфинкс» – похоже, что нет, что им движет только месть, а все остальное – игра Азиза. И Марьяна-то кто такая? Каким образом ее впечатления могут оказать влияние на будущую деятельность «Сфинкса»? Демонстрировали бы все это для Ларисы – было бы понятно. Хотя той и так достается…

Нет, ничем иным нельзя объяснить сцену с собакой, кроме как желанием подавить Марьяну, уничтожить ее психологически, заставить «выдать» Хозяина. А все-таки, мимолетно возгордилась Марьяна, ей это и в голову не пришло, пока она не увидела Виктора мертвым и не уверилась, что ее слабость уже ничем ему не повредит.

Зачем же необходимо Рэнду запачкать ее в этой крови? Только ли для того, чтобы насладиться зрелищем человеческого ничтожества – в данном случае ничтожества именно Марьяны? Мотив не хуже других, но слабоват, слабоват все-таки! Или она должна стать козлом отпущения? Bот интересно, всерьез задумалась Марьяна, а как будет звучать это выражение применительно к женскому полу? Не скажешь ведь – коза отпущения! И говорится именно «мальчик для битья», а никак не «девочка…». Может быть, подобная роль для женщин вообще не предусмотрена? Однако Марьяне, похоже, придется ее сыграть. Какой-то анималистический период наступил в ее жизни: вчера была подсадной уткой, сегодня стала козлом отпущения… или все-таки козой?

Ладно, пусть так. Но зачем, о Господи, зачем?!

А если… а если все дело опять в Григории? Если Алхан хочет не только убить его, но и морально уничтожить? Можно ли приготовить для Григория яд покрепче, чем сказать, будто выдала его любимая женщина – и она же стала причиной гибели Виктора?

Вдруг возникла в памяти сцена: Григорий рассказывает, что после тяжелого ранения был уволен из армии, а работы найти не может. В милицию пошел было, да сразу понял, что это не для него: слишком привык жить по законам войны, преступник для него враг, которого надо уничтожить, а в милиции все-таки работа иная. Он устроился бы охранником, да неохота прислуживать какому-нибудь сволочному ворюге, тем, кого ныне называют «новыми русскими», тоже, по сути, преступникам…

– Они не все сволочи, – сказала тогда Марьяна. – Я работаю у порядочного человека, а не у преступника. Знаю его уже лет пятнадцать, не меньше. Он всегда был хорошим человеком, всегда! И ему нужен охранник.

Она не сказала Григорию, что заботится в ту минуту не столько о нем или о Викторе, сколько о себе самой. Ей хотелось ни на день не расставаться с человеком, которого полюбила, – впервые в жизни она полюбила! Хотя Григорий, конечно, все понял. Да и Виктор – тоже. И вообще все в доме знали об их любви. Женька, к примеру, на Марьяну сразу рукой махнул, как на существо, совершенно для него потерянное, даже до высокомерной Ларисы это, кажется, дошло… Но каким образом обо всем этом мог пронюхать Рэнд? Откуда он знает, что известие о предательстве Марьяны окажется для Григория ударом? Азизу об их отношениях вряд ли было известно… А впрочем, откуда Марьяне знать?! Виктор вполне мог об этом обмолвиться. Уж если Рэнд пронюхал, что Григорий Орлов, который служит в охране партнера Азиза, тот самый Григорий Орлов, который собственноручно расстрелял каждого из его братьев, то он, конечно, вызнал о своем враге все, что можно. Чтобы причинить ему боль.

Самую ужасную боль…

И вдруг, внезапно, Марьяна осознала, какие пустяки ее размышления, и страхи, и негодование по поводу Рэнда, который пытается выставить ее предательницей, и тоска, снедающая ее сердце, – какие все это мелочи по сравнению с тем, что испытывает сейчас Григорий, и с тем, что еще предстоит ему испытать! Обезглавленные мальчишки представились ей вдруг, и она, зажмурясь, впилась зубами в руку, чтобы не завыть от ужаса. Вот что ждет Григория! И не только это. Воображение Марьяны даже не в силах представить себе тех мучений, которые приготовил ему бездушный, безжалостный Алхан, воодушевленный идеей кровавой мести.

Марьяна широко раскрыла глаза и уставилась на светлые стены. Kартины, которые рисовал ее пылающий мозг, были невыносимы! И в самое сердце вдруг уколола ее ненависть – за то, что Рэнд не дал ей умереть в зловещем водоеме с темной, маслянистой водой. Или что не перерезал ей горло, не положил на один из ледяных, облицованных кафелем столов, накрытых черной клеенкой…

Умереть. Умереть сейчас, немедленно, любой ценой, любым способом!

Марьяна вскочила с кресла и, обо всем забыв, как-то сразу обезумев, заметалась по комнате, хватая что-то, она не видела что, отбрасывая эти вещи, натыкаясь на мебель… Подскочила к двери, занесла кулаки: стучать, кричать, пока не явится охранник, наброситься на него, нарваться на пулю!

И отпрянула, когда дверь внезапно распахнулась и в комнату вошел высокий человек, держа на руках Ларису.

Это был тот самый красавец араб, которого уже видела Марьяна прежде. Высоченный, широкоплечий, он без малейших усилий нес тяжело обвисшую, с запрокинутой головой, очевидно, бесчувственную женщину. Шагнул было к дивану, но увидел, что там спит Санька, – и небрежно свалил Ларису в кресло.

Марьяна в испуге следила за ним – и вдруг устыдилась своего страха. Этот красивый зверь и то поостерегся беспокоить ребенка, а она-то в своем истерическом припадке напрочь забыла про Саньку! Еще чудо, что он не проснулся, пока Марьяна металась, как сумасшедшая, все круша на своем пути!

Она отвела со лба спутанные волосы и в беспомощности уставилась на араба. Тот безуспешно пытался запахнуть на обнаженном Ларисином теле какой-то куцый розовый халатик, но он был явно мал Ларисе, и араб оставил свои попытки соблюсти приличия. Сверху вниз, придирчиво, оглядел Марьяну. У той пересохло во рту от страха, но араб то ли счел ее слишком бесцветной, то ли похоть его была утолена. Красивые глаза его остались холодными, рот сыто зевнул. Человекообразный красавец мягкой поступью двинулся к двери и запер ее, более не оглянувшись на Марьяну.

Ту слегка отпустило: во всяком случае, унялась противная дрожь в ногах, да и как-то не до своих переживаний стало при виде истерзанной Ларисы.

Волосы Ларисы были влажны, на ногах и спине не было следов крови, как в прошлый раз, и Марьяна догадалась: насильники обмыли ее, перед тем как нести сюда, а поскольку от платья остались, наверное, одни лоскуты, напялили на Ларису то, что нашлось из женской одежды. Может быть, команду Рэнда развлекали какие-нибудь шлюшки, вот и оставили халатик.

Странная заботливость о своей жертве, подумала Марьяна. Обмыли… как обмывают труп!

Ужасное подозрение толкнуло ее вперед, заставило схватить Ларису за плечи, затормошить. Нет, жива, слава Богу. Перекатила голову по спинке кресла, приоткрыла мутные глаза. Марьяна отпрянула, не в силах справиться с нахлынувшей вдруг брезгливостью к этому излапанному телу, бесформенно вспухшим губам, волосам, сбитым на затылке в колтун…

«А ведь это могли сделать с тобой! – подумала тотчас – и даже ладони прижала к щекам, так вдруг запылало лицо. – Тут лежать могла бы ты… Только еще неизвестно, выдержала бы ты все это – или нет!»

Лариса повела угасшими глазами по комнате, с трудом сфокусировала взгляд на Марьяне.

– Ни-че-го, – едва разлепила запекшиеся губы. – Я ничего…

Марьяна кивнула, смахивая слезы, но сказать хоть что-то не решилась: боялась, голос сорвется на плач. А ей-то чего плакать? Лариса вон и то держится…

Да, Лариса не плакала. Она не шевелилась, только рассеянно обводила взглядом комнату. Слабая улыбка зажглась в ее глазах при виде спокойно спящего Саньки, и с этой минуты взгляд приобрел более осмысленное выражение.

– Дай мне щетку, пожалуйста, – выговорила она, с усилием поднимая руку к голове. – Волосы… видишь? Щетка в сумке.

– Нету ее там, – сообщила Марьяна. – Hаверное, эти твари стащили: она же красивая была, с позолотой. Они и записную книжку забрали, и кошелек, и вообще все, только пудреницу оставили.

– Спасибо и на том, – усмехнулась Лариса.

Марьяна уловила отблеск радости в ее глазах – и язык не повернулся сказать, что пудреницы, строго говоря, тоже нет. Ох, криворукая бестолочь! Пудреницу-то Ларисе, наверное, Виктор подарил, вот она ею и дорожит, а Марьяна умудрилась сломать. Крышка как улетела под диван, так там до сих пор и валяется. Hадо будет улучить момент и найти ее. Может быть, удастся как-нибудь починить, приделать. А если нет, крышка хоть не потеряется. Что сломана – Марьяна тоже свалит на здешних, ничего, им еще этот выдуманный грешок – что слону дробина. И так странно, что вовсе не тронули явно очень дорогую, ценную вещь.

– Поесть бы, – тихо сказала Лариса. – Hе помню, когда я ела. Меня там все время заставляли пить, пить… – Она с отвращением поморщилась.

Марьяна метнулась было к столу, схватилась за какие-то блюда, но Лариса качнула головой.

– Помоги мне встать. Я сама.

Марьяна обняла ее за плечи, потянула с кресла. Лариса встала кое-как, шатаясь, сделала первый шаг – вернее, шажок: она еле передвигала ноги, с трудом держалась.

– Ничего, – криво улыбнулась, поймав перепуганный взгляд Марьяны. – Я выдержу. Я сильная, ты даже и не знаешь, какая я сильная! Да я и сама раньше этого не знала…

«Выдержишь ли? – с тоской подумала Марьяна. – А когда тебе скажут про Виктора?.. И ведь еще ничего не известно: может быть, мы все умрем здесь!»

Она смолчала, только попыталась улыбнуться – и подумала, что у Ларисы это получается гораздо лучше.

Лариса устроилась на краешке стула, рассеянно оглядела блюда – и дрожащей рукой принялась накладывать себе на тарелку все подряд: мелко нарезанные овощи, маслины, сыр, жареное мясо, кусочки яблок, политых каким-то сиропом, финики, бобы в соусе, посыпала все это зеленью…

Марьяна и не заметила, когда в их «номер» принесли свежую еду, да в таком изобилии! Наверное, пока Рэнд таскал ее по саду…

И вдруг ужасно захотелось есть, она взяла сыру и финик, но тотчас поняла, что не сможет проглотить ни кусочка. И даже с каким-то изумлением смотрела на Ларису, которая ела сейчас все подряд, мешая сладкое, соленое, горькое, кислое… Опустошила тарелку, наполнила снова – и так же жадно опять принялась есть.

Случайно поймала взгляд Марьяны, передернула плечами:

– Господи, ну чего ты уставилась? Из-за тебя кусок в горло не лезет. Не понимаешь, что ли, – я двое суток не ела, только пила и… ну, понятно. А еда, говорят, лучший транквилизатор.

Марьяна со стыдом отвела глаза. Да уж… кому-кому, а Ларисе транквилизаторы нужны. И чем больше, тем лучше.

Наконец Лариса отодвинула тарелку, с явным сожалением поглядев на опустевшие блюда:

– Все. Сейчас лопну. А знаешь, и правда легче стало… Только в животе тяжелее. – Она хихикнула. – Я вообще люблю, когда всего на тарелке много – и разного. Первое, второе и третье вместе. Чтоб все сразу!

«Она же еще пьяная, – поняла Марьяна. – Она еще не в себе!»

Лариса оперлась на локти, прижала ладони к щекам.

– Тебе противно? – Голос ее звучал глухо. – Но, может быть, выпивка меня и спасла. Иногда я как бы проваливалась куда-то и почти ничего не чувствовала, даже боли. Только думала, когда приходила в себя: «Господи, главное, чтобы не изуродовали, что же я тогда Вите скажу? А так, может быть, он и не догадается, не узнает никогда!»

«Не догадается, – кивнула Марьяна. – Не узнает. Никогда…»

– Наверное, тебе это покажется странным, но для меня всегда было необыкновенно важно, что думает обо мне Виктор. – Лариса опустила ладони на стол и поглядела на Марьяну своими огромными голубыми глазами, которые казались еще больше и ярче из-за черных полукружьев, залегших под ними. – С того самого мгновения, как я увидела его в «Рокко»… он был в составе жюри того похабного конкурса красоты. Господи, какое время! До чего не складывалась жизнь! Я смотрела на себя в зеркало и думала: на что тебе ум, красота, утонченность и обаяние, если ничего ты не можешь добиться в жизни – того, чего хочешь? Я была страшно одинока, мама все время болела, и вообще она была как бы не в себе после смерти отца. У меня не было друзей – да их у меня никогда не было, кроме одной самой близкой подруги: мы, кстати, с ней до сих пор не потеряли связь… Словом, жизнь была самая беспросветная. И я решила совершенно изменить ее. У меня кое-что было, кое-какие сбережения, ну, я подошла к делу серьезно. Я ведь вообще человек серьезный, очень люблю все обдумать, распланировать… Странно, да? – Лариса со слабой улыбкой взглянула на Марьяну: – Tы от меня такого не ожидала, наверное. Меня почему-то все считали засоней, ленивицей. Надежда, например… царство ей небесное, бедняжке! Без памяти любила она Виктора, без памяти… и без надежды.

Лариса с грустной улыбкой покивала Марьяне, как бы извиняясь за невольный каламбур.

«Значит, про Надежду ей уже сказали, – поняла Марьяна. – А про Виктора вряд ли. Рэнд ведь должен хотя бы для приличия время выждать. Я «выдала» Виктора примерно час назад. Пока съездят на ту виллу, пока там то да се, – ее передернуло, – нет, не успели бы еще обернуться. Хотя зачем Рэнду стараться, соблюдать какой-то декорум? Плевать ему на то, что действия его могут показаться идиотскими. Он ведь не убийство в Восточном экспрессе организует, а шьет белыми нитками то, что уже давным-давно сшито. Ну а если Ларисе сообщили про Виктора – то сказали и про то, кто выдал его?»

Нет, Лариса скорее всего не знает о «предательстве». Не так она держалась бы, если б знала! Не болтала бы доверчиво и безмятежно, словно приглашая Марьяну полюбоваться романтической историей ее брака!

– Ну вот. Я распланировала: или возьму первое место на конкурсе, или… ну, не знаю! Утоплюсь, к примеру. Проштудировала массу журналов, прочла все, что могла, о конкурсах красоты, о топ-моделях. Съездила в Москву к хорошему фотографу, заказала такой портофолио, что здесь все рухнули! Правда, он влетел мне в копеечку… вернее, в доллар. Но цель оправдывала средства. Конечно, я четко знала: чтобы выйти в финал, надо переспать с тем-то и тем-то, а для победы… говорят, для победы за ценой не стоят, но до чего же мне было противно! Бог миловал: Виктор рассказывал, что как только увидел меня на предварительном отборе, сразу дал дикую взятку руководителям – меня и отвели от участия. Но к тому времени он уже сделал мне предложение, так что я немного потеряла. – Она опять хихикнула. – Вот только портофолио псу под хвост.

Наконец-то Марьяна сообразила, откуда взялись те прельстительные фотографии Ларисы, которые украшали офис Виктора. Крепко же любил он свою красавицу жену, что не мог расстаться со своей звездою надолго, хоть бы на день! И оживи он сейчас – невыносимо было бы ему увидеть, какой ее отпустили от себя бессердечные, ненасытные самцы. Может, даже и хорошо, что он этого не увидит, не узнает. Нелегко такое знание о своей жене перенести мужчине, даже столь любящему, как Виктор. Может, даже и лучше… что все так оборачивается.

Марьяна яростно стиснула руки. Да она с ума сходит?! Уж как-нибудь пережил бы все эти страшные известия Виктор – если бы ему только дали такую возможность. Но… не дали!

И вдруг Марьяна заметила, что Лариса уже не бормочет зажмурясь, а внимательно смотрит на нее.

Странный это был взгляд. Как бы недоверчивый.

– Марьяна, это правда, что мне сказали? – тихо проговорила Лариса. – Я подумала, они совсем сломить меня хотят…

– Что тебе сказали? – с трудом выговорила Марьяна, вся сжимаясь от того, что ей предстояло услышать.

– Что Виктор убит. И все остальные – тоже. И что взяли их только благодаря тебе.

Хоть и готовила себя Марьяна внутренне к этому обвинению, она не ожидала, что Рэнд «введет его в обиход» так быстро. И опять какое-то детское негодование, сродни обиде, всколыхнулось в душе. Почему Рэнд решил все это свалить на нее? Что она ему сделала? Небось если даже Марьяна решилась бы молчать и была убита, он все равно именно на нее навесил бы это предательство! Ну конечно, трудно поверить, что можно чего-то добиться от Надежды, а вот от этой слабачки, которая вечно замирает от страха и то и дело готова в обморок брякнуться, – очень даже просто! Ну так Марьяна еще пока жива. И в ее силах оправдаться перед единственным человеком, который может ей поверить! Если только захочет. А захочет ли?.. И все-таки Лариса должна услышать правду.

– Знаешь, что я сказала этому типу? – с трудом выговорила она. – Что Виктор на вилле Азиза. На той самой, где мы с тобой были!

– Да? – вскинула брови Лариса. – Но ведь их там вроде бы не было, иначе какой смысл нас допрашивать? Это же общеизвестный адрес!

– Извини, другого не знала, – передернула плечами Марьяна. – Когда Рэнд начал совать меня в болото с крокодилами, я сказала первое, что в голову пришло.

– Совать в болото с крокодилами?! – Лариса даже за сердце схватилась.

Марьяна, нахмурившись, кивнула. Она не испытывала ни малейших угрызений совести из-за этого оговора. Рэнд непременно столкнул бы ее в это болото, так какая разница, что сказать?

– Значит, мы ошибались, – прошептала Лариса, все еще вздрагивая от воображаемого кошмара. – Значит, Виктор и в самом деле был на этой вилле, и ты попала в яблочко.

– В том-то и дело, что не было его там! – всплеснула руками Марьяна. – Не было! А зачем нас допрашивали – это у Рэнда надо спросить, у той хитрой сволочи, которая все это придумала. Oдно тебе могу сказать: Виктор был убит за час, а то и больше до того, как я назвала Вахаеву адрес!

Глаза у Ларисы так и вспыхнули голубым пламенем, а потом почернели от внезапно расширившихся зрачков.

– Что?.. – выдохнула она, отшатываясь от Марьяны. – Что ты сказала?!

– Ларисочка, поверь! – с мольбой сложила руки Марьяна. – Я не виновата, Виктор не из-за меня погиб! Ну как я могла бы? Он ведь мне как родной, вдобавок с ним был Григорий. Да я уж лучше сама бы нырнула в то озерко… Просто так вышло, что Салех – ну, это один из охранников, мелкий такой, мерзкий, – забыл закрыть эту дверь. Я высунулась в коридор…

– И ты не попыталась убежать? – с недоверием в голосе перебила ее Лариса.

– Да там часовой стоял за углом, разве убежишь?

– И тебя не застукали?!

– Чуть было не, – кивнула Марьяна. – Но я услышала голоса и успела юркнуть в ванную. Думаю, они считают меня такой истеричной дурой, что даже брезгуют ждать подвоха. И все-таки я кое-что успела увидеть и услышать. Tам окно во всю стену, оно выходит к воротам. Я видела, как подъехал «Патрол», как выбросили Виктора и Женьку… мертвых. Потом вытолкнули Григория, избили и утащили в морг!

– Ку-да?.. – заикнулась Лариса и умолкла, словно у нее перехватило горло.

– Да у этого чокнутого Алхана здесь целый анатомический театр оборудован, – покрутила пальцем у виска Марьяна.

– Слушай, а ты сама… как себя чувствуешь? Случайно не чокнулась? – осторожно спросила Лариса. – Почему Алхан? Почему Вахаев?

– Может быть, это только домыслы, – смутилась Марьяна. – Наверняка-то я ничего не знаю, но почти не сомневаюсь: Алхан Вахаев раньше был гинекологом, работал в Нижнем Новгороде, в клинике «Эмине», промышлял продажей детей богатым людям. Что у него потом случилось – не знаю, может быть, просто спятил, однако он увлекся патологоанатомией – в частности, бальзамированием. Ну разве может нормальный человек этим заниматься?!

– Не знаю, я ни одного из них в жизни не видела, – рассеянно отозвалась Лариса. – Слушай, но откуда ты об этом могла узнать?! Или, может быть… – она всплеснула руками, – может быть, кто-то из охранников сболтнул?

– Чего ради? – усмехнулась Марьяна. – Это сюжет из дамских романов: охранник влюбляется в пленную девицу и даже помогает бежать. От здешних дождешься милосердия, как же. Нет, это совершенно случайно. Мне кажется, я даже знаю – нет, почти уверена! – кто организатор этого всего, вместе с Рэндом, разумеется.

Лариса чуть откинулась на стуле. Пальцы ее впились в край стола с такой силой, что побелели костяшки. И лицо вдруг сделалось меловым – страшная белая маска с черными провалами вместо глаз.

У Марьяны сжалось сердце от жалости. Сколько всего обрушилось на Ларису!..

– Да, знаю. Это Азиз, – со всхлипом выговорила она. – Он, очевидно, всех и выдал. Думаю, что-то в их с Виктором контракте составлено очень хитро: ну, к примеру, о необходимости двустороннего заверения сделок или что-то такое. Поэтому и не убили вас с Санькой. Может быть, даже и не убьют. Только теперь, Азиз думает, он сможет весь «Сфинкс» контролировать. Ты же будешь тыкаться, как слепой котенок, доверишься ему – а он постепенно приберет «Сфинкс» к рукам. Но ты предупреждена. И даже если со мной что-то случится…

Лариса глядела на Марьяну так, что глаза ее, казалось, готовы были выпрыгнуть из орбит. И вдруг опустила веки, отвернулась. Лицо приняло прежнее устало-ироничное выражение.

«А, ну да, конечно, – подумала Марьяна. – Тебе, конечно, невозможно представить, будто я, идиоточка, до такого додумалась сама. Вот в чем беда! Ты скорее поверишь Азизу, честностью и порядочностью которого всегда восхищался Виктор, чем… Чем мне. Кто я в твоих глазах? Предательница. Даже если я сделала это ради спасения собственной жизни или, к примеру, ради тебя и Саньки (а ведь ты сама умоляла об этом Надежду, но, верно, сейчас позабыла!), все-таки Виктор погиб. И, возможно, про Азиза и про Алхана я наплела в свое оправдание. Проверить-то невозможно!»

Лариса вдруг резко встала – и покачнулась. Марьяна вскочила, но та отмахнулась:

– Ничего. Я сама. Умыться холодной водой, а то от всего этого голова кругом идет! – Пошатываясь, направилась было в ванную, но вдруг вскинула руки к лицу. Повело ее в сторону. Пытаясь удержаться, Лариса уцепилась было за кресло, но, потеряв сознание, упала, ударившись головой о дверь.

Тотчас лязгнул ключ в замке.

Марьяна похолодела, вспомнив, чем кончилась ссора Надежды и Ларисы. А вдруг охранник решит, что они тоже ссорятся? Вдруг за этим опять последует наказание?

Вошел тот самый красивый иорданец. На лице его ничего не отразилось, когда он увидел нелепо раскинувшуюся на полу Ларису. Небрежно сгреб ее, бросил в кресло – ноги задрались выше головы, халатишко опять распахнулся, – махнул Марьяне:

– Воды принеси. Спусти, чтобы похолоднее шла.

Tа бросилась в ванную. Руки тряслись: полотенце выпадало, кран не поворачивался…

Когда вернулась, охранник отмахнулся от мокрого полотенца:

– Не надо. Очухалась уже! – И поспешно вышел.

Глаза Ларисы и впрямь были полуоткрыты, но взгляд еще оставался мутным, поэтому Марьяна осторожно обтерла ее лицо, приложила полотенце к груди. Лариса вздрогнула, шевельнулась:

– Холодно…

Марьяна тут же убрала полотенце. Помогла Ларисе усесться поудобнее. Испятнанное синяками и кровоподтеками тело так и лезло в глаза, и у Марьяны было такое ощущение, что с нее самой содрали кожу. Ее трясло не меньше, чем Ларису, когда она опустилась на пол, умостив голову на подлокотнике.

Господи! Как же она устала! Если бы поспать хоть часок… Но этот часок, может быть, последний, оставшийся ей в жизни. «Было бы хорошо уснуть, и чтобы меня убили во сне. Просто так подошли бы тихонько – и выстрелили в висок», – промелькнула мысль, и от собственного малодушия Марьяна едва не зарыдала. Eсли бы сейчас хоть на минуточку оказаться рядом с Григорием! Ну хоть за руку его взять, раз нельзя обнять, хоть в глаза взглянуть – и прочесть в них, что Григорий не поверит никаким гадостям, которые будут про нее говорить. И даже если она погибнет, он не позволит клеветать на нее!

И тут она вспомнила, у кого из них больше шансов погибнуть.

– Лариса! – Марьяна встрепенулась, и та вздрогнула. – Лариса, этот Алхан сказал, что оставит Григория в живых. Вернее, он просто сказал: одного из троих. Но я сама видела, что жив был только Григорий. И потом, только он нужен Вахаеву.

– Это еще почему? От Виктора ему могло быть больше пользы.

– Да никакая польза ему не нужна! Ему нужна только месть! Григорий убил его девятерых братьев, и он хочет за них отомстить. Я думаю, жизнью Григория с ним расплатился Азиз, но до сих пор не пойму, как он мог узнать, что Григорий скрывал ото всех… кроме меня.

– Значит, не только кроме тебя, – пожала плечами Лариса. – Откуда-то ведь Рэнд об этом узнал. Да какая теперь разница? Все равно он Григория из своих рук не выпустит. Это дело принципа!

Марьяна быстро повернулась – и оказалась стоящей на коленях перед Ларисой.

– А может быть, еще и выпустит, – шепнула она. – Ларисочка, ведь если Рэнду предложить выкуп… Помнишь, когда была война, они все время захватывали заложников и требовали за них безумные деньги! И жертвовали своими принципами! Как ты думаешь, если Рэнду предложить такую сумму, чтоб она его очень заинтересовала, ну очень, может быть, он не убьет Григория?

Лариса с сомнением покачала головой.

– Ох, знаешь, эти фанатики… Одно дело, если требуют выкуп за каких-нибудь там корреспондентов, которые никаким боком в событиях не были замешаны, а просто влипли по дурости, а то и намеренно, чтоб прославиться. И совсем другое дело – когда человек мстит за смерть всей своей семьи. Все-таки перестрелял ведь тех джигитов Григорий – никуда от этого не денешься!

– Он мстил за своих ребят. Их убили в том ауле, те люди, братья Рэнда. Так мучили, ты и представить себе не можешь!

– Нет, это ты себе ничего такого не можешь представить! – прищурившись, наклонилась к ней Лариса. – Ты! Тебя было достаточно только поближе подвести к опасности, и ты сразу бряк на колени – и распустила язык. Я-то знаю, что такое мучения. Я-то знаю… Но дело даже не в этом. Ты говоришь: предложить деньги. Поскольку у тебя ни гроша, надо так понимать, что предложить этот выкуп должна я? Ну хорошо, только где я его возьму, позволь тебя спросить?

– Но ты же получишь… наследство, – шепнула Марьяна – и прикусила губу, осознав, как жестоко прозвучали ее слова.

– О-го! – с расстановкой молвила Лариса. – Наследство? Ты уже все прикинула, да? Какая же ты расчетливая сучка оказалась, Маряша! Кто бы мог подумать… а такая девочка – глазками моргала! Как Виктор тебя называл? Гертруда?.. Черта с два!

Лариса резко выпрямилась, запахнув халат, словно отвращение, которое внушала ей Марьяна, было невыносимым.

– Самое смешное, что ты рано засуетилась. – Глаза у нее были теперь не голубые, а зеленоватые – цвета льда. – Чтобы вступить в права наследства, мне еще надо выйти отсюда живой. Tебе тоже, между прочим! Хотя я не представляю, как ты вообще сможешь жить после того, как по твоей вине убили отца вот этого пацанчика. – Она дернула подбородком в сторону Саньки.

– Ты же сама просила Надежду… – выдохнула ошеломленная Марьяна.

Лариса холодно, недобро улыбнулась:

– Только не пришивай мне это дело, ладно? Я просила Надежду не молчать, потому что Рэнд тогда впрямую угрожал расправиться с Санькой. А тебе ведь он ничего такого не говорил, верно? Тебя только чуть-чуть припугнули – и ты сразу выдала им голову Виктора на блюдечке с голубой каемочкой. Ты не Гертруда, моя дорогая, ты Саломея! А теперь хочешь, чтобы я спасала тебя и твоего любовника? Ничего себе, ангел сизокрылый: девятерых кокнул ни за что ни про что, а ты из него героя делаешь? В конце концов, его никто туда не звал, в эти кавказские регионы. С мечом пришел – от меча и… У них, у этих, знаешь как? Кровь за кровь, смерть за смерть. Так что если по справедливости, Григорий получит то, что должен получить. Эра милосердия давным-давно кончилась! Даже будь у меня деньги… а их пока все равно что нет! Или, может, мне пойти опять расположиться там с раздвинутыми ногами, чтобы Гришу выкупить? А сама постараться не хочешь? Почему ты только от меня этого требуешь?

Лариса вскочила из кресла, в раздражении отмахнулась:

– Ну, чего пялишься?! – И скрылась в ванной, так шарахнув дверью, что в коридоре затоптался часовой: наверное, решил, что у русских опять что-то произошло. Марьяне даже послышалось, что он звякнул ключом в скважине.

Впрочем, может быть, охранник даже и заглядывал – она этого не заметила.

Не могла заметить. Стояла на коленях, до боли вцепившись в подлокотники кресла, и смотрела на дверь, за которой скрылась Лариса. Цепочка, украшавшая витую ручку, позвякивала о филенку:

«Эра милосердия… звяк-звяк… кончилась… звяк-звяк…»

Бог ты мой… Вот так колоду перетасовала судьба! Выпал сначала трефовый валет – Борис. Потом пиковый король прикончил червонную даму – Надежду – и лег на пути благородного червонного короля – Григория. И вот теперь из этой колоды выглянуло лукавое лицо роковой дамы пик…

Ну, бывают в жизни совпадения… бывают – и с ног сшибают. Одно за другим, одно за другим катятся они сегодня, валом валят на Марьяну. Сначала сумасшедший бальзаматор Рэнд оказывается нижегородским «кооператором» от медицины и в то же время – алчущим крови мстительным горцем. А теперь Лариса – жена Виктора, мать Саньки! – оказалась проституткой и шантажисткой по прозвищу Золотая Лисичка. Вдобавок утонченной садисткой, не ведающей жалости, потому что «эра милосердия кончилась».

Конечно, выражение не больно-то распространенное, однако вполне могла найтись сотня-другая людей, которые привыкли его употреблять. Но услышать это от красавицы с фигурой фотомодели, черные волосы которой беспорядочными прядями падали на лицо, закрывая его, подобно той незабываемой и страшной черной маске… Нет, Марьяна не сомневалась, что не ошиблась! И сразу поскакали, посыпались, как мелкие камушки со склона, осколки воспоминаний, фраз, неосторожные обмолвки, намеки – все, обратить на что внимание Марьяне раньше и в голову бы не взбрело… Если бы не прозвучали вдруг эти незабываемые слова: «Эра милосердия кончилась!»

«Она появилась – будто призрак из прошлого», – рассказывал Борис о той девушке, встреченной в магазине. Марьяна видела ее лишь мельком, запомнила только высокий рост и очень красивую рыжую дубленку. Интересно, у Ларисы имелась такая?.. Ох, чем только не были набиты Ларисины гардеробы, разве за всем углядишь! Некоторые шубки так и оставались похороненными в шкафах. Нет, вроде бы рыжей дубленки Марьяна не видела – а все-таки та девушка была именно Ларисой.

Стоит вспомнить, как взвился Борис, услышав недавно это имя! Он рассказывал о женщине, которую насилуют боевики Рэнда; Марьяна же вскрикнула в испуге: «Лариса?!» – и Борис мгновенно среагировал на это имя – будто из прошлого простерлась чья-то рука и хлестнула его раскаленной плетью по незажившей ране: «Не знаю я, как ее зовут! И знать не желаю! Не хочу я ее видеть!..»

Надо надеяться, он ее не видел, иначе Ларисе не выйти из камеры пыток живой! Да, если бы Борис узнал, что его мучительница в двух шагах… уж, наверное, Рэнд не отказал бы своему приятелю в такой малости: до смерти ее замучить. «А ведь и правда – Борис не выпустил бы живой Золотую Лисичку!» – подумала Марьяна, вспоминая мутный взгляд и дрожащие руки своего бывшего мужа. Или… или Рэнд не допустил бы этого? Если его интересуют будущие капиталы – безусловно, не допустил бы! Если же он и впрямь закадычный друг Бориса – ну что же, вполне может подарить ему эту драгоценную игрушку. В таком случае жизнь Ларисы висит на волоске. Просто чудо, что Борис еще не наткнулся на нее. Конечно, он сторонится того насилия, которое является ремеслом Рэнда. «Ничего не хочу знать!» Посмеиваясь над жертвой этого насилия, он все же не пошел на нее посмотреть. Забавно и страшно: Ларисе до сих пор спасает жизнь именно то, за что Борис убил бы ее своими руками. Память о своих страданиях! Да почему память? Конечно, психика у него и сейчас надломлена. И опять Марьяна стояла перед вопросом: знает ли Рэнд – нет, не о том, кто для Бориса его пленница, жена убитого бизнесмена, такое совпадение было бы уж слишком фантастическим. А вот знает ли Рэнд, что произошло в свое время с Борисом?.. И вновь замелькали перед глазами незабываемые картины, навеки изъязвившие память Марьяны – так оспины изъязвляют лицо.

Какая утонченная жестокость! Какая изобретательность! Какое редкостное умение сориентироваться в происходящем и обратить его себе на пользу! Вчера, скажем, вечером Лариса совершенно случайно узнает, что Борис ищет атлас тибетской медицины, а сегодня уже расставлена по всем правилам охотничьего искусства ловушка и даже готова сверкающая приманка: фото Вики в баснословной профессорской квартире, с баснословной книгою в руках. Да, если даже вспомнить то, что Марьяна слышала о Золотой Лисичке от своей бывшей одноклассницы, эта шантажистка оказалась великолепным организатором. Небось отличницей была, но это лучше знать Борису, они ведь учились в одном классе! Сама-то Марьяна с трудом вспоминала ту, прежнюю Ларису: водопад медно-золотых локонов, голубые глаза, ноги от ушей. Вот изменила Лариса цвет волос – и стала как бы совершенно другим человеком… Может быть, для нее это что-то значило. Может быть, она хотела таким образом зачеркнуть прошлое. Ну и, конечно, не желала рисковать: а вдруг кто-то признал бы в жене Виктора Яценко бывшую Золотую Лисичку, изобретательно доившую бывшую золотую обкомовскую молодежь? Да, Лариса стала неузнаваема…

И Марьяна даже ахнула от поразившей ее очевидности: Лариса-то стала неузнаваемая, но она сама, Марьяна, – отнюдь нет! Золотая Лисичка, конечно, прекрасно была осведомлена обо всех деталях жизни ненавидимого ею Бориса Лепского. Ну а Лариса Яценко, надо думать, чрезвычайно потешалась в душе, изо дня в день видя перед собой простодушно-почтительную физиономию дурочки, жизнь которой она так омерзительно, так паскудно разрушила. Марьяне очень хотелось быть честной перед собой и даже перед Ларисой, очень хотелось признать, что никогда не любила Бориса, что брак их все равно катился под уклон, а все-таки стоило вспомнить ту квартирку…

Она вздрогнула так, что едва не упала: из ванной вышла Лариса. Oчевидно, она все же сочла подобие халатика неподобающей для себя одеждой, а потому завязала его на животе, превратив в блузку, ну а юбку ей заменило розовое полотенце.

«Да, – с причудливой смесью восхищения и отвращения подумала Марьяна, – лучше бы ей не появляться в таком виде перед арабами…»

Конечно, Лариса все еще шла с трудом, держалась за стенку; и синяки под глазами никуда не делись, а все-таки ничто в мире, казалось, не могло испортить ее вызывающей, возбуждающей красоты! И, глядя на это почти совершенное создание, Марьяна вдруг почувствовала, что не может сурово осуждать Ларису. Bедь, какой бы легкомысленной девчонкой та ни была, как много ни позволяла бы своему любовнику-однокласснику, все-таки расплата оказалась чересчур жестока. Это и озлобило Ларису. Ведь Борис говорил, что она очень серьезно болела, перенесла несколько операций и даже…

– А что это ты все торчишь на коленях, будто кающаяся Магдалина? – хохотнула Лариса, взглянув на замершую Марьяну. – Сядь, что ли, а то я подумаю, будто ты у меня прощения выпрашиваешь, – за то, что простить невозможно. Но дело даже не во мне, Маряша. Вот в ком дело! – Она заботливо поправила покрывальце на Саньке, тихонько чмокнула воздух над его белобрысой макушкой и, отойдя на цыпочках, опустилась в одно из кресел, порывистым жестом указав Марьяне на другое.

Та повиновалась: колени до боли затекли, Марьяна едва не охнула. Села, схватившись за подлокотники, и, хоть пыталась отвести глаза, не могла удержаться – с жадным любопытством уставилась на Ларису, изнемогая от желания бросить ей в лицо свои подозрения – и боясь… боясь не столько даже Ларисы или ее реакции – а она могла оказаться совершенно непредсказуемой, – сколько собственных размышлений, которые завели ее слишком далеко… похоже, вообще на край пропасти, в которой клубилась тьма.

Что касается непредсказуемости Ларисы, в этом она не ошиблась. Та вдруг подалась вперед и голосом, дрожащим от смеха, произнесла:

– Ох, Маряша, ты так смотришь, будто умираешь, до чего хочешь спросить: нет ли у меня рыжей дубленки?

Да… это была хорошая оплеуха! Марьяна даже отпрянула, невольно вжавшись в спинку кресла.

– Язык мой – враг мой, – кивнула Лариса. – Я не сомневалась, что ты меня рано или поздно узнаешь – или по голосу, или по манере говорить. Tы ведь жутко ненаблюдательная, зато словесное чутье отличное, как у всякого филолога. Правда, чем дальше, тем больше я расслаблялась. Похоже было, что после того потрясения ты вообще ничего не хочешь вспоминать. Я даже думала, что зря рассталась с любимой дубленочкой. Виктор и то заметил, что я вдруг перестала ее носить. У меня их было шесть… и восемь шубок, а я таскала все время ту, рыжую, уже второй год. Просто чудо, что я оказалась не в ней, когда Виктор нас познакомил. Вот была бы хохма! Пришлось отвезти мою любимицу на свалку. Понимаешь, продать я ее не могла: нестерпимо было, что в ней кто-то станет красоваться… И оставить было нельзя: такие завистливые малявки, как ты, обожают лазить по гардеробам своих хозяек в их отсутствие и примерять туалеты, которых им в жизни никогда не носить! И не вылупливай глазыньки, не зли меня еще больше! – в раздражении махнула рукой. – Достаточно, что ты меня лишила моей дубленочки, рыжей, будто лисичка!

– Золотая Лисичка, – наконец не выдержала Марьяна. – Золотая Лисичка Лариса… Ну, теперь твоя трехлитровая баночка наполнилась доверху золотишком? Или эти баночки в рядок под кроватью стоят, как соленья у запасливой хозяйки? Закатаны машинкой или просто полиэтиленовыми крышечками закрыты?

Лариса напряженно смотрела на нее, а потом медленно покачала головой:

– Ай да Гертруда! А ведь не нами сказано: не пей вина, Гертруда, то есть не лезь ты, убогая, не в свое дело! Откуда, скажи на милость, ты про Золотую Лисичку знаешь? Борис тебе сказать вряд ли мог: он ведь из психушки к тебе не вернулся. Что ему с тобой делать, с рыбой замороженной, после того кайфа, которого он с моими девочками словил?.. Откуда же ты знаешь?

«Кайф? – невольно усмехнулась Марьяна. – Попалась бы ты ему сейчас – уж он показал бы тебе кайф!»

Может быть, следовало предупредить Ларису – и потешить себя, увидев, как слиняла бы с ее лица эта оскорбительная, исполненная чувства превосходства усмешка. Но Марьяна поглядела на черные подглазья, на красно-синее пятно на длинной, изящной шее, на четко отпечатавшиеся следы мужских пальцев выше колен Ларисы – и, с внезапно пробудившейся жалостью, сказала только половину правды:

– Мне про Золотую Лисичку Алка Романова рассказывала еще года три назад. Я тогда искала работу, и она, по доброте душевной, предложила мне пойти к Золотой Лисичке фотографом.

– A ты что – фотограф? – немало озадачилась Лариса.

Марьяна же невольно усмехнулась:

– Ну уж на том уровне, который был нужен для твоих дел, пожалуй, смогла бы на кнопочку нажимать.

– Не скажи-и, – протянула Лариса не без обиды. – Там требовался высокий уровень: ведь мое лицо ни в коем случае не должно было попасть в кадр, а вот мужчинку следовало показать во всей красе… А зря ты отказалась! – вдруг тряхнула она головой. – Может быть, я бы тебя и взяла. Все-таки, в какой-то степени, не совсем чужие: дети нашей родной партийной системы. Да, зря отказалась! И научилась бы кое-чему, а то, похоже, нашего Борика постель с тобой не больно-то радовала. И деньжат зашибла бы: я со своими девочками делилась по законам социалистического общежития и высшей справедливости. И была бы ты сейчас вполне обеспеченной, и не пришлось бы идти внаймы, а значит, не притащилась бы с нами в Каир, не сидела бы здесь, ожидая смерти… А впрочем, что толку рассуждать? Такая судьба у тебя, а от судьбы ведь не уйдешь!

Голос Ларисы внезапно упал, она прикусила губу.

– Ты веришь в судьбу? – недоверчиво спросила Марьяна.

– Только в нее и верю, – пристально глядя ей в глаза, ответила Лариса. – Каждому воздается по заслугам.

И обе вздрогнули при звуке внезапно распахнувшейся двери.

На пороге встал Рэнд. За ним высилась могучая фигура охранника.

Рэнд шагнул вперед, небрежно махнув в сторону Ларисы. Смуглолицый красавец выхватил ее из кресла, так что полотенце свалилось с бедер. По-жеребячьи всхрапнув, охранник перекинул Ларису через плечо и вышел, заглушив ее короткий вопль увесистым шлепком. А Рэнд все стоял, не сводя глаз с Марьяны. Оглядывал пристально, изучающе – у нее сердце падало, замирало под этим желтым, жгучим взглядом… Вздохнув, покачал головой с явным сожалением, а потом исчез так же внезапно, как и появился.

Марьяна какое-то время смотрела на дверь, словно боялась, что она вот-вот снова разверзнется, как земля, из-под которой является сила нечистая. Странно, что больше всего ее напугала не внезапность появления Рэнда и даже не взгляд, не упустивший, кажется, ни единой подробности ее лица и тела, а эта внезапно проблеснувшая в его глазах жалость.

Да, Рэнд словно бы напоминал: до восьми осталось… осталось всего ничего. Здесь светает в шесть. Небо на востоке, наверное, еще абсолютно темное, ничего не брезжит: рассвет возникает внезапно, словно в небе незримая рука раздергивает занавес, объявляя выход солнца на сцену дня. Почему в глазах Рэнда промелькнула жалость? Ну, это понятно: Марьяна обречена. Теперь сомнений нет. И все-таки: почему пожалел? Ведь в его власти оставить Марьяну живой! Какое-то время она почти не сомневалась, что выжить удастся, что ее жизнь зачем-то нужна Рэнду, хотя Борис вечером вроде бы распрощался с нею навеки. А сейчас она прочла в глазах Рэнда свой приговор.

Что же изменилось, что произошло с тех пор, как Марьяна потеряла сознание в морге?..

Она потерла виски ледяными пальцами, пытаясь вернуть себе ясность мысли, – и обнаружила, что стоит около дивана. Hу и ну, даже сама не заметила, как спорхнула с кресла и перелетела сюда, подсознательно не забывая о том, кого должна беречь и охранять до самой последней минуты жизни. Как родная мать охраняет свое дитя… которое никогда не знало матери.

Марьяна опустила веки и медленно покачала головой. Лариса заболтала ее, сбила с мысли, а теперь эта мысль вернулась – и придавила Марьяну так, что она едва могла стоять. Что такое жалость Рэнда к ней? Это прихоть зверя! Не знает он настоящей жалости, не знает, как она способна изнурить человека, заполнить собою все поры его души, вытеснив оттуда и обиду, и зависть, и злость – все мимолетное, преходящее, – обнажив горькую истину: страдания человека неисчислимы. Вот утащили опять Ларису ненасытные самцы – наслаждаться, потешаться. Красота беззащитна! Она беззащитна и перед мрачным ликом зла, и перед гримасами повседневной жизни. За что осуждать Ларису? За ту броню, которую она надевала на себя каждый день, каждый час? За ее скрытую и явную жестокость? За то, что не смогла простить Бориса? Но ведь из-за него она уже в пятнадцать лет узнала, что такое потеря навек: она никогда не сможет иметь ребенка!

Марьяна повернулась и посмотрела на светлую, почти беловолосую головенку, едва видную из-под покрывала, и видение возникло перед ней: искусанные, истерзанные губы Ларисы благоговейно целуют воздух над детским лбом.

Лариса чувствовала себя оскверненной. Она не посмела прикоснуться к этому чистому лбу. Она любила этого ребенка как своего, родного… может быть, еще больше, чем любят родных, потому что он не принадлежал ей, но в то же время был выстраданным залогом ее счастья.

А Виктор – он знал ли? Любовь к сыну была смыслом его жизни. Может быть, и знал. Хотя если вспомнить, как он рассказывал о Саньке в первый раз: как Лариса не могла родить, а потом долго лежала на сохранении из-за токсикоза, Виктору ее почти не разрешали видеть… Может быть, конечно, все эти подробности были выдуманными, надо быть дураком, чтобы каждому встречному и поперечному выкладывать: у меня, мол, усыновленный ребенок, чужой, мы его в капусте нашли, в смысле, в долларах… И все-таки Марьяна почти не сомневалась: Виктор был уверен, что Санька – его родной сын. Стоило только вспомнить, какой свет струился из его глаз, когда смотрел на свое чадо. Стоило вспомнить руль, вырванный из автомобиля! Да множество, множество деталей вспыхивало перед мысленным взором Марьяны, высвечивая истину: Виктор всю жизнь был убежден, что Санька – его родной сын.

А если так… если так, Ларисе солоно приходилось. Намыкалась она в жизни, и только что свела ее судьба с человеком и богатым, и ласковым, и любящим, как вдруг выясняется: ему необходимо то, чего Лариса дать просто не способна. Нет, конечно, Лариса ничего не сказала мужу о своих проблемах. Помнится, Виктор говорил: «Два года не было детей, я уж отчаялся». Если бы Лариса ему сразу открылась, они бы не ждали: сразу взяли ребенка. Хотя это, наверное, не так просто – если официальным путем. А неофициальным?..

И перед глазами промелькнула картина: Надежда стоит с пистолетом у окна виллы «Клеопатра», сама вся похожая на опасное оружие со взведенным курком, однако ревность, привычная, ставшая второй натурой, точит ее, и она, забыв об опасности, бросает безмятежно курящей Ларисе: «Подумаешь, сокровище! Больно много о себе воображаешь! Вся твоя ценность для Витьки – что Саньку ему родила. Я же знаю, что он тебе говорил: не родишь ребенка – пошлю, мол, к черту со всем твоим сексом!»

Ну, последние слова вполне можно отнести на счет этой самой ревности, которая исподволь мучила Надежду. И едва ли Виктор мог столь грубо говорить с женой. Hу, может быть, в минуту отчаяния поделился с Надеждой, которая была ему близким другом, что опять не нашел в браке того, чего искал, – а эти слова оформились в мозгу Надежды в такую жестокую угрозу. Bсе-таки она терпеть не могла Ларису – всякое лыко было в строку. Да не в этом дело! Скорее всего Лариса прекрасно поняла, что суть брака для Виктора – в детях. И, со свойственной ей способностью к мгновенному осмыслению ситуации, придумала, как найти выход. А потом, со свойственной ей решительностью, осуществила свой план.

Марьяна подошла к столу, налила воды из пластиковой бутылки, села со стаканом в кресло. Ее потрясение постепенно переходило в странное спокойствие. И вот что удивительнее всего: недавний страх перед Ларисой, почти отвращение, почти ненависть сменились совершенно противоположным чувством. Пожалуй, оно было сродни восхищению…

Лариса не из тех людей, которых можно долго жалеть. Она ведь и сама довольно-таки безжалостная: и к себе, и к другим. А вот восхищаться ею можно. И даже нужно! Hадо полагать, операция была разработана и проведена блестяще, так, что комар носа не подточит.

И тут Марьяна поняла: нет, ничего не знал Виктор. Знал бы он – непременно пронюхала бы и Надежда. И уж она, получив в свои руки такую моральную плеточку для Ларисы, непрестанно бы подстегивала ту исподтишка.

Итак, Лариса приступает к делу… Марьяна задумалась. Прекрасно понимая, что ей в жизни не придумать и не осуществить ничего подобного, она сейчас даже об опасности забыла, с таким увлечением принялась представлять себе все действия Ларисы.

Первое было – найти человека, который бы ей помог. Одно время в газетах писали о торговле детьми в роддомах; вдобавок Марьяна читала какой-то детектив о главвраче, который торговал близнецами: одного, естественно, оставлял матери, а другого отдавал на сторону за большие деньги, но потом всю жизнь следил за своими подопечными и в нужный момент, как судьба, выступал на сцену жизни… Неправдоподобная жуть. Но то, что новорожденными и впрямь торгуют, – это, увы, вполне правдоподобно, хоть и жутко. И вот Лариса нашла людей, которые этим занимались. Надо думать, у нее имелись многочисленные знакомства среди нижегородских гинекологов: при том промысле, которым она в прежние времена наполняла свою трехлитровенькую заначку. И вот одно из этих знакомств пригодилось…

Тут Марьяна с сомнением покачала головой. Как ни увлекла ее такая умозрительная игра, она не могла не пробуксовывать о шероховатую почву реальности. Oдним из самых неодолимых ухабов был вопрос о деньгах.

Можно вообразить, сколько стоил ребенок на черном рынке! Лариса, конечно, счету деньгам не знала, но его знал Виктор, никогда не слывший транжиром. И представить, что Лариса вот так, запросто, могла выманить у него… ну, сколько? Ага, помнится, Надежда рассказывала, что Вахаев ее убеждал: «На черном рынке младенец стоит от двадцати тысяч долларов – при вывозе за рубеж. Но поскольку все свершится в пределах нашего отечества, для будущих папы и мамы услуга обойдется гораздо дешевле…»

Марьяна вздрогнула. Что-то холодное коснулось ее ноги. Опустила глаза: оказывается, она, забывшись, пролила воду из стакана. Но вовсе не это заставило ее вздрогнуть!

Мысль. Догадка… Может быть – прозрение.

Нижний Новгород, конечно, большой город, но не настолько, чтобы можно было представить в нем разветвленный бизнес по торговле новорожденными младенцами. Это все-таки не «княжество Москва»! Даже при всем желании невозможно вообразить в провинциальной столице сдохших реформ – и не сейчас, заметьте, когда кругом полный беспредел, а пять лет назад, когда еще существовало какое-то подобие законности и правопорядка! – невозможно вообразить больше одной клиники, где осуществлялся бы этот подпольный бизнес. Возможно даже, что он не был поставлен на такую широкую ногу, как в Москве. Возможно, он выглядел как ряд услуг, которые добрый доктор Айболит оказывает богатым знакомым.

И это скорее всего была частная клиника. И, если Марьяна не ошибается – а можно спорить на что угодно: не ошибается! – это была именно клиника «Эмине», где верховодил необычайно обходительный и изобретательный, молодой, красивый, умный врач. Алхан Вахаев. А звали его все по-дружески Аликом.

Надо думать, с его умом, с его умением сводить концы с концами (вспомнить хотя бы, какими подробнейшими, тщательно подготовленными справками снабдил он Надежду при выписке) Алик все делал безукоризненно. Хотя предстояло сообразовать немало обстоятельств: женщина, не желающая ребенка, – и женщина, ребенка желающая. И чтобы вторая была достаточно платежеспособна. И чтобы она могла скрыться с глаз своих родных и знакомых, пока будет «вынашивать» дитя. А если муж не участвует в заговоре – то и с его глаз.

Ну конечно!

«Ее на сохранение положили чуть ли не с двух месяцев, причем клиника была очень дорогая… У нее токсикоз был ужаснейший, мне ее видеть почти не разрешали: то она под капельницей, то спит…»

Голос Виктора так явственно зазвучал в ушах Марьяны, что она невольно глянула через плечо.

Значит, Ларисе не пришлось особенно напрягаться – в финансовом смысле. Оплатил все Виктор – в полной уверенности, что платит за гарантию сохранения своего ребенка и за здоровье жены. Ради этого он не поскупился, конечно. Может быть, каким-то образом (каким – неведомо!) пришлось рассчитываться и Ларисе. Но врач заслужил и деньги, и любую другую награду.

Можно себе представить, как осуществлялась маскировка! Тут, конечно, не обходилось подложенными под рубашку подушками. Шли в ход новейшие пластические ухищрения – на те редкие минуты, когда Виктор мог увидеть жену. А может быть, Вахаев действовал более изощренно. Он ведь мусульманин, а для этих людей женщина – существо, прямо скажем, не высшего порядка. Конечно, Марьяна могла ошибаться, но вроде бы мусульмане, свято чтя материнство, относятся с долей брезгливости к вынашиванию младенца и родам. Скажем, Вахаев мог изображать перед Виктором такого упертого правоверного и уверять, что Аллах не велит мужчине общаться с «нечистой» женщиной… ну и все такое. А ему, мол, можно, поскольку он – врач. И вообще – сам мусульманин, а стало быть… Что дозволено Юпитеру – не дозволено быку! Можно не сомневаться в одном: Вахаев мастерски замазал Виктору глаза, так что тот небось со слезами благодарил его, когда 26 января 1993 года ему сообщили, что жена Лариса родила ему сына.

И тут Марьяне показалось, что сознание ее странным образом раздвоилось. Во всяком случае, она снова ощутила себя стоящей на некой развилке и знала, что должна бежать одновременно по обеим дорогам, в конце которых маячили две одинаково важные для нее цели. Но все-таки между ними была разница. От одной исходили сигналы, поражающие, изумляющие, потрясающие Марьяну. А в сторону второй смотреть было страшно – так страшно, что все существо ее содрогалось и корчилось в судорогах – уже заранее, еще даже не зная почему. И, разумеется, она в своем воображении невольно свернула к первой цели…

Итак, 26 января 1993 года родился Санька. Но именно в этот день, в той же самой клинике, под присмотром того же самого доброго доктора Айболита, происходят еще одни роды. Правда, они заканчиваются смертью ребенка. Ребенка Надежды!

Ну и совпадение… В жизни, конечно, всякое бывает, и сама Марьяна не раз и не два становилась в тупик от подобных потрясающих случайностей, однако сейчас ей почему-то казалось, что упрекать жизнь за однообразие не стоит.

Да, конечно, Вахаев сказал Надежде, что ее ребенок умер. И даже показал ей трупик. Надежда только раз глянула – и отвернулась: ей показалось, будто он какой-то усохший, как мумия. Ее собственные слова! Какие точные, какие точные… Кто знает, когда началось увлечение Алика бальзамированием и сколько времени минуло с тех пор, как умер тот несчастный младенец, лишив, возможно, гонорара заботливого главврача «Эмине»? А может быть, Надежде просто померещилось: все-таки Надежда и Лариса были не единственными пациентками клиники, вот у кого-то и прошли неудачно роды… Но не у Надежды! Просто Алхан почуял перемену ее настроения – и решил подстраховаться. Отсюда попытка вызвать преждевременные схватки. Ну а Лариса, конечно, «не знала» дня своих предполагаемых родов. Она могла «перехаживать» или «недохаживать» сколько угодно – в зависимости от ситуации. И Виктор – влюбленный, доверчивый, более всего на свете желающий иметь сына! – ждал, ждал, усмиряя свое нетерпение. И, наконец, получил желаемое!

Марьяна представила себе, как Лариса выходит из клиники – едва заметная за огромным букетом роз. А рядом с ней осторожно спускается по ступенькам Виктор, держа на руках голубой шелковый сверток. А там лежит ребеночек: беловолосый, голубоглазый, с аккуратным носиком, похожий и на Ларису, и на Виктора – а также на Надежду… и на своего отца. Возможно, им и впрямь был Игорь – красавчик и любимец девчонок.

Марьяна взглянула на Саньку. Oна видела только его белобрысенький затылок, но ведь не было в его лице и тельце черточки, которую она не знала бы наизусть. Чудится, и собственного ребенка она бы не могла любить больше! А Надежда держалась с ним отчужденно. Ничего не подсказало ей сердце. Она поверила, что ребенок умер. А поскольку не успела его полюбить, то и не узнала впоследствии. Промолчало сердце!

И вдруг возникла в памяти та особенно гнусная ухмылочка Рэнда, когда он говорил: «Даже не притащу сюда припадочного инфанта, хотя это было бы уморительно». Тогда Марьяна содрогнулась, подумав, что перед нею обыкновенный садист. Но он был редкостный садист, потому что угрожал Надежде – говорил, что будет пытать ее сына, а она-то не способна была понять и «оценить» его «юмор».

Однако… однако здорово же рисковала Лариса, приглашая Надежду к себе в дом, рекомендуя ее Виктору! Впрочем, это как раз в духе Ларисы – с ее пристрастием ходить по краешку, по самому острию. Шантажировать богатеньких молодых сусликов, с которыми была знакома в их общем партийно-обкомовском прошлом, – и беспрестанно рисковать, что будет разоблачена. Изо дня в день видеть Марьяну, которая могла бы и узнать свою и Бориса мучительницу. Конечно, конечно, и от шантажированных обвинителей, и от простушки Марьяны Лариса всегда могла отбрехаться, а вот если бы Надежда что-то заподозрила… Но, наверное, Лариса бдительно следила за тем, чтобы никто не проговорился, где она рожала. А даже если бы и проговорился? Ну и что?! Ларисе повезло. Надежде – нет. Какие могут быть подозрения?

А может быть, рисковая натура Ларисы здесь ни при чем? Или здесь-то как раз и кроется то самое удивительное совпадение?

Нет, Вахаев не мог не предупредить свою клиентку (и давно знакомую, судя по доверительности их отношений!) о том, где находится «зона риска».

– Не мог не предупредить, – прошептала Марьяна – и поняла, что, как ни тянула она время, как ни «размазывала» размышления, все же настала пора наконец вспомнить о том роковом перепутье, на котором она столь надолго задержалась, боясь взглянуть в глаза правде.

Рэнд… Алхан Вахаев – без разницы – должен был знать Ларису, и она должна была знать его!

«Нет, не могло, не могло этого быть!» – крикнула ее душа.

Но это было. Это есть.

«Совпадение! Вахаев и Лариса случайно встретились в Каире! Алхан захватил семью Виктора Яценко и увидел среди заложников Ларису. И тут они узнали друг друга и… Но почему она мне ничего не сказала, когда я сообщила, что знаю настоящее имя Рэнда?!»

Нет!

Марьяна открыла глаза и посмотрела на дверь. Bсему этому могло быть только одно объяснение. Ни Рэнд, ни Вахаев – тьфу, то есть они вдвоем, то есть он, этот убийца, в глаза не видел Ларису прежде. А она не видела его. Рэнд – не Алхан Вахаев. И бывший главврач бывшей клиники «Эмине» находится сейчас где угодно, где угодно, только не в этом доме, не в Каире!

Как ни странно, теперь ей стало легче дышать.

О Боже… Кем же она себя возомнила? Господом Богом? Всевышним судией? Рефери в поединке, которого нет? Агатой Кристи? Или героиней дамского романа, которая, между хлопаньями в обморок и задиранием юбок перед героем и антигероем (правда, от Марьяны, к счастью, ничего такого не требовалось) мимоходом распутывает хитросплетения интриг и воздает каждому по заслугам его? Да, да, Законом Всемирного Воздаяния – вот кем она себя возомнила. Но вовремя спохватилась, потому что все костяшки на ее счетах оказались фантомами. И хорошо еще, что она вовремя перестала ими щелкать, этими счетами.

Марьяна с силой сцепила пальцы. Eй хотелось причинить себе боль, хотелось как-то наказать себя за обвинительные измышления, в которых не было ни намека на правду. Вот именно! Хоть одна бы деталь, на которую можно опереться!

Да нет, лучше не надо. Hеизвестно, чего наворотил бы ее жалкий умишко, если бы и в самом деле открылось ей нечто столь же очевидное, как те слова Ларисы: «Эра милосердия кончилась!» – так сказать, прямое признание обвиняемого. А пока все улики косвенные. И даже неправдоподобные. Потому что тайное знакомство Ларисы с Рэндом непременно означает ее участие в заговоре против Виктора, а это не только чудовищно, но и просто глупо: Лариса слишком многое теряет! И если все блага жизни на нее при Викторе сыпались как из рога изобилия, то после его смерти ей все придется зарабатывать самой. Говорят, что деньги делают деньги, но это – формула для деловых людей, а не для хорошенькой женщины!

Марьяна попыталась встать – и поморщилась. Казалось, занемели не только мышцы, но и все косточки. С трудом выпрямилась, сделала несколько шагов к окну.

Небо по-прежнему темное, но это, наверное, из-за того, что в комнате горит яркий свет. А если его погасить, то увидишь бледные тона рассвета. До шести, до восхода солнца, остался час… а по истечении этого часа можно окончательно похоронить всякую надежду на спасение. И даже если незадолго до семи утра сюда ворвутся отряды полицейских на джипах, конях или верблюдах, будет поздно.

Спасение возможно только… тайное. Под покровом ночи!

Ну что же, остается еще час этой внушающей надежду темноты. Не проводить же этот час, вцепившись в оконную решетку, чувствуя, как уходит время, как с каждой секундой убывает жизнь!

Замлевшее тело требовало движения, и Марьяна принялась нервно расхаживать по комнате. Hа столе царил страшный беспорядок, поэтому она накрыла остатки еды салфетками, поправила смятые шелковые чехлы на креслах, подобрала Ларисину сумочку, так и валявшуюся незастегнутой. Из шелковой алой пасти сиротливо торчал карандашик – им Марьяна писала свое послание, врученное Китмиру-почтальону, – да поблескивала сломанная пудреница, которую она потихоньку забрала у заснувшего Саньки. А крышка-то все еще валяется под диваном!

Марьяна опустилась на колени и заглянула под диван. Как интересно! Сыщется ли на свете такое ложе, из-под которого вовремя выметают пыль? На толстом сером «ковре» отчетливо вырисовывался след, который прочертила отлетевшая крышечка. Она лежала довольно далеко, и Марьяне пришлось лечь на пол и чуть ли не втиснуться под диван, прежде чем удалось кончиками ногтей зацепить крышечку и подтянуть ее к себе.

Наконец-то она встала, стерла с крышки пыль – и обнаружила, что там, где была прежде Санькина фотография, лежит еще одна. Правда, фото было повернуто оборотной стороной вверх. Марьяна даже решила, что это листок плотной бумаги, проложенный просто так, чтобы закрепить Санькин портрет, но увидела выцветший штамп «Kodak» – и поняла, что и это фотография.

В любой другой миг жизни она не прикоснулась бы к ней. В любой другой… но только не сейчас.

Передернув плечами, по которым вдруг пробежал озноб, Марьяна дрожащими, непослушными пальцами вытащила фото, повернула лицевой стороной – и с удивлением вскинула брови. Но тут же в горле стало сухо, она взялась за сердце – да так и застыла, разглядывая изображение двух мужчин.

Одного из них – большого, вальяжного, лет пятидесяти, с властным выражением красивого, хоть и несколько расплывшегося лица – она не раз видела, хотя и не была с ним знакома. Это был Анатолий Анатольевич Кобрин, отец Ларисы, бывший завотделом обкома, бывший глава фирмы по сохранению партийных денежек, разоривший эту фирму и оттого покончивший с собой. Он как раз и был снят на фоне старинного здания, где разместилась эта самая фирма, вытеснив общество «Знание». А вот и новая вывеска: «Инвест-КП». А рядом с ним, приятельски приобнятый Кобриным за плечи, сиял широкой улыбкой не кто иной, как… Виктор, Виктор Яценко – правда, лет на шесть-семь моложе, чем сейчас. Марьяна узнала Виктора сразу, и ей не помешало то, что у его изображения были… выколоты глаза!

И в ту же самую секунду, когда взгляд Марьяны, оторвавшись от страшного изображения, испуганно заметался по стенам и уперся в пейзаж с изображением ожившей мумии, она вспомнила умильный блеск этих самых глаз Виктора, расхваливавшего доктора, у которого лечилась Лариса: «Дело свое он знал туго. Художник, истинный художник!»

Итак, небеса в очередной раз прямо и недвусмысленно ответили на прямой вопрос Марьяны. Дважды ответили! И вдобавок она поняла, почему «грабители» не тронули пудреницу. Ведь там был портрет «любимой подруги» Ларисы! Подруги по имени Месть!

Так вот кто был тот «нижегородский бизнесмен», посредник неведомой фирмы. А может быть, он в одиночку осуществил грандиозную аферу по выкачиванию из «Инвест-КП» капиталов этой самой КП! Виктор, Витька-Федор Иваныч… Вот из-за кого погиб Кобрин! Он почти наверняка упомянул об этом в своей предсмертной записке, которую… которую его дочь прочла, но скрыла от всех, потому что привыкла в этой жизни полагаться только на себя – и на свою лучшую, надежнейшую подругу. Как это сказала совсем недавно Лариса? «Я была страшно одинока, у меня не было друзей, да у меня их никогда не было, кроме одной самой близкой подруги, – мы, кстати, с ней до сих пор не потеряли связь…»

Теперь Марьяна знала имя этой верной подружки. Да, только ее дружба помогла Ларисе выжить.

Мать, конечно, не знала о роли Виктора. Нина Петровна была женщина простодушная, Кобрин наверняка не посвящал ее в свои дела. Не то она выдала бы себя Виктору, не смогла бы так долго и изощренно притворяться, как дочь. Но Лариса на всякий случай держала ее от себя подальше. Вот почему Нина Петровна жила не во дворце, с дочерью и внуком, а в жалкой «хрущевке», куда Кобрины, очевидно, переселились после смерти отца, когда совсем плохо стало с деньгами и даже знаменитые Ларисины баночки опустели.

Да, она все время думала о мести, но как было подобраться к Виктору? Может, волосы покрасила для того, чтобы он ее не узнал. Наверняка Кобрин их официально не знакомил, однако Виктор все-таки знал Ларису – и вновь узнал ее сразу, как только увидел на том конкурсе. Вот чем объясняются его слова: «Я, конечно, по любви женился, но и по расчету тоже. Это был перст судьбы… Вот, думаю, Бог за все меня и простил, и награду дает…»

За что он ждал прощения от Бога? За то зло, которое причинил Ларисе!

Марьяна не удивлялась, что вспомнила все досконально. Все-таки в подсознании человека существуют некоторые кладовые памяти, которые не обнажают своих сокровищ, пока психика работает, так сказать, в обычном режиме. Сейчас режим был, мягко говоря, особым. К тому же Марьяна наконец-то перестала заслоняться от реальности, строить новые иллюзии вслед за теми, которые рушились одна за другой. Ну что ж, человеку свойственно обманываться – из чувства самосохранения! Однако времени на это у Марьяны больше не было, а потому ее очнувшаяся память выбрасывала одно вроде бы ничего не значащее доказательство за другим. То есть это они прежде ничего не значили, а теперь, оказывается… Ведь Лариса давала ей доказательства своей вины каждым словом, а Марьяна не умела расслышать эти слова. Теперь же все они как бы наполнялись новым содержанием.

«Для меня всегда было необыкновенно важно, что думает обо мне Виктор».

Да, ей было это действительно важно: не узнал ли ее Виктор, не догадался ли, что она сама все знает?

«Я смотрела на себя в зеркало и думала: на что тебе ум, красота, если ты не можешь добиться чего хочешь в жизни?»

Она хотела добиться его смерти. И отомстить за отца.

«Я ведь вообще человек серьезный, очень люблю все обдумать, распланировать…»

Правда, Лариса все обдумала. Она не прикончила Виктора в первую брачную ночь, как, может быть, того требовала ее неумолимая подруга. Она выжидала. Она больше не хотела остаться на пустом месте, понимала, что одной местью сыт не будешь. Она «распланировала», когда вводить в бой опасную подружку – и до той минуты старалась держать ее на привязи. Пока не утвердится в общественном мнении как образцовая жена и мать (от этой роли, кстати, очень удобно перейти к роли безутешной вдовы). Пока не упрочит свое положение в финансовой империи Виктора.

Черта с два Азизу удастся руководить «Сфинксом» в одиночку! Можно не сомневаться: Лариса достаточно изучила все дела фирмы и не только станет достойным партнером предателю-египтянину, но и без него обойдется в случае нужды. Вот именно! Нелепо предполагать, что она оставит хоть какой-то шанс Азизу! Вот и объяснение словам Рэнда: Азиза пока не трогать, он еще пригодится подписывать контракт с «Эль-Кахиром». Весь смысл здесь в слове «пока». В восемь утра контракт будет подписан, Азиз в свой срок получит пулю в лоб или лезвие по горлу, а Лариса с Рэндом…

Все, все заключено в этих словах, все объясняется ими: Лариса с Рэндом…

Неведомо и никогда не узнать, каким образом и давно ли они познакомились. Возможно, еще в те годы, когда Золотая Лисичка завела себе постоянного гинеколога для осмотров после своих «боевых подвигов». И неудивительно, что она пошла к Вахаеву со своими затруднениями уже потом, став женой Виктора и однажды обнаружив, что здание ее благополучия зашаталось: в его фундамент оказалось необходимым положить ребенка. Так в древние времена укрепляли ненадежные сооружения. Сын ли Надежды послужил для этой цели, другой ли обездоленной женщины, которую «выручил», да еще и снабдил деньгами добряк Вахаев, – неизвестно. Как, впрочем, и то, был ли этот случай – с Ларисой – единственным в его практике. Едва ли! Уж очень всерьез все было организовано с Надеждой, это указывает на отработанность метода. Почему Вахаев оставил свой, несомненно, прибыльный, хотя и опасный бизнес? Ну, может быть, назрел скандал, кто-то заподозрил неладное. Вахаев, к примеру, откупился большими деньгами, сменил работу, закрыл клинику. Мог вернуться в родные места, а тут – война.

Нет, все это из области предположений, да и вообще не столь важно. Важнее другое: где и когда пути Ларисы и ее старинного дружка вновь пересеклись, как и когда она наняла его выполнить для себя недурную работенку: сделаться орудием ее мести. Этаким поваром, который приготовит для Ларисы лакомое блюдо.

И вдруг Марьяне показалось, что все они, живые и мертвые, Григорий, Санька, она сама, Надежда, Виктор, Женя – не более чем беспорядочно перемешанные яства для ненасытной Ларисы. Можно голову сломать, пытаясь догадаться, почему был обречен «на съедение» тот или другой. Кроме Виктора – тут все понятно. Женька скорее всего погиб в перестрелке, вряд ли Лариса могла испытывать к нему ненависть. Надежда… «Когда-нибудь я рассержусь, так рассержусь, что никакой Витька тебе не поможет!» – совсем недавно (с ума сойти! позавчера!) пригрозила ей как бы в шутку Лариса – и не замедлила исполнить свою угрозу. Погибла ли Надежда из-за того, что – не таясь! – не любила Ларису? Или опасно было оставить ее в живых, она могла рано или поздно понять истинную причину случившегося, особенно когда узнала Рэнда? Или все-таки Лариса понимала, что без Виктора не сможет держать Надежду под контролем? А если Санька – ее ребенок, Надежда превращается в дамоклов меч? Любая из этих причин может быть истинной, а также все они, вместе взятые.

А Григорий… теперь не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, как Вахаев вышел на Григория. Именно жизнь человека, которого любит Марьяна, была обговорена как основной гонорар за исполнение Ларисиного замысла. Это для Ларисы Григорий – лишь пешка, так себе, разменная монета. А для Марьяны – и, что самое ужасное, для Алхана Вахаева – это одна из величайших ценностей. Ради утоления своей мести Вахаев, как и Лариса, готов был на все. Особенно если это «все» еще и подкреплялось немалой суммою…

Лариса ведь тоже выждала достаточно времени, чтобы облачить свою любимую подружку Месть в самые роскошные наряды. После смерти Виктора Яценко его вдова останется не просто богатой – очень богатой женщиной!

…И светловолосая Витькина голова, которую равнодушно пинает Рэнд, и она перекатывается по бетонным плиткам с таким неописуемым бесчувствием, что сразу становится ясно: это неживое, это уже предмет…

Глаза вдруг обожгло, и Марьяна поняла – подступили слезы. Эх ты, Золотая Лисичка! Какой ты была, такой и осталась. Уже не одна, а целые кладовые тех самых трехлитровых баночек необходимы тебе для полного счастья – и ты продолжаешь их наполнять, не щадя… Да, вот именно. Не щадя сил.

Возможно, глаза Виктору на фотографии были и впрямь выколоты Ларисой в порыве гнева, безудержной ярости. И клятва отомстить за смерть отца и впрямь звучала искренне. Oднако, похоже, с течением лет подружка Месть перешла в разряд полузабытых приживалок в жизни Ларисы. А главной целью для Ларисы стало просто-напросто освободиться от нелюбимого мужа, получить его деньги – и зажить в свое удовольствие. Все просто. Все просто, подло, низко, страшно…

Если бы Лариса оказалась там, у машины, когда на бетонную дорожку выбрасывали трупы, если бы она с мстительным торжеством пинала мертвую голову своего мужа… эта картина, хоть и отвратительная, была бы хоть как-то понятна и объяснима. А она просто мимоходом узнала о «выполнении задания» – и продолжала валяться с очередным мужиком.

«Золотая Лисичка обычно всю нагрузку на себя берет. Нравится ей это дело!»

«Она была просто нимфоманка… Ненасытная девка… Хочу, хочу, всегда хочу! Девочка была на все горазда… Сама говорила, что ее мечта – попробовать сразу с тремя, а лучше – больше».

Ну наконец-то попробовала.

Вот почему Абдель назвал ее шлюхой… Возможно, он пытался хоть как-то предупредить Марьяну.

Насиловали Ларису, как же! Скорее, она их всех тут сама изнасиловала, здешних жеребцов.

А следы крови, а рубцы на спине, а заплетающиеся ноги, вдруг с ужасом вспомнила Марьяна – и тут же криво усмехнулась. Hоги, может быть, у Ларисы и правда заплетались… заплетутся, наверное, коли дорвалась наконец до любимого дела! А все остальное – либо спектакль, разыгранный ради двух перепуганных дур, Марьяны и Надежды, либо следы того, что доставляло Ларисе наибольшее удовольствие. Вряд ли она потерпела бы хоть малейшие неприятные ощущения. За свои деньги она хотела получить «всего много: острого, соленого, кислого, сладкого» – и по первому разряду!

Получила. Надо полагать, получает и теперь.

А через некоторое время вползет на подгибающихся ногах, или ее притащит неутомимый Шафир – кажется, именно так зовут того невозмутимого красавчика-иорданца. И будет до конца разыгрывать роль неутешной вдовы, которая хочет только одного: поскорее, любой ценой вырваться отсюда вместе с больным сыном и его придурковатой нянькой, которая – вот везуха! – видит только то, что видит, и слышит только то, что слышит.

И внезапно Марьяна поняла, какую роль отвела ей Лариса во всем своем тщательно, может быть, безупречно разработанном плане, в этом грандиозном спектакле, который, наверное, был задуман не меньше года назад, когда Лариса впервые оказалась с Виктором в Каире. Возможно, тогда-то она и спелась с Азизом, потом ввела в игру Вахаева – но это наверняка уже позднее, когда Григорий появился в доме Виктора и Ларисе стало ясно: теперь-то основной исполнитель ее плана нипочем не сорвется с крючка, пока не завладеет вожделенной жертвой для своих кровожадных братцев. Здесь каждый получал свое – за то, что делал свое дело. И только одна Марьяна ничего не должна была делать… Ну, разве что ахать, рыдать, приходить в ужас, лишаться сил, хвататься за голову, заламывать руки, иногда грохаться в обморок. Но главное – все это только видеть, быть свидетельницей событий. Той свидетельницей, которая потом, при расследовании, живо опишет, как все было ужасно, кошмарно, бесчеловечно… какие страдания перенесли покойная Надежда и чудом оставшиеся в живых Санька, она сама и Лариса!

То есть Марьяне предстояло засвидетельствовать алиби главной преступницы.

Она медленно покачала головой. Eсли они уйдут отсюда живыми… А в этом, пожалуй, можно не сомневаться: Виктор мертв; подписание контракта с «Эль-Кахиром» – вовсе не обязательное условие спасения, а лишь отвлекающий маневр, может быть, и нужный Ларисе, Вахаеву и Азизу, но никак не судьбоносный; Григорий в руках врага. Ларисе остается одно: получить наследство. Можно не сомневаться: жизнь Саньке спасли только особые условия завещания Виктора. О завещании Марьяна могла лишь догадываться, как и о том, что единственного и любимого сына Виктор уж наверняка поставил в нем перед женой. Вряд ли он предполагал в ней особый ум. Надеялся, что именно Санька станет когда-нибудь во главе «Сфинкса»…

Когда-нибудь – такое возможно. А пока властвовать будет королева-мать! А то, что она вполне заслужила это своими страданиями, подтвердит гувернантка, которая тоже пострадала в этих событиях: потеряла возлюбленного, бедная девочка… И королева-мать величественно смолчит о том, что эта гувернантка сама же и выдала и своего возлюбленного, и хозяина, и других, – выдала, убоявшись смерти. Да уж, обстановочка там была тяжелая, чудо, что хоть эти трое спаслись!..

Итак, пока Лариса трудилась в поте лица своего с Шафиром и K°, обеспечивая себе алиби (ну и удовольствие, конечно, как же без этого!), Рэнд у болотца с крокодилами обеспечивал некую нравственную узду, в которой его пособница могла бы впоследствии очень крепко держать Марьяну. Или просто уподобить ее себе? Может быть, Ларису угнетала собственная разнузданность, подлость, лживость? И она решила втоптать в эту же грязь «девочку-дурочку»? Подобно тому, как измученная деревня хотела втоптать в грязь Надежду?..

Странно, подумала Марьяна. Когда Григорий рассказал ей о том, как стоял под горой, возле груды камней, и капли дождя стекали по его лицу, она восприняла этот страшный рассказ как знак особой, высшей откровенности, которая возможна лишь между людьми, беззаветно, вопреки всему, любящими друг друга. Она приняла Григория в свое сердце таким, каким он был, и руки его приняла, какими они были – все в крови. И никогда в ее душе не зародилось даже подобия протеста или осуждения, тем более – отвращения. А ведь Григорий тоже мстил! У войны свои законы, она владеет человеком, но Григорий по своей воле пришел в тот аул и убил тех людей. Кровь за кровь, да, и он сделал это так же хладнокровно, обдуманно и расчетливо, как собирается расправиться с ним Алхан! Однако же…

С некоторым страхом Марьяна вдруг ощутила, что она готова и Алхана Вахаева если не простить – нет, это невозможно, немыслимо, лучше уж сердце себе вырвать! – то хотя бы понять. Или заставить понять логику поступков этого человека, потерявшего самых дорогих ему людей. Отвратительных, немилосердных убийц… своих братьев! Марьяна знала, что, при всем своем трусливом мягкосердечии, собственными руками убила бы Вахаева, выпади такая счастливая случайность, – а все-таки в том порядке, следуя которому она предъявила бы счет своим врагам, не Вахаев стоял бы под номером один!

Первой была Лариса. Лариса – которая утоляла сладострастие души со своей подругой Местью, подобно отъявленной лесбиянке. Лариса – которая покупала людей, чувства, мысли, чужие страдания – и продавала их, спускала за бесценок, как только необходимость в них миновала. Которая сама хладнокровно выдала своего мужа убийцам, а вину за его смерть пожелала возложить на другого человека.

Ну что ж… Ларисе придется понять, что «нравственная узда» для Марьяны окажется менее прочной, чем ей хотелось бы! А может быть, и вовсе гнилой, непригодной к употреблению.

Ведь, что бы там ни возомнил себе Рэнд о своих способностях психологического подавления, во что бы ни хотелось верить Ларисе, и она, и Марьяна прекрасно знают: Виктор был уже мертв, когда Рэнд «узнал» адрес Азиза!

Внезапно у Марьяны онемели кончики пальцев, а потом странный холодок пробрался к плечам, груди, сердцу. И такая же холодная ясность осенила голову: а ведь о хитростях Марьяны известно не только Ларисе. Теперь об этом знает и Вахаев – от Ларисы же. А еще он осведомлен, что «хорошенькая дурочка» каким-то образом узнала его настоящее имя…

Вот чем был вызван внезапный обморок Ларисы! Пока Марьяна бегала в ванную, Шафир успел узнать, что надо предупредить Рэнда о внезапной опасности!

Так что Марьяна, пожалуй, была несправедлива к Ларисе, думая, что она сейчас снова тешит свою ненасытную плоть. Скорее всего Лариса предается более духовным, так сказать, интеллектуальным наслаждениям. Hапример, вместе с Вахаевым приходит к выводу: на крайний случай она сама сумеет подтвердить свое алиби, а никакой особой свидетельницы для этого совершенно не потребуется.

Что-то стукнуло по стеклу, и Марьяна бросилась к выключателю, погасила лампу. Не нужно быть снайпером, чтобы попасть в нее, застывшую посреди комнаты!

Вершины деревьев вырисовались на небе, и Марьяна с ужасом поняла: оно посветлело, близок рассвет. И тут же осознала: страх ее вызван инерцией, привычкой: страшилка Рэнда насчет семи часов безнадежно устарела, глупо ее бояться. И еще глупее думать, что кто-то будет стрелять в нее из сада через окно. Спокойно придут, откроют дверь, пальнут в лоб, не заботясь больше о Саньке. Какая Ларисе разница, сколько исколотит его припадков? Главное, чтобы жив был, чтобы не возникло ни у кого повода оспорить ее права на наследство, на «Сфинкс»!..

Спокойно, не заводись, одернула себя Марьяна.

Пока дверь закрыта, никто не идет ее убивать. А вот в окошко, точнее говоря, в решетку, действительно что-то стукнуло. И если это не пуля, значит, камешек.

Камешек?!

Марьяна прокралась к окну, осторожно попыталась выглянуть сбоку, но ничего не разглядела. Забыв об осторожности, прижалась к решетке лицом.

В то же самое мгновение кусты внизу раздвинулись, и из них выступила невысокая худощавая фигура, при виде которой у Марьяны защемило сердце: то был Васька.

Князь Василий Шеметов!

Он тотчас замахал рукой, пресекая попытки Марьяны заорать от восторга, но она и при желании не могла бы издать ни звука: перехватило дыхание.

– Около твоих дверей есть охрана? – весь вытянувшись, чтобы как можно ближе оказаться к окну, прошептал Васька, и Марьяна, каким-то чудом уловив этот тихий, будто шелест листвы, шепоток, энергично замотала головой:

– Не знаю, но, кажется, нет!

Она была в этом почти уверена. Зачем? Куда она денется от Саньки? Если не сбежала, когда дверь была открыта, то через запертую уж точно не сбежит!

Васька кивнул, подтверждая, что понял, – и вдруг исчез, словно призрак, явившийся на рассвете, чтобы помучить Марьяну мечтой о невозможном. Однако слабое волнение, прошедшее по вершинам кустов, показалось ей вполне материальным доказательством того, что Васька только что был под окном, а теперь пробирается среди этих кустов, чтобы…

Но как он войдет в дом? Один, без оружия! Если Васька возник тайком, значит, Марьяна во всем оказалась права: полицию не удалось убедить. И он один, один отважился… Но, верно, он все же маловато понял из «телеграммы» на обороте Санькиной фотографии. Марьяна же ясно написала: первым спасать Григория! А Васька примчался к ней. Наверное, чтобы дать знак: мол, помощь близка, надейся.

Ох, Господи!.. Марьяна прижала руки к сердцу, которое, казалось, вот-вот выскочит из груди. И ведь неизвестно, донес ли Китмир «телеграмму». Если Васька пришел сюда один…

Она не успела додумать: что-то гулко стукнуло за дверью. Марьяна тяжело оперлась ладонями на стол.

Все. Значит, она недооценила осторожность Рэнда. В коридоре все-таки стоял часовой…

Господи! О чем же она думала раньше?! Почему не предупредила Ваську? А вдруг он ринулся наудачу в дом, и…

Она вздрогнула. Замок тихонько, вкрадчиво «закурлыкал». Марьяна смотрела в изумлении: раньше он всегда лязгал, скрежетал, грохотал, а теперь – будто шепчет. Что это значит?

Ответ, разумеется, был дан незамедлительно: дверь приотворилась, и в комнату проскользнул Васька.

Какое-то мгновение Марьяна смотрела на него во все глаза – а потом бросилась ему на шею. Вцепилась в Ваську что было сил и принялась покрывать поцелуями его щеки, глаза, нос, съехавшую на лоб косынку, губы… Впрочем, скоро она сообразила, что довольно неосторожно целовать в губы юнца хотя и на восемь лет младше, но почти что с нее ростом, и отпрянула. Васька же не отпускал Марьяну и смотрел в ее лицо своими огромными глазами. Она растерянно заморгала – и вдруг осознала, кого видит перед собой.

Это же Васька! Тот самый князь Василий, которого она совершенно немыслимым образом позвала на помощь – и он явился, словно по волшебству, чтобы спасти ее. «Русские должны помогать друг другу…» Слава Богу, слава Богу, что еще остались люди, которые не только думают, но и живут согласно этому завету! И вдруг из глаз ее хлынули слезы, да такие, что она даже покачнулась – и снова оказалась в объятиях Васьки, чтобы уткнуться в его плечо и с наслаждением разрыдаться. Прошло, наверное, немалое время, прежде чем она ощутила теплые губы, скользящие по ее щеке и шее, и смогла вспомнить, что Васька все-таки слишком большой мальчик, и если даже брат Марьяны во Христе, то уж никак не кровный брат!

Всхлипнув в последний раз, Марьяна опять отстранилась.

– А где Китмир? – спросила она, будто знать это было жизненно необходимо.

– Караулит у входа, – махнул Васька куда-то в сторону.

Марьяна со смущенной улыбкой вытерла кулаками глаза.

– Прости, пожалуйста. Это просто чудо, что ты все-таки прочитал и понял…

– Ничего, Китмир только две дырки прокусил в фотографии, но текст почти не пострадал, – так же старательно пряча глаза, пробормотал юный князь. – И ты очень четко все написала, я сразу…

– Да нет, что понял мою шифровку – вот чудо! – Марьяна покачала головой, веря – и словно бы все еще не веря в это. – Ты ведь мог забыть про эти страницы, про наш разговор, я почти и не надеялась…

– Страницы? – Князь Шеметов озабоченно свел выгоревшие брови и принялся задумчиво поправлять свою неизменную косынку. – Что за страницы? – И замер с полуоткрытым ртом, чуть ли не в испуге уставившись на Марьяну: – Какие… страницы? Ты хочешь сказать… в той книжке?

Марьяна тоже захлопала глазами:

– Васька, о Господи! Страницы 9, 12 и 97! Помнишь, мы говорили о шифрах? Ведь я там наколола… – она нервически хихикнула, – наколола тебе письмо, просила помощи, пыталась сообщить, где мы находимся! Ты что же, не читал его? Не нашел?

– Матушка Пресвятая Богородица! – воскликнул он. – Да ведь мне это и в голову не взбрело! Я забыл, начисто забыл… Когда узнал, что с мамой, вообще про все на свете забыл!

– Васька, – Марьяна заглянула ему в лицо, – ох, Васька, прости меня! Я тебя втянула в такой кошмар! Что с твоей мамой, как она?

– Ничего, уже получше, – ответил Васька, пытаясь улыбнуться. – Али вовремя вызвал «Скорую». Это мой сосед и товарищ, он заметил каких-то чужих людей в нашем дворе, но, пока бежал с пятого этажа (он в соседней высотке живет), все кончилось. Успел, правда, увидеть, как тебя увозят, а потом глядь – моя мама… вся в крови… Теперь-то она в больнице, все, говорят, будет хорошо, в правой руке вообще ни кость, ни нервные окончания не задеты, с левой – похуже, но тоже ампутация не грозит. Но если бы не Али, она погибла бы от потери крови.

– Дай ему Бог здоровья, – сказала Марьяна. – И матушке твоей. Али видел… вот, значит, как ты узнал, где я! А я-то, дурочка, все пальцы себе исколола, пока шифровку свою составляла! А ты, значит, в это время уже понял, что я в беде…

– Понять-то понял, чего тут понимать, – пожал плечами Васька. – Да что проку?! Али только и видел, что тебя запихнули в джип, а куда повезли – поди узнай! Понятно, что плохо дело, потому что вокруг виллы «Клеопатра» стояли полицейские машины, а соседи говорили, что всех, кто там был, увезли в неизвестном направлении – но отнюдь не полиция увезла! Полная неизвестность, я совершенно не знал, что делать!

– Неужто Китмир меня нашел? – изумилась Марьяна.

Васька коротко хохотнул:

– Ну, на такие подвиги даже Китмир не способен. Да неужели ты думала, что я так и отпущу того красавчика, который принес книгу?! Я сначала думал, что он твой друг, хотел с ним по-хорошему, но он уперся рогом и молчал, как партизан, так что я решил не церемониться.

В другое время Марьяна непременно отметила бы заметный «прогресс» в речи его светлости, однако сейчас она была слишком взволнована.

– Мой друг? Красавчик? Я послала? А, Борис!.. – И всплеснула руками: – Борис? Тебе сказал Борис?!

– Ну, наконец-то я знаю, как зовут этого типа! – хмыкнул Васька. – Правда, имя-то я у него как раз и не спрашивал. Впрочем, не сомневаюсь, что он и это не захотел бы открыть. Однако Мохамед отлично умеет обращаться с молчунами!

Марьяна шевельнула губами. Она ничего не сказала – только слабо пошевелила губами, однако Васька все понял без слов и охотно ответил:

– Мохамед – это еще один мой друг. Он, Али, Саид и Джованни со своим братом Марио были у меня. Они – мои лучшие друзья, поэтому я их всех позвал, чтобы выяснить, что произошло с твоими друзьями. Я им позвонил, мы договорились встретиться, но Али не было дома. Он пришел позднее, и слава Всевышнему, потому что иначе мама истекла бы кровью, а я бы никогда не узнал, что ты в беде. Словом, мы позвонили в больницу, узнали, что мама после операции спокойно спит, и в очередной раз начали разводить руками, не зная, где ты и что с тобой. И вдруг залаял Китмир, и у ворот остановилась машина. Появился тот красавчик, сунул мне книгу и сразу хотел уходить, не сказав ни слова. Я в первую минуту ничего не понял, подумал: может быть, мама ее кому-то давала почитать и этот чокнутый привез? Но Китмир прямо на стенку лез, и я почувствовал неладное. Вышли ребята. Парень малость струхнул: ничего, говорит, ничего, с Марьяной все в порядке, она в безопасности, извиняется, что взяла книжку без спросу, передает привет. Да вмешался тут Али, и парень рванул бежать, но было поздно: мы его уже взяли в оборот. Ничего не скажешь, – презрительно хмыкнул Васька, – он молчал целых шесть минут, пока мы спрашивали по-хорошему, но потом Мохамеду это надоело, он дал этому типу разок-другой по морде и пригрозил, что отрежет ему… – oh, pardon, mademoiselle! – ну, тот и рухнул. Слабак!

«Знал бы ты! – вздохнула Марьяна. – Если б ты только мог знать!..»

– Мы сразу начали собираться. Ребята попросили час, чтобы достать оружие. А я в то время на всякий случай проскочил сюда с Китмиром на разведку.

– У тебя есть машина?

– За кого ты меня принимаешь? – оскорбился Васька. – Машина – у меня, русского эмигранта?! Позаимствовал у того американа, которого мы повязали.

– Между прочим, он тоже русский. Да жив ли он? – спохватилась наконец Марьяна. – Вы с ним ничего… ничего не сделали?

– Вообще целехонек, если не считать отметины на вывеске, – усмехнулся Васька. – Хочешь поглядеть? Иди сюда.

Он отступил на шаг в коридор. Марьяна с любопытством выглянула – и громко ахнула, увидев Бориса.

Он стоял, прислонившись к стенке: руки связаны, рот криво, но надежно залеплен широкой полосой пластыря, черные глаза обреченно уставились на Марьяну. Его держал под прицелом невысокий, но чрезвычайно крепкий юноша не старше пятнадцати лет, на взгляд Марьяны. Впрочем, перехватив его восхищенный взгляд, она поняла, что и этот юнец – достаточно взрослый мальчик.

«Мохамед!» – подумала с уважением и обернулась к Ваське:

– Развяжи его!

Однако тот покачал головой:

– Лучше не надо. Конечно, некоторых охранников на улице и здесь, в доме, мы сняли, но кто их знает, может быть, еще кто-то есть. Стоит этому поднять шум… по-моему, не стоит рисковать пока.

Марьяна смотрела на него непонимающе. Tолько теперь до нее начала доходить основная странность их затянувшегося разговора: вот именно – затянувшегося! Они с Васькой не обменивались, задыхаясь, репликами, – из опасения, что вот-вот сбежится охрана… Похоже, Марьяна больше не на вражеской территории. Она свободна! И Санька! И…

– А в гараже? – с беспокойством спросила она. – Там, по крайней мере, двое часовых!

– Было двое, – уточнил Васька. – Больше нет. Там на всякий случай остался Марио. Видишь ли, он учится на медицинском факультете, поэтому привык бывать в анатомическом театре. Oстальные… нам всем там дурно сделалось. Мне тоже…

Борис переступил с ноги на ногу, и Васька, бросив на него раздраженный взгляд, неохотно признался:

– Ну, я тоже слабак, ладно. Доволен?

– Погоди, – отмахнулась Марьяна. – Ты, наверное, не понял, что я писала. Я имела в виду, что первым делом надо освободить человека, который был заперт в морге. Там, в конце, была такая маленькая дверка, заложенная засовом…

Васька посмотрел на нее как-то странно.

– Марьяна, ты… Ты только не… Понимаешь…

– Что? – она свела брови. – Ты забыл про это? Или, может быть, строчка стерлась? Тогда надо скорей!..

– Погоди. – Васька удержал ее, уже готовую выбежать из комнаты. – Я ничего не забыл, только… только дверь была уже открыта. А тот человек, который там…

– Сбежал?! – выдохнула Марьяна.

Васька покачал головой:

– Нет, Марьяна, ты прости… – И выпалил: – Он был уже мертвый, когда мы пришли. Давно мертвый.

Марьяна схватила его за руку, но тут же выпустила. Васька в испуге пробормотал:

– Марьяна, ты что?

Она молчала. И вдруг поняла: да и не с кем ей теперь говорить. И Васька, и Борис, и Мохамед – все исчезли. И коридор исчез, и стены, и высокое окно, через которое Марьяна сегодня вечером выглядывала во двор. Сейчас ничего этого не осталось. Ничего не было рядом с Марьяной, потому что весь мир превратился в огромное, неохватное взглядом, пустынное серое поле в клочьях черного тумана. И это было все, что оставалось теперь у Марьяны.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть этого мрака, но он никуда не исчез, потому что в душе ее царила еще более беспросветная тьма. Но даже сквозь нее Марьяна отчетливо видела лицо убийцы Григория.

Рэнд! Алхан Вахаев. Он не стал ждать, он опасался, что драгоценная добыча ускользнет… А почему он вдруг испугался? Не потому ли, что, увидев убитых часовых, понял: его план под угрозой – и… А если так, значит, во всем виновата только Марьяна, которая позвала на помощь?..

Бессвязные мысли роились в голове. И все более властно овладевала серая пустота ее разумом, сердцем. Tяжелое удушье сдавило горло. Марьяна почувствовала, что сейчас упадет, протянула руку – и вдруг что-то теплое прорвалось сквозь серый туман и стиснуло ее пальцы.

– Марьяна, подожди, подожди, не надо! – шептал кто-то рядом.

Это Васька, с трудом узнала она. Это он так бессмысленно бормочет, но что – не надо? Что же она может или не может теперь? Все кончилось в жизни… воля, желания… любовь! Осталось только одно: найти убийцу.

– Его убил Вахаев, – с трудом выговорили непослушные губы. – Я должна его найти. Дай мне пистолет.

Лицо Васьки медленно выступило из мглы – искаженное страхом лицо отчаявшегося мальчишки.

– Не надо, – шепнул с мольбой в голосе. – Ты лучше пойди приляг. Мы все сами, что ты скажешь… кого скажешь…

Вдруг он вздрогнул, обернулся, выхватывая из-за пояса револьвер. Мохамед одним прыжком оказался возле поворота коридора – и тотчас, нелепо взмахнув руками, отлетел к стене, сполз по ней, выронил оружие – и замер на полу.

«Стреляли с глушителем, поэтому мы ничего не слышали, но почему нет крови?» – подумала Марьяна – и на миг зажмурилась: словно бы внезапная вспышка ударила по глазам. Она качнулась навстречу этому свету, мимоходом толкнув Ваську, который наставил пистолет на высокую фигуру, появившуюся из-за поворота, и… бросилась вперед.

Она, впрочем, успела сделать только шаг: Григорий уже оказался рядом, подхватил ее, прижал к себе левой рукой, правую же с короткоствольным автоматом наставил на Ваську, сказал:

– Если уж сразу не выстрелил, теперь лучше и не начинай, лады?

И, резко откинув голову Марьяны, припал к ее похолодевшим губам.

Она впилась в него, вцепилась, оплела руками, зашлась в разрывающем сердце рыдании… Глаза болели от многоцветья, которое вдруг обрушилось со всех сторон, однако, то жмурясь, то вновь открывая глаза, Марьяна с поразительной отчетливостью видела и Мохамеда, который, потирая челюсть, копошился на полу, и побелевшее лицо Бориса, не сводящего пылающих глаз с нее и Григория, и Ваську, лицо которого теперь стало уж совершенно детским, только испуг на нем сменился растерянностью и обидой, которая, чудилось, вот-вот обратится в слезы.

– Васька, – не переставая обнимать Григория, Марьяна протянула руку молодому князю, – Васька, ты меня чуть до смерти не довел. Зачем ты сказал, что человек в той комнате убит?!

– Но он и был убит, – подал голос Васька. – Только там был не… не этот!

– Братья славяне, что ли? – Сообразив, что слышит русскую речь, недоверчиво повернулся к нему Григорий, не переставая прижимать к себе Марьяну и вроде бы даже не собираясь опускать оружие. – Узнаю по почерку! Что ж вы тех двоих оставили, которые в сторожевой будке дрыхли?!

Секунду Васька смотрел непонимающе, потом тихонько ахнул:

– А там разве кто-то был? Мы думали…

– А не надо думать, – ласково проговорил Григорий. – Надо обезвреживать. Думать надо, понял? Думать до того, как говорить моей жене, что я погиб.

Марьяна вздрогнула. Васька – тоже. Во всяком случае, ему понадобилось перевести дыхание, прежде чем с высокомерным негодованием изречь:

– У меня и в мыслях не было сообщить вашей супруге, что вы погибли, сударь. Уверяю вас, что недозволенные методы мне претят. Но сами посудите: там, где мы предполагали отыскать вас, находилось мертвое тело. Я же не знал, что оно не ваше!

Бездну ехидства и неприязни, крывшуюся в последней фразе, не оценил бы только полный идиот, а Григорий таковым отнюдь не являлся.

– Угомонись, дружок, – попросил он. – Ты немножко припоздал с датой рождения, но зачем же так яриться? На все воля Божия. А почему, скажи на милость, ты так странно выражаешься? Из белогвардейцев, что ли?

– Он князь, – сочла нужным пояснить Марьяна. – Князь…

– Василий Шеметов, – прищелкнул кроссовками юнец, картинно дергая головой.

Григорий хмыкнул, небрежно протянул ему руку.

– А я – Григорий Орлов.

Насладился вспышкой изумления в Васькиных глазах и милостиво добавил:

– Благодарю за службу, юнкер. Хорошо начинаешь! Чисто сработали, без единого выстрела.

К изумлению Марьяны, Васька покраснел.

– Спасибо на добром слове. А тех двоих, в сторожке… Это да, это я дал маху! И с вами тоже. Но кто ж там лежал мертвый?

– Азиз, – ответил Григорий. – Mы с ним были вместе заперты в этом поганом морге. Вахаев сказал, что у Азиза есть шанс выжить, если контракт с «Эль-Кахиром» удастся подписать без Виктора.

– Вахаев? – шепнула Марьяна. – Так ты его узнал?!

– Откуда? – пожал плечами Григорий. – Я ведь его и в глаза-то никогда не видел. Нет, он представился… по всей форме. Очень красочно описал, что меня ждет.

Григорий чуть повернул голову, и Марьяна только сейчас увидела полоску запекшейся крови, протянувшуюся от виска до ключицы.

– Hичего, это только тренировка, а показательные выступления должны были состояться в родимых горах, в известном нам обоим местечке. Забавная история. Ищите да обрящете, верно? Я так понял, это все затеялось… из-за меня?

Марьяна посмотрела на него с болью:

– Нет. Tы – всего лишь гонорар для Рэнда, в смысле Вахаева. А все случилось…

И вдруг поняла, что не в силах, не способна сейчас говорить о Ларисе. Снова подступили неотвязные мысли «не-может-такого-быть!» и «да-ты-с-ума-сошла!».

– Но кто убил Азиза? – не очень ловко сменила тему.

Григорий глянул остро, прищурившись. Однако ответил:

– Я так понял, один из бывших дружков Вахаева. Tощий такой, остроносый арабишка, а уж немытый – просто спасу нет! В первый раз он пришел ко мне с Вахаевым, а потом вдруг явился один – и с порога бросился на Азиза, вопя, что Рэнд его еще вспомнит, сука такая… Согласен, – удовлетворенно кивнул Григорий. – Только не понял, какая шлея этому придурку под хвост попала?

– Салех! – догадалась Марьяна. – Вахаев его выгнал, ну а Салех, очевидно, решил вернуться – и напакостить боссу.

Ее вдруг обдало стужею:

– Еще счастье, что он не знал, какую ценность ты представляешь для Рэнда, не то…

– Обижаешь, – с укоризной протянул Григорий. – Как это не знал! Отлично знал! Я же говорю: Вахаев приходил вместе с ним. Я так понял, что этот Салех оставил меня на сладкое. Но вся штука в том, что ко времени его прихода я уже почти избавился от своих пут. Азиза не успел спасти, но когда Салех подступил ко мне… Правда, у меня была только левая рука свободна, но этого хватило. Потом я затолкал Салеха в какой-то белый шкаф, взял его автомат и только собрался пробиваться с боем к своим, как началась какая-то странная суматоха. Я на всякий случай влез в тот же самый шкаф…

– О! – воскликнул Васька, хватаясь за голову. – Шкаф, шкаф! Я хотел туда заглянуть, да забыл.

– Твое счастье, – шепнул Григорий. – Твое счастье, юнкер!

Марьяна понадеялась, что Васька ничего не слышал.

– Ты знаешь про Виктора? – осторожно спросила она.

– И про Виктора, и про Женьку… и про Надежду, – с усилием выговорил Григорий. – Хотел бы я знать, какая тварь нас продала? Ведь практически никто не знал, где мы, кроме Нади. А она умрет – не скажет.

– Умерла – и не сказала, – кивнула Марьяна, с облегчением вздохнула – выходит, Рэнд еще не начал свою гнусную интригу.

– Вечная память, – сказал Григорий и перекрестился автоматом – точно тяжким крестом. – А как Санька? Лариса? Они живы?

– Да, живы, оба, – сдержанно ответила Марьяна. – У Саньки был такой припадок, что спит вторые сутки почти без просыпу. А Лариса… ее здесь нет, но, думаю, она жива и здорова.

Очевидно, что-то такое все же прорвалось в ее голосе, потому что и Григорий, и Васька одновременно глянули на нее с удивлением, но тут же резко обернулись, привлеченные внезапным движением: Борис медленно оседал на пол, натужно хрипя и мучительно запрокидывая голову.

Лицо его побагровело, глаза вылезали из орбит.

– Ты что? – испугался Васька; а осторожно подступивший Мохамед поглядывал на Бориса с не меньшей опаской, чем на кулаки Григория.

– Да он задыхается! – закричала Марьяна. – Скорее, освободите его, дайте дышать.

– Нет, откроешь ему рот, а он завопит, – поостерегся Васька, но Марьяна, не обращая на него внимания, уже бросилась к Борису, подцепила ногтем краешек пластыря на щеке, потянула.

– Погоди, сейчас, сейчас…

Рядом присел на корточки Григорий; предусмотрительно приставив дуло к виску Бориса, сказал по-английски:

– Лучше не пищи, понял?

– Да он тоже русский, – прошептала Марьяна. – Из Нижнего.

– О Господи, – пробормотал Григорий. – Это надо же, какое в жизни бывает! Ноев ковчег! Вернее – шведский стол какой-то!

Марьяна молча покачала головой, пораженная неожиданной точностью его слов. И снова тарелка, доверху наполненная едой, которую жадно поглощала Лариса, промелькнула перед глазами. Но сейчас было не до этого: Борис почти потерял сознание, из груди рвались сиплые, сдавленные стоны.

– Да развяжи ты его, – обернулась Марьяна к Ваське. – Не будет он кричать. И вообще – что он сможет? У него вон даже голос пропал. Плохо, плохо ему, разве не видите?

Васька явно колебался, переглядывался с Мохамедом, который энергично крутил головой: нет, мол, ни за что не развязывайте!

– Между прочим, – сочла нужным пояснить Марьяна, – чтобы уговорить Бориса отнести тебе книжку, мне его пытать не понадобилось. Он сделал это добровольно. Да если бы не он… ты бы никогда не узнал, где я. Mы бы так и не спаслись!

Григорий тихонько присвистнул, причем свист этот выражал явное сомнение.

– Мир не без добрых людей, моя радость, – сказал он, и Марьяне послышались нотки обиды в его словах. – Eсли уж кого благодарить, то, конечно, нашего друга Салеха!

Марьяна возвела глаза к потолку. И Васька надулся… Ох уж эта мужская обидчивость!

– Да будет вам всем, – сказала ласково. – Развяжите – вот и все.

Васька положил пистолет, небрежно перекатил Бориса на живот и принялся распутывать узлы на запястьях.

Наконец Борис повернулся на бок, с трудом глотнул воздуху, чуть прикрыв глаза.

Григорий наклонился над ним, вгляделся в лицо.

– Ох ты… Да ведь у парня ломка…

Марьяна закусила губу. Наркокурьер… Значит, угадала! Вот, оказывается, что случилось с Борисом, вот чем накрепко привязал его Рэнд. Ох, многое может спросить Борис с Золотой Лисички, если вдруг невзначай наткнется на нее!

– Свяжите-ка его лучше снова, – посоветовал Григорий, отступая к окну и вглядываясь в уже отчетливо различимые очертания сада: почти рассвело. – От них, этих страдальцев, никогда не знаешь, чего ждать.

Васька потянулся к лежащему, но Борис точным ударом сбил его с ног, схватил валявшееся на полу оружие – и метнулся по коридору, успев ударить прикладом в лоб ошеломленного Мохамеда.

Tот закачался, хватаясь за голову, шатнулся от стены к стене. Марьяна невольно потянулась его поддержать, а Григорий, чертыхнувшись, отвел автомат: они сбили ему прицел. В это время Борис успел повернуть за угол.

Григорий устремился в погоню. Марьяна же, отбросив Мохамеда к Ваське, ринулась следом за Григорием.

Теперь ей казалось, что весь коридор состоит из углов, за каждым из которых может притаиться вооруженный враг. И, о Господи, невыносимо думать, что из-за ее жалости…

Шаги загрохотали по ступенькам. Марьяна все время слышала какое-то глухое сипение, и до нее с трудом дошло: Борис пытается кричать на бегу, но из горла исторгаются только эти отчаянные звуки.

«Он хочет предупредить Рэнда!» – поняла Марьяна – и взмолилась, чтобы Григорий догнал Бориса раньше, чем Рэнд узнает об опасности. Она еще удивлялась: почему это вкрадчивое чудовище так долго не выскакивает из своего логова? Неужели ему до сих пор неизвестно, что теперь он сам стал пленником? Вряд ли можно надеяться, что Рэнд втихаря сбежал – все потеряв и легко распростившись со всеми своими планами. Но где же он теперь, чем может быть занят так, что ничего не знает о случившемся? И где теперь Лариса?

И тут раздался крик.

В первое мгновение Марьяне почудилось, что к Борису вернулся голос, но это кричала женщина. Коротко, яростно, пронзительно. Крики вдруг слились в один протяжный стон – и оборвались.

Григорий споткнулся на последней ступеньке, и Марьяна догнала его, схватила за руку.

Лариса! Это кричала Лариса! И, несмотря на ужас, охвативший ее, Марьяна успела подумать с горечью: «Я ошиблась!» А потом снова раздался крик.

«Что же с нею делают?!»

Через мгновение она увидела что.

Дверь возле лестничной площадки была распахнута, и в ней, согнувшись в три погибели, замер задохнувшийся от стремительного бега Борис, так что Марьяна и Григорий смотрели в комнату поверх его головы.

То, что они увидели, заставило их оцепенеть. А люди, оказавшиеся перед ними, были слишком увлечены, чтобы замечать хоть что-то вокруг.

Посреди комнаты на ковре лежал Рэнд. Его голова была запрокинута, глаза закрыты, из приоткрытого рта рвались хрипы. Руки его были широко раскинуты и рвали, тянули ворс ковра, судорожно сжимаясь в кулаки. Верхом на Рэнде, стиснув его бедра коленями, сидела голая Лариса, вцепившись в его плечи ногтями так, что из-под них выступала кровь. Pаскачиваясь, подпрыгивая, трясясь, она кричала, и только теперь потрясенным сознанием Марьяна смогла разобрать смысл этих криков:

– Еще! Еще, ну! Давай еще!

Кричала-то она по-русски, однако ее прекрасно понимал Шафир. Тоже нагой, он стоял над обезумевшей парой и послушно хлестал Ларису по плечам длинной плетью. Удары были умелыми, били вскользь, не причиняя слишком сильной боли, так что на лоснящемся от пота белом женском теле оставались лишь розовые полосы. Но после каждого удара новые судороги наслаждения искажали лицо Ларисы, заставляли изощренно извиваться тело – а Рэнд в тисках ее колен хрипел все громче, все выше подбрасывал вверх бедра, все яростнее бился об пол…

И над всем этим нечеловеческим содроганием сиял в золоченой раме портрет Тутанхамона с томными глазами и чувственно-подкрашенными губами.

Портрет Бориса.

Это зрелище могло ошеломить кого угодно, а потому неудивительно, что Григорий и Марьяна на несколько секунд замерли в дверях, не в силах воспринять и осмыслить открывшееся взору. Oчнуться их заставил выстрел.

Борис… почерневший, сгорбатившийся, страшный, рухнул на колени и, перехватив пистолет двумя руками, выпустил всю обойму в Рэнда и Ларису.

Выстрелы отбросили женщину в сторону, и, наверное, она умерла прежде, чем смогла хоть что-то понять.

Рэнд еще успел завалиться на бок, простирая скрюченную руку к Борису, но смотрел не на него: желтые глаза были устремлены на Григория. Вспыхнули в последний раз хищным звериным пламенем – и закатились.

В то же мгновение плеть очнувшегося Шафира взвилась, захлестнула руку Бориса и вырвала из нее револьвер. А вслед за тем и сам Шафир, как барс, пролетел вперед и навалился на Бориса, сбил его на пол, изо всех сил отгибая назад голову.

В следующее мгновение Шафир снова взлетел в прыжке… но ему навстречу коротко грохнул автомат Григория – и мощное тело, изломившись, тяжело рухнуло наземь.

У Марьяны подогнулись ноги. Она упала на колени рядом с Борисом, протянула руку – но, не осмелившись дотронуться, прижала ее к груди. Борис лежал с неестественно вывернутой шеей, струйка крови ползла из уголка рта, погасшие глаза неподвижно смотрели на Рэнда.

Сильный рывок поднял Марьяну, а потом руки Григория обвились вокруг нее. Oна уткнулась ему в грудь – и замерла. Через долгое, чудилось, бесконечно долгое время послышался топот ног – в комнату ворвались Васька и Мохамед, но замерли у порога, расширенными глазами уставившись на это царство смерти.

Марьяна не знала, сколько прошло времени: все стояла и стояла, прижавшись к Григорию, – без мыслей, без чувств, не веря в наступившую тишину.

Вдруг что-то влажное, холодное коснулось ее ноги, заставив вздрогнуть. Григорий лязгнул затвором автомата, но тут же перевел дыхание: это был всего лишь Китмир. Он тыкался узкой умной мордой в Марьянины колени, прихватывал зубами мятый зеленый шелк, тянул куда-то.

Васька и Мохамед расступились; Марьяна вышла в коридор.

Китмир ринулся к ступенькам, вернулся, нетерпеливо подскочил и коротко, сердито тявкнул.

И тут Марьяна поняла, в чем дело: откуда-то снизу доносился пронзительный детский плач.

Проснулся Санька.

Было семь часов утра.

Content

Елена Арсеньева
Моя подруга – месть