Елена Арсеньева

Охота на красавиц

По переулкам бродит лето,

Вихри снежные крутя…

Народная песня

Она была пунктуальнее собственных часов…

«Здорово смахивает на эпитафию!» – сердито подумала Кира, в очередной раз выпадая из модельной «вьетнамки» на толстенной неподъемной платформе. Два хиленьких ремешочка были не в силах сдержать стремительные Кирины шаги. То, что всего этих ремешков было четыре (две ноги умножим на две «вьетнамки»), устойчивости походки все равно не способствовало. Тем более здесь… Коктебель (он же Планерское) – дивное местечко, сотворенное богами в минуту наилучшего расположения духа и наивысшего творческого вдохновения, однако дороги тут препоганые, засыпанные какой-то колючей горелкой поверх бренных останков асфальта. Пробежка по ним (в гору, все время в гору, по не спадающей даже к вечеру июльской жаре) – занятие утомительное и медленное. Но уж коли ей так не в кайф опаздывать… Какая жалость, что только ей, печально подумала Кира, бросая полные надежды взгляды на кипарисовую аллейку, ведущую к местному отделению милиции. Почему Алка назначила встречу именно здесь? Ну, она известная фантазерка. Главное, встретиться сговорились в пять, а сейчас уже четверть шестого! Кира вполне успела бы забежать домой, принять холодный душ и что-нибудь проглотить, а то ее даже подташнивает от голода и усталости.

«Перекупалась и перегрелась», – подумала Кира и обреченно поковыряла платформой черную горелку, вообразив, как обрушится на нее Алка.

«Дитя, – скажет, – малое, неразумное! Hимфа зачуханная! Чего лезть в воду, коли не знаешь броду? И на черта жариться под солнцем, если я каждый год, регулярно, с тебя, с обгорелой, по семь раз лоскутья снимаю?» Именно это и скажет Алка – как только появится: через минуту, через четверть часа, а то и… через час! Вот забавно: Кира готова спорить на свой несравненный «Ролекс», что Алка скажет именно это. А вот за то, что подруга появится хотя бы в течение ближайшего часа, Кира не поставит даже одну из своих поганеньких «вьетнамок». Причем еще не родился на свет человек, на встречу с которым Алка пришла бы вовремя…

«Нет, родился!» – с изумлением перебила Кира свои обличительные речи. Этого человека звали Мэйсон Моррисон, и он был главой корпорации «Моррисон, Сэлвидж и K°». Именно Мэйсон от имени своей компании в марте сего года предложил госпоже Москвиной (Кире) и госпоже Вихновской (Алке) подписать некий контракт… Именно Мэйсон подарил тогда Кире и Алке по «Ролексу»: в залог вечной дружбы, как пояснил он, искательно заглядывая в холодные серо-голубые Кирины и жаркие жгуче-черные Алкины очи. Но поскольку ни в тех, ни в других Мэйсон не прочел желанного «да», он наполнил свои собственные орехово-карие небольшие глазки стоическим терпением и объявил, что все понимает: дамам надо подумать.

«Да уж!» – подумали дамы. Мэйсон предлагал им совершенно сказочные условия для жизни и работы! Но дамы пока еще колебались. Все-таки решиться, выражаясь по-старинному, на измену Родине – это не туфельки новые купить!

«О господи! – с внезапным ощущением близкого и вполне доступного счастья встрепенулась Кира. – Да что ж я мучаюсь-то, скажите на милость? Вон же «Обувь – одежда», я сейчас куплю что-нибудь человеческое на ноги. Немедленно! А Алка, если появится, пусть ждет. Ничего, не треснет».

Она рванулась к двери в «Обувь – одежду», находившуюся в двух метрах от входа в отделение, однако ее ожидало сильнейшее разочарование: дверь оказалась запертой на засов с висячим амбарным замком. И Кира вспомнила, что за всю неделю отдыха ни разу не видела ее открытой.

Могучий четырехугольный сержант с «жовто-блакитными» лычками на погонах (знак принадлежности к радяньской милиции великой и древней незалежной страны Хохляндии), заметив огорчение на Кирином лице, любезно расшифровал содержание выцветшей до однородной белизны записки, прикрепленной чуть выше засова: «Ушла на базу».

Кира взглянула на сержанта неодобрительно: судя по виду записки, продавщица «Обуви – одежды» ушла на базу в непредставимо давние времена – столь давние, что впору было объявить всесоюзный розыск, а не торчать тут, подпирая и без того крепкие стены да болтая с девушками. Впрочем, вполне возможно, всесоюзный розыск и был некогда объявлен… но канул в Лету вместе со всем Союзом.

Ладно, ушла на базу, так ушла, слишком огорчаться не стоит. Вот появится (когда-нибудь) Алка – и они вместе добредут до универмага, это каких-нибудь сто шагов. Кошмар… но там уж наверняка сыщутся какие-никакие босолапки для бедных Кириных ножек.

Кира со стоном пошевелила пальцами. Конечно, легче сейчас пройти сто шагов до универмага, чем двести – до дома, где они с Алкой снимали квартиру и где у Киры, конечно, были другие босоножки.

«Еще минута, и я упаду с этих треклятых платформ!» – с ужасом подумала Кира. Она стиснула зубы, но сквозь узкую щель прорвался невольный смешок. Алка собиралась произвести фурор – появиться не одна, а с новым кавалером. «Увидишь – упадешь!» – было торжественно обещано.

Кира в сомнении покачала головой, но даже это слабое движение едва не сбило ее с ног.

Кто-то вкрадчиво кашлянул рядышком, и Кира увидела того самого сержанта.

– Устали, барышня? – задушевно спросил он. – Может, присядете? Туточки, близенько, в холодочке?

Он сделал широкий жест в сторону гостеприимно распахнутой милицейской двери. Кира несколько опешила, однако почти сразу углядела два полуразвалившихся деревянных ящика, лежащих под общипанным кипарисом и выполнявших роль садовых скамеек. Значит, сержант под словом «присесть» не подразумевал ничего такого…

Однако, судя по запаху, местечко «туточки, в холодочке» частенько исполняло также роль общественного туалета, поэтому Кира ответила сержанту сдержанной улыбкой и демонстративно поглядела на запястье, отягощенное американским золотом: некогда, мол, мне тут рассиживать!

А между тем «Ролекс» показывал уже семнадцать тридцать…

«Нет, я все понимаю: новая любовь, красоты Карадага, то-сё, но не до такой же степени?!» – сердито фыркнула Кира и сделала несколько мучительных шагов по аллейке, пытаясь избавиться от пристального милицейского взгляда в середину груди. Казалось, тот пытается выяснить, имеется ли под Кириным топиком лифчик – или нет. Причем вид у сержанта был такой, будто он не прочь от визуального контакта перейти к тактильному. Кира на всякий случай сделала суровое лицо и, пытаясь напомнить сержанту о его основных обязанностях, застыла перед щитом с листовками, над которыми линялыми, еще советскими, буквами было начертано: «Их разыскивает милиция».

Ну и рожи… Почему-то у всех разыскиваемых оказались зловещие черные волосы и мрачные черные глаза. Вообще, они все уродились как-то на одно лицо: что Авдоня Петр Иванович, 1939 года рождения, что Каллистов Евген Микоянович, родившийся в 1951 году, что Сергеев Сергей Сергеевич – вовсе малолетка, с 78-го. Вдобавок все трое были домушниками. Точно так же на одно лицо показались Кире сорокалетняя Лизуния Манана Азбековна и Помалу Эльвира Михайловна, прожившая на свете тридцать лет. Правда, женщин можно было различить хотя бы по профпринадлежности: Манана Лизуния была воровкой, а Эльвира Помалу – мошенницей, выдававшей себя за сестру Софии Ротару.

Мысленно изумившись человеческой изобретательности (как только не делают деньги!), Кира скользнула взглядом дальше – и у нее волосы встали дыбом. Если эти две дочери великих абхазского и молдавского народов были хоть и опасны для общежития, но все же не смертельно, то следующую особу надлежало изолировать от людей немедленно, и самым решительным образом. Кира с содроганием читала перечень преступлений: совращение несовершеннолетних, некрофилия, убийства и даже (о господи! Как таких земля носит?!) – расчленение трупов! «Расчлененка» – вот как это называется в обиходе… Кира собралась с силами и наконец осмелилась поглядеть на портрет специалистки в деле человекорубства.

Да… Ломброзо тут утерся бы, это факт. Никакой патологической агрессии в чертах: лицо приятное во всех отношениях, можно сказать, даже красивое. И хоть зачернено, разумеется, донельзя, но список примет заставляет пожалеть, что женщина с такими внешними данными находила утешение только в объятиях «спящих красавцев» (в смысле, спящих вечным сном).

«Рост высокий, – читала Кира, – телосложение среднее (высокая, стало быть, и стройная), волосы русые, слегка вьющиеся, ниже плеч, носит их обычно заплетенными в косу («Как я», – кивнула Кира), лицо овальное, подбородок круглый, с ямочкой, рот средний, нос слегка вздернутый, глаза большие, цвет – серо-голубой или серо-зеленый, в зависимости от цвета одежды (или серо-красный, да? «В зависимости от цвета одежды»! Ну и примета!), брови прямые, ровные, невыщипанные…»

Нет, это надо же, какие подробности про мерзкую извращенку! Кира, к примеру, тоже не выщипывает бровей, однако не видит причин сообщать об этом всему прогрессивному человечеству! А не от хорошей жизни, видать, эта красивая и смелая подалась в расчленительницы…

Кира еще раз скользнула взглядом по портрету, мысленно «раскрасив» его перечисленными приметами, как в детстве – книжку-раскраску. Странное ощущение – будто она где-то видела эту зловещую красотку, причем совсем недавно. Буквально сегодня! Однако же Кира весь день провела на пляже. Так, может быть, на пляже и видела?

И вдруг ее осенило. Но ответ был слишком невероятен, чтобы вот так, сразу, поверить в него…

Кира собралась с духом – и наконец-то заставила себя признать, что серо-голубые или серо-зеленые глаза (в зависимости от цвета одежды!), а также невыщипанные брови в сочетании с недлинной косой она видела сегодня в зеркале.

Некрофилка и т. д. была схожа с ней как две капли воды. Как близнец с близнецом. Как Рем с Ромулом. Как Виола – с Себастьяном. Как Железная Маска с Людовиком XIV. Как сиамская Даша с сиамской Машей, наконец!..

Кира испытала сильнейшее желание оказаться как можно дальше от опасного плакатика. А вдруг сержант, который вкрадчиво прохаживается за спиной, ощупывая взглядом все подробности «среднего телосложения», тоже в детстве увлекался раскрасками?.. Убеждай потом его, что ты не эта, как ее там… А кстати, как ее зовут, эту коктебельскую Железную Маску?

Кира опасливо скользнула взглядом выше и прочла:

«За совершение тяжких преступлений разыскивается Москвина Кира Константиновна, 1968 года рождения».

«Надо же! У нее даже год рождения, как у меня!» – почему-то сначала подумала Кира, и только потом уже, через несколько секунд, до нее дошло, что год – это тьфу, ничего. Это еще не «надо же!». Ведь она и есть – Москвина Кира Константиновна. И, стало быть, именно она – совратительница несовершеннолетних, некрофилка, а также мастер «расчлененки». И за совершение тяжких преступлений разыскивается именно она…

Первым побуждением было сорвать глупое, оскорбительное объявление. Рука Киры непроизвольно рванулась вперед и вверх – и брякнулась о стекло. Если ее кровожадная тезка, Манана Лизуния, Эльвира Помалу и прочая преступная компания физически все еще разгуливали на свободе, то изображения их были надежно заключены в стеклянный ящик под висячим замочком. Любят они здесь, в Коктебеле, замочки висячие…

И в то же самое мгновение, когда Кира поняла, что незамедлительно ликвидировать инсинуацию не удастся, и уже собралась призвать на помощь милицию, она ощутила на своем затылке тяжелое дыхание. Знакомый сержант воздвигся за Кириной спиной и провозгласил:

– Документики попрошу… я извиняюсь!

Это «я извиняюсь», до ужаса не соответствующее протоколу, Кира отнесла только за счет того, что вид сзади все же позволил сержанту выяснить: нет, ну нет у нее лифчика под топиком! И ей хотелось хоть чем-то, хотя бы ладошками, прикрыться, когда, наконец оглянувшись, она тоненьким девчоночьим голоском виновато созналась:

– У меня нету с собой документов.

Тяжелые, небрежно вырубленные черты сержантского лица вмиг обострились и приобрели некий налет сурового, не побоюсь этого слова, профессионализма.

– А фамилия-имя-отчество ваши как будут? – осторожно, словно подкрадывался к неведомому злодею, поинтересовался он.

– Кира… Москвина, то есть Москвина Кира Константиновна, – ляпнула она, чувствуя себя кроликом под гипнотизирующим взором удава, и ноги у нее подогнулись, когда этот самый взор полыхнул нескрываемым торжеством.

Тут же Кира люто выругала себя за неуместную откровенность. Да назвалась бы как угодно, хоть Заремой Султан-Гиреевой! Конечно, эта дама зарезала соперницу ножом в районе Бахчисарайского фонтана, однако преступление было совершено из ревности, в состоянии аффекта… На такие дела суд должен взглянуть снисходительно. И это неоспоримо лучше, чем тот «мокрый» хвост, который тянулся за К.К.Москвиной!.. Однако Кира тут же вспомнила, что вышеназванная Зарема паспорта тоже не имела, да и понесла уже наказание: утопили ее, сердешную…

А сержант вцепился вопросами, как клещами:

– Где проживаете на данной территории? Санаторий? Пансионат? Частная квартира? Или диким образом? Или проездом здесь?

– Частная ква… квартира, – тихо проквакала до тошноты правдивая Кира, и огоньки нового оживления вспыхнули в сержантовых глазах.

– Чья квартира будет?

Кирина правдивость требовала ответить честно и прямо: «Не знаю, чья будет, это еще не решено: может, баба Нонна дом завещает внуку, сыну младшей дочери, а может, внучке, дочери старшего сына. Скорее всего оба они передерутся из-за бабкиного наследства!» Но она решила не углубляться в юридическую футурологию и опять призналась в суровом настоящем:

– Бабы Нонны Катигроб… – Голос ее жалобно дрогнул.

Сержант удовлетворенно кивнул. Его извращенный с младенчества слух не отметил ничего особенного в жуткой бабы-Нонниной фамилии.

– Приморская, 4а, – выдал его «компьютер», прикрытый от солнца милицейской фуражкой, чтобы не перегревался. – Так точно. Громадянка Катигроб докладывала, шо в ее хате квартируют две симпатичненькие дивчинки… – И он с превеликим сомнением оглядел Киру с головы до ног и с ног до головы.

«Черт бы тебя подрал! – обиделась Кира. – Если на мне «расчлененка» висит, так я уже и не симпатичненькая, да?»

– Пройдемте, – пригласил сержант.

– Послушайте, я не понимаю! – не возмущенным, как следовало бы, и вовсе не своим, а каким-то искательным, жалостным голосишком возопила Кира. – Вы что, приняли всерьез всю эту чепуху?!

Она возмущенно ткнула пальцем в фото с невыщипанными бровями и извращенными склонностями. Палец со звоном ударился в стекло и был схвачен на месте преступления бдительной милицейской пятерней.

– Поосторожнее с государственным имуществом! – предостерег сержант. – Пройдемте по указанному адресу! Надобно взглянуть на ваши документы!

Разумеется, на документы! На что же еще?!

Кира шла и маялась неправдоподобностью ситуации. Ужасно хотелось пустить в ход свое красноречие, ум, обаяние, внешность, в конце концов! Удерживала не гордость и даже не сознание полнейшей бесперспективности. Кира просто боялась, что, открыв рот, жалобно застонет: изделие итальянского папы Карло мог без ущерба для походки и здоровья носить только Буратино. Ноги-то у него деревянные…

«Дойдем – сразу переобуюсь, даже если меня за это посадят», – отважно поклялась себе Кира.

Она даже всхлипнула от счастья, завидев дом бабы Нонны, осененный раскидистыми абрикосами и увитый любимым Кириным гамбургским мускатом. От калитки вела бетонная дорожка, и Кира, выдрав из кожи врезавшиеся ремешки, босиком заковыляла к крыльцу, взывая:

– Баба Нонна! Это я, Кира! Алка не вернулась?

– Чего орешь, как скаженная?! – последовал ответ, и Кира от изумления даже споткнулась на ровном месте.

Не слабо, однако… Еще с утра Кира (как, впрочем, и Алка) была исключительно голубонькой и ясочкой. Hеужто на бабу Нонну так подействовало явление Мыколы с этой его угрожающе расстегнутой кобурой на бедре?

– Вы знаете эту девушку, гражданка Катигроб? – официальным тоном осведомился Мыкола, и баба Нонна, к тому времени наконец-то выдвинувшая на крыльцо свое увесистое тело, возмущенно вскинула устрашающе-черные брови:

– Какую? Да разве ж это девушка?!

– А кто? – озадачилась Кира, однако Мыкола, похоже, оценил ситуацию мгновенно.

– Та-ак… – протянул он. – Еще и поведение в быту, значит, хромает… Ну что ж, покуда поглядим все же на ваш паспорт! – И он приоткрыл дверь перед Кирой, которая вместе со своим поведением послушно заковыляла вперед, сопровождаемая бабы-Нонниным комментарием:

– Срамница известная…

Кира решила, что это ей послышалось.

В просторной горнице, которую они с Алкой снимали на двоих, Кира плюхнулась на стул совершенно без сил и, вытянув ноги, будто в тумане глядела, как Мыкола сноровисто потрошит ее сумочку. Баба Нонна стояла здесь же, сложив руки под обширным холмом груди, и с каким-то мстительно-кровожадным выражением провожала взглядом каждую мелочь, падающую на стол. Когда Мыкола вывернул наизнанку косметичку, глаза бабы Нонны хищно сверкнули, однако между двойными шелковыми стенками нащупано ничего не было – и взор хозяйки погас.

Однако вспышка сия навела Киру на некоторые размышления. Словно невзначай скользнув взглядом к потолку (может, взгляд вовсе к небу обратился в знак того, что она призывает силы небесные в свидетели своих страданий!), она попыталась определить, не вздумала ли баба Нонна вытереть пыль с люстры. Показалось Кире, что вчера на плафоне вызывающе реяла длинная паутинка, а теперь ее вроде бы нет…

«Исключено, – подумала Кира. – Если отродясь никто ни о чем не догадывался – и она не догадается. Вон каким взглядом косметичку ела – небось думает, я все деньги при себе ношу!»

Жадная баба Нонна… жадная, увы! И, как только что выяснилось, злобная. Ее взгляды готовы были царапать Киру до крови, а громкие вздохи – обжечь, подобно выхлопам раскаленного пара! Однако что это ее так разбирает? Еще утром, когда Алка давала ей аванс за неделю, была – ну просто мать родная. А сейчас собственноручно готова скрутить Киру канатами. Неужто до бабы Нонны уже дошел слух о преступлениях Москвиной К.К., 1968 г р.? Эта дурацкая листовка небось там год висит, на нее никто и внимания не обращал, кто их вообще читает, эти милицейские благоглупости?..

«Матушка Пресвятая Богородица! – вдруг в ужасе спохватилась Кира. – Что же это я несу? Как это – год висит?!»

Не могла листовка висеть год. В таком случае приходилось признать, что где-то на земле действительно существует Кирин двойник, который и напорол в своей жизни весь этот многосерийный триллер. Или еще можно было нафантазировать, что сама Кира ведет двойную жизнь. Как мистер Джекил и мистер Хайд. Как оборотень, как Золушка, как Иванушка-дурачок, в конце концов… Глупости! Какие глупости!

Нет, все-таки всегда надо доверяться первой мысли. А первая мысль была такая: все это – розыгрыш! Кто-то неведомый (ну, он, наверное, гордится собой, придурок!), проявив такое же придурочное чувство юмора, взял Кирин паспорт, перекатал на увеличивающем ксероксе фото, набрал на компьютере идиотский текст, призвав на помощь все самые плохие детективы, потом совместил текст и фото… Это не трудно. Куда сложнее проделать операцию по вывешиванию объявления. Но и это выполнимо. И вот – результат!

«Ох, попадись мне этот весельчак! – со сладкой тоской возмечтала Кира. – Я бы ему… ей…»

Ей! Ну конечно же – ей! Что тут голову ломать? Кто, кроме Алки, может взять ее паспорт и проделать этакую глупую смешилку-страшилку? Чувство юмора у Вихновской как раз такое… подходящее. Вот она бы, между прочим, отлично прижилась в Америке. Все по Задорнову! Объявление: «Выходя из самолета, убедитесь в наличии трапа!» – ее рассмешить не способно, однако 1 апреля она с наслаждением выписывает сотрудникам лаборатории командировки по области, в самые медвежьи углы, – а потом удивляется, что не слышно счастливого смеха. Точно, Алка! Потому и была назначена Кире встреча возле этого злополучного стенда! На этот раз подружка явно не собиралась опаздывать. Она, конечно, намеревалась вывалиться из джипа вместе со своим свежим кавалером (при виде которого Кире предстояло упасть) и для начала показать ему это объявление… Тут, пожалуй, упала бы не только Кира! А что было бы потом – Алке не важно. Она никогда не заботилась о том, сколь далеко разлетятся осколки взрываемых ею шутих!

Ну, пусть Алка только появится…

Кира очнулась от раздумий и обнаружила, что Мыкола уже обследовал весь ее багаж. Вещи кучей громоздились на диване, и баба Нонна, от роли понятой перешедшая к роли добровольной помощницы следствия, хваталась то за одно, то за другое платье, выворачивала карманы и азартно бормотала:

– Может, туточки?..

Кира выхватила у бабы Нонны юбку-распашонку, у Мыколы – «Космополитен», который тот изучал с пристальным, неослабным вниманием, и яростно воскликнула:

– Да что это такое, в конце концов?! По какому праву?..

– По праву нарушения правил паспортного режима, – мгновенно мобилизовался Мыкола. – К тому же вы находитесь на территории суверенного государства. Здесь вам не Россия, чтоб незнамо какие злодеи по улицам шастали!

Кира призвала на помощь все свое самообладание и сказала Мыколе (в то же время круто оттесняя бабу Нонну, которая так и рвалась исполнять свой гражданский долг, то есть рыться в чужом белье):

– Ну неужели вы не можете посмотреть на меня и поразмыслить? Ну разве я похожа на преступницу? Паспорт, очевидно, взяла моя подруга, она поехала с приятелем кататься, но вот-вот вернется – и скажет…

– Что скажет? – сверкнули Мыколины глазки.

– Господи, да я почти уверена, что это Алкина шутка!

– Такие шутки добрые люди не шуткуют, гражданка! – крутнул головой Мыкола, и Кира в данном случае готова была от всей души согласиться с ним.

– А ты Аллочку не трожь! – вдруг люто повела черным глазом баба Нонна и всем телом надвинулась на Киру. – Не впутывай ее, мою ясочку, в свои делищи греховодные! Аллочка – она и добренькая, и тихая, и слова поперек не скажет, и красавица из себя писаная!.. Ангел, сущий ангел!

Кира отшатнулась от нее. Ладно – красавица писаная! Впрочем, это еще процентов на десять соответствует действительности. Ведь находились мужики, которые просто как привязанные ходили за этой рослой – сто восемьдесят сантиметров, – худой, как спица, почти наголо стриженной брюнеткой с бойкими черными глазками. Ресницы у Алки были классные, это факт. А вот ноги… Она всегда носила только брюки или юбки до пят и уверяла, что терпеть не может заниматься любовью при свете. Что же касается остального списка добродетелей… Назвать скандальную, языкастую матерщинницу и интриганку Алку ангелом могла только Кира – когда Алка бралась привести в порядок кипы разрозненной «гениальной» писанины, отправив измученного «гения» домой спать. «Ах вот в чем дело! – сообразила Кира. – Ведь с бабой Нонной всегда рассчитывалась именно Алка… Хозяйка клевала именно с ее рук, вот теперь и выслуживается!»

Это было по меньшей мере смешно, если учесть, что все траты несла Кира: Алка только в Симферополе спохватилась, что бумажник с деньгами и картой Visa благополучно забыла дома.

Ладно, черт с ней, с бабой Нонной, в конце концов!

Кира разворошила сваленные как попало вещи и протянула сержанту темно-синий журнал, на котором серебрились буквы «Santific News».

– Шo це? – опасливо спросил Мыкола.

– Это очень престижный английский научный журнал, – с законной гордостью объяснила Кира. – Он так и называется – «Новости науки». Напечататься здесь – большая честь. Посмотрите, на пятидесятой странице – моя статья. Видите? Moskvina Kira C. – это я. И фото мое, видите? Статья посвящена протезированию глаз, но это долго рассказывать. Интересно пока только специалистам, практических результатов еще немного. Так вот посудите, разве может человек, статьи которого печатают в таких журналах и который работает по такой теме, быть преступником?

– Да, – задумчиво отозвался Мыкола, – туточки в натуре написано: Москвина Кира С.

– Да не С, а К, – фыркнула Кира. – Мое отчество – Константиновна – по-английски начинается с буквы С – си!

– Си-Си Кэпвел! – враз сказали Мыкола с бабой Нонной и переглянулись умиленно, словно признали свою принадлежность к некоему почетному братству.

– Но это не доказательство, – опомнившись, отшвырнул журнал Мыкола. – Подумаешь, написала чего-то. Наш лейтенант за сутки знаешь сколько бумаги на протоколы изводит? И что – он писатель? Нет! Работник охраны правопорядка, всего-то и делов. Так и ты пишешь, а в свободное время… тьфу, язык сказать не поворачивается. И паспорта нету…

«Гони монету», – едва не добавила Кира, и, надо сказать, мысль такая у нее мелькнула давно. Но не будешь же совать взятку должностному лицу при бабе Нонне! К тому же кошелек Кирин опустел, а лезть в тайник при этих двоих… нет уж, спасибо!

– Нема, стало быть, паспорта, – не дождавшись продолжения, повторил Мыкола. – Значит, пройдемте!

– Куда? – растерялась Кира.

– На Кудыкину гору, – злорадно хихикнула баба Нонна, но Мыкола наградил ее неодобрительным взглядом:

– Туточки близенько. В отделение. Должен задержать вас до выяснения личности.

– Пойдемте! – обрадовалась Кира. – Ради бога! Сейчас свяжетесь по компьютеру с центром – и увидите, что эта листовка – полный бред!

Мыкола растерянно мигнул раз, другой и буркнул:

– Поглядим! – и сделал Кире знак идти вперед.

Но для начала Кира выудила из-под кровати самые расшлепанные из своих босоножек, застегнула их на самую последнюю дырочку и, обеспечив максимум устойчивости и сразу почувствовав себя лучше, вышла на крыльцо почти с легким сердцем, даже не оглянувшись на чернобровую предательницу. Пожалуй, когда эта чушь закончится и Кира будет реабилитирована, она поменяет квартиру. Так и быть: до конца недели заплачено, пусть Алка поживет у бабы Нонны. А Кира, поскольку она больше не «ясочка», переедет на другую улицу. Да хоть в избушку к бабе-яге! А может быть, снимет номер в пансионате. Даже сейчас, в сезон, это никакая не проблема. Надо было сразу там поселиться, однако Алка, помнится, повернула от самых дверей, увидев на стекле объявление:

«Не курите в постели! Пепел, который потом выметут из вашей комнаты, может оказаться вашим личным пеплом!»

Алка обычно курила в постели, вот в чем дело… А Кира – нет. И хоть ее тоже коробит от черного юмора этого объявления, Алкин юмор оказался куда чернее!

Ох, и скажет Кира ей при встрече пару ласковых…

Ноги у нее подкосились, когда оказалось, что никому ничего сказать не удастся: ни Алки, ни белого джипа около отделения милиции не было.

* * *

Кира как-то сразу сильно устала. Покорно вошла в прокуренную тесную комнатку, перегороженную барьером, покорно плюхнулась на лавку. Покорно слушала монотонное жужжанье голоса Мыколы, излагавшего дежурному лейтенанту ход и суть событий.

Оба мужика поглядывали на Киру со странным выражением, очень похожим на испуг.

«Придурки, – мысленно подумала Кира. – Будь я той, за кого вы меня принимаете, я бы уже давным-давно расчленила вас вместе и по отдельности, но только меня не заинтересовали бы никакие ваши детали, не то что самку богомола!»

Почему-то эта мысль ее поразила. Как известно, самка богомола пожирает своего самца, пока занимается с ним любовью, оставляя напоследок самый лакомый кусочек. Однако никому и в голову не приходит назвать ее некро – или хотя бы танатофилкой…[1] Вообразив фасеточные глаза богомолихи под надписью «Их разыскивает милиция», Кира тихонько хихикнула – и очнулась от своего мгновенного полузабытья.

За это время расположение предметов в комнате изменилось: дежурный начал что-то писать, а Мыкола до того расхрабрился, что выбрался из-за барьера и встал за спиной страшной преступницы.

– О господи, – вздохнула Кира. – Протокол пишете, гражданин начальник? Оформляете задержание?

– Ишь, грамотная! – удивился дежурный. – Дивчина-то в нашем деле грамотная!

– А то! – отозвался Мыкола. – Со стажем, с опытом.

Кира со стоном склонилась вперед и сложилась чуть ли не вдвое, так что почти легла щекой на колени.

– Эй ты, кончай психовать! – на всякий случай подал голос Мыкола.

– Eсли тут и есть психи, то это не я! – уныло заявила Кира. – Ну неужели, неужели у вас не вызывает подозрения то, что нигде не нашлось этой дурацкой листовки, что она только за дверью висела? Копии других ориентировок есть, а этой – нет. Не значит ли это, что листовка может быть поддельной?

– А может, копии просто потерялись? Или сперли их? – азартно спросил Мыкола, но Кира так искренно возмутилась: «В милиции?!» – что он стушевался.

– Уверяю вас, – решив воспользоваться мгновенным замешательством противника, Кира перешла в наступление, – что это злая шутка моей подруги. Понимаете, она назначила мне встречу около этого объявления, наверняка хотела меня разыграть, а сама куда-то пропала. И вот возникло дикое недоразумение.

Мыкола за ее спиной устрашающе зевнул: эту версию он уже слышал, и во второй раз она не показалась ему более убедительной, чем в первый.

Дежурный глядел на Киру так тупо, что она едва подавила желание взять телефонный аппарат и стукнуть лейтенанта по башке.

– О! – вдруг осенило ее. – У вас есть компьютер? Вызовите информацию по Кире Москвиной – и в одну минуту убедитесь, что там на нее ничего нет. А… у вас компьютер-то есть?

Дежурный моргнул, потом энергично кивнул:

– У нас все есть! – и потянулся к телефону.

«Наверное, звонит компьютерщику», – подумала Кира.

И она не ошиблась. Почти.

Крутнув несколько раз диск, дежурный радостно воскликнул:

– Новый Свет? Але, Федор! Это Панько Полторацкий, с Коктебля. А ну отцепись от стула, прогуляйся до выхода и проверь: висит там на доске ориентировка на Москвину Киру Константиновну или нет? Да не вякай, ходи веселей!

Прошло не меньше минуты, прежде чем в трубке что-то заклекотало, и Кира подумала, что компьютер здесь, в глуши, явно без «пентиума».

– Да что ты говоришь?! Висит? – не смог скрыть удовлетворения дежурный. – Расчлененка, 1968 года рождения? Ну, за мной должок, Федор!

Мыкола радостно заухал, но Панько Полторацкий сделал протестующий жест и снова принялся накручивать диск:

– Биостанция? Але, Санько!..

Кира слабо покачала головой: почему-то ей казалось, что она знает, о чем Полторацкий попросит Санька – и каков будет ответ на эту просьбу.

– Судак? Але, дядько Петро?..

– Старый Крым? Але, Сеид?

– Приморское? Але, Михайло?

Надо отдать должное усердию лейтенанта Полторацкого! С таким крепким указательным пальцем, снова и снова проворачивающим поскрипывающий от усталости телефонный диск, никакой компьютер не был нужен!

Кира и притихший за ее спиной Мыкола глядели на Панька, словно зачарованные. А он все сидел, и набирал номера, и выяснял, что по всему побережью висят, висят, висят у дверей отделений милиции портреты Москвиной Киры Константиновны, ужасной, закоренелой преступницы!

Наконец Полторацкий перевел дыхание, поднялся и очередной звонок производил уже стоя.

– Феодосия? Районное? Але, товарищ майор!..

Далее разговор начал развиваться по уже привычной схеме. Кира слушала устало и даже отрешенно, как вдруг Полторацкий опять плюхнулся на свой стул, схватил ручку и принялся что было сил строчить на бумаге, изредка зыркая на Киру совершенно сумасшедшими, в белизну глазами и пыхтя в трубку:

– Так… так, товарищ майор… так!

Наконец трубка легла на свое место, а лейтенант Полторацкий покинул свое: держа в руках сплошь исписанный лист, перегнулся через барьер, навис над Кирой и, близко глядя ей в глаза, с каким-то почти суеверным ужасом проговорил:

– Матушка моя родная! Шо ж ты, девонька, с нами, убогими, творишь? Когда ж ты успела автобус гробануть, кралечка моя ясненькая? Зараз на тебя по всем отделениям оперативки шлют!

«Гробанули» автобус нынче же, между одиннадцатью и двенадцатью часами дня. Нагруженный челноками из Феодосии, жаждущими улететь в Италию, он полз к Симферополю, в аэропорт. Кем-то было забронировано два билета, однако эти пассажиры к назначенному времени не явились. Уже перед самым отправлением водитель посадил на пустующие места двух пассажиров: мужчину и женщину. Новые пассажиры вели себя в кругу попутчиков по-свойски, особенно женщина. Мужчина сразу уткнулся в газету, а она весело заговаривала с соседками и даже давала советы, где в той Италии что и почем.

Но когда автобус вышел на относительно безлюдное место трассы, оба мгновенно преобразились. Откуда ни возьмись появились пистолеты. Пока мужчина страховал водителя, его подельница прошла по салону, с шуточками и прибауточками собрав «дань». Общая сумма выручки составила двадцать тысяч… не гривен, не рублей. Долларов!

Затем бойкая парочка велела остановить автобус – и села в стоявшую у обочины серую «Волгу» без номеров. И след их так и простыл бы, однако грабительница оказалась поразительной растяпой! Под сиденьями, которые она занимала с напарником, был обнаружен – ни больше ни меньше! – паспорт. Выдан он был на имя жительницы Нижнего Новгорода Киры Константиновны Москвиной.

Изложив все это сухо, сдержанно, но совершенно четко, Полторацкий сокрушенно покачал головой, глядя на Киру, а потом почти сочувственно спросил:

– Вы там, в России, что, совсем с ума спятили? Думаете, тут вам какая-нибудь Чечня, где все дозволено? Или снова скажешь, шо подружка тебя подставила? Пидманулы Галю, забралы з собою, а она и знать не знала?! Будет брехать-то! Сколько веревочке ни виться, конец все едино придет!

Да, конец… Теперь бесполезно надеяться, что откуда-то из-за угла вдруг выскочит Алка, с дурацким хохотом прокричит: «Ку-ку! Сюрприз!» – и подтвердит, что ограбление – тоже часть ее розыгрыша. И нет надежды, что именно она спрятала где-то Кирин паспорт. Ближе к полудню Алка никак не могла оказаться в том «челночном» автобусе. Она в это время занималась любовью на лоне Карадага с новым знакомым, а где-то у подножия гор их терпеливо, будто верный конь, ждал белый джип. Да и вообще – зачем Алке грабить челноков?!

Кира обреченно покачала головой. Все-таки Алка играла в ее жизни такую огромную роль, была настолько незаменимым и постоянно действующим «опорным пунктом», что даже сейчас трудно перестать искать в ней первопричину всех событий. Нет уж, забудь про Алку, где бы она ни задержалась! Допусти, что в твою жизнь вмешался кто-то другой. И этот кто-то выкрал твой паспорт. А заодно не пожалел сил и времени, чтобы объездить восточный Крым и оклеить доски объявлений при милициях жуткими листовками. А еще раньше – эти листовки изготовил… Допустила, Кира? Ну и отлично. А теперь еще наберись дурости – и выложи эту версию двум мордастым парням, которые, набычась, сторожат взглядами каждое твое движение…

Стоило только представить, какова будет реакция, и Кире захотелось заплакать. Она, пожалуй, решилась бы открыть, выражаясь фигурально, кингстоны, да вдруг стыдно стало. Ну, нет! У российских – собственная гордость!

Кира вскинула голову и холодно проговорила:

– Оставьте ваши неуместные шуточки. Я никак не могла бомбить несчастных челноков, потому что с десяти утра никуда не уходила с пляжа, понятно вам? С десяти утра и до половины пятого вечера!

– Ух ты, моя ясочка! – восхитился Панько. – А кто это подтвердит? В смысле – алиби у тебя есть? Назови, кто тебя там видел, в какое время, только конкретно, конкретно!

Кира передернула плечами. Да разве мыслимо вспомнить тех, кто мелькал на пляже? Она ведь не отдыхала, а работала, и голову-то поднимала от бумаг два-три раза, когда входила в море освежиться. Но и тогда эта самая голова была до такой степени забита новой статьей для «Santific News», что ничему другому там совершенно не было места! Поэтому Кире казалось, будто весь день она плавала в горячем золотистом тумане, изредка меняя его на довольно прохладный – цвета морской волны. Зато статья в принципе готова.

– Не помню я, кто там еще был на пляже, не обращала внимания. Знала бы – у каждого паспортные данные списала бы! Да все это чепуха. Я думаю, что и объявления, и паспорт в автобусе – все это детали одного чудовищного розыгрыша – или хорошо организованной клеветнической кампании. Нет уж, лучше запросите базовый компьютер – и увидите, что на меня там ничего нет!

– Клеветнической кам-па-нии… – по слогам, как зачарованный, повторил Мыкола, а Панько восхищенно присвистнул:

– Эх, красиво брешешь! Так шоб ты знала: шо нам по должности сделать положено, мы сделаем. И компутер запросим – не сомневайся. Только вот закавыка: нынче пятница, да? Вечер… Народ весь на выходные ушел. Какой, скажи, будь ласка, может быть в субботу-воскресенье компутер? Да он, поди, на даче уже давно пиво в пузе греет. Или «Изабеллу» – винцо такое есть кисленькое, небось пробовала. Не то у костерка где-нибудь сидит в бухточке, беленькую таранькой заедает. Нет, не будет тебе, моя ластивка, никакого компутера.

– И не морочь голову людям! – подал голос потерявший терпение Мыкола. – Колись, вражина, где баксы, шо награбила? Кто твой подельник?

– Послушайте, – удостоив Мыколу лишь мимолетного взгляда, Кира повернулась к Полторацкому, – послушайте, вы производите впечатление нормального человека. Вот я дам вам телефон. Это – номер очень важного человека. Он ваш коллега, милиционер. Но – генерал. Один из высших чинов в Нижегородской области. И он подтвердит, что я совершенно не могу быть замешана в тех преступлениях, которые вы мне тут пытаетесь инкриминировать. Просто не способна. Потому что я доктор наук, я…

– Нижегородская область? – перебил ее Панько, устремив задумчивый взгляд на Мыколу. – Это где же?

– Может быть, на Урале? – озадачился напарник. – Или в Сибири?..

Кира поняла, что из этих географических дебрей он выберется не скоро. И терпение ее вмиг иссякло… да оно, впрочем, никогда не принадлежало к числу ее главных достоинств!

– Все! С меня – хватит! – так решительно рубанула она ребром ладони по барьеру, что лейтенант Полторацкий отвалился на спинку стула и уставился на барьер с тревожным любопытством. Возможно, он предположил, будто задержанная – каратистка?.. – Больше я ни слова не скажу без своего адвоката! Надеюсь, это-то слово вы когда-нибудь слышали? А мой адвокат тоже живет в Нижнем Новгороде! Так что вам все-таки придется туда позвонить, хоть тресните, придется… даже если это окажется в Австралии! Или на Марсе! Или вообще в черной дыре гиперпространства!

Это уже, конечно, был сущий бред и натуральная истерика.

– Молчать! – хором взревели Панько с Мыколой. Однако Кира, совершенно потеряв голову, продолжала кричать что-то про адвокатов, географию и тайны Вселенной, так что шум в отделении поднялся невообразимый. И прошло довольно много времени, прежде чем орущие трое заметили, что их в комнате уже четверо.

Какой-то мужчина стоял у самой двери – вернее висел, цепляясь за нее дрожащими руками и едва удерживаясь на ногах.

– Чего надо? – неласково вопросил пышущий боевым жаром Мыкола, а Панько, воспользовавшись передышкой, быстро отер пот со лба и нахлобучил фуражку, одновременно с этим украдкой погрозив Кире кулаком и превратив его в кукиш: во, мол, тебе адвокат!

Она грозно сверкнула глазами и попыталась восстановить сорванное дыхание, неприязненно уставившись на незнакомца, который чудом прервал свое падение.

Мужчина тем временем попытался отцепиться от двери, но пошатнулся – и буквально ввалился в комнату. Кира машинально протянула ему руку, и, опираясь на нее, вновь прибывший дотащился до барьера и повис на нем, пытаясь справиться с голосом: вместо слов из его рта вырывалось какое-то задушенное хрипение.

Пользуясь паузой, милиционеры и Кира – на правах старожила – оглядывали гостя. Ему было чуть за тридцать, роста высокого, смугловат, кудряв, небольшая бородка его походила на черный чехольчик. Но это все в норме. Удивляли его порванная брючина, глядящее из нее разбитое колено, исцарапанные руки – такие мелкие царапины обычно оставляет шиповник.

«Рановато для сбора витамина С, – мелькнуло в голове у Киры. – Все-таки еще июль…»

Между тем Панько Полторацкий, сдвинув на затылок фуражку, профессиональным жестом подтянул к себе листок бумаги, вцепился в ручку и сурово спросил:

– Что случилось, гражданин?

Кучерявому, похоже, только этого вопроса и не хватало, чтобы вспомнить, куда и зачем он пришел.

Устремившись всем телом к лейтенанту и энергично оттопыривая заднюю часть, он завопил:

– Убийство! На Карадаге убийство!..

– На Ка-ра-да-ге?! – врастяжку повторил Мыкола и, приблизившись к кучерявому, ухватил его за кисть: – А по какому праву ты оказался в зоне государственного заповедника?

Мгновение незнакомец смотрел на него непонимающе, потом отмахнулся:

– Да я был в гостях, у Володи Голобородько, у егеря. Я… видите ли, я – журналист из Москвы, Фридунский Анатолий Борисович… вот мое служебное удостоверение, – он перекинул через барьер бордовые «корочки» с золоченым тиснением «Пресса», – живу в пансионате «Чайка» («Не из пугливых!» – с завистью отметила Кира, вспомнив, что именно при входе в «Чайку» висела злополучная страшилка про пепел). Случайно познакомился с Володей и решил написать про него статью. Целый день провел у него…

Полторацкий, ощупав удостоверение журналиста так дотошно, словно оно было написано азбукой Брайля,[2] кивнул Мыколе – тот разжал свою клешню.

– Извините, гражданин, – сказал почти любезно. – Садитесь, будь ласка!

Фридунский опустился на пододвинутый табурет и принялся массировать вспухшую и посиневшую кисть, с опаской поглядывая на Мыколу, на лице которого сияла законная гордость крутого профи.

– Однако ж вернемся к нашим баранам, – постучал ручкой по столу лейтенант. – Где обнаружен труп?

Фридунский вздрогнул.

– Знаете, такое красивое место напротив Чертова пальца? Оттуда как раз начинается очень крутая дорога вниз, бетонка. Но она очень скользкая, я несколько раз чуть не упал и решил спускаться по тропе. К тому же быстро темнело, я спешил. И вот примерно на полпути я оступился – и завалился в куст шиповника. А там… – Он схватился за голову, закачался, пригнувшись к коленям, и голос его зазвучал глухо: – Там она лежала!

– Труп женский, – сообразил Полторацкий, вновь принимаясь за писанину. – Возраст, особые приметы – что-нибудь запомнили?

Фридунский отчаянно закивал:

– Я там бог знает сколько времени проторчал, не в силах сдвинуться с места. Уж нагляделся… она у меня, наверное, всю жизнь перед глазами стоять будет – в смысле лежать. Значит, так… На вид этой женщине около тридцати. Волосы темные, очень коротко остриженные. Лицо круглое, нос крупный, рот маленький…

– Глаза? – подсказал Полторацкий, его ручка летала по бумаге. – Глаза какого цвета?

– Так ведь они же закрытые были, – с дрожью в голосе пояснил Фридунский и крепко обхватил себя руками за плечи: его начало колотить.

– Ах, да! – спохватился лейтенант и что-то резко зачеркнул. – Одежда какая была, обувь? Разглядели?

– Да, конечно! – оживился Фридунский. – На ней была такая длинная полосатая юбка, потом… потом еще джинсовый жилет.

– А под жилеткой? – снова задал наводящий вопрос Полторацкий.

– Да что вы! – оскорбился Фридунский. – Я ведь ее не раздевал.

Полторацкий мученически завел глаза.

– Кто об том говорит?! Ну, под жилеткою блузка была? Рубаха?

– Вроде нет, – пожал плечами Фридунский. – Понимаете, жилет был застегнут, как блузка, на все пуговицы… Ой!

«Ой» относилось к странному поведению Киры, которая вдруг начала заваливаться на бок, закрыв при этом глаза и слабо шаря в воздухе руками, как бы ища, за что ухватиться.

Этим опорным пунктом оказался Мыкола, который успел подхватить ее буквально в полуметре от пола и так тряхнул, что запрокинувшаяся голова замоталась из стороны в сторону.

– Будя психовать! – велел он грозно.

– Как вы можете! – возмутился Фридунский, выволакивая из-под себя табурет и подтаскивая его к Кире. – Это вам не Чечня какая-нибудь! Садитесь, девушка. А вы лучше водички ей дайте.

– Перетопчется, – буркнул Мыкола, однако все-таки сдвинул обмякшее Кирино тело на табурет. – И никакая это не дивчина, а задержанная!

Голоса, движения, даже грубые прикосновения Мыколы доходили до Киры словно сквозь туман. Все тело, да что – все мысли сделались вялыми, заторможенными. Она открыла глаза и сонно удивилась тому, с какой странной, назойливой пристальностью уставился на нее Полторацкий, бросивший вдруг строчить пером по бумаге.

– Вы шо, знаете ту женщину? – спросил он вкрадчиво. – Знакомы вам ее фамилия, имя, отчество?

Кира слабо качнула головой: нет, не отрицая, а как бы отгоняя от себя догадку. Слишком страшной, непереносимо страшной была эта догадка… и такой привязчивой, куда хуже Панькова взгляда! Кира гнала ее, но догадка настойчиво кивала коротко стриженной черноволосой головой, размахивала подолом длинной, почти до щиколоток, полосатой юбки, поигрывала худым, загорелым телом под джинсовым жилетиком, который она частенько носила без всяких блузок, уверяя, что это выглядит очень сексуально и не буржуазно. Вот и сегодня так ее надела, отправляясь на романтическое свидание…

– А скажите, гражданин Фридунский, – между тем вопрошал лейтенант, не сводя, впрочем, въедливого взора с Киры, – вы встречали убитую прежде? Знаете ее?

– Никогда не видел, никогда! – истово замотал головой Фридунский. – Однако как зовут – знаю, рядом с ней валялась сумка – раскрытая, все вывалилось наружу. И… вот, я подобрал паспорт.

Он пошарил в кармане джинсов – и достал смятый, тускло поблескивающий полиэтиленовой оберткой документ. Полторацкий взял его, открыл, долго листал и вчитывался, от усердия шевеля губами, – а когда снова поднял глаза на Киру, в них сверкало мрачное торжество. И размеренно провозгласил:

– Убитую звали Вихновская Алла Борисовна. Год рождения – 1968-й, место рождения – город Горький. Отметок о браке нет. Адрес прописки…

– Погодь, Панько! – вдруг подал голос Мыкола, от изумления забывший всякую субординацию. – Эта Вихновская… она тоже жиличка Катигробихи! Как эта! – указующий перст в сторону Киры. – Но как же так? Она только нынче утречком живая была! Как же она могла успеть помереть?!

Лейтенант отложил паспорт и, медленно выйдя из-за чиновного барьера, приблизился к Кире.

– А не думаешь ли ты, Мыкола, шо ей подсобили с этим делом? – тихо спросил он, прищуренным оком озирая Киру с ног до головы. – Бывают такие ловкие дамочки… всякая работа в руках горит! С утра она на большой дороге разбоем промышляет, грабит автобус Феодосия – Симферополь. А под вечер встречается со своей подругой на Карадаге – и воровски, предательски помогает ей расстаться с жизнью… А кстати, гражданин! – обернулся он к Фридунскому. – Труп целый был?

– Это как… целый? – бледнея, переспросил тот, делая невольный шажок к двери.

– Как, как! – сердито передразнил Мыкола, простирая свою длинную, оглобельную ручищу и ловя Фридунского за плечо. – Тебя человеческим языком спрашивают: труп целый был? Не расчлененный?

– Расчле…

Задыхающийся, смертельно испуганный шепот Фридунского было последнее, что услышала Кира, а его мелово-бледное, вытянувшееся лицо с черной кляксой бороды – последнее, что она увидела.

* * *

Вокруг залива Коктебля

Лежит советская земля:

Колхозы, бля, совхозы, бля, природа.

Но портят эту красоту

Сюда летающие «Ту» —

Туристы, бля, моральные уроды!..

Назойливый голос лез в уши, пилил голову, словно пилой. Это тьма, застелившая Кирины глаза, уныло, скучно повизгивала:

Стоит девчоночка, ей-ей,

А под юбчоночкой на ней

Все голо, бля, все голо, бля, все голо…

– Заткнись, брильянтовая! – истошным голосом закричал кто-то. – Не рви душу!

Кира испугалась, что это кричит она, – и распахнула глаза.

Две смутно различимые фигуры, замершие перед нею, медленно поплыли слева направо… Кира сцепила зубы, невероятным усилием попытавшись остановить головокружение.

– Стоять, Буян, – пробормотала с трудом.

Фигуры послушались – вернулись на место.

– Гляди – очухалась! – сказала тощенькая малокровная девица, похожая на пэтэушницу, и по ее бледному востренькому личику скользнула порочная улыбочка: – Что, замаяли хахали до того, что и на ногах не стоишь? А не умеешь – не берись! Каждое лето понаедут с России москалихи наш хлеб отбивать, а сами хрен от редьки отличить не могут!

Она захохотала и села в углу прямо на пол, широко расставив ноги.

«А под юбчоночкой на ней…» – проплыло в голове, и Кира отвернулась.

– Ай, молодая, зачем голой задой на грязном полу садишься? – послышался надтреснутый голос. – На, возьми мой платок, подстели. И не лезь к женщине, дай ей, бедной, в себя прийти!

Что-то зашуршало, зашумело, забрякало, мелодично зазвякало рядом с Кирой, и в лицо ей близко-близко заглянули огромные, черные и жаркие глаза – такие жгучие, что Кира невольно отстранилась.

– А ты меня не бойся, доча, – снова раздался вкрадчивый голос. – Я не цыганка, я сербиянка – я тебя не обману, всю правду скажу!

– Сон, что ли? – выдохнула Кира, слабо поводя перед лицом рукой, как бы отгоняя призраков, однако назойливое видение не исчезло, а снова засмеялось:

– Ты еще перекрестись! Нет, доча, до завтрашнего утра я никуда не денусь.

– А сейчас – что? И где я?

Кира оперлась ладонями во что-то жесткое, деревянное – села. Какая-то лавка, низкая и широкая, стоит в углу тесной комнаты, которую довольно ярко освещает большая лампочка, висящая на голом шнуре. Стены грубо оштукатурены, пол бетонный. Одной стены нет вообще – вместо нее решетка. Возле этой решетки, подоткнув под себя цветастую шаль, сидит «девчоночка в юбчоночке» – скаля зубы, оглядывает Киру.

– Сейчас, подруга, ночь! – пояснила она своим сиплым, прокуренным голосом, в котором прорывались неприятно-визгливые ноты. – А ты – в «обезьяннике» поселка Коктебля… – последовал долгий и однообразный ряд неизбежных рифм.

– Замолчи ты! – Цыганка махнула на нее узкой смуглой ладонью. – Смотри, совсем беднягу напугала!

– Hапугаешь таких! – огрызнулась девчонка. – Разве не слышала, что Мыкола рассказывал? Мокруха на ней, и не одна! Пришила подружку свою по пьяной лавочке, автобус ограбила, а всего хуже, – девчонка выпучила глаза, – с мертвяками трахалась!

– А тебе что, завидно, доча? – с холодновато-презрительным добродушием осадила ее цыганка. – Tы вот только с мертвяками еще не трахалась, а так уж всех перебрала. Небось и Мыкола там побывал?

– А что, он не мужик разве? – обиделась девчонка. – Все при нем, да еще во какое! – Она показала руками, расставив их в обе стороны так широко, как могла.

Кира зажала уши, зажмурилась. Она в тюрьме. В тюрьме! В коктебельском «обезьяннике»! Правда что – сидят за этой решеткой, будто зверье в клетке. И она, Кира, – среди прочих «обезьян». В компании с дешевой местной проституткой и цыганкой. Первая небось повздорила с клиентом, вторая обчистила какую-нибудь доверчивую отдыхающую, вот их и задержали. А для компании к ним засунули подозреваемую в ограблении, убийстве… и т. д. и т. п. – Кира уже начала путаться в перечне собственных злодеяний.

И сидеть ей тут, пока, после выходных, не вспомнит о своих рабочих делах милицейское начальство! Может быть, тогда все же отправят запрос в сопредельное государство. И выяснят, что Кира Москвина – доктор медицины, в связях, порочащих ее, замечена не была, тем более – в тех кошмарных преступлениях, которые ей шьются.

Свидетельство Глыбина-старшего, милицейского генерала, дорогого стоит! А если и этого будет мало, примчится выручать Киру восходящее светило адвокатуры Глыбин-младший. Да, похоже, не миновать Игорьку приезда: ведь, кроме явного бреда, навороченного в той листовке, его клиентке и подруге шьют еще ограбление и убийство.

Убийство Алки!

Кира изо всех сил прижала к глазам кулаки.

Алка… Единственная и самая лучшая подружка – с того самого дня, как четырнадцать лет назад Кира, «от робости запинаясь», вошла в первую аудиторию медфака университета, где была назначена первая лекция для первокурсников, и, ничего не видя от волнения, села за первый попавшийся стол. Сосчитав до десяти, набралась храбрости и взглянула на соседку. Ею оказалась худенькая брюнетка с невообразимо пышной «химией». Девушка увлеченно читала надписи, которыми был испещрен стол, и не сразу заметила Киру. Наконец она обратила на нее свое подвижное большеглазое лицо и изумленно хлопнула нарядными ресницами.

– Нет, ты видела это? – спросила так, словно была знакома с Кирой всю жизнь. – Ей-богу, лучше не скажешь!

Отманикюренный ноготочек ткнулся в круто вырезанные буквы, столь щедро заштрихованные черным «шариком», словно писавший эти слова стремился непременно сделать их достоянием вечности:

«Деньги – это грязь. Жаль, что грязь – не деньги!»

– Потрясающе! – восхищенно протянула брюнетка.

– Потрясающе, – согласилась Кира, которая и впрямь нашла эту мысль свежей и оригинальной. – Ничего, что я села тут, рядом с тобой? Ты… я хочу сказать, я…

– Сиди! – великодушно разрешила девушка. – Я тут пока еще одна как перст, ни с кем не познакомилась. Начать с тебя, что ли?

Дружба завязалась мгновенно и длилась по сей день. «Вот именно – по сей день…» – горько подумала Кира. Не далее! И стало страшно: как она теперь будет обходиться без Алки? Сможет ли держать «в железном кулаке» стайку лодырей-лаборантов? А ругаться с институтским начальством из-за денег, которые министерство целевым назначением выделяет на развитие Кириной лаборатории, но если до нее доходят процентов десять, то это хорошо? Кто теперь будет «подчищать хвосты» Кириных исследований, оформлять их на бумаге, следить за серийностью и непрерывностью опытов? «Ты без меня пропадешь, – не раз снисходительно говорила Алка. – Ты же у нас звезда! Блеснула и полетела по небесам дальше! А я подбираю твои лучики. В пробирочку складываю. Этикеточки приклеиваю! Если не буду этого делать, ты завтра и не вспомнишь, какая идея тебя осеняла, гениальная твоя головушка. Ты у нас – алмаз неограненный, а я твой ювелир!»

Это правда, все правда!.. Как работать без Алки? Как жить без нее, без ее советов: что носить, с кем встречаться, какую диету соблюдать, каким спортом заниматься?.. Эта беспрекословная зависимость от Алки здорово злила Кирину мать: «Ты любишь говорить, будто Алка – твое отражение. А не замечаешь, как сама ее отражением становишься!»

Может быть, мама права. Может быть, Кира слишком подчеркивала свою зависимость от подруги: ведь даже на симпозиумы их приглашали в последние годы только вдвоем. И, например, Мэйсон Моррисон, обещая Кире лабораторию с фантастическими возможностями, должность первого помощника сразу предложил Алке…

Но все это в прошлом, в прошлом! Какой кошмар… Что бы Кира ни думала сейчас об их отношениях с Алкой, как бы ни винила себя за мягкость и бесхребетность (любимое мамино словечко!), сколько бы ни давала себе слов быть более самостоятельной и независимой – что в работе, что в жизни, – ничего теперь не имело значения по сравнению с одним простым и страшным фактом: где-то на склоне Карадага, под кустом шиповника, лежит и коченеет мертвое тело, которое тридцать лет звалось Алкой Вихновской.

Кира скорчилась в комок и обхватила себя руками. Ей казалось, будто немилосердные ветры дуют на нее со всех сторон. Ледяные ветры одиночества…

– Эй, подруга!

Кира вздрогнула, почувствовав чье-то прикосновение к своей руке. Открыла глаза – «юбчоночка» близко склонилась к ней, а из глаз так и выплескивалась тревога:

– Ты шо? Кончай реветь! Здесь еще ничего! А вот в Судаке посидела бы или в старой КПЗ… Беда – к ужину опоздала, так завтрак в шесть, авось не помрешь с голодухи. И… вот еще что: можешь слопать мою порцию. Поняла? – «Юбчоночка», уперев руки в боки, обернулась к цыганке: – Я свой завтрак ей отдаю, а не тебе, мымра!

– Сама ты мымра, яхонтовая! – не замедлила с ответом цыганка. – С того и счастье тебя стороной обходит. Первого короля потеряла – и второго потеряешь!

– А ты не каркай! – погрозила кулаком «юбчоночка». – Подумаешь, король! Никакой он не король, а просто Васька. Скатертью дорога. А вот Кабан от меня никуда не денется. Я еще нынче ночью к нему наведаюсь, а утречком, к семи, – вернусь.

– Это как, доча? – озадачилась цыганка.

– Как, как! Ключик золотой у меня есть! – «Юбчоночка» задорно покачала бедрами.

– Не ключик, а скважина, – усмехнулась цыганка. – Что, Мыколе дашь, доча?

– И дам! Меня не убудет. Зато на всю ночку обещался меня к Кабану отпустить.

– А ну как твой король узнает, что ты, брильянтовая, с другим гуляешь? – как бы по-доброму озаботилась цыганка, однако что-то такое блеснуло в сокровенной глубине ее черных глаз, отчего «юбчоночка» опасливо прищурилась:

– Откуда ему узнать? Не от тебя ли? Ну, гляди, молдаванка-сербиянка… ежели что, я ведь тоже молчать не стану, весь твой земноводный бизнес на чистую воду выведу!

Цыганка махнула на нее худой рукой, звеня браслетами:

– Зачем так, изумрудная? Я тебе разве мешаю? Беги, доча, хоть к Кабану, хоть к Мыколе, хоть к черту с рогами!

– А, испугалась! – захохотала «юбчоночка». – Знаешь, чем эти ромалэ нынче промышляют? – возбужденно повернулась она к Кире. – Перевозят по Крыму всякую дрянь экзотическую. Крокодилов, змей… Этих в термосах возят. Крокодильчику маленькому пасть проволокой перевяжут – и на себя, на пузо, а то и на грудь. Попугаев водкой упаивают – и в свои корзинки со шмотьем. «Новые хохлы» на такую дрянь падкие, у моего вон Кабана аж семь попугаев. И все орут: дурак! дурак! А он все не верит. – «Юбчоночка» захохотала.

– Ох, и язычница же ты, яхонтовая! Язык у тебя без костей, – вздохнула цыганка. – Не будет тебе счастья в жизни с таким языком. А ты, доча, ее не слушай, – повернулась она к Кире. – Давай я тебе лучше погадаю – всю правду скажу.

– Не слушай, ни слова не слушай! – взвизгнула «юбчоночка». – Это все обман, научно доказано. Им главное – чтоб ручку золотили.

– А тебе, доча, не это главное? Ты, что ль, даром с Кабаном? – взбеленилась цыганка.

Кира отвернулась, чувствуя тошноту. Глупости все это. Вот если бы некто всезнающий смог открыть, кто убил Алку, кто невероятным образом вмешался в Кирину жизнь – и одним рывком перевернул ее, как Архимед, получивший точку опоры… за это Кира не пожалела бы хоть обе ручки позолотить! Даже «Ролекса» своего не пожалела бы!

Машинально взглянув на свое запястье, Кира, к своему ужасу, обнаружила, что вопрос так не стоит. Никогда ей не выяснить, жалко стало бы отдать местному Нострадамусу золотые часики с хрустальным стеклышком или нет – они исчезли.

О господи! Ее «Ролекс»! Уникальный, сделанный по специальному заказу щедрого Мэйсона Моррисона, который едва не спятил, когда понял, что добыча ускользает из рук, и готов был на все, чтобы произвести на Киру с Алкой неизгладимое впечатление! Синее кольцо на циферблате, а в нем золотисто мерцают инициалы. Да, это они. Кирины часы. У Алки точно такие же, только буквочки – серебряные. Мэйсон мгновенно просек, кто есть кто в их тандеме, поэтому Алка, помнится, осталась не очень довольна подарком (пока не расчухала, сколько он стоит!)… И вот это сокровище… тю-тю!

Кира пошарила вокруг себя рукой – пляжной корзинки на нарах не было. И юбка как-то подозрительно болталась… Ах вот что! С нее сняли ремешок!

Вообразив, какую дуру она там, перед Полторацким и Мыколою, сваляла, хлопнувшись в обморок, Кира едва не зарыдала от унижения. С нее, значит, с бесчувственной сняли часы, поясок, отобрали вещи. Понятно, по протоколу положено! Небось и опись составили! Представив, как лапы Мыколы ползают по ее талии, Кира содрогнулась. Они вообще могли сделать с ней что угодно, эти… Отчаявшись найти подходящее определение, как в русском, так и английском языках, Кира в бессильной злобе замотала головой. Это надо же только додуматься: брякнуть, будто она убила Алку! И ей даже никакого вопроса не задали: с кем, мол, ваша подруга сегодня проводила день, где именно? Это же элементарно! С другой стороны, если Кира свалилась без чувств, элементарное переходило в разряд невозможного. А что она вообще могла сказать, даже будучи в сознании? Что Алка отправилась на заповедный Карадаг с новым любовником? И что Кире известна всего одна его примета: белый джип? Ну что ж, это немало. Однако только в нищем Коктебеле, в точности как в богатых Арабских Эмиратах, джипов таскается туда-сюда по дорогам – несчитано. Для «новых хохлов» это нынешним летом последний прикол.

Так что примета ненадежная. Но еще, еще одно о предполагаемом злодее известно: Алка обещала, что при виде его Кира упадет. Но существует только один, совершенно определенный тип мужчины, от которого у Киры начинали подкашиваться ноги. Точнее сказать, представитель противоположного пола должен соответствовать как минимум шести условиям. Пол, однозначно, мужской, без малейших признаков разноцветья. Столь же непререкаемы были требования насчет роста, комплекции, цвета глаз и волос. Впрочем, жизнь уже успела научить Киру, что эталоны существуют только в науке, а в быту частенько приходится поступаться тем или иным.

Одно условие чаще других подвергалось сомнению и пересмотру, и постепенно Кира вовсе перестала его выдвигать. Ее сексуальный опыт (не больно-то большой, но и не слишком убогий) гласил, что такого мужчины просто нет на свете, а те бабы, которые направо и налево трещат, будто что-то чувствуют в постели, кроме ответственности за блаженство партнера, врут как сивые кобылы.

Впрочем, недавно Кира вычитала в какой-то газете, будто женский оргазм природой вообще не предусмотрен, а является одним из духовных богатств мужской части человечества, – и несколько утешилась. Мало ли существует духовных богатств, недоступных Кире! Скажем, «Мона Лиза» не произвела на нее никакого впечатления, так что ж – теперь застрелиться прикажете?

Наскоро перетасовав в уме все свои невыполнимые запросы, Кира, как в тумане, увидела перед собой предполагаемого злодея: высокий худощавый блондин опасно щурил серые, голубые или зеленые глаза, а его длинные пальцы угрожающе высовывались в окошко белого джипа…

Неужели Алку убил этот незнакомец? Но за что? Почему? Поссорились они, что ли? Но это как же надо поссориться со случайной знакомой, чтобы не просто убить – бросить ее тело под кустом… Отвратительно, бесчеловечно!

Нет. Вряд ли ссора, тут что-то другое. Этот случайный свидетель, Фридунский, подробнейшим образом описывая свою случайную находку, ни словечком не обмолвился об одной из главных Алкиных примет: о «Ролексе». Что, если Кирину подругу убили ради ограбления? Ради этих часов?

Ради часов… Это еще более мерзко, отвратительно. Невыносимо! Да, цена «Ролекса» – несколько тысяч долларов. Ну и что?! А какова цена Алкиной неунывающей изобретательности, ее быстрого ума, житейского проворства? Ее практичности, радостной готовности поддерживать Киру во всех бредовых замыслах? Это все бесценно. Бесценно… и невозвратимо.

Кира тоскливо покачала головой. Наверное, будь возможность выбирать, она предпочла бы, чтобы Алка погибла из-за чьей-то ревности, мести, в пылу любовной ссоры, случайно, в конце концов. Только не из-за денег. Только не ради такой мелочи, как американские тикалки, которые, в сущности, были простой взяткой.

А может быть, Кирина подруга и в самом деле погибла случайно? Например, сорвалась с тропы. На Карадаге ого-го какие обрывы! Фридунский ведь не описывал, как именно была убита Алка. Может быть, не решился углубляться в такой жуткий предмет? Или говорил об этом, когда Кира уже была в отключке?.. Но если Алка и правда стала жертвой трагической случайности, куда же смотрел этот поганый кавалер, какой бы масти он ни был? Джип, что ли, чинил?! А кто в этом случае пошалил рядом с крымскими милициями? Кира-то как вписывается в карадагскую трагедию – вернее не сама она, а все те черные тучи, которые вдруг заклубились над ее головой?..

Кира так и подскочила: показалось, над самым ухом возмущенно взревел мотором автомобиль. Нет, это дверь открывается… точнее говоря, скрежещет, отодвигаясь, решетка «обезьянника».

«Дывысь – Мыкола!» – невольно вспомнила она слоган сегодняшнего дня. И не один явился – с новой жертвой.

«А она-то кого прикончила?» – с холодным любопытством подумала Кира, озирая ладненькую брюнетку в бесподобно сидящих джинсах, и чувство некоторого дискомфорта, какое всегда испытывает женщина высокая в обществе женщины невысокой, с привычной тоской угнездилось в ее душе.

Вновь прибывшая оглядела компанию смеющимися глазами и сказала:

– Привет!

– Во, гляньте, какая классная соседка, – отрекомендовал новенькую Мыкола, оглядывая содержимое «обезьянника». – До утречка к вам на посиделки. Вы уж, будьте ласковы, все ей живенько обскажите про наши порядки, только… – погрозил он кулачищем. – Только будьте хорошими девочками, лады?

«Юбчоночка» и цыганка дружно кивнули. Мыкола исподлобья глянул на замершую в углу нар Киру, но ничего не сказал и вновь потянул решетку «обезьянника».

– Эй, Мыкола! – кинулась к нему «юбчоночка». – Мы же с тобой сговорились! Ты куда?

– Погодь, кралечка! – донесся из коридора сытый смешок. – Погодь. Сейчас всего десять часов – еще успеем накохаться.

«Десять часов!» – ужаснулась Кира. То есть миновало пять часов ее непрерывного кошмара. Уже, считай, ночь. И сколько это еще продлится – неведомо. Теоретически – как минимум до понедельника. Пока не закрутится проржавевший милицейский маховичок. Нет, еще сутки понадобятся Игорю, чтобы добраться сюда, – то есть, считай, на трое суток надо набраться терпения. Стиснуть зубы, сжать кулаки. Ничего страшного: люди по три года сидят и по тридцать три, уж трое-то суток можно потерпеть!

Кошмар. Трое суток… Вечность!

Она обхватила плечи ладонями: вдруг прохватило ознобом.

– Да, здесь у вас не жарко, – констатировала новенькая, заметив ее движение. – А на улице такая ночь – диво! Луна светит как сумасшедшая, все в серебре.

– Кра-си-во говоришь! – восхитилась «юбчоночка». – В Доме творчества писателей промышляешь?

– Нет, я там отдыхаю, – ответила новенькая. – По путевке.

– Какие люди! – еще пуще восхитилась «юбчоночка». – И без охраны!

– Отчего же? – усмехнулась брюнетка. – Очень даже под охраной!

– Это точно! – жизнерадостно согласилась «юбчоночка». – А почему? За что, вернее?

– А… на спор! – Незнакомка тряхнула головой: задорно взлетели цвета воронова крыла гладкие пряди. – Я тут на экскурсии.

«Юбчоночка» переглянулась с цыганкой, потом обе взглянули на Киру, но и в ее глазах не нашли понимания.

– Подсадная, что ль? – с вкрадчивой угрозой осведомилась «юбчоночка», упирая руки в боки и делая шажок вперед. – А подсадным, знаешь, что делают?

– Девочки, не надо ля-ля! – выставила вперед ладони черноволосая, и ни тени испуга не промелькнуло на точеных чертах ее лица. – Все абсолютно объяснимо. Меня, между прочим, Саша зовут, я писательница: детективы пишу. И мне для новой книжки нужен взгляд изнутри на вот такой курортный экзотический «обезьянник» – реальные, конкретные детали. Вас тут, конечно, маловато, но Мыкола обещал, что завтра еще пару-тройку интересных девочек мне сюда подбросит.

– Обещал? – невинно спросила «юбчоночка». – А чего это он такой добренький, гад, сделался? Не через тебя ли, давалка, он меня отставил, а? Не ты ли ему дала и охоту отшибла?

– Я ему, конечно, дала, – усмехнулась Саша-детективщица. – Но не то, что ты думаешь. Моя экскурсия обошлась мне в сто баксов – за сутки. Если захочу «отсидеть» еще, – она хихикнула, – придется выложить вторую сотенку.

– Ой, доча, ну что ты так деньгами соришь! – всполошилась цыганка. – Позолоти-ка лучше мне ручку – я тебе на судьбу погадаю, всю правду скажу!

– Потом, ладно? – лучезарно улыбнулась Саша. – Я сначала вон с девушкой пообщаюсь, а то вернется Мыкола – и у меня клевый сюжет из-под носу уведет. Пошли поговорим?

Улыбнувшись «юбчоночке», она шагнула к пустым нарам. Та последовала за ней как зачарованная. Пока Саша доставала из многокарманной жилетки блокнот и карандаш, «юбчоночка» торопливо охорашивалась, как будто ей предстояли съемки на телевидении.

– А у тебя как фамилия? – спросила она с придыханием. – Маринина, да?

– Ну почему сразу Маринина?! – вспылила Саша. – Как детективщица, так, значит, только Маринина? Если тебе так интересно, фамилия моя Исаева. Но кто здесь у кого берет интервью?

– Правда что, – кивнула «юбчоночка». – А ну, глянь на бамбер – надо время засечь, сколько еще Мыкола меня будет тут держать!

«Не бамбер, а бампер!» – машинально подумала Кира, но Саша спокойно взглянула на часы:

– Время пошло.

«Юбчоночка» сложила руки на острых голых коленях и затараторила:

– Значит, так. Академия тут клевая, в смысле – «обезьянник», а вот раньше в старую каталажку пихали – спасу нет, какая параша! Правда что – параша прямо там была, дырка в полу – и все. Вонища!.. Потолки низкие, балдой все время бьешься. Бурдолагой какой-то харчили. Один бобер врезал дуба от той гробиловки… а может, менты замочили его технически, кто знает! Однако и там девкам штатным можно было жить не тужить, если с тутошними амбалами кантоваться…

– Как ты с Мыколой? – уточнила Саша, строчившая в блокноте с таким видом, словно отлично понимала несусветную феню, на которой вдруг начала ботать «юбчоночка».

– Тьфу, язычница! – сердито плюнула цыганка. – Разболталась – уши вянут! – И повернулась к Кире: – Давай, доча, я хоть тебе погадаю, что ли? Знаю – у тебя ни гроша, а все ж… Это будет самое верное гадание, потому как – без монеты!

Не успела Кира сказать ни да, ни нет, как цыганка ловко запрыгнула к ней на нары и, вцепившись в левую руку, принялась водить по ней пальцем, будто в «сороку-ворону» с дитем играла. В то же время она доверительно прикасалась к правой руке клиентки.

«Так, – отстраненно констатировала Кира, – все понятно. Правая рука напрямую связана с левым полушарием мозга, которое «отвечает» за логику и интеллект. Левая, – наоборот, с правым полушарием, которое пробуждает эмоции. Поглаживая правую руку, цыганка усыпляет и отключает интеллект. А когда водит пальцем по ладони, передает свои эмоции…»

– Ты красивая, но счастьем недовольная, правда? – азартно начала цыганка, вцепляясь в Киру глазами.

Та слабо усмехнулась, кивая. Трудно быть довольной счастьем, сидя в «обезьяннике» и с теми перспективами, которые ждут Киру.

Восприняв кивок как поощрение, цыганка блеснула глазами:

– У тебя в любви немного не везет, так ведь, да?

Кира опять усмехнулась и кивнула: все правильно, только почему же – немного? Не мелочись, сербиянка!

– Но беда другая! – свела густые брови цыганка. – Тебя сглазили, изумрудная, порчу навели. Порчу на тебя навели через волос твой, ночью его заговорили. В след твой три раза свечой накапали. А волос твой зарыли на девятой могиле.

– Простите, на какой могиле? – раздался испуганный шепот, и Кира увидела совсем рядом Сашу с блокнотом в руках. Поодаль топталась надутая «юбчоночка», ревниво блестя глазами.

– На девятой! – приосанилась польщенная вниманием цыганка. – Отсчитали на кладбище девять могил – первая, вторая, третья… На девятой закопали, водой окропили, заклятье прочитали.

Тебя, доча, тоже сглазили, – плавно переключилась цыганка на Сашу. – Но ты не бойся, через меня порчу снимешь. Денежку доставай, на руку клади! Другую доставай, на три клочка порви. Так… теперь разбросай кругом. Говори, ну, говори: «Брошу зло – возьму добро!»

«Юбчоночка» сочувственно взглянула на отвергнутую Киру, как на товарку по несчастью, но тут же мордочка ее озарилась радостью: возле решетки снова нарисовался могучий Мыколин силуэт. Однако он небрежным взмахом осадил метнувшуюся к нему «юбчоночку» и ткнул указательным перстом в Киру:

– Пошли до нужника, а то потом середь ночи покою не дашь. Знаю я вас! Только без глупостей, не то… – Мыкола выразительно повернулся боком, и Кира увидела открытую кобуру. – Ежели кому еще потребно – во второй черед сведу.

– Мыкола! А как же я? – плаксиво воззвала «юбчоночка», однако Мыкола уже запер решетку и подтолкнул Киру вперед: не задерживай, мол, движение. До нее донеслось злорадное позвякиванье цыганкиных монист.

– Что, раскатала губу, шалашовка? А ничего тебе не обломится! – Потом крик «юбчоночки»:

– Заткнись, мымра!

И благоразумный голос Саши:

– Ну, ну, девочки, утихните, об чем шухарить?!

«Да, – подумала с уважением Кира. – Правда что детективщица. Профессионалка!»

* * *

Удобства, разумеется, размещались на природе, и после ходьбы по узкому коридору Мыкола вывел Киру во внутренний двор, с трех сторон огороженный милицейскими постройками, а с четвертой – высоким бетонным забором.

Черные кипарисы мрачно покачивались на фоне серебристого неба, нарядные тени кленов дрожали на серебряных плитах, которыми был замощен двор. Пирамидальные тополя тоже чудились изваянными из серебра. В небе буйствовала луна, однако никакие красоты природы не существовали для Панька Полторацкого! Кира разглядела его застывший силуэт в освещенном окне дежурки, различила разноцветное мерцание телевизора, расслышала рев трибун и задыхающийся голос комментатора: «Роналдо обходит полузащитника французов, бьет… Мазила! Упустить такую возможность! Французы овладели мячом, игра опять переходит на другую половину поля».

Понятно. Чемпионат мира в разгаре. А Мыкола, значит, не болельщик, развлекается человеколюбием?

У Киры вдруг зачастило сердце: ужасно раздражал ее этот милицейский взгляд, так и прилипший пониже поясницы!

Приземистое белесое строение специфически заблагоухало впереди.

– Налево, – хрипло сказал Мыкола, и Кира удивленно покосилась через плечо:

– Так вон же…

– Сказал – налево, так и шагай налево! – повысил голос Мыкола. – Туточки, близенько…

Пожав плечами, Кира повиновалась, и через мгновение из тьмы выступили очертания какого-то сарайчика, оплетенного виноградной лозой. Подталкиваемая Мыколой, она поднялась на три ступеньки и оказалась в неказистой беседке. Лунные блики, прорываясь сквозь узорчатые листья, запятнали светом несколько табуреток и длинный стол, стоящий посередине и усеянный костяшками домино.

«Домино! Домино! Будь веселой, не надо печали…» – томно пропел кто-то в Кириной голове.

– Ну что, забьем козла? – ухмыльнулся Мыкола, беря Киру за талию и поворачивая к себе.

Если б луна сейчас грохнулась с небес на землю и запрыгала по двору, звеня, как цыганский бубен, девушка не была бы изумлена сильнее.

– Вы… что? – спросила она шепотом. – С ума сошли?

Мыкола обиделся и убрал свои шаловливые ручонки.

– Не хошь – дык не хошь, – сказал сдавленно. – А вот шо ты, птиченька, запоешь, когда я тебя в старую КПЗ посажу… А? Слыхала уже про нее небось?

«Вот же шалашовка! – недобрым словом помянула Кира «юбчоночку». – За-ра-за!.. Неужто она для Мыколы работает… как это? Наводчицей? Нет, стращальщицей! Шантажисты проклятые!»

Углубившись в возмущенные размышления, она несколько забылась, и Мыкола воспринял затянувшееся молчание как знак согласия.

– Ну и добренько! – прогудел он, снова пуская в ход руки и подтягивая к себе Киру. – Ну, зараз сниму с тебя допрос. А пока снимай трусы.

«Дура! – отчетливо сказал в Кириной голове Алкин голос. – Что, убудет от тебя? Попроси его, пусть не ждет понедельника, пусть сразу, прямо сегодня, позвонит в Нижний Игорешке, а потом… ну, потерпишь немного, подумаешь, большое дело!»

Итак, даже и после смерти подруга не унялась, продолжала руководить Кириной жизнью!

– Давай, давай! – нетерпеливо бормотал между тем Мыкола, дрожа всем телом и нетерпеливо хватаясь руками то за Кирину юбку, то за свои штаны, и она наконец поняла, что вот сейчас, здесь, на этом столе… с этой потной тварью!

Все здравые мысли вылетели из головы с той же стремительностью, с какой правое Кирино колено взлетело вперед и вверх.

– Дывысь!.. – глухо икнул Мыкола и согнулся вдвое. Фуражка соскочила с его головы, как испуганная лягушка – с кочки.

Кира замерла, прижав руки к груди.

Мыкола снизу уставился на нее вытаращенными глазами, вцепившись в причинное место так, словно это было табельное оружие, за утрату которого его могли, по меньшей мере, расстрелять. Рот сержанта медленно приоткрывался, и, представив, какой поток отвратительной брани сейчас извергнется ей в лицо и вообще – что сделает с нею Мыкола, Кира невольно зашарила вокруг, ища хоть что-нибудь, хоть какое-то средство защиты.

Нечто тяжелое, деревянное попалось ей в руки. Кира с усилием оторвала это нечто от пола, взметнула вверх и только тут сообразила, что в руках у нее табурет.

О господи! Она собралась бить табуреткой… кого? Ми-ли-ци-о-не-ра?!

От ужаса руки разжались – и табуретка обрушилась точнехонько на крутой Мыколин загривок, а потом, уже не расставаясь со стремительно падающим телом, полетела к земле.

Наверное, прошло немалое время, прежде чем Кира перестала тупо пялиться на неподвижную кучу, возникшую на полу.

Схватила Мыколу за плечи, затормошила… но он лежал, не тронувшись, как деревянная колода. Неведомо откуда взялись силы: ей удалось своротить эту гору оплывших мускулов, однако безвольное тело выскользнуло из ее рук и простерлось навзничь.

Что-то тяжело лязгнуло. Кира с надеждой уставилась в Мыколино лицо, надеясь, что он приходит в себя и уже лязгает от злобы зубами, однако и рот, и глаза милиционера по-прежнему были закрыты.

«Неужели я его убила?!»

Прижала палец к шее Мыколы, пытаясь нащупать пульс, как вдруг что-то заблестело рядом…

Кира так и замерла.

Рука Мыколы была откинута, и лунный луч играл на ее запястье, дробясь и сверкая в затейливо ограненном хрустале.

Кира осторожно, двумя пальцами, приподняла эту потную, волосатую лапищу и уставилась на нее, не веря глазам.

Это был «Ролекс». Ее «Ролекс!» Тот самый, подаренный в Америке!

«Ах ты, пакость! – Кирино сочувствие к поверженному ею человеку мгновенно испарилось. – Воришка! Щипач проклятый! Сявка и этот, как его…» Она пощелкала пальцами, но так и не смогла найти подходящего слова из области фени.

Похоже, растреклятый Мыкола уже не сомневался, что Кирино дело – швах, ну и присвоил часики без всякого зазрения совести. Вот его бог и наказал! Вот и…

«Ну, сядет-то не бог! – зазвучал в Кириных мыслях трезвый Алкин голос. – Ты-то знаешь, что он, бедолага, тут ни сном ни духом!»

Да… на бога это вряд ли удастся свалить, поняла Кира. Теперь ко всем ее мифическим преступлениям наконец-то прибавилось одно реальное, но и его с успехом хватит, чтобы она очень не скоро вернулась в свой институт. Теперь ей не миновать пройти прямиком в «академию»… что на воровском жаргоне обозначает тюрьму!

«Беги, дурища!» – снова зазвучал голос, но на сей раз не Алкин. Это был ее собственный внутренний голос, с изумлением сообразила Кира, и он подсказывал наилучший выход.

Она сдернула с Мыколиного запястья часы, торопливо обтерла их подолом и защелкнула на своей руке. «Надо будет спиртом протереть!» – мелькнула брезгливая мысль – и Кира выскочила на крылечко беседки.

Один взгляд в сторону дежурки подсказал, что момент у каких-то там ворот по-прежнему настолько острый, что Панько не сможет подвести игроков и лишить их своего горячего сочувствия ни на секунду. Значит, есть шанс удрать через забор. Он, конечно, высокий, однако там что-то темнеет рядом… груда каких-то ящиков, что ли. Сначала на них, потом на забор – деваться-то больше некуда!

Кира кинулась вперед, однако лишь чудом не грохнулась со ступенек, наступив на какой-то предмет, который тотчас поехал под ее ногой. С ненавистью пнула неведомое что-то – и оно металлически, тяжело загрохотало, прыгая по ступенькам. Кира в ужасе зажала руками уши. Вот и она приняла участие в чемпионате мира по футболу. В номинации «самый оригинальный удар» ей обеспечено призовое место, факт! Никто ведь еще не додумался играть в футбол пистолетами…

Да, это вовсе не Мыколины зубы лязгали! Это из его открытой кобуры вывалился пистолет!

Чертов «макаров» вприпрыжку скакал по бетонной дорожке, перекрывая рев трибун. Трибуны были далеко, в Париже, «макаров» – вот он, близенько, и, по мнению Киры, Полторацкий мог услышать шум с секунды на секунду. Поэтому она в тигрином прыжке настигла пистолет и прекратила его провокационный грохот. Произошло это почти у самого забора – вернее возле той темной груды, с помощью которой Кире предстояло сей забор одолевать.

Перед ней стоял обгорелый остов, некогда бывший автомобилем. Может быть, кто-то и смог бы определить его марку даже по «скелету», но только не Кира. Она «Мерседес» отличала от «Волги», только если могла прочесть название на… бампере? Буфере? Сзади, словом. Кира бросила взгляд на часы – как это назвала часы «юбчоночка» – бамбер, кажется? Да, Кира нынче весьма расширила свой словарный запас, набралась опыта. «Ну что ж, – философски подумала она, – надо же когда-то начинать!»

По сравнению с низвержением Мыколы то, что ей предстояло теперь, было совершенно плевым делом. В одну минуту Кира взобралась на прогоревшую крышу автомобиля, в другую – взгромоздилась на забор, в третью – перевалилась через него, в четвертую – повисла, навалившись животом, и, убедив себя, что здесь не может быть очень высоко, что главное – не зашуметь при прыжке, начала осторожно сползать вниз, в темноту.

В пятую минуту она рухнула в бездну.

* * *

Ну откуда ей было знать, что забор отделения зиждется на узенькой полосочке земли, которая обрывается в пропасть?! Берег на краю поселка – сплошные обрывы над морем. Некоторые из них – отвесны, каменисты, смертельны, некоторые… На свое счастье, Кира угодила как раз в один из этих «некоторых» и долго катилась кубарем по мягкой глинисто-песчаной осыпи, сопровождаемая хрустом прошлогоднего будылья и хрупаньем стеблей свежей полыни, закрывая локтями лицо и думая только об одном: кончится же это когда-нибудь?! И вот наконец она плюхнулась на кромку берега, и морская волна, что-то шепча и шелестя, подкралась к ней, на миг простерлась рядом – и медленно отхлынула, шипя.

Кира зашипела тоже: волна лизнула ее локоть, а там, похоже, зияла изрядная ссадина. Страшно представить, как она вся сейчас выглядит! Прохлада моря маняще вздыхала, но окунуться в соленую воду – значило устроить себе пытку, которую не скоро забудешь, поэтому Кира решила отложить морские ванны на потом. Когда будет посвободнее – в прямом и переносном смысле.

Оперлась руками в мелкую гальку и принялась вставать. Что-то ужасно мешало ей, и это что-то при ближайшем рассмотрении оказалось Мыколиным «макаровым». Итак, она вырвалась из плена с боевым трофеем, оставив позади поверженного противника…

Она резко повернулась направо и ринулась по узкой тропочке, четко осознавая, что времени у нее на все про все – в лучшем случае до окончания трансляции, пока Панько не выйдет из кайфа и не отправится на поиски бесследно сгинувшего напарника. Сколько это? Час? Или больше? Нет, надо исходить из самого худшего. Из того, что Мыкола очнулся – и времени у нее вообще нет.

Крутого подъема она даже не заметила. В лабиринте переулочков против обыкновения не запуталась и уже через несколько мгновений оказалась перед калиткой дома бабы Нонны. Невозможно ведь пуститься в бега без копейки денег и в лохмотьях! «Хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой!» – мысленно пропела Кира и мотнула головой: во-первых, она не курит, во-вторых, кто в наше время ест хлеб?! Нет, на крестьянок надежда плохая. И на коктебельских поселянок – тоже. Кира прекрасно помнила, как мерзопакостно вела себя нынче баба Нонна. А если до нее уже дошла весть об Алкиной смерти, можно не сомневаться, что баба Нонна преступную жиличку своими руками скрутит и отволокет в узилище. В «обезьянник». В каталажку. В «академию», в заточение, одним словом.

Вовремя спохватившись, Кира попятилась от скрипучей калитки и пошла вдоль ракушечникового забора, ведя по нему ладонью. Вот здесь. Здесь обвалилась кладка, можно спокойно перелезть. Начиная с девяти вечера баба Нонна храпит в своей боковушке, дом погружен во тьму…

Кира вышла из-за сладко пахнущих кустов малины – и замерла, увидев полоску света, перечеркнувшую стену. Тотчас она поняла, что это значит. Свет горел в их с Алкой комнате, но кто-то позаботился о том, чтобы с улицы происходящего не было видно, и плотно завесил окошко. Однако оставил щелочку…

Кира сбросила босоножки и, зажав их в руках, прокралась по утоптанной тропинке, еще хранившей воспоминания о дневном солнцепеке. Затаила дыхание, пристроилась к светлой полосочке – и тихо ахнула, увидав… отнюдь не милицейскую засаду, как того можно было опасаться, а бабу Нонну. О нет, конечно, не было ничего необыкновенного в том, что квартирная хозяйка зашла в комнату двух своих подозрительных жиличек. Возможно также, не было ничего ужасного и в том, что вышеназванная хозяйка решила порыться в вещичках означенных жиличек, хотя это – вопрос спорный. Тем более что баба Нонна не просто рылась.

Перед большим зеркалом старого-престарого трехстворчатого гардероба происходила демонстрация моделей летнего сезона «Коктебель-98». Синди Кроуфорд, Ева Герцигова, Линда Евангелиста и прочие Клавы Шиффер прибыть не смогли, так что вся нагрузка свалилась на бабу Нонну, которая трудилась буквально в поте лица своего, со скоростью трансформатора напяливая на себя сарафан за сарафаном, юбку за юбкой, топик за топиком. Учитывая, что бабу Нонну бог дородностью не обидел, ей приходилось жестоко сражаться с сорок шестым Алкиным и сорок восьмым Кириным размерами. Учитывая, что бог также не обидел бабу Нонну обильной волосатостью ног, а еще наделил ее любовью к трикотажным майкам до колен, зрелище, открывшееся Кире, сначала показалось ей кадром из психологического триллера. Потом она разглядела, что все сдираемые с себя вещи баба Нонна строго сортировала: одни аккуратно складывала в стопочку, другие небрежно швыряла в Кирин и Алкин баулы, стоявшие тут же, – не особенно, впрочем, заботясь о том, чтобы вещь попадала туда, откуда была взята.

Нетрудно было угадать, что здесь происходит. Баба Нонна, подобно Мыколе, уверилась, что жиличкам больше не воспользоваться их собственностью! Наверняка поселковое радио «ОБС» – «Одна Баба Сказала» – уже проинформировало бабу Нонну и об Алкиной гибели, и о том, что Кира за решеткой, – и хозяйка сочла, что руки у нее вполне развязаны. Вещи, бросаемые в сумки, она загонит на барахолке в Феодосии. А те, что складывает в стопочку, – оставит себе. Кира не сомневалась, что ее юбке-распашонке, Алкиному полосатому джемперу без рукавов и всему прочему предстоит завидная участь: превратить бабу Нонну в первую красавицу, извините за выражение, Коктебля и навсегда причаровать к ней сердце ее непостоянного ухажера, Сан Саныча, банщика из Дома творчества.

Все это было бы смешно, когда бы не было так гнусно!

Однако Кире было недосуг стоять под окошком и ждать, пока баба Нонна удовлетворит все свои тряпичные пристрастия. К тому же зрелище оскорбляло не только ее эстетические чувства.

«Это… это некрофилия какая-то! Вот именно! Самая настоящая! – подумала она разъяренно. – Алку ведь еще похоронить не успели, а я так и вполне жива!»

Захотелось хоть как-то досадить беспардонной бабе. Во всяком случае, ее следовало немедленно отсюда спровадить. Кира стиснула кулаки – и снова ощутила в правой руке тяжесть «макарова». Мелькнула дьявольски-искусительная мысль стукнуть сейчас стволом в окошко, а когда баба Нонна высунется, грозно помахать перед ней оружием. Однако Кира очень сомневалась, что бабу Нонну можно так просто свалить с ног. Скорее всего она заорет благим матом и переполошит всю округу. Не стрелять же, в самом-то деле, чтобы заткнуть ей рот!

Но что же делать, что делать-то?!

В это время баба Нонна напялила на себя Алкино вечернее платье без бретелек и со спиной, открытой ниже поясницы сантиметров на десять. Зрелище получилось то еще! И, как ни странно, именно в это мгновение Киру осенило…

На ее счастье, баба Нонна не позаботилась запереть дверь изнутри ни на что, кроме крючка, который при известной сноровке можно поддеть любым прутиком. Что и было сделано.

Кира беспрепятственно вошла в сени, немного повозилась там, а потом прокралась к счетчику и нажала на красные кнопочки «автоматов».

Раздался двойной щелчок, а вслед за тем в глубине дома зашлепали босые ноги, и недовольный голос бабы Нонны пробурчал:

– Шо там такое?!

Ответа, разумеется, не последовало. Впрочем, баба Нонна отыскала его довольно скоро:

– Опять тот проклятущий автомат вылетел!

Кира одобрительно кивнула.

Коктебельцы за восемь, почитай, лет жизни в незалежной и вильной Украине привыкли, что почти каждый вечер свет в поселке вырубают. И хоть графу Монте-Кристо, по его собственному признанию, потребовалось почти четырнадцать лет, чтобы сделаться никталопом, бывшие советские люди всегда готовы были догнать и перегнать проклятых империалистов! Все прекрасно ориентировались в темноте. Вдобавок баба Нонна знала собственный дом как свои пять пальцев.

Босые ноги бойко прошлепали по кухне, потом скрипнула дверь в сени, потом раздалось еще два шлепка, а затем – грохот, означавший, что баба Нонна угодила прямиком в расставленную Кирой ловушку. Мудрецы и экономные хозяйки учат нас обходиться подручными средствами. Поэтому ловушкой для бабы Нонны послужил ее же собственный погреб.

Кира хладнокровно прислушалась к возне своей жертвы. Ничего, в подпол свалиться – это вам не с обрыва лететь. Шевелится, – значит, жива. Теперь следовало нейтрализовать попытки бабы Нонны взывать о помощи. Если она заорет… голос у нее, как пароходная сирена!

Кира неслышно приблизилась к темному квадрату (подружка-луна очень своевременно заглянула в окошко, подсветив, куда идти, чтобы не угодить в компанию к бабе Нонне) и испустила негромкий, но глубоко-страдальческий стон.

Возня в погребе прекратилась.

– Кто тут? – послышался дрожащий бабы Ноннин голос, и Кира, застонав погромче, провыла так мученически, как только могла:

– Это я, Алла… Отдайте мое платье, баба-Нонна… Отдайте мое платье!

Этого было достаточно. Тяжелый звук подсказал Кире, что баба Нонна в полнейшем грогги, так что тишина на какое-то время обеспечена.

На всякий случай она прикрыла крышку погреба, да еще поставила сверху табурет: теперь, даже если баба Нонна очнется в рекордные сроки и задумает выбраться, Кира будет предупреждена об опасности.

И вдруг она замерла, тяжело опираясь о табурет. Еще вчера в это же время… нет, еще сегодня, часа два назад, кто мог бы представить себе доктора медицины Киру Москвину направо и налево размахивающей табуретками и пистолетами, бьющей мужиков, запирающей старух в подполе – и, вообще, взявшей на себя роль Фемиды? Да она сама первая ужаснулась бы, если бы могла заглянуть в будущее и увидеть себя такой, как сейчас!

Откуда все это взялось? Почему?

«Господи, хоть бы она там ничего себе не переломала, в погребе! Господи, хоть бы этот придурок Мыкола остался жив!» – взмолилась Кира мысленно.

Да, все это ужасно, ужасно! Но что же ей оставалось делать?! И теперь не остается ничего, кроме как продолжать начатое.

Помолившись, чтобы небеса впредь были к ней добрее и не вынуждали подчиняться обстоятельствам, тем более – таким пакостным, Кира выпрямилась и, сняв с плиты горячий чайник, быстро проникла в пристроечку, исполнявшую в бабе-Ноннином доме роль ванной комнаты. Ужасно хотелось встать под тугую, прохладную струю летнего душа во дворе, но это было слишком опасно, а поэтому Кира, налив в таз воды, кое-как смыла с себя следы своих разборок с глиной и полынью и, прихватив фонарь, направилась в комнату.

Здесь она первым делом наглухо завесила окно, устранив погубившую бабу Нонну оплошность, и остановилась, медленно водя фонарем из стороны в сторону.

Узкий луч выхватывал из тьмы разбросанные вещи, небрежно сваленные на полу книги – весь этот содом, учиненный алчной бабой Нонной, и Кира ощущала, что слезы против воли подступают к глазам.

Как они чудно жили тут с Алкой! Как великолепно начинался отпуск! Как подруги хвалили себя за то, что пренебрегли осточертевшими загранками и снова приехали в любимый, ненаглядный Коктебель, где самое чистое, самое зеленое, самое прозрачное в мире море ластится к скалистым бокам исполинского зверя Карадага, который как прилег на этом берегу сто тридцать пять миллионов лет тому назад, так и не нашел сил уйти!

И вот все, все уничтожено прихотью какого-то подонка, который убил Алку. А Киру…

«За что? – подумала она в отчаянии. – Что мы ему сделали?!»

Да, это не простое стечение обстоятельств. Это какой-то человек… Может быть, группа людей. Да уж, не меньше двух. Нет, даже трех: двое «работали» в автобусе, а третий… третий расправлялся с Алкой.

Кира сердито смахнула слезу. Бесполезно сейчас ломать голову в догадках! Кто бы ни был этот человек (люди?), он уверен, что обезвредил Киру – хотя бы на время. Хотя бы до понедельника. Что хочет он сделать за эти два дня? Что должен успеть? Неведомо. В одном Кира почти не сомневалась: это как-то связано с ее работой. Потому что не было ничего другого в мире, из-за чего ее стоило бы «обезвреживать» и лишать общения с миром. Если конечная цель всех этих «приколов» была именно такова, Алка, очевидно, что-то узнала о злоумышленниках – что-то очень серьезное! – и… Значит, дело тоже серьезное. Настолько, что неизвестный враг не побоялся обагрить руки в крови: цель, похоже, оправдывала средства. И хотя Кира не сомневалась: никто, кроме нее (да, теперь только кроме нее!), не найдет доступа к новым разработкам, которые, по щедрому определению министерского куратора, являются национальным достоянием, – все же она хотела сейчас одного: как можно скорее оказаться в Нижнем!

Похотливый Мыкола, сам того не зная, оказал ей немалую услугу: благодаря его жеребячеству Кира оказалась на свободе. Неведомый противник об этом едва ли осведомлен – если только у него нет прямой связи с коктебельскими ментами. Нет, лучше надеяться, что ее враг убежден, будто она все еще в узилище. Ну и на здоровье. Хотя бы его можно пока не опасаться – только милиции. Но с Киры за глаза хватит и этого!

Размышляя, она торопливо переодевалась. Длинная юбка-распашонка с завязкой на боку, удобная и легкая. Майка, босоножки. В тканый рюкзачок сунула косметичку с ключами, пудреницей и помадой, двое чистых трусиков, кофту. В эту кофту был бережно завернут трофейный «макаров». Сначала Кира хотела оставить его, чтобы не отягощать себя ни физически, ни морально, а потом рассудила: глупо разбрасываться тем, что судьба сама в руки сует. Зачем-то ведь выронил Мыкола этот пистолет! Не затем ли, чтобы он сослужил службу беглянке?

«Ролекс» слабо подал голос, возвестив о полуночи. В четыре тридцать из Симферополя в Москву есть самолет. Помнится, Кира ужас как возмущалась этим: кошмар, какая рань! Они с Алкой дружно решили, что хохлы создали такой драконовский рейс в целях борьбы с захватчиками-москалями, а теперь… теперь чем раньше самолет, тем лучше! Времени добраться в обрез, но побыстрее нужно оказаться на трассе Феодосия – Симферополь. Там ночь-полночь летают машины, за сто баксов хоть на трап самолетный завезут! Главное, чтоб не ждала ее в аэропорту оперативка, а к доске объявлений «Их разыскивает милиция» Кира больше не подойдет ни за какие блага мира. К тому же внутренний голос шептал ей, что так далеко враг не простер своих лап. Его интересовала коктебельская округа, глухомань. В Симферополе-то компьютеры уж точно есть! Тут в два счета можно доказать собственную невиновность!

Ну, все готово. Кира еще раз обвела светлым лучом фонарика комнатку, мысленно прощаясь и с ней, и с подругой, образ которой оставляла здесь навсегда, и, взгромоздившись на стол, нащупала перед собой плафон люстры. Этот пластиковый гроб держался на четырех винтах, два из которых выполняли чисто декоративную роль. Кира вытащила их, сноровисто вывернула два других винта, сняла плафон, сунула туда руку… и обмерла: тайник был пуст.

Драгоценные минуты уходили, убегали, улетали, а Кира все еще стояла на столе, бестолково ощупывая плафон. Сколько раз они с Алкой прятали деньги и документы в люстры! Это были надежнейшие, отличнейшие тайники, вскрыть которые не додумывались ни бдительные секьюрити, ни сверх меры любопытная гостиничная прислуга. Что там подруги только не прятали… И должно же было случиться так, чтобы именно сейчас, когда вся надежда Киры была на эти две тысячи долларов, какая-то ушлая головенка надумала сюда заглянуть. И мало того, что свистнули деньги! Загранпаспорта Киры и Алки, взятые во избежание конфликтов с бойкими украинскими погранцами, которые, что ни день, вводили на своих рубежах новые порядки, тоже пропали.

Ну, класс… Ни денег, ни документов!

Кира покачала головой. Да, неведомый противник озадачивал ее все больше. Он великолепно изучил свои жертвы!

А может быть, все проще? Если виновник всего – тот самый загадочный блондин в белом джипе, не могла разве Алка разболтать ему о тайнике? Вряд ли… Она никогда не смешивала частную жизнь с общественной, а деньги у подруг все-таки были общие. Скорее все еще проще! Наверняка тайник учуяла баба Нонна – и обчистила его. Совершенно непонятно только, зачем ей паспорта. Ну, верно, решила: красть – так красть. Вот же зараза… И, конечно, она так заховала добычу, что и с собаками за трое суток не сыщешь. А у Киры нет ни собак, ни этих трех суток… Что же делать? Можно, конечно, пойти повыть над бабы-Нонниным погребом: «Это Алла! Отдай мои деньги! Отдай мой паспорт!» Глядишь, баба Нонна с перепугу и отдаст. Но что она подумает о повадках призраков, если «Алка» заодно начнет хлопотать и о паспорте подруги?

Кира задумчиво спустилась со стола, и внезапно под ногой что-то бумажно зашуршало.

Сердце так и подскочило. Кира опустила фонарь, однако на полу, вместо вожделенной россыпи «зеленых», сиротливо валялась какая-то скомканная бумажка.

Кира развернула ее – и едва не отбросила снова, будто ядовитое насекомое. На нее мрачно глянуло собственное лицо и запрыгали буквы: «За совершение особо тяжких преступлений…» Нет, выбрасывать эту гадость не стоит. Это улика. Может быть, когда-нибудь милиция найдет того негодяя, который все это учинил. С каким наслаждением Кира швырнет эту листовку ему в лицо!

Она сунула бумажонку в рюкзачок – и вдруг поняла, что милиция, пожалуй, найдет «того негодяя» куда позднее, чем ее. Потому что по улице промчалась машина и, взвизгнув тормозами, остановилась как раз рядом с калиткой бабы Нонны.

* * *

Сорвать занавеску с окна, распахнуть его и выскочить во двор оказалось секундным делом. Пригибаясь, она уже обегала дом, стремясь к пролому в ограде, а из светлой машины – вроде бы «уазик» милицейский, но в темноте проулка не разобрать, – только еще выходил человек. Высокая мужская фигура задвигалась, открывая калитку, и Кира ощутила враз страх и облегчение. Неужто Мыкола?! Вполне живой… черта с два его так просто свалишь, тут не табурет нужен, а хотя бы стол! Но, очевидно, даже и табурет смог оказать на Мыколу определенное воздействие. Во всяком случае, он не включил фары, не направил их на дом и двор. В этом случае Кирино путешествие закончилось бы, не начавшись. Мыкола зашагал по дорожке к дому, ступая так тяжело, что под этой шумовой завесой Кира с легкостью достигла известного пролома, перескочила через него – и канула в уличную тишину и темноту.

Да, на появление Мыколы отреагировали включением света только два-три соседних дома. Весь прочий Коктебель мирно спал, и никто не орал вслед Кире: «Держи! Лови!» – пока она, подобно призраку, неслась к берегу, почти не замечая дороги, потому что в эти минуты перестраивала всю программу своих действий.

Теперь в Симферополь ехать нельзя. Во-первых, нет денег на машину. А если бы они даже и были, ясно: первое, куда позвонили всполошившиеся Панько с очухавшимся Мыколою, это в аэропорт. В четыре – самолет в Москву, затем, с двухчасовыми интервалами, в Киев, опять в Москву, опять в Киев, в Петербург… Очевидно же, что сюда и только сюда будет стремиться беглянка раньше всего. Из Симферополя есть дневной и вечерний поезда на Москву, а из Феодосии – только вечерний.

Конечно, на железной дороге тоже поставят всех на уши, однако можно и не ставить: билеты ведь продают только по предъявлении паспорта. Тут-то ее и…

Никто же, кроме Киры, не знает, что у нее нет никаких документов – и ни гроша, ни гроша в буквальном смысле этого слова!

Не замедляя бега, она взглянула на запястье. «Ролекс» засверкал под луной, как шкатулка с бриллиантами.

«Ох, дура! – в отчаянии подумала Кира. – Ну почему, почему я не взяла с собой серьги, кольцо – хоть что-нибудь из драгоценностей!» А впрочем, и хорошо, что не взяла. Иначе они оказались бы захованными в тот же самый пластиковый тайничок – и были бы стырены тем же поганцем, вернее, поганкой. «Но я могла бы сегодня надеть серьги!» – возразила сама себе Кира. И сурово кивнула: могла бы. И тогда их сняли бы с нее, как сняли часы, – «по протоколу». Однако едва ли Мыкола потащил бы ее сегодня на ночную прогулку, вдев в уши бриллианты… Так что остается уповать, будто по-прежнему все, что ни делается, делается к лучшему, а значит, «Ролекс» – ее единственное достояние.

Пусть ее ждут в Симферополе, пусть караулят на вокзале в Феодосии и даже ставят – если еще не поставили – посты на въездах в города! Кира туда не поедет. О нет, она, конечно, появится в Феодосии – чтобы непременно навестить базар. Там с самого утра тусуются веселые ребята-менялы: гривны меняют на рубли и баксы, рубли на баксы и гривны, баксы на гривны и рубли, а также любую из этих валют на золотишко. Цена Кириному «Ролексу» – минимум пять тысяч долларов. И, самое малое, за две тысячи она часы постарается продать. Этого за глаза хватит, чтобы нанять частника до Керчи, потом переправиться на пароме в Ильич – а это уже Россия, там Кире никакие украинские призраки не страшны! Оттуда она вызвонит Глыбина-младшего, а тот призовет на помощь Глыбина-старшего… и если Кире написано на роду добираться до Нижнего под охраной милиции, то это будет не просто охрана, а генеральский почетный эскорт!

Она мстительно поджала губы, но тут же споткнулась на ровном месте. «Не кажи «гоп», пока не перескочишь», – советуют мудрые и осторожные хохлы. Правда что! Кира ведь еще не в Нижнем. И не в Ильиче. И не в Керчи. И даже, заметьте себе, не в Феодосии! Она пока еще бежит по коктебельской набережной, прячась в тени от луны и фонарей (вот, когда не надо, эта чертова подстанция пашет как ошалелая!), выбираясь из района пансионатов, с их бессонными дискотеками, и пробираясь к подножию горы Волошина, где разбили свой лагерь «летуны». Ибо если и была у Киры возможность быстро и бесплатно оказаться в Феодосии, то лишь одна: по воздуху. А поскольку крыльев своих бог не дал, то придется воспользоваться чужими. Крыльями дельталета!

Дельталет – это смесь дельтаплана с мотоциклом, механический конь с перепончатыми, будто у дракончика, крыльями, который может взмыть на неимоверную высоту и покрыть изрядное расстояние. Волшебное создание! Говорят, существуют даже какие-то соревнования для дельталетчиков, но Кира знала этот аппарат лишь в одном качестве: катательной машинки для богатых туристов.

Четверть часа – двадцать пять долларов.

Изрядно, право слово, изрядно! Однако люди приезжают в Коктебель отдыхать – то есть тратить деньги. И, наглядевшись на разноцветные летательные аппараты, с утра до ночи порхающие в небесах, словно чудные птицы, волей-неволей пожелаешь тоже испытать это опасное и дорогое развлечение. Один раз – ну, двадцать пять так двадцать пять. Цена бутылки лучшего муската, если на то пошло! И вот человек приходит, платит деньги, надевает шлем и, стиснув зубы, взбирается в мотоциклетное седло за спиной картинно-утомленного водителя, – взбирается в мрачном упоении от сознания, что поставил на кон свою жизнь.

Наивный! Он еще не знает, что поставил на кон свою душу!

Но скоро узнает. Как только преодолеет первое мгновение страха, когда дельталет, разбежавшись, озорно подпрыгнет на последнем ухабе, оторвется от земли – и полетит, полетит все выше и выше, глядя в лицо зверю Карадагу. А тот будет блаженно ворочаться под солнышком, подставляя взорам смельчаков то один свой скалистый, усеянный каменными призраками бок, то другой, волшебно меняя очертания. И зеленое море сделается проницаемым до самого дна, до лент темных водорослей, лежащих на песке под толщею вод. И белый диск луны проступит сквозь яркую небесную голубизну… И человек, который десятки раз поднимался в небо на самолетах и вертолетах, поймет, что поднялся в небеса впервые. Потому что раньше летали самолеты и вертолеты – а теперь летит он сам. Летит, как птица! И еще он поймет, что придет сюда снова и снова и будет приходить, пока не просадит последние двадцать пять баксов. Не только для того, чтобы поглядеть, как меняет обличье хамелеон Карадаг, нет… чтобы опять и опять одолевать свой страх!

Представив, сколько еще счастливых минут она могла бы испытать, вновь и вновь взмывая над морем, Кира даже зубами скрипнула от злости. Однако под ее ногами не скрипнул и камушек, пока она на цыпочках подходила к палатке, вслушиваясь в доносившийся оттуда храп. Храп был сильный, и Кира облегченно вздохнула: хоть в этом повезло. Ребята, как всегда, на дискотеке. А Славко, как всегда, спит.

Она тихонечко посвистела, потом позвала:

– Эй! Славко! Проснись, это я, Кира!

В то же мгновение гибкое тело вылетело из палатки и обвилось вокруг Киры, бормоча:

– Пришла! Все-таки пришла!

Едва удерживаясь на ногах под градом поцелуев, задыхаясь от крепкого спортивно-мужского духа, Кира не могла даже головой укоризненно покачать, хотя очень хотелось. Ну как она могла забыть, что ее появление Славко Зозуля воспримет совершенно однозначно! Он давно неровно дышал к Кире, еще с первого их совместного полета, когда она от страха так сильно стискивала его коленями (водила в дельталете помещается между, извините за выражение, ног пассажира), что он воспринял это как призыв. Почему Зозуля решил, будто восторг, вызванный в Кире полетом, неразделим отныне с его образом, – неизвестно, однако с этих пор он непрестанно бил к Кире клинья. Алка, не оставившая без награды домогательства второго летуна, Василя, злилась на подружку, которая только плечами пожимала, встречая взор бирюзовых глаз Зозули, от вожделения горевших просто-таки синим пламенем.

– Не убудет от твоего Игорька! – ворчала Алка. – Сама знаешь, я в этом смысле – могила, он и не узнает никогда, как ты немножечко порадовалась жизни. Может быть, и узнаешь наконец… это самое. Бери с меня пример: я мужикам мозги не пудрю, сразу даю понять, что не крепость, которую надо брать силой.

Однако Кира считала, что она и так слишком часто берет с Алки пример.

– Да погоди, Славко! – остановила она пылкого летуна в тот миг, когда он уже начал измерять ее грудь своей пятерней. – Экий ты однообразный, право слово!

– Пошли в палатку – и я тебе покажу, что очень даже разнообразный, – жарко выдохнул Зозуля, потираясь о ее бедра своими.

– Щекотно, – поежилась Кира и отстранилась от некоего опасного затвердения. – Да погоди ты! – прикрикнула она, и руки Зозули наконец-то упали.

– Твоя зачем пришла? – обиженно засопел он. – Просто подразнить, да? Или полетать среди ночи вздумала? Долетаешься до того, что я на тебя прямо в воздухе наброшусь.

– Не успеешь, – покачала головой Кира. – Мы гораздо раньше гробанемся. Но ты прав – я пришла полетать.

– Нет, Кирюша, – с явным сожалением покачал головой Зозуля. – Василь как узнал, что мы с тобой ночью летали, так чуть голову мне не отъел. Техника безопасности, то-сё… Нельзя!

– Василь? – вскинула брови Кира. – А где он – Василь? Покажи-ка мне его. Ау, Василь! – негромко окликнула она и замерла, прислушиваясь. – Нету Василя! Как же он узнает, когда его нету?

– Он же не без глаз, – огрызнулся Зозуля. – Как только взлетим над поселком… сегодня ого какая лунища!

– А мы не будем взлетать над поселком, – настойчиво сказала Кира. – Я тебе не успела ничего объяснить. Мне до смерти надо в Феодосию! Прямо сейчас! Понимаешь, мы поспорили с Алкой, что я на дельталете доберусь до набережной быстрее, чем она на джипе.

– А откуда у Алки джип? – заинтересовался Зозуля.

– Это не ее джип, а… ну, одного мужика, Алкиного знакомого, – сквозь зубы объяснила Кира, однако Зозуля, по счастью, не заметил ее странной интонации.

– Ну вы, бабы, даете! – сказал он возмущенно. – Что ж вы с нами делаете, а?! Василь ждал ее, ждал, а у нее, ты погляди, новый кавалер. Ну конечно, белый джип! Еще и джип-сафари небось? – уточнил он. – Разве устоишь? Я понимаю. Василь так и ушел на дискотеку один. А теперь еще ты пришла меня терзать…

Насколько Кира успела узнать Василя, один он останется не дольше, чем в поле его зрения покажется первая юбка. Ну а Зозуля… Кира пожала плечами: у Зозули нет шансов. Придется ему еще немножко помучиться, бедняге. Но не дольше, чем до завтрашнего утра, когда слух о Кириных «подвигах» станет достоянием гласности – и эротические мечты Зозули сменятся ужасом.

– Славко, а Славко, – промурлыкала Кира. – Ну не злись. Пойми, мне очень нужно в Феодосию. Ну не последний же день мы видимся, в конце концов. Может быть, я еще решусь…

«Последний, Зозуля, последний. И не решусь – не жди, не будет!»

Зозуля обиженно покряхтел еще некоторое время, но Кира уже чувствовала: лед тронулся!

– Лады, – сказал наконец Зозуля. – Гони сто баксов – и вперед.

Кире показалось, что она ослышалась.

– Как это – сто баксов? – переспросила ошеломленно. – С каких это пор?

– С этих самых, – повел вокруг рукой Зозуля. – Вот с теперешних. Потому что, если Василь нас все-таки засечет и опять станет меня поедом есть, я ему сотенкой зубищи-то затуплю!

– Хорошо, – решительно кивнула Кира. – Сто – так сто! Но только потом. В Феодосии. Потому что все деньги у Алки. Мы, собственно, еще на то поспорили, что я тебя уговорю отвезти меня бесплатно…

– В смысле – без денег, – уточнил Зозуля, и синие бесовские искры так и посыпались из его алчно вспыхнувших глаз. – Однако без предоплаты я и с места не тронусь.

– Ты что, хочешь сказать… – прошелестела Кира, но Зозуля перебил ее:

– Хочу, Кирюша! Аж лопну сейчас – до чего хочу!

Он шагнул к Кире, и та испуганно попятилась, увидев, что его бедра вновь изменили свои очертания.

Кира зажмурилась. «Какая я дура! – сказала она себе мысленно. – Ну почему я не заорала там, в беседке, когда Мыкола еще только начал распускать руки?! Надо было так вопить, чтобы не только Панько, но даже этот мазила Роналдо в Париже услышал бы! Что бы там ни врал Мыкола, он бы меня уже не тронул, я вернулась бы в «обезьянник», а там девочки не дали бы в обиду. Какая я дура, дурища, тупица! Рассказала бы все Саше, она уж точно дозвонилась бы до Нижнего. Вот оказался бы для нее сюжетец – закачаешься! И, может быть, уже сегодня я стала бы свободна… Нет, даже в разум не взошло! Какой идиот назвал меня быстросчетчицей? Я просто курица, глупая курица!»

Она растерянно повела вокруг взглядом. Ничего похожего на табуретку. А жаль… Нет, из этого было бы мало толку: ведь одной ей дельталет в небо не поднять, она даже автомобиль водить не умеет!

И вдруг резкий звук вклинился в поток Кириных мыслей. Ничего, собственно говоря, особенного в этом звуке не было: просто какой-то автомобиль на полной скорости промчался по шоссе мимо поселка, а шум далеко-далеко разнесся в ночной тишине. И все-таки этот звук заставил Киру содрогнуться, потому что ему отозвалось все ее существо внезапно вспыхнувшей догадкой.

Нет, не потому не зажег Мыкола фары, когда примчался к бабы-Нонниному дому, что табуретка роковым образом вмешалась в его мыслительную деятельность! И мигалку с сиреной он вовсе не забыл включить… Потому что ни мигалки, ни сирены не было. Не было светло-кремового милицейского «уазика». Не было Мыколы! Это Кирина мозговая деятельность оказалась неисправимо повреждена, если она не сообразила сразу, что под окошком остановился белый джип, а из него вышел… из него вышел тот самый неведомый враг, из-за которого пошла кувырком вся жизнь Киры.

Итак, он каким-то образом узнал, что узница сбежала из-под стражи. И теперь шел по ее следу. Наступал на пятки!

Ее даже качнуло от этой страшной догадки – и проворный Зозуля оказался тут как тут. Конечно, он не просто поддержал Киру, а заключил ее в объятия.

– Пойдем, Кирюша… – бормотал он, жадно прихватывая мягкими губами мочку Кириного уха. – Василь еще не скоро придет… и накохаемся вволю, и в Феодосию успеем допрежь Алки, вот те крест!

Кира почувствовала, что ее глаза наполняются слезами. Всем существом своим она слушала: не развернется ли автомобиль? Не направится ли прямиком к лагерю дельталетчиков, непостижимым образом и сейчас просчитав действия Киры, как просчитывал их раньше?

Но было тихо. Значит, шанс на спасение еще оставался…

Она ничего не могла сказать, чтобы не заплакать. Так молча и пошла в палатку, куда ее тянул совершенно ошалевший Зозуля.

* * *

Она выскочила уже через пять минут и, завязав на боку пояс юбки, заспешила к накрытому чехлом дельталету. Следом вяло шагал недовольный Зозуля. «Покохаться», как он надеялся, не удалось: Кира взяла дело в свои руки, и Зозуля от неожиданности сдался на милость победителя. Да, он-то себя победителем никак не чувствовал! Но, думал Зозуля, лиха беда – начало… А Кира думала: хорошо, что Славко парень современный и предпочитает безопасный секс!

– Азартная ты, Кирюша, – пробормотал Зозуля. – Заводная! На сколько поспорили, что тебе все прочее по фигу?

– На пять тысяч баксов, – неохотно обронила Кира.

Эффект был именно тот, какого она ждала. Зозуля с уважением сказал:

– Ого! – и заткнулся.

Зачихал (как водится) мотор.

– Холодно наверху, – робко сказал Зозуля, подавая Кире шлем. – У тебя что-нибудь есть или куртец дать?

У Киры в рюкзачке была кофта, однако сейчас она исполняла роль кобуры для Мыколиного револьвера, так что драгоценный груз было бы лучше не кантовать. Она кивнула – и Зозуля принес чью-то вытертую, мягкую, как пеленка, кожаную куртку.

Между тем мотор прогрелся. Кира села, и Зозуля уютно устроился меж ее колен. Откинул голову, но Кира щелкнула его по шлему с такой досадой, словно сгоняла надоедливую кошку, и Зозуля быстренько дисциплинировался.

Дельталет запрыгал по дорожке: сперва медленно, потом быстрее, потом стремительно… и оторвался от земли.

Луна взлетела над Карадагом, будто монетка, подброшенная на удачу. Черно-серебристые гребни медленно, красуясь, потянулись ввысь. Но дельталет круто развернулся – и пошел прочь от Карадага, спиной к луне, над гладкой и сверкающей, словно серебряный шелковый плат, поверхностью моря.

Зозуля забыл дать Кире очки. Но сейчас она была рада этому: хотя бы для себя самой можно было притвориться, что это ветер выбивает из глаз слезы, а вовсе не сами они текут…

«Да что, вообще, произошло?» – раздраженно спросил неотступный Алкин голос.

Ничего. В том-то и дело, что ничего. В очередной раз. Как и всегда. Киру даже совесть не угрызала за то, что вот так, мимолетно, изменила Игорю. Она вновь убедилась на собственном опыте, что не родился на свет мужчина, ради которого стоило бы надеть на себя цепи вечной верности. И, как всегда, такая тоска взяла от этого открытия, что дико, до невозможности захотелось… домой. К маме. Чтоб она сказала: «Голубушка, да ты не переживай. Суженого конем не объедешь!»

Но мамы дома нет. Мама улетела вместе со своим мужем в Багдад по каким-то там его нефтяным делам. Однако Кира до того хотела оказаться сейчас рядом с мамой, что даже согласилась бы на присутствие его. Сказать по правде, она его недолюбливала. Ревновала? Наверное. А еще не понимала, ну почему, почему она – молодая, красивая, умная, сдержанная – найти любовь свою не может, а ее легкомысленная, вечно захлопотанная, сентиментальная матушка, хладнокровно сменив двух мужей, вдруг так ошалела от любви. И шалеет уже двенадцать лет! А вот она, Кира, сидит позади Зозули, с которым только что… Ну ладно, все ясно. И опять обстоятельства виноваты. Конечно!

Забавно, однако: она сейчас гораздо больше переживает из-за своей неудавшейся личной жизни, чем из-за кошмаров сегодняшнего вечера. Все-таки Алка была права, когда говорила, что для истинного подвижника науки в ней слишком много сердца!

Алка, снова Алка… Кире надо хотя бы на время забыть о потере, подумать наконец-то и о себе.

Неужели верны ее тайные подозрения и все дело в «Галатее»? Мэйсон Моррисон, значит, отчаялся дождаться, когда Кира наконец образумится и решит броситься в объятия великой американской мечте, а потому послал за нею охотничков?

Ну, предположим, решил. Предположим (чушь, бред, фантастика!), даже послал. И что? Опять же предположим: квартира взломана, «Галатея» украдена, лабораторный сейф вскрыт, все разработки исчезли. Алку – с обрыва, чтоб не путалась под ногами крутых ребяток, Киру…

Вот потому-то все это и чепуха, что Киру следовало бы хватать под белы рученьки, затыкать рот, связывать, а то и в мешок запихивать – и тащить, тащить поскорее к одному из тихих гротов Карадага, в котором притаилась подводная лодочка. Тогда бы все было в точности, как в кино! Или прикончить ее – тоже красиво смотрелось бы. Но при чем тут листовки? При чем тут паспорт под сиденьем автобуса? Или планировалось похищать ее прямиком из «обезьянника»? Нет, такая трагикомедия не в духе американских спецслужб…

Ох, какие слова! Прямо Юлиан Семенов или даже Александр Бушков. Нет, пока что все происходящее с Кирой гораздо больше смахивает на любимую Иоанну Хмелевскую. Только она никогда не дозволяла себе таких нелепостей, чтоб боевикам-террористам-шпионам поручали самодельные листовочки клеить. Безумие!

В этом безумии появляется смысл, только если допустить, что Мэйсон решил заполучить результат, то есть «Галатею», а автора разработки уничтожить. Чтоб исключить все могущие быть случайности, подкуп, то да се. Тогда, выходит, Алку убили по ошибке? Уничтожению подлежала Кира, ну а под руку попалась ее подруга? Сначала ее планировали просто вывести из игры…

Нет. Опять не получается. Листовки были изготовлены заранее. И на них – Кира, а не Алка. Листовки имели в виду конкретно ее, Киру Москвину.

Она в отчаянии стиснула виски. Невозможно хоть что-то понять. Не лучше ли и не пытаться, во всяком случае, пока? Сейчас главное – на свободу выбраться, жизнь спасти. Вот дома она сможет озаботиться головоломными поворотами своей судьбы и гипотетическим коварством Мэйсона Моррисона.

Нет. Нет, нет! Совсем плохой детектив получается. Ни американцы вообще, ни Мэйсон в частности тут, разумеется, ни при чем. Это портачат свои, родные. Но зачем?

Это какая-то сказка про белого бычка! Кира замотала головой, отгоняя бессмыслицу, за которую даже перед собой стыдно стало.

Лучше уж немножко понаслаждаться полетом. Может быть, она в последний раз в жизни поднялась на дельталете над Карадагом. Может быть, она вообще последний раз в Крыму. А что, будет на Украине персоной нон грата… Да и на здоровье!

Кира закинула голову. Звездные глаза смотрели на нее, и влекущая сила бездны, как всегда, наполнила душу спокойствием.

А впереди, на горизонте, вставали из моря огни Феодосийского порта.

Зозуля красивым виражом прошел над пирсом и эффектно сел на набережную.

– Где встречаетесь? – спросил он, оборачиваясь к Кире. Та неопределенно махнула рукой куда-то вперед и вверх: в конце концов, если она и встретится когда-нибудь с Алкой, то лишь там, высоко, очень высоко…

– Не вижу, – констатировал Зозуля, вглядываясь в темноту. – Похоже, мы выиграли.

«Мы!..» Ох, да как же от него теперь отвязаться?!

Кира не успела возмутиться вслух: тихая ночь раскололась громовым окриком:

– Всем оставаться на местах!

«Все. Вот и все. Но как они узнали?.. Сейчас крикнут: «Бросай оружие! Руки вверх!» И… кончено.

Безнадежность парализовала Киру, оглушила. И она уже начала медленно поднимать руки, как вдруг сообразила, что усиленный мегафоном голос обращается как бы не к ней:

– Все стоят на линии старта! Первым делом отрабатываются приемы безопасного падения. Во-первых, падаем всегда вперед. Сначала падаем на колени, потому что наколенники гасят силу удара. В случае, если падаешь назад, попытайся перевернуться.

А теперь… роллеры, внимание! Вперед шагом конькобежца – марш!

И прямо на дельталет вынеслась из темноты радостная толпа, грохочущая по асфальту роликами, орущая от избытка сил. Роллеры неудержимо мчались вперед, и пока никому из них не приходилось применять на практике приемы падения, которым пытался обучить их тренер.

– Ух-ха-ха! – заорал Зозуля. – Ты только погляди, Кирюша!

Он запрокинул голову – да так и остолбенел от изумления. Сиденье пассажира было пустым. На нем громоздилась куртка, увенчанная сверху шлемом… а Кира исчезла, словно жизнерадостная стая, пролетая мимо, подхватила ее, унесла на крыльях, как некогда гуси-лебеди унесли братца Иванушку… но Зозуля не был сестрицей Аленушкой, а потому найти Киру у него не было никаких шансов.

* * *

Проломившись сквозь газон и чащобу азалий, Кира выскочила в сквер рядом с железнодорожными кассами. Конечно, они были сейчас закрыты, но что проку, даже если откроются? Тяжело вздохнула: это благо цивилизации, увы, ей не только недоступно, но даже запретно.

Часы показывали два ночи. До того времени, когда на базаре начнут кучковаться менялы, как минимум шесть-семь часов.

Их надо где-то провести.

Поспать бы… Но не ляжешь ведь на лавочке в сквере. А не дай бог нанесет ветром какого ни есть ревнивого блюстителя порядка? У Киры ведь ни документов, ни денег, чтобы убедительно отовраться. Шляться туда-сюда – тоже плохо: по набережной мелькают патрульные машины, да и много, говорят, развелось лихого народу в Феодосии. Конечно, у нее есть оружие… Нет, уж лучше отсидеться где-нибудь в закутке, в тишине, от греха подальше. Вот если бы найти ночью, кому продать часы… Есть же здесь какие-нибудь ночные, извините за выражение, клубы. Конечно! И Кира даже знает, где находится один из них. Чуть ли не рядом с музеем Грина, за углом, в полуподвале. Сама она там, конечно, не была: что забыла в эротическом казино?! – а вот Алка…

Кира ускорила шаги. Подошвы босоножек звонко щелкали в ночной тишине. Она и не подозревала, что поднимает такой шум! А ведь ей сейчас надо красться, подобно индейцу на берегах Ориноко, преследуемому коварными белыми! Разуться, что ли, от греха? И вдруг что-то вкрадчиво заурчало за спиной.

У Киры подогнулись ноги. Так… патруль! Нарвалась!

Но это была не милицейская машина, а «Москвич» какого-то неопределенного цвета. Из окошка высунулась светловолосая голова:

– Эй, барышня! Зачем пешком ходить, ноги бить? Желаешь, организуем экскурсию по ночной Феодосии? Генуэзские развалины, порт, центр, к музею Грина отвезу, потом – к музею Айвазовского. Даром – всего сто баксов… Дивно время проведешь!

Кира смотрела на него, не находя слов. Таких наглецов она давно не видела. Все описанные им достопримечательности можно обойти пешком за четверть часа. А рядом с музеем Грина она вообще стоит: вон вывеска. Музей Айвазовского – в десяти шагах, Кира только что его миновала. Сто баксов, главное!

– Чего молчишь? – забеспокоился наглый феодосиец. – Дорого? Ну ладно, для тебя – семьдесят пять. Идет?

Он что, издевается?! От злости Кира просто-таки обессилела. Надо отшить этого морального палача, да так, чтобы юлой завертелся!..

Однако, сколько ни искала Кира подходящих к случаю сильных выражений, ступор овладел ее мыслями. Все, на что она была способна, это рявкнуть:

– No comprendo! Afuera![3] – и самой пойти дальше.

Это был испытанный, заслуженный приемчик отшивать наглецов. Девяносто девять из ста замирали и растерянно спрашивали: чего?! – предоставляя Кире возможность отделаться от них. Однако сейчас ей повезло налететь на сотого.

– Es una lastima![4] – спокойно ответствовал «наглец» – и дал газ.

Кире потребовалось некоторое время, чтобы понять: он все-таки отправился Afuera. А прямо перед ней… прямо перед ней то вспыхивает, то гаснет красная надпись: «ЗАО «Эротический театр «Мадонна».

Кира опасливо возвела к небу глаза, но тут же сообразила, которая из двух Мадонн имелась в виду владельцами данного ЗАО, и от сердца слегка отлегло.

Итак, она у цели. Но ведь за вход надо платить, а чем? Может быть, попросить того кряжистого парня, который курит у входа, провести ее? Но, сколько она слышала, билет в такие злачные места довольно дорого стоит, зачем бы ему тратиться? Не потребует ли, чтобы охочая до развлечений незнакомка рассчиталась с ним все той же валютой, которой рассчитывалась с Зозулей? Ну уж нет, извините: поиздержалась, как тот Хлестаков, в дороге! Очевидно, придется-таки ждать открытия базара.

Она уже совсем собралась несолоно хлебавши отчалить, как вдруг стоявший на крыльце парень отбросил сигарету и неуверенным голосом сказал:

– Эй, Дездемона! Что стоишь, как неродная? Ты, в натуре, молилась сегодня на ночь или нет?

Этот вариант перевода, разумеется, не принадлежал ни к одному из известных Кире. И все-таки ответила она совершенно автоматически, просто потому, что реплика: «Have you pray'd to night, Desdemona?» – требует реплики, – в строгом соответствии с оригиналом:

– Ay, my lord… If you say so, I hope you will not kill me.[5]

– Чего? – растерялся парень. – Нет, ты знаешь, я по-украински ни бельмеса, ты уж лучше по-человечески говори.

– Speak English! – глумливо добавила Кира, и парень обрадовался:

– Ах, инглиш? Ну, по инглишу у нас Дениска спикает. Пошли, поболтаете по-свойски! – И, уверенный, что язык жестов окажется более понятен для Дездемоны, взял ее за руку – и потянул за собой, в полутемные недра ЗАО, мимо красочного объявления: «Господа! Убедительно просим не ломать дверь: помещение заказано, посторонним вход воспрещен. Завтра казино будет работать в обычном режиме».

Кира шла, как во сне, размышляя о пользе классического образования. Впрочем, еще неизвестно, какую пользу принесет ей посещение сего местечка. Не лучше ли дать деру, пока не поздно? «Ничего. У меня есть оружие!» – вспомнила она, и, как ни странно, эта мысль немного успокоила.

Кира огляделась – испуганное мельтешенье постепенно улеглось, и она смогла кое-как примениться к местности.

Вот странно! Ожидала бог весть чего, а тут вполне благопристойно. В смысле никаких неприличных картинок на стенах, а между убогими пластиковыми столиками не шныряют голые девицы. Или сейчас антракт? Вообще обстановка сильно напоминала заштатную пивнушку. Единственное, что напоминало об эротике, была сцена, небрежно завешенная красным занавесом. На нем была нарисована голая (ну наконец-то!) девица, раскинувшаяся в прельстительной позе. Замысел создателей занавеса был в принципе понятен: когда он оказывался аккуратно задернут, девица являла собой одно симпатичное и даже волнующее целое. Однако сейчас, при наполовину раздернутом занавесе, девица напоминала ассистентку того самого факира, который был пьян… со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Пространство на сцене, видное между половинками несчастной девицы, пустовало. Да и зал не ломился от посетителей, только за двумя сдвинутыми столиками прилично и даже уныло гуляла компания человек в шесть. Они-то, очевидно, и сняли казино на ночь.

– Ставьте флакон, ребята! – оглушительно заорал Кирин сопровождающий. – Я выиграл.

– Да брось, – лениво отмахнулись ребята. – Сговорился небось…

– Спросите у швейцара, если не верите, – обиделся тот. – Все было чин чинарем, как спорили. Мол, если кто откликнется на это идиотское имя, бутылек мой. Вот я ей: ну, как дела, Дездемона, ты ваще молилась – нет? А она: «Однозначно» – говорит.

– Так и сказала? – озадачился красивый брюнет, как две капли воды похожий на какого-нибудь древнегреческого Агамемнона Атрида.

– Иес, говорит, ну а это и есть – однозначно, – постучал себя в грудь провожатый.

– Иес? – растерянно повторил Атрид. – Это почему?

– Похоже, она англичанка, вот почему. И по-русски ни бум-бум. Гоните флакон, раз проспорили. А ты, Дениска, поговори с ней по-английски, видишь, девушке скучно.

Атрид отодвинул крутое плечо, и к Кире подсунулся худющий, будто отметавшая икру корюшка, паренек с веселыми глазами.

– Happy birthday to you! – бойко сказал он, однако тут же спохватился и поправился: – Happy New Year! То есть эта… Merry Cristmas![6]

– Вы, наверное, хотели сказать: welсomе?[7] – сжалилась над ним Кира.

– Во-во! – обрадовался Дениска. – Welсomе! Добро пожаловать! – И тут же его рот испуганно приоткрылся: – Данила, а как же ты говорил, что она по-русски ни бум-бум?! Я думал, потренируюсь в разговорной речи, мне языковая среда нужна до зарезу, а тут…

Означенный Данила пожал плечами, подозрительно поглядывая на Киру, словно он был случайным прохожим, а она – коварной сиреной.

– Я буду охотно говорить с вас по-английски, – выразительно ломая язык, сказала Кира. – Но мне тоже нужен быть языковый практик! I am American, I'm studying Russian, and хотеть говорить only по-русски.

На загорелых лицах, обращенных к ней, выразилось нескрываемое облегчение, а Кира поняла, что знание русского языка ей прощено. В то же мгновение ассортимент стоявших на столе бутылок значительно обогатился, а перед Кирой возник огромный бокал, куда было щедро налито шампанское. Себе новые знакомцы изготовили хорошего «ерша», а потом дружно выпили – со свиданьицем.

Кира не стала отнекиваться – глотнула шампанского, улыбаясь направо и налево и прикидывая, повезло ей или нет.

Она почти не сомневалась, что перед ней – команда рыбацкого сейнера. В конце концов, почти все мужское население Феодосии – рыбаки и моряки. Если так – ей повезло. Сейнера ведь плавают, точнее ходят, в море. И что может быть лучше, чем доплыть (дойти) до Ильича с этими ребятами? Для них это ничто – несколько часов ходу, а для Киры – спасение жизни. У них в трюме можно спокойно пересечь государственную границу Украины и России… Как-то внезапно перед ней вдруг возникла эта забытая, но очевиднейшая необходимость: пересечение государственной границы. При посадке на паром у всех проверяют документы. А что предъявит она? Конечно, можно нанять ночью какого-нибудь лодочника-контрабандиста (читай «Тамань» Лермонтова), однако это уже из области приключенческих романов.

…Ночь. Море. И огни патрульного катера выхватывают из тьмы утлую лодчонку с преступницей-злодейкой на корме.

«Сдавайтесь! Вы окружены!» Или что там кричат в этом случае?..

Нет. Надо как-то попытаться пристроиться к этим рыбачкам-морячкам!

Эта мысль назойливо билась в сознании, будто муха в паутине, а Кира между тем улыбалась направо и налево – и болтала, болтала, болтала, сама удивляясь тому вранью, которое так и плел ее язык, словно затейливо-узорчатую нить.

Оказалось, она американка шотландского происхождения. И ее предки – те самые шотландские Лермонты, из которых происходил Джордж Лермонт, в начале XVII века, в «смутное время», служивший польским наемником, попавший в русский плен и положивший начало роду Лермонтовых. То есть она в некоторой степени родственница великого автора «Мцыри», «Демона» и «Героя нашего времени». Тут Кира смущенно потупилась и пожала плечами: мол, сама не знаю, как это вышло, но… И правда ведь – не знала! Всю жизнь Дездемона, стало быть Лермонт, изучала русский язык (оттого и владеет им почти безупречно), читала в подлиннике великого поэта, мечтала побывать в знаменитой Тамани, столь трепетно, любовно и живописно описанной в одноименной новелле («Тамань – самый скверный городишко из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голода, да еще вдобавок меня хотели утопить…» Какой же русский с младенчества не усваивает этой информации?!). И вот мечта ее почти готова была сбыться… но, увы, вмешалась роковая судьба! Вчера на феодосийском базаре, куда легкомысленная американская шотландка направилась, чтобы хлебнуть eхotic, ее обчистили. Украли бумажник со всеми деньгами и, конечно, документами. А в Феодосии бедняжка Дездемона одна как перст. Но в легендарной Тамани у нее назначена встреча с друзьями, которые вмиг разрешат все ее материальные затруднения и помогут с удостоверением личности для оформления документов. А сейчас она в полном отчаянии. Как перебраться через границу?! Остается только надеяться на чудо… или на добрые, бесконечно добрые и загадочные славянские души!

Когда Кира (она же Дездемона Лермонт) начинала плести свои байки, экипаж сейнера смотрел на нее во все глаза, так и лучась неподдельным интересом. Однако под занавес лица у слушателей потускнели, глаза погасли. Кира еще не успела растрогаться, до чего же близко к сердцу приняли бравые рыбачки ее печальную историю, как по-детски непосредственный Денис прямо выложил причину их озабоченности.

– И что, так-таки все свистнули? – спросил он тонким от разочарования голосом. – Все баксики подчистили до разъединого?

Уж в этом-то Кира могла хоть на Библии поклясться! Однако ее живейшая искренность не добавила радости в матросские очи. И мореходы не замедлили сообщить почему.

Оказывается, они работали по бригадному подряду и у них в экипаже действовал принцип «общего котла».

– Андестенд? – надсаживался Дениска, пытаясь донести до Киры основную мысль. – Фор ми, фор ю, фор хи, фор аз… тугезер! Андестенд?

Кира, едва не подавившись от смеха, часто-часто закивала: мол, андестенд, не сомневайся!

Итак, ребята вчера получили деньги за товар и решили по этому поводу традиционно гульнуть. И что вы думаете, мисс?! Просадили в этом эротическом казино все до копейки!

Попутно Кира пополнила свое образование и выяснила, что же это такое: эротическое казино.

Крутится рулетка, возле сидит крупье и принимает ставки. Красное – ура, черное – увы. Ура – на сцене идет стриптиз. Степень раздевания – в зависимости от суммы ставки.

Увы – деньги уходят на развитие, так сказать, производства. Есть еще одна тонкость: «зеро». Оно означает мужской стриптиз. В Москве, говорят, это сейчас модно, в Киеве – тоже, а чем хуже Феодосия? И вот, вы только подумайте, уважаемая мисс Дездемона, – все денежки из карманов экипажа ухнули в проклятое черное «увы»! Хоть бы один раз выиграло красное, так нет же. Правда, раза два-три выпадало «зеро», однако во всех моряках, как известно, очень сильно развито мужское начало, поэтому стриптизера освистывали и зашикивали, едва он брался за «молнию» джинсов.

– Что мы, гомики какие-нибудь недоделанные? – обиженно спросил Киру Дениска, и она пылко замотала головой.

Словом, ребята маялись всю ночь, а удача никак не шла. Жар в крови требовалось гасить… А бесплатно, как известно, только пожары в квартирах тушат. Короче: к моменту появления Киры (Дездемоны Лермонт) в бездонных рыбацких карманах зияла пустота. И поначалу они восприняли ее как некую золотую рыбку, которая хвостиком вильнет – и будет старуха царицей! Увы, очередное «увы» постигло их…

Ничего не сказала рыбка.

Лишь хвостом по воде плеснула —

И ушла себе в синее море, —

вспомнила Кира и понурилась: нет, это российско-украинская граница хвостом по воде плеснула – и ушла от нее… в невозвратные дали.

– Ты представляешь, у нас на камбузе из жратвы одна только печень катрана осталась, – тоскливо сообщил Дениска, забыв о том, что Дездемона может чего-то не понять. – Этот мерзкий деликатес просто так есть невозможно: его надо в спиртяге растворять в соотношении один грамм печени к ста граммам водяры.

Кира обвела сочувственным взором исполненные отвращения лица. Да, тут с ее стороны был полнейший андестенд! Самой ей только раз пришлось попробовать это уникальное лакомство, и она была уверена, что пропорция Дениски может быть спокойно увеличена аж в три раза. В смысле со стороны спиртного.

– Послушайте, – сказала она взволнованно, – послушайте, dear friends, но я ведь смогу вам заплатить, как только встречусь со своими друзьями!

В самом деле – не все ли равно, где продать «Ролекс»? Там, в родной России, еще и лучше это сделать. И она от всей души расплатится с морячками и рыбачками.

Денискины простодушные глаза вспыхнули было, но вот он поглядел на мрачного Атрида, индифферентного Данилу, на закаменевшие скулы остальной команды – и погасил дружелюбные огни.

Лидером был, конечно, Атрид – и Кира умоляюще воззрилась на него.

Он встал, поведя крутыми плечами; прошелся по залу. Количество выпитого никак не поколебало его цепкой моряцкой походочки. Впрочем, чем особенно отличается штормовое море от шторма в голове? Похоже, ничем.

Подошел к столику крупье. Тот подремывал над рулеткой, навис над нею, защищая от посягательств непрофессионалов, как клуша – цыплят.

– А вот попытаем судьбу! – Атрид поглядел на Киру. – Если черное – не взыщи. Ну а красное…

– Ни, – обреченно помотал головой Дениска. – Не выпадет красное. Непруха!

– А если все-таки – red? – взволнованно спросила Кира.

– Побачимо, – неопределенно пожал плечами Атрид. – Вот коли будет red, тогда и поговорим.

Что-то было в его голосе… что-то такое… Кира покосилась на дверь, вдруг отчаянно пожалев, что поддалась порыву – и отозвалась на имя Дездемоны. Ничего бы с ней не случилось. Просидела бы до утра где-нибудь в скверике…

Но было поздно. Крупье принял как ставку последнюю бутылку «Перцовой настойки», еще остававшуюся неоткупоренной, – и взялся за рулетку.

Кира стиснула пальцы. Она никогда не бывала в казино: не имела необходимой для выигрыша веры в удачу. Поэтому просто-таки глазам не поверила, когда красное все-таки выиграло.

– Godd! – сказала она потрясенно, но ее голос заглушил дружный ор рыбаков:

– Даешь стриптиз! Даешь стриптиз!

– Господа, господа! – мгновенно проснувшийся крупье замахал руками. – Господа, прошу тишины. Вынужден разочаровать вас, но… девочки уже ушли! Можете проверить: гримерная открыта.

– Как это – ушли?! – тонким мальчишеским голоском воскликнул Дениска. – Сейчас же еще четырех нет! А вы до пяти должны работать!

Крупье строптиво дернул плечиком, но, когда Атрид отозвался Дениске тяжелым, грозным эхом, он быстренько обрел дар речи и забормотал, что, мол, господа рыбаки сами признались, что проигрались в прах. Это дошло до девочек, а ведь им и так надоело сидеть в гримерной, бездельничать. Ну и… Словом, красное вполне могло бы и не выигрывать.

– Нет, это никуда не годится, – рассудительно сказал Атрид. – Ежели красное, должен быть стриптиз.

– Да-ешь стрип-тиз! Да-ешь стрип-тиз! – с новой силой загалдела команда, и жуликовато-древнегреческие глаза Атрида остановились на Кире.

– Ну вот что, Дездемона, – веско бросил он, – или как тебя там… Красное выиграло – я от своего слова не отступлю. Но только и ты нас уважь. Сбацай там, на сцене, чего-нибудь этакого, железного, – он неопределенно пощелкал пальцами, – сама понимаешь! А то посулить ты всякое можешь, а там, в Тамани, ищи тебя потом свищи!

«Долго при свете месяца мелькал белый парус меж темных волн…» – почему-то вспомнила Кира.

– Знаю я вас, капиталистов, – сурово продолжал между тем Атрид. – Через вас вся гниль и пошла! Через вас Союз лопнул, Крым хохлы загребли! Через вас в Феодосии, где я в школу бегал пацаном, открылись вот такие мерзопакости! – Он обвел рукой безрадостное, унылое помещение эротического казино. – Девчонкам в школу надо ходить, а они тут задницами вертят да титьками трясут!

Он погрозил Кире кулаком. Она с изумлением повела глазами и обнаружила, что экипаж, только что смотревший на нее с вожделением, теперь дружно свел брови и поджал губы. Ей даже почудилось, будто рабочие руки сжимаются в мощные кулаки. Серпов и молотов, правда, еще не было видно, но, если дело так пойдет и дальше, они не замедлят появиться.

И вдруг Кире остро захотелось ощутить в руках тяжесть… нет, не серпа и молота, а табурета. Или даже нескольких табуретов. Во всяком случае, она нашла в себе силы взметнуть как минимум шесть – по числу находящихся здесь непримиримых борцов с империализмом. Но не сказала ни слова, как та рыбка: просто повернулась – и прошла в просвет между половинками несчастной распиленной ассистентки факира, а потом и за сцену.

Никто ее не задерживал: очевидно, само собой подразумевалось, что дамочке надо подготовиться. Какой интерес в снимании темно-синей юбки и белой полосатой маечки? Должны быть какие-нибудь перья, несусветно-пышные оборки… что там еще?

Перьев Кира в гримерной не нашла. Правда, по стенам тесной комнатушки с одним кривым зеркалом были распяты какие-то шелковые тряпки, однако все эти охапки оборок Киру нимало не интересовали. Защелкнув – от греха! – дверь изнутри, она принялась открывать подряд все шкафы и наконец нашла то, что искала: какой-то цветастый сарафанчик на символических бретельках, который из всего имеющегося наиболее напоминал простую человеческую одежду. Но самой ценной находкой оказалась коллекция париков. Без колебаний отбросив вороньи спиралевидные локоны, оранжево-рыжие космы, зеленые русалочьи косы, Кира остановила свой выбор на платиново поблескивающих кудерьках, вполне сходных с настоящими волосами: во всяком случае, насколько позволяло понять тусклое освещение в гримерной.

Переоделась, а свои вещи свернула в тугой сверток и впихнула в безразмерный венгерский рюкзачок.

Затем осторожно перенесла стул под косоватое окошко, поблескивающее чуть ли не под потолком, и с облегчением вздохнула, убедившись, что открывается оно довольно просто и стекол бить не придется. Распахнув створки, увидела перед самым лицом выжженную траву газона – и, цепляясь за нее, без особых трудов покинула пределы эротического казино «Мадонна».

Едва утвердившись на ногах, Кира заботливо прикрыла окно, чтобы на свет не налетели комары, – и сгинула в сонных переулках.

* * *

Та мрачная, ледяная решимость, которая помогла ей столь решительно выскользнуть из лап веселых рыбачков, не истаяла до рассвета, несмотря на то что куковать и в самом деле пришлось на жесткой лавке среди кустов. Кире даже удалось вздремнуть пару раз, но почти тотчас она вздрагивала, словно кто-то толкал ее в бок. Лицо какой-то женщины маячило перед ней, преследовало, пугало, но Кира никак не могла толком разглядеть, узнать ее, пока вдруг не поняла, что это она сама. Грабительница. Убийца. Извращенка. Стало быть, бояться ей, кроме себя, некого…

А что, если у нее обычное раздвоение личности? Что, если в хитроумной Америке из нее незаметно сделали зомби? Кира недавно читала в какой-то газете, что на Филиппинах местные спецслужбы арестовали Луиса – как-его-там, и психиатры обнаружили, что у него множественное расщепление личности. В нем зараз существовали четыре человека, которые не подозревали о существовании друг друга. В каждой ипостаси у него были разные имена, разные сердечные ритмы, он говорил с разным акцентом. В одном из состояний он был филиппинцем. Если с помощью специального словесного кода его удавалось привести во второе состояние, выяснялось, что он испано-американец, прошедший подготовку в разведцентре ЦРУ. Третья личность Луиса – киллер. А четвертая мечтала в жизни только об одном: о самоубийстве. Постепенно выяснилось, что киллер Луис должен был прикончить не кого-нибудь, а самого президента Филиппин. Однако самым скандальным оказалось совсем другое: во время какого-то допроса этот Луис вспомнил все подробности покушения на Джона Кеннеди, да такие, что стало ясно: он один из участников убийства в Далласе…

Если возможно такое, то почему не допустить, что Кира и в самом деле подсознательная некрофилка и т. д. и т. п.? И одна ее личность грабила автобус на трассе Феодосия – Симферополь, другая – убивала лучшую подругу на Карадаге, а третья… третья в это же время писала статью на коктебельском пляже. Экая многостаночница! Диво, как не разорвалась на три равные части!

Господи, ее статья… Кира едва не заплакала, мгновенно забыв обо всем остальном. Драгоценные листочки так и остались в конфискованной сумке. Хоть бы эти недоумки, Мыкола с Паньком, ничего не потеряли, не выбросили. Впрочем, лучше, как всегда, исходить из худшего и смириться с окончательной потерей. Ну что ж, в памяти-то они сохранены! На память свою Кире жаловаться не приходится.

Да, можно потерять записи, дискеты, даже термостат с «Галатеей», но, пока у Киры остается голова на плечах, все это не так уж страшно и вполне поправимо.

Настроение сразу улучшилось, и Кира c улыбкой надежды выбралась из своего убежища.

Солнце, едва взойдя, взялось припекать весьма чувствительно. День обещал быть жарким.

Кира сначала побродила по сонной набережной, якобы для того чтобы полюбоваться парой-тройкой пенсионеров, уже клевавших носами над удочками, с которых безбоязненно объедали наживку бедовые обитатели бухты, а затем медленно направила стопы в сторону базара, наслаждаясь восхитительным чувством неуязвимости. В этом парике, в этих дурацких кудряшках, ее и мать родная не узнала бы! Во всяком случае, Кира не нашла ничего общего между беглой преступницей, к поимке которой призывают милицейские листовки, и легкомысленным пуделем, которого она успела увидеть в кривоватом зеркале гримерной. Да встреться ей сейчас сам Мыкола, она прошла бы мимо совершенно спокойно! Но, несмотря на эти дерзкие мысли, Кирины поджилки все же ощутимо тряслись, пока она проходила мимо милицейского «УАЗа», припаркованного у ворот рынка. Вздохнула с облегчением только тогда, когда ее закружила в своем водовороте толпа.

Базар по летнему времени закипел рано. Все прилавки под навесом уже были заняты бабками и молодайками, наперебой выхваляющими свой товар, и Кира спокойно дрейфовала по течению толпы, исподтишка высматривая, появились ли уже на своем пятачке менялы.

Впрочем, внимание ее то и дело отвлекалось съедобным изобилием, раскинувшимся вокруг, и Кира вспомнила, что у нее уже сутки крошки во рту не было. В принципе, ничего страшного: ей частенько приходилось устраивать разгрузочные дни, потому что безвылазное сидение в лаборатории давало себя знать лишними килограммами, однако сейчас Кире как никогда нужны были силы. Будь у нее деньги… но денег, понятно, ниоткуда не взялось.

По счастью, путь ее сейчас пролегал по молочным рядам, и Кира, подражая другим женщинам, там прихватывала с расстеленной марлечки комок творога, там тыкала пальцем в пробный стаканчик со сметаной. Аппетит, как водится, приходил во время еды, и ей стоило немалых усилий сохранять на лице такое же утомленно-капризное выражение, что и у всех других покупательниц, и делать вид, будто ее просто-таки тошнит от влажно-белоснежного свежайшего творога и пышной сметаны. Но, кажется, роль удавалась плохо, потому что торговки, так и евшие глазами прочих покупательниц и подобострастно выхвалявшие свой товар, при виде Киры каменели лицами и даже норовили загородить от нее все, что было разложено на прилавках. При этом звучали сердобольные советы:

– Не чипай!

– Окороти лапы!

– Ну куды, куды суесси, немытая?!

– Пойди проспись, шалашовка! – И даже: – Пойди похмелись, сердешная!

Кира недоумевала до тех пор, пока случайно не увидела свое отражение в темном стекле ларька – и чуть не рухнула, где стояла. Да… лучше бы она вчера напялила на свою бедовую головушку зеленые русалочьи косы. Те, во всяком случае, не блестели бы подобно раскрытой шкатулке с бриллиантами! Увы, скромность Кириных кудерьков оказалась обманчивой. В лучах яркого солнца парик играл всеми цветами радуги, и вид у Киры со сверкающей головой и в куцем сарафанчике оказался самый отъявленный – даже для привыкшего ко многому феодосийского базара. К тому времени, как Кира добралась до колбасного ряда – последнего барьера, отделяющего ее от меняльного пятачка, – все торговки были уже настороже и так усердно защищали свое добро от Кириных посягательств, что одна не посовестилась даже шлепнуть по руке, уточнив ситуацию:

– Тута не паперть, нечего побираться!

Впрочем, Кира уже вполне наелась, поэтому не больно-то опечалилась, а закусив тремя виноградинами, которые удалось урвать из-под самого носа какой-то невыспавшейся молодайки, она почувствовала себя вполне бодро. Теперь предстояло внутренне собраться, чтобы достойно повести разговор с менялами.

Кира задумчиво свела брови, не в силах решить, на какой сумме остановиться, когда здешние разбойники начнут сбавлять цену. Потом, решив сориентироваться на местности, двинулась туда, где уже блестели в солнечных лучах стриженные под нулевку затылки трех «качков», как вдруг…

Вдруг словно волна прошла по базару. Людское море заколыхалось, что вода в бухте. Несколько сине-голубых фигур напористо завиляли меж рядов, подобно проворным скумбриям, и у Киры ослабли коленки, когда она увидела своих будущих бизнес-партнеров со всех сторон окруженными милицией.

Народ мигом сгрудился вокруг, стеной заслонив от Киры происходящее, и хотя ростом ее бог не обидел, все время находился кто-нибудь еще выше, так что она лишена была возможности наблюдать само действо, увидев только его результат: голый и пустой меняльный пятачок.

Голый, будто колено или лысина. Пустой, словно сердце, лишенное всякой надежды…

Толпа вокруг все еще бурлила, переживая, и Кира без труда установила причину свершившегося. Оказывается, устав жить на ту мелочь, которую давала спекуляция валютой, менялы вчера пустили в рыночный оборот десяток или два пятидесятигривенных, которые они изготовили на цветном ксероксе. Всем было известно, что с купонами, ходившими по Украине ранее, такие фокусы проделывались сплошь да рядом и совершенно безнаказанно. Однако те ведь не имели вообще никаких степеней защиты – в отличие от гривен. Фальшивомонетчиков вычислили мгновенно – к общему удовольствию завсегдатаев базара. И Кире понадобилась вся выдержка, чтобы не единый мускул ее лица не выразил горького сожаления по поводу столь несвоевременно проведенной операции.

«Не могли они через час появиться, что ли! – проклинала она расторопных милиционеров. – Хотя бы через полчаса!»

Конечно, это были не единственные менялы в Феодосии, все понятно, их надо было только пойти поискать, однако разочарование, усталость и нечеловеческое напряжение последнего дня навалились на Киру враз – и совершенно обессилили ее. Как-то вдруг все потеряло цену, кроме одного: дикого желания лечь прямо здесь, на пятачке, – и уснуть. А проснуться желательно дома.

Слипающимися глазами Кира вяло следила за молодой мамой, у которой пятилетний отпрыск выпросил полузеленый персик, а в ответ на ее сетования: мол, теперь непременно разболится животик – ребенок оптимистично отвечал, что персик нужен ему не для еды.

– Я буду жуть и плють! – восклицал он, азартно блестя шоколадными глазами. – Жуть и плють!

«Это моя жизнь жуть и плють», – устало подумала Кира, и новый приступ зевоты едва не разорвал ей рот, как у Гуинплена.

– Скучаем, барышня? – окликнул ее кто-то рядом, и Кира, как в замедленном кадре повернув голову, еще раз зевнула, да так, что слезы покатились из глаз.

– Да брось ты! – сказал высокий загорелый парень лет тридцати, с выгоревшими до льняной белизны волосами и сверкающей улыбкой. – Не плачь, не стоят они того! Это были очень плохие мальчики, с такими дружить опасно.

До Киры дошло, что незнакомец принял ее за подружку одного из арестованных менял, которая оплакивает своего приятеля. Она высокомерно вскинула брови, отметая оскорбительную нелепость этого предположения, и собралась гордо удалиться, как вдруг ее осенило. А что, если перед ней подельник задержанных, который и поможет ей решить все проблемы?

Она опасливо взглянула в улыбчивые зеленые глаза и пробормотала:

– Да нет, у меня к ним был деловой интерес.

– Ченч? – догадался зеленоглазый. – Ну, это не проблема, других найдешь.

– Ченч, да не совсем, – осторожно уточнила Кира. – Хотела кое-что продать…

– А на базар только за этим и ходят. Либо продать, либо купить, – усмехнулся он – и вдруг зеленые глаза стали сердитыми. Кира даже опешила, не понимая, когда и как умудрилась его разгневать, однако тут же выяснилось, что она тут ни при чем. Глядя поверх ее головы и грозя кулаком, незнакомец рявкнул: – А ну, пошли! Нечего тут!..

Обернувшись, Кира увидела бледно-голубой «Москвич» 407-й – или 408-й модели, притулившийся к решетчатому забору рынка. Какая-то пацанва разглядывала и ощупывала его с брезгливым любопытством, словно недоумевая, неужели в наш век «Фордов», «Шевроле» и «Мерседесов» кто-то еще ездит на таком анахронизме.

– Эй ты! – хохоча, кричал один из мальчишек. – Убери свою консервную банку, понял? Тут люди машины ставят, а ты мусор всякий кидаешь!

И пацанва разбежалась, вопя:

– Консервная банка! Мусорное ведро!

– Между прочим, мой «Москвич» только что из ремонта, – обиженно сказал светловолосый. – Весь покрашен от и до! Я даже чехлы новые купил. А мотор у него еще тянет – будь здоров.

– Конечно, – сочувственно сказала Кира, – он еще очень даже ничего!

Она устало глядела, как солнечные зайчики скачут по бледно-голубому боку, и вдруг ее осенило. Мысль явилась так мгновенно, что Кира даже обдумывать ее не стала, а сразу выпалила:

– Вам хорошие часы не нужны? – и подняла руку, давая ему время оценить «Ролекс».

– Не хиллари, – задумчиво сказал незнакомец. – Очень даже не хиллари! Малайзия? Корея? Филиппины?

– Что?! – возмутилась Кира. – Родные!

– Да, – саркастически кивнул он, – а как же! Ну и что дальше?

– Эти часы ваши, если довезете меня до Керчи и переправите на пароме в Ильич. Понимаете, у меня украли все документы и деньги, поэтому…

Зеленые глаза оценивающе оглядывали ее с ног до головы, с особенным интересом задержавшись на тоненьких бретельках сарафана. У Киры мурашки по коже побежали, и, чтобы успокоиться, она принялась думать о том, какое наивернейшее решение приняла. В Ильиче она сразу придет в портовую милицию и заявит о потере документов. На российской земле враз кончатся все эти глюки с портретами и челноками, не говоря уже об убийстве на Карадаге! Для тамошней милиции Кира будет просто-напросто растяпа-отдыхающая, которой хочешь не хочешь, а надо помогать. И тут-то она начнет умолять помочь ей дозвониться до Нижнего Новгорода. Вряд ли ильичовская милиция захочет возиться с ее пропажей – они охотно все свалят на нижегородских коллег! Кира доберется до самого Глыбина-старшего, попросит его поговорить со здешними, чтобы посадили ее на самолет в Краснодаре и снабдили на дорогу сотней-другой. Все, хватит с нее приключений!

Mежду тем потенциальный водила завершил свой осмотр и снова вскинул глаза от пыльных Кириных босоножек к ее радужному парику.

– Ну, лады, – сказал задумчиво. – Попробую что-нибудь придумать. Через границу – так через границу! Поехали! Кстати, будем знакомы. Меня зовут Максим Исаев.

Где-то она уже слышала это имя. Точно, слышала…

– Кира, – пробормотала она, – а меня зовут Кира…

И осеклась, спохватившись, какую дичайшую глупость чуть не спорола только что. Еще не хватало – назваться ему полностью! И про год рождения не забыть. И про весь остальной кроваво-мрачный шлейф, который за нею тянется! И про раздвоение – нет, растроение личности!

– Кира, а дальше? – спросил Максим, весело щурясь от солнца, которое играло на его лице с узорчатой тенью акации.

Свет и тень замельтешили в глазах Киры, она качнулась – и ляпнула первое, что пришло в голову:

– Чиароскуро![8]

Это тоже был испытанный, заслуженный отшивательный приемчик. Девяносто девять из ста спросили бы недоверчиво:

– Японка, что ли?

Но Кире повезло нарваться на сотого.

– Художница, что ли? – хмыкнул Максим. – Под псевдонимом работаете? Бывает! Ну, пошли?

И двинулся к пролому в решетке, рядом с которым томился в ожидании хозяина «Москвич». А Киру так и стукнуло догадкой: да ведь это тот самый парень, который еще ночью предлагал ее подвезти! Который заговорил с ней по-испански!

Ну и ну…

Кира даже головой покачала. Бывают в жизни совпадения, а? Ничего не скажешь – бывают. Кабы знать, что так выйдет, не проще ли было тогда же и согласиться? А заодно избавить себя от посещения эротического казино, от дерганья на скамейке, от базарного позорища. Сейчас уже за милую душу была бы в Ильиче.

Больше всего Киру огорчило, что судьба еще вон когда предлагала ей, просто-таки совала настойчиво руку помощи, а она была слишком глупа, чтобы ее принять. Нет, впредь она будет внимательнее. В ее положении ничем нельзя пренебрегать!

С этой мыслью она заспешила к Максиму, который нетерпеливо попинывал колесо, напевая: «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал!» – и села на переднее сиденье, чувствуя только нетерпеливое, можно сказать, радостное ожидание – ничего больше!

Но не раз ей потом предстояло вспомнить этот миг и в очередной раз убедиться в правоте старинной мудрости: «Кого боги хотят погубить, того они лишают разума».

* * *

Всю дорогу до Керчи Кира клевала носом, то задремывая, то вскидываясь, чтобы одернуть сарафанчик, отлетавший от порывов ветерка по самое это самое, да поправить парик, который беспрестанно съезжал на вспотевший лоб, да ощупать угловатую тяжесть в рюкзачке. Наведя порядок в своем хозяйстве, она снова уплывала на волнах зыбких сновидений…

Суровый, мужиковатый Глыбин-старший отворачивался от телевизора, где ликовал у бразильских ворот француз, и, тыча пальцем в Киру, восклицал: «Дывысь, Мыкола!» Игорь искоса поглядывал на Киру своими небольшими цепкими темно-серыми глазами и серьезно говорил: «Женский оргазм вообще в природе не предусмотрен, чего ты от меня хочешь?» Алка… Алка, в своей эксцентричной джинсовой жилетке, надетой прямо на худое, загорелое, долговязое тело, радостно бросалась к Кире – но вдруг останавливалась, предостерегающе выставляла вперед руки и бормотала: «Осторожнее! Не подходи! Я ведь уже умерла!..»

Она проснулась от горького рыдания, но сразу поняла, что заплакала во сне. Чья-то рука стиснула плечо, и Кира обнаружила, что эта рука ее даже обнимает, а ее парик (вместе с головой) на этой руке лежит. У самых глаз оказалась довольно широкая грудь, обтянутая травянисто-зеленой футболкой, которая показалась Кире знакомой. Почти такого цвета были глаза у парня, который взялся доставить ее в Ильич! И, кстати, насколько она помнит, он был облачен именно в такую футболку.

То есть это что получается? Она лежит в его объятиях, что ли?!

Кира отпрянула, ударилась локтем о ручку на дверце и, к своему облегчению, обнаружила, что ситуация не столь угрожающая: она всего-навсего полулежала в Максимовых объятиях. Поскольку это в корне меняло дело, она приняла независимый вид и холодно поинтересовалась:

– Да? В чем дело? Я что, храпела?

Ему следовало в ужасе воскликнуть: «Ну что вы, что вы!» – однако он весело оскалился – зубы казались совершенно белоснежными на загорелом худом лице:

– Ага! Вернее, не храпели, а хрипели. Кошмары снились, да? Я решился прервать их, тем более что мы уже почти у цели.

Кира припала к стеклу и увидела, что они стоят в недлинной очереди автомобилей на подступах к парому. Очередь двигалась медленно. Причиной ее медлительности был парень в камуфле, с автоматом и неизбежными желто-голубыми знаками отличия, который бесцеремонно совался в каждую кабину, выуживая оттуда разноцветные «корочки» разнообразных документов. Порой в своей бесцеремонности он доходил до того, что нырял в багажник, а то и вовсе докатывался до абсурда – открывал капот.

– Господи, – прошептала Кира враз пересохшими губами, – паспорта проверяют. Как же…

– Ничего, все будет тип-топ, – легкомысленно отозвался Максим, откидывая со лба растрепанные ветром волосы и не делая ничего, ну ничегошеньки для того, чтобы как-то скрыть присутствие Киры в своей машине. Ну, в багажник бдительный пограничник свой нос непременно сунет, этот тайник отпадает, но ведь Кира могла скрючиться под задним сиденьем, а Максим прикрыл бы ее какими-нибудь половичками… Нет – сидит, щурится и весьма легкомысленно насвистывает:

А пуговки-то нету

У заднего кармана,

И сшиты не по-русски

Широкие штаны,

А в глубине кармана

Патроны для «нагана»

И карта укреплений

Советской стороны!

– Вот так шпион был пойман у самой границы, – сухо отозвалась Кира. – Никто на нашу землю не ступит, не пройдет. И далее по тексту. Вы что, забыли наш уговор?

– Я никогда ничего не забываю! – делая ударение на каждом слове, веско оповестил ее Максим. – Вас что, собственно, беспокоит? Переход границы, что ли? А вы успокойтесь. По-пластунски ползти не придется, это я гарантирую. Вам, кстати, имя Александра – как, нравится?

– Хорошее имя, – хлопнула глазами Кира, – но я не понимаю…

– А чего тут понимать, чего тут понимать, Шурочка? – громко удивился Максим, красиво подруливая к пограничнику и с шиком тормозя. – В эту ночь решили попугаи перейти границу у реки – вот и все, больше понимать нечего!

С этими словами он сунул пограничнику свой паспорт и улыбнулся так, что в бдительных усах невольно мелькнула ответная улыбка.

– Тоже зеленая фуражка небось? – хмыкнул пограничник, листая паспорт. – Матынка родимая, шпиен! Исаев Максим Максимыч… правда, что ли? Неужто это ты, земеля?

– Разве не похож? – скромно потупился Максим, поворачиваясь в профиль и красуясь то левым, то правым боком, и Кира наконец вспомнила, где слышала это сочетание: Максим Исаев. Так же Штирлица звали!

– Похож, вылитый! – добрел на глазах погранец. – Чего везем? Шифровку для Блюхера или бриллианты для диктатуры пролетариата?

– Нет, аж семнадцать мгновений весны! – С этими словами Максим стиснул Кирино колено, а потом медленно повел ладонь выше.

Кира дернулась было протестующе, однако Максим Максимыч сказал:

– Знакомься, командир, это жинка моя, Шурочка!

У Киры хватило ума смущенно уткнуться в плечо горячо любимого супруга. Она бы с удовольствием укусила его от злости, но испугалась: еще не так поймет!

– Эге ж, – сказал «командир», – вижу: зарегистрирован брак с гражданкой Николашиной Александрой Викторовной…

– Ныне Исаевой, – уточнил Максим Максимыч.

– А ваши документики где же, Александра Викторовна? – ласково спросил «командир», завистливо поглядывая, как рука Максима по-хозяйски мнет Кирино колено.

– Слушай, ты представляешь, какая гадость вышла, – встрепенулся Исаев. – Ночью тещу, маманьку Шурочкину, – она в Краснодаре живет – увезли в больницу с инсультом. Нам позвонили в шесть утра – и мы как вскочили в машину, так и забыли про все. Мой-то паспорт всегда со мной, а Шурочка до того вся расстроилась, что не только паспорт, но даже косметичку забыла!

Он врал как по писаному, и тон был соответствующий, вполне трагический, а Кире в этой ситуации ничего не оставалось, как сильнее вжиматься в крутое «мужнино» плечо, уповая, что ее голые коленки заслонят от глаз пограничника основную несообразицу: паспорт-то она, якобы в отчаянии, забыла, а вот попугайный паричок успела нахлобучить!

– Спохватились уже за пять минут до парома, – молол языком Максим. – Ну сам посуди, тут каждая минута на счету, не возвращаться же за такой ерундой в Коктебель!

– О, так вы с Коктебля! – обрадовался погранец, заглядывая на страничку с пропиской. – Где лежит советская земля? Совхозы, это самое, колхозы там, природа?

– Так точно! – хохотнул Максим. – Все по-прежнему! Бывал в нашем райском уголке?

– А то! – хохотнул и «командир». – У меня там шурин в милиции сержантом служит. Мыкола Кобылянский, знаешь небось?

– Мыкола! – размягченно простонал Максим. – Мать честна! Мыкола… да то ж мой наиперший, наилепший кореш!

Кира почувствовала, как останавливается сердце. Сейчас инсульт будет у нее, а не у какой-то там воображаемой или натуральной исаевской тещи! Это же надо так влипнуть… как кур в ощип!

«Господи, пронеси, господи! – взмолилась она. – Осталось еще чуть-чуть, гос-поди!..»

Неизвестно, что там такое случилось на небесах, однако господь, похоже, именно в это мгновение отверз свой слух к мольбам малых сих и заставил зазвучать хор… нет, не ангельских труб, а нетерпеливых автомобильных сигналов.

– Эх, земеля, заболтались мы! – Пограничник не глядя сунул Максиму паспорт. – Но ежели ты Мыколин кореш, то знаешь нашу таксу?

– Не-пре-мен-но! – отчеканил Максим, жестом фокусника всовывая в пограничную руку двадцатидолларовую купюру, чудилось, соткавшуюся из воздуха. Столь же волшебно она в воздухе и растаяла, а может быть, в кармане «командира» – Кира не успела толком разглядеть.

– Ну, ехай, – счастливо улыбнулся страж незалежных рубежей.

– Э, погоди. А на той стороне не прицепятся, что жинка без паспорта? – забеспокоился Максим. – Может, ты им какую-нибудь отмашку дашь? Или у них тоже такса?

– Кто прицепится? – изумился погранец. – Москали?! Да им же все по фигу, ты шо, не знаешь? Граница, мать родная, армия, Россия – все до лампочки! Даже и не глянет на тебя никто! Все, чао, земеля! До новых встреч. Мыколе от меня привет, лады?

– Сделаем! – задорно отозвался Максим – и въехал на паром.

Остановив машину, он покосился на Киру, явно ожидая восторгов и благодарностей, однако та, отлипнув от широкого мужского плеча, сидела, будто аршин проглотив, и одна-разъединая мысль билась в ее бедной, многострадальной головушке: «Все пропало!»

Максим, не слыша похвал, довольно уныло затянул про шпиона, который был пойман у самой у границы, но Кира и тут не шелохнулась. Тогда он, надувшись, вышел из машины и, облокотясь о борт, стал смотреть, как пенится вода за кормой парома, который, загрузившись, бойко отваливал от пристани, беря курс на милую, дорогую, единственную и самую прекрасную страну в мире – Россию.

«Там меня ждут! – напомнила себе Кира, пытаясь взбодриться. – Там Игорек, там мама, там лаборатория… Там Игорь!» – мысленно повторила она, пытаясь этим как бы удвоить эмоциональный заряд от образа Игоря, который за время разлуки изрядно-таки потускнел в ее воспоминаниях, как бы оживить его, чтобы занял побольше места в сердце, не пуская в интимное пространство никаких зеленоглазых загорелых блондинов. Вот удивительно: даже потрясение от знакомства Максима с Мыколой не заставило Киру забыть той ужасной тоски, которая так и скрутила ее при упоминании этой неведомой Шурочки Исаевой, чью роль она сегодня с переменным успехом и очень недолго исполняла.

Может быть, окажись у нее время порепетировать… или вжиться в роль…

«Ни-ни! – Из глубин сознания выглянуло грозное Алкино лицо. – Ты что, забыла? Все женатые мужики – кобели! Боже тебя упаси! От них держись подальше!»

Хороший совет…

Кира уныло кивнула и выбралась из машины. Свежий ветер ударил ей в лицо – и опять позволил списать на свой счет предательскую слезу. Нервы стали ни к черту, просто ни к черту! Ну да ничего, скоро все это кончится.

Кира медленно пошла, лавируя меж машин, беспорядочно загромоздивших паром. Раз или два обернулась, однако Максим в ее сторону и не глянул: все таращился туда, где таяла на горизонте Керчь, словно тщился различить в дальних далях родимый Коктебель вместе с ненаглядной Шурочкой и наилепшим дружком Мыколой. Он так увлекся своей задумчивостью, словно ему вообще была безразлична Кира, – в смысле получит ли он свою плату или нет. На саму-то Киру ему явно плевать…

«Ах, так? – подумала Кира. Ее порыв немедленно последовать Алкиному совету начинал приобретать окраску яркой мстительности. – Ну и пожалуйста! Если я тебе не нужна, – значит, и часики мои не нужны».

Светлая перспектива не расстаться с любимым «Ролексом» вселила в душу бодрость. Кира ускорила шаги, пробираясь к носу парома – в смысле к той его части, которая служила носом в данный момент, ибо паром, как известно, не способен развернуться. Она еще раньше заметила женщин с корзинками и сумками, которые кучковались у самого борта, явно намереваясь сойти в Ильиче первыми, раньше машин, и присоединилась к ним, выбрав укромное местечко в тени трех могучих теток, оживленно сравнивающих исторические приоритеты русских, татар и украинцев на Крымском полуострове. Тетки выказали завидную эрудицию, придя к выводу, что античная и незалежная страна Украйна пыталась закрепиться здесь еще раньше самых древних из всех древнейших греков. Кира так заслушалась, что даже чуть успокоилась – и почти не заметила, как паром завершил свое морское путешествие и плавно причалил к российскому берегу.

Кира постаралась встать так, чтобы гомонящая женская стайка окружила ее со всех сторон. Того, что лапа Максима вдруг по-хозяйски вцепится в ее плечо (или в коленку), она ничуточки не опасалась. Максим ведь не сомневается, что бедная Кира Чиароскуро без него обойтись никак не может. А когда некоторые признаки этого сомнения все-таки зашевелятся в его тупенькой женатенькой головенке, он уже ничего не сможет предпринять, потому что окажется прикован к своему зачуханному «Москвичу», как Прометей – к кавказской скале. Не сможет он кинуться на розыски Киры, потому что загораживает ему выезд с парома по меньшей мере десяток автомобилей. А бросить свою машину и бегать туда-сюда Максиму тоже не резон, потому что тогда те, кто должен выезжать за ним и кому он, в свою очередь, перекрывает путь, просто-напросто поднимут «Москвич» на руки – и сбросят его в набежавшую волну с не меньшей решимостью, чем Стенька Разин – свою подружку-персиянку. А поэтому Кира с беззаботным видом продефилировала мимо российского пограничника, который мирно дремал непосредственно на рубеже великой Родины, обозначаемом колченогим стулом. Да, «командир» с той стороны не соврал! Этот служивый не проснется, даже если мимо танковая армада пройдет!

«В эту ночь решили попугаи перейти границу у реки», – вспомнила вдруг Кира и, гоня подальше ненужную печаль-тоску, торопливо свернула на асфальтовую дорожку, ведущую к береговой милиции.

И тут ноги ее подкосились так резко, что Кира лишь чудом не брякнулась наземь. Эта дорожка, осененная кипарисами, была до невероятности схожа с той, роковой, коктебельской, откуда и началось безумное Кирино путешествие. Вон и ящик деревянный «туточки, близенько, в холодочке». Вон и дверь какого-то магазина, запертого на засов, с выцветшим пятном нечитаемой записки. Вон и…

Кира прижала руки к сердцу, которое едва не выскочило из груди. В конце дорожки показался широкоплечий мужской силуэт.

«Дывысь – Мыкола!» Она погибла!

Но тут же Кира почувствовала, что жизнь возвращается к ней. Это был отнюдь не коктебельский мент, призрак которого, очевидно, будет преследовать ее до смерти, как преследовали Ричарда III призраки убиенных им жертв. Это оказался высокий мужчина в летней соломенной шляпе и в неописуемо яркой рубахе, схожий с Мыколой, как попугай с вороном. На груди «попугая» было огромными буквами начертано: «Все будет хорошо!» – а обрамляли эту жизнеутверждающую надпись непроходимые разноцветные джунгли.

«Дал бы бог!» – кивнула Кира, невольно улыбаясь обладателю жизнерадостной рубахи, однако он был так занят разговором по сотовому, что даже не заметил ее радости. До нее донесся только обрывок фразы:

– Ваше дело оказаться в нужное время в нужном месте, только и всего! В конце концов, это ваш долг!

«Ишь ты! – с уважением подумала Кира. – Наверное, тоже разведчик – на задание отправился. А эти «перья» для маскировки».

Tем временем сердце перестало грохотать как бешеное, взор вполне обрел утраченную ясность, и Кира обнаружила, что зловещего сходства между двумя дорожками куда меньше, чем ей сперва показалось с перепугу…

И крылечко-то повыше.

И магазин рядом называется «Мини-супермаркет». И ящик не деревянный, а пластмассовый, из-под бутылок. И вообще, не кипарисы обрамляют дорожку, а пирамидальные тополя. И зловещая «доска объявлений» здесь не застеклена, не заперта на замочек, а совершенно открыта взору всякого прохожего человека. И этот прохожий может совершенно беспрепятственно прочесть заляпанную клеем афишку о том, что за совершение тяжких преступлений (леденящий душу перечень прилагается) разыскивается Москвина Кира Константиновна, 1968 года рождения…

* * *

«Этого не может быть. Я сошла с ума!» – мелькнула мысль, и Кира с облегчением отдалась ей. Безумие, некогда казавшееся ее ясному, холодному рассудку страшнее всех СПИДов и раков, вместе взятых, вдруг засияло теплой, ласковой улыбкой и распахнуло объятия, сулившие покой, – а главное, бесспорное объяснение всему на свете.

Если Кира безумна, – значит, этого объявления нет: ни здесь, ни в Коктебеле. Нет и не было ни «обезьянника», ни страшного известия о гибели Алки, ни Мыколы, который…

– Девушка, документики ваши попрошу.

Кира досадливо качнула головой. Господи, ну хватит! Безумие повторяется. Это с ней уже было, надо придумать что-нибудь поновее.

Оглянулась – и вздрогнула, потому что белобрысый розовощекий молоденький сержант, стоявший рядом, оказался до жути реальным. Он даже и не подозревал, что является всего лишь продуктом помутненного, больного Кириного сознания! Его большие серые глаза были исполнены трезвомыслия и желания непременно исполнить свой долг. Сейчас они скользнут с ее лица на физиономию опасной преступницы и…

– Шурка! Вот ты где! – раздался радостный крик. – А я тебя ищу, ищу! Прости, что опоздал, больше не буду, ну прости! Держи!

Кира машинально приняла что-то в руки – разноцветное, шелестящее, – а потом ее саму схватили, стиснули чьи-то руки, да так, что она вздохнуть не могла, а чьи-то губы прижались к губам.

Она упала бы, да объятие оказалось слишком крепким. Она обмерла бы, да чересчур живыми были эти незнакомые губы, вытворявшие с ее испуганно приоткрывшимся ртом такое, чего с ним отродясь не вытворяли. Чудилось, во рту у нее оказалось дивное вино, и Кира припала к этому внезапно забившему источнику, не в силах от него оторваться. Голова кружилась так, что Кира принуждена была во что-то вцепиться мертвой хваткой. Возникло смутное ощущение, что это – мужские плечи, но в этот миг почва ушла из-под ног в буквальном смысле слова: Кира ощутила, что ее подхватывают, куда-то несут… потом пьянящий напиток исчез из ее рта столь же внезапно, как и попал туда. И она поняла, что поцелуй, к сожалению, прерван.

С трудом открыла глаза.

Все плыло, колыхалось и сверкало, однако неумолимая реальность осилила-таки бестолковое мельтешенье, и Кира поняла, что возвращена в тот самый «Москвич», из которого выскользнула на пароме – хитро и бесследно, как ей казалось! – а за рулем сидит не кто иной, как все тот же Максим Максимыч Исаев, неумолимый и грозный, явившийся требовать расплаты.

Не успела Кира удивленно оглянуться в поисках того человека, который целовал ее (а им, совершенно ясно, не мог быть Максим с этим его свирепым ликом!), как в окно просунулся разноцветный шелестящий ворох, а вслед – розовое лицо того самого сержанта:

– Вот. Цветочки ваши… Вы уронили.

Это было сказано Кире – смущенно. А затем восторженно – Максиму:

– Ну, ты силен в ремесле, товарищ!

Вслед за этим сержант выдернул голову из окошка и, вытянувшись по стойке «смирно», откозырял голубому «Москвичу».

– А ты, товарищ, в ремесле, увы, не силен! – ухмыльнулся Максим, вглядываясь в зеркальце, где все еще маячила фигура потрясенного сержанта. – Цветочки-то я с вашей, милицейской, клумбы оборвал, а ты не просек это дело! Здорово я тебе мозги запудрил!

Кира опустила глаза на цветы, усыпавшие ее колени. Это были циннии. Яркие, необычайно красивые, даже изысканные. Однако сейчас они ей показались какими-то бездушными, словно сделанными из бумаги. Очевидно, потому, что Максиму удалось запудрить мозги не только сержанту, но и еще одной простодыре.

Между тем «Москвич» резво обогнул порт и, свернув с грохочущей магистрали в укромный проулочек, остановился у забора, через который буйно свешивались золотые шары.

– Ну что? – негромко спросил Максим, не глядя на Киру. – Расплачиваться будем или как?

Ее пробрало холодом до самых пят, однако, не дрогнув даже ресницами, она сняла с запястья «Ролекс» и, так же не глядя, протянула его Максиму. Потом, нашарив на дверце ручку, опустила стекло – и выбросила циннии на дорогу.

– Что это вы? – удивленно вскинул брови Максим, не отрываясь, впрочем, от пристального разглядывания часов.

– Сдачи не надо! – гордо сказала Кира, непонятно, к чему и о чем, и схватилась за другую ручку – на сей раз, чтобы открыть дверь. Однако Максим, проворно сунув «Ролекс» в карман, придержал ее за локоть.

Кира высокомерно покосилась на него: ну, что, мол, еще? Вид у Максима был чрезвычайно деловой.

– Часики-то и в самом деле фирменные, – сообщил он Кире доверительно. – Они правда ваши?..

– Что-о?! – задохнулась она. – Да как вы… Да я вам что, какая-нибудь…

– А вот этого я пока не знаю, какая вы, – спокойно ответил Максим. – Пока вижу только неудачно переодетую особу, у которой какие-то серьезные проблемы с органами правопорядка.

Сердце Киры так и ухнуло куда-то вниз: обычно говорят – в пятки, однако ей показалось, будто сердце провалилось и сквозь пол машины (или, как он там называется, поддон, что ли), а может быть, и вовсе сквозь землю. Во всяком случае, никакого признака жизни в своем теле она не ощущала.

– С чего вы… – шевельнулись губы.

Нет, гляди-ка, – живая! Или это посмертные содрогания, так сказать, post morte?

– Ну, я же помню, как вы задергались, стоило упомянуть этого Мыколу Кобылянского, или как его там? Кстати, я с ним совершенно незнаком, можете успокоиться. В смысле в лицо знаю, разумеется, но в корешах не держу.

– Но вы же сказали: наиперший, наилепший…

– Тогда я еще и не такой лапши навешал бы на уши тому погранцу! – пожал плечами Максим. – Это была просто камуфля, как вы не понимаете? Но я сразу понял, что дело нечисто, и когда увидел, как вы трясетесь пред сержантом с оттопыренными ушами… – Из горла Максима вырвался какой-то слабый звук, напоминающий сдавленный смех. – Он-то небось всего-навсего хотел познакомиться с хорошенькой доступной девушкой, а вы чуть в обморок со страху не брякнулись. Вот я и подумал, что пора выручать. – Он широко улыбнулся, глядя в Кирины глаза.

Она тотчас же опустила их. Очевидно, от нее требовалась реплика – спасибо.

Но за что – спасибо? За своевременную поддержку и спасение? Или… за цветы? А заодно и за сумасшедший, наглый поцелуй, о котором Кира до сих пор не может вспомнить без дрожи… Вот именно, без дрожи оскорбленного достоинства! Поэтому Кира подала другую реплику:

– То есть как это – доступной?!

– Да вы, верно, не представляете, как выглядите в этом бриллиантовом парике! – фыркнул Максим. – Кстати, я давно хотел спросить – вам в нем не жарко?

– А вот это, – вконец обиделась Кира, – уж совершенно не ваше дело!

– Отчего же, – покачал головой Максим. – Очень даже мое: покуда вы сидите в моей машине.

– Да пропади она пропадом, ваша машина! – взвилась Кира, опять вцепляясь в ручку и принимаясь крутить ее. – Как тут открывается?!

– Вообще-то в другую сторону. Но вы лучше погодите, – пальцы Максима опять стиснули ее локоть, и Кира не смогла сдержать нового приступа дрожи… дрожи возмущения, чего же еще?

– Что у вас с этим Мыколой произошло? – спросил Максим. – Ну-ну, говорите, уж я-то имею право знать: ведь я вас дважды выводил из-под обстрела!

«Что сказать? Что ему сказать? – лихорадочно заметались мысли. – Все что угодно – кроме правды!»

– Ну… он ко мне лез, – выдавила Кира. – Пристал, как банный лист.

– Под вечер запели гормоны, и стал небосвод голубым… – пропел Максим. – Ну что же, и не такое случается. А вы были в тот момент одеты так же, как сейчас? Если да, то я его вполне понимаю!

– К вашему сведению, я была совершенно одета! – разозлилась Кира. – И застегнута сверху донизу.

Она вспомнила топик на бретельках и юбку с разрезами на бедрах – и разозлилась еще больше.

– Ну, полез – и что? – не отставал Максим. – Вы ему, извиняюсь, отказали?

– Я… ему отказала, дав по морде, – устало ответила Кира, опуская некоторые малозначащие детали, вроде табуретки.

– Ого! – присвистнул Максим. – Это серьезно! То-то бедный Мыкола удивился небось! И что? Он преследует вас своей страшной местью? Не доставайся же никому? Документы, что ли, тоже он отнял? И как вы намерены отстаивать свои права?

– Я хочу добраться домой, в Нижний Новгород, – созналась Кира. – У меня там есть знакомые в…

– В органах, очевидно? – смекнул Максим. – Понятно. И они восстановят справедливость, да? Ну что ж, и такое бывает… А какое интересное совпадение – насчет Нижнего-то Новгорода! Дело в том, что я работаю в Москве. И, строго говоря, направляюсь именно туда. А в Феодосии просто пытался наскрести деньжат на бензин: за время отпуска изрядно-таки промотался!

– То есть семья у вас в Коктебеле, а вы сами – в Москве? – пробормотала Кира. – И кем же вы там работаете?

– Есть много профессий, хороших и разных, – жизнерадостно сообщил Максим. – А поскольку я человек разносторонний, то успеваю и здесь, и там. Так вот: Москва-то и Нижний Новгород, вообще говоря, почти по пути! Я мог бы вас подвезти.

– У меня больше ничего нет, – развела руками Кира. – Вообще ни гроша, только кое-что из одежды, но…

– Так вы что, намереваетесь оплатить дорогу, добывая брильянты из своего парика? – усмехнулся Максим. – Нет, дорогая Кира Чиароскуро, вы меня напрасно приняли за рвача. Я очень даже неплох, если поглубже заглянуть в душу. И она, бессмертная душа моя, сейчас настойчиво рекомендует мне не грабить вас, подобно татю с большой дороги, а довезти до Нижнего за те же деньги. В смысле за тот же «Ролекс». Цена его три тире пять тысяч баксов, правильно?

– Думаю, пять без всякого тире, – улыбнулась Кира.

– Ну, тем более я в выигрыше! – обрадовался Максим. – Ну что, едем?

Кира молчала. Она была несколько растрогана этой рукой помощи, которую опять простерла ей судьба после того, как подставила столько подножек. И не чувствовала почему-то никакой радости. Может быть, ей стало вдруг жаль часов? Конечно, было бы куда лучше, если бы Максим вернул «Ролекс» и сказал, что не нужно ему никакой платы, что он готов довезти ее до Нижнего и вообще куда угодно просто так, потому что…

«Дурочка ты, Кирочка! – вылезла из подсознания подружка Аллочка. – Потому что он навек отравлен этим поцелуем – или как там пишут в твоих любимых дамских романчиках?»

Да, именно так и пишут, дорогая Аллочка. Ты, как всегда, права, царство тебе небесное…

Итак, все дело в том, что Кире жаль «Ролекс».

– Отлично! – твердо сказала она, вскидывая голову и холодно глядя в невозможно-зеленые глаза Максима. – Только еще два пункта соглашения мне хотелось бы обсудить. Первое: вам придется взять меня на довольствие, потому что если я говорю – ни гроша, то так оно и есть. Разумеется, в Нижнем я вам немедленно верну деньги.

– Да ладно, – буркнул Максим. – Ну сколько вы там съедите, за три-то дня? Беру вас на полный пансион: питание войдет в стоимость проезда. А второе что за условие?

Кира поджала губы, отвернулась к окну и выдавила:

– Мне необходимо помыть голову… и вообще. Тут протекают какие-нибудь реки?

* * *

Эх, велико было искушение набить парик камнями и, связав вместе с сарафанишком в аккуратный тючок, закинуть в глубины озерные! Однако Кира поостереглась роскошествовать: все-таки она еще не дома. Кто знает, сколь далеко простерта длань ее незримого врага и на каких еще досках объявлений встретят ее собственные портреты с подробностями биографии? Поэтому Кира утолкла весь театральный реквизит на дно рюкзачка и устроила среди сверкающих куделечков табельное оружие сержанта Кобылянского, сверху прикрыв все той же кофтой: понижения температуры пока явно не ожидалось, она и так обойдется, а вот пистолет следует беречь. И вообще, на кофте будет мягче спать, умостив рюкзачок под голову, – спать-то придется в машине. Однако тут же Кира решила обойтись без подушки: как-то не хотелось проснуться среди ночи от выстрела в голову. В смысле не проснуться…

А пока что она с наслаждением вымыла эту самую голову в каком-то озере. Шампунь предоставил Максим, а также полотенце. Сам он поставил «Москвич» в кустах неподалеку, поклялся «не подсматривать» – и пошел мерить озеро такими резвыми взмахами рук, что Кире показалось, будто туда впустили целую стаю дельфинов. Разумеется, только из-за поднятого им шума Кира непрестанно косилась в его сторону. Максим-то держал слово, однако Кира сжульничала – и увидела его в ту минуту, когда он в плавках бежал к озеру. Да… вот если бы из того рокового белого джипа вместе с Алкой появился Максим, Кире и впрямь нелегко было бы не упасть!

Это же надо – встретить мужчину, до того точно вписывающегося в прокрустово-издевательское ложе ее идеалов, что Кире даже как-то не по себе сделалось. А интересно, как у него обстоят дела с пунктом шесть ее требований? Судя по тому, как он целуется… Что ж, его жене можно только позавидовать!

И тут Кира ощутила в себе такую вспышку ненависти к этой незнакомой женщине, что флакон с шампунем вывалился из рук и канул на дно. Пришлось нырять, чтобы его добыть, а заодно и охладить дурную головушку. Первое удалось вполне, второе – лишь отчасти. И Кира с новым ожесточением принялась окунаться в воду, воскрешая в памяти все Алкины наставления против женатиков.

«Все холостые мужики – кобели, женатые – суки! – поучала многоопытная подружка. – Обожают тратиться на то, что можно дома получить даром. Единственное, что с ними хорошо, – определенность. На свиданки приходят вовремя, потому что надо успеть вернуться домой к приходу жены. И не бросают неопределенно: «Созвонимся!» – заставляя девушку мучиться ожиданием. Он звонит в назначенный день, в назначенный час. Просто из боязни, что ты позвонишь ему сама!»

Разумеется, у Алки бывали всякие: и женатые, и холостые. У Киры, кстати, тоже. Однако она еще никогда не чувствовала себя такой… как бы это поточнее выразиться… безнадежно опоздавшей на праздник жизни!

Между тем Максим выбежал из воды, старательно делая жесты, удостоверяющие, что он по-прежнему не подсматривает. А Кира опять подсмотрела – и безнадежно пыталась вызвать в памяти благонравный образ Игоря в этих его купальных трусах от Кардена, натянутых чуть ли не под грудь, чтобы скрыть животик.

На Максиме были тесноватые плавки, и Кира вдруг поняла, что именно такие должен носить мужчина ее мечты. Она в отчаянии отвела глаза, потому что тепловатая озерная вода вдруг показалась ледяной для ее вспыхнувшего тела.

«Честное слово, – подумала она уныло, – если он начнет ко мне приставать, я не устою!»

И почувствовала одновременно два раздирающих желания: чтобы Максим оставил ее в покое – и чтобы начал приставать как можно скорее.

«Не лучше ли остаться в сарафане?» – заколебалась она, медленно бредя из воды и надеясь, что Максим все-таки оглянется. Но он стойко скрылся в кустах, за которыми маячило голубое пятно «Москвича», и Кира, устыдившись, бегом добежала до берега и торопливо прикрылась полотенцем.

Никаких сарафанов! Она как можно туже затянула кушак, исключив даже намек на самораспахиваемость юбки-размахайки. Маечка под горлышко была бы лучше, но эта тоже достаточно скромная. И теперь как можно туже заплести волосы в косу, чтобы никакие завлекалочки не топорщились на висках, смягчая суровость облика молодого доктора наук. Скорее всего Максим на нее и не взглянет больше. Вот и хорошо. Потому что тебе, Кира, про Игоря надо думать: про Игоря, а не про Максима. А то интересно получается: рвешься сломя голову к Игорю, надеешься на него, собираешься доверить ему защиту собственной жизни на судебном процессе (отдуваться за тот удар Мыколе так и так придется!), а сама только и мечтаешь, как бы снова…

Ладно, оставим это. Думай лучше о том, почему ты спорола такую глупость и не позвонила Игорю из Ильича. «Наверное, прежде всего потому, – справедливо вступилась за себя Кира, – что у меня нет денег на этот звонок». А у Максима прямо вот так, сразу, просить неловко. Довольно и того, что он накормил ее в придорожной столовке, а потом дал шампунь и полотенце. К вечеру они должны доехать до Ростова, а там, может быть, Кира наберется храбрости и…

За кустами взревел мотор, и Кирино сердце так и подскочило.

Что это? Максим уезжает? Oн решил бросить ее? Ну да, часы-то ведь у него, так зачем ему… А она-то размечталась, дурища!

Одним прыжком Кира оказалась на верхушке косогора, вломилась в кусты – и чуть не свалилась от облегчения: «Москвич» стоял на своем месте! Максим, уже, к сожалению, вполне одетый, сидел на подножке и зашнуровывал кроссовки, а рядом с ним тормозил какой-то прехорошенький импортный автомобильчик. Это его шум и перепугал Киру.

У вновь прибывших явно что-то приключилось. С переднего сиденья выскочили двое: мужчина и женщина – и с двух сторон ринулись к задним дверцам. Однако не смогли их открыть: очевидно, те были заблокированы изнутри.

– Да возьми ты ключ! – в отчаянии вскричала женщина. – Роджер!

И с новой силой принялась терзать ногтями ручку.

Человек с красивым именем Роджер сунулся к передней двери, чтобы вынуть ключ зажигания, оставшийся на панели, – и вдруг обнаружил, что та дверь тоже заперта. Возможно, он машинально нажал на кнопки блокировки. Очевидно, то же самое проделала и его спутница, потому что и вторая дверца тоже не поддалась никаким попыткам ее открыть.

Мужчина и женщина в ужасе переглянулись, а потом женщина снова принялась отчаянно кричать: «Pоджер! Роджер!» – а мужчина – бегать вокруг машины, хватаясь то за одну, то за другую (третью, четвертую) дверцу. Но все безуспешно.

– Да у тебя пульт-то аварийный есть, мужик? – сочувственно спросил Максим, приблизившись к незнакомцу.

Тот мгновение смотрел непонимающе, потом стукнул себя кулаком по лбу, заодно сломав козырек каскетки, но даже не заметив этого, и извлек из кармана мешковатых бермудов какую-то черненькую коробочку. Нажал на нее… и все четверо: Кира, Максим, женщина и мужчина – враз отпрыгнули от автомобиля, потому что тот вдруг взорвался какофонией звуков внезапно сработавшей сигнализации.

Женщина очнулась первой – и снова принялась биться телом об дверь, широко раскрывая рот. Казалось, будто именно она исторгает этот поток завывающих звуков, однако Кира понимала, что бедняжка по-прежнему кричит: «Роджер! Роджер!»

Наконец-то Кира осознала, что Роджер – это вовсе не мужчина, который бестолково мечется туда-сюда. Роджером звали того, кто остался запертым на заднем сиденье. Очевидно, ему плохо, может быть, сердечный приступ. Наверняка он без сознания, если не может даже рукой шевельнуть – и разблокировать дверцы изнутри. И, похоже, счет идет на секунды, если его попутчики в таком отчаянии! Вон как рыдает и заламывает руки женщина, как побледнел мужчина. А проклятая сигнализация все орет благим матом!

Впрочем, едва Кира подумала об этом, как воцарилась блаженная тишина: это Максим сунулся под капот и, очевидно, разомкнул клеммы аккумулятора.

Потом он обхватил рыдающую женщину за талию и, приподняв, отошел вместе с ней на несколько шагов. Она так удивилась, что даже замолчала. И тут Максим, поставив ее на землю, в короткой разбежке подпрыгнул, как-то извернулся – и с криком: «Кия-я!» – выбил кроссовкой автомобильное боковое стекло.

Под общий дружный вопль звездами разлетелись осколочки-крошечки, а Максим проворно открыл заднюю дверцу, посмотрел туда – но тотчас отпрянул и замер с таким изумленно-детским выражением лица, что Кирино любопытство взыграло – и понесло ее к автомобилю вслед за хозяевами.

Ей хватило одного взгляда понять, что злополучный Роджер и впрямь не мог шевельнуть рукой. Просто потому, что этих частей тела у него не было. Их роль исполняли лапы, в лучшем случае – ноги. Ведь Роджер оказался бульдогом! И этот бульдог недвижимо лежал на заднем сиденье, закатив глаза и мелко, судорожно вздымая бока.

Только тут Кира осознала, какая духота царит в автомобиле. Градусов сорок, не меньше! Неудивительно, что у собаки случился тепловой удар. И еще чудо, как то же самое не произошло с хозяевами.

– Воды! Владик, воды! – взвизгнула хозяйка.

Ее муж (наконец-то выяснилось его подлинное имя!) выхватил из багажника канистру и ринулся под берег, а Кира, бесцеремонно оттолкнув хозяйку, сунулась в автомобиль и, вцепившись в задние лапы несчастного Роджера, поволокла его наружу.

– Оставь! Не трогай! – зарыдала женщина, однако Кира снова пихнула ее локтем и продолжала тащить с сиденья несусветно тяжелого пса.

Внезапно он сделался как-то слишком легок, и Кира осознала, что ей помогает Максим. Вернее, теперь она ему помогала вытащить Роджера.

– Что дальше? – спросил Максим, пытаясь перехватить светло-рыжее тело, как если бы держал ребенка, но Кира остановила его:

– Нет, возьмите за задние лапы, и пусть так повисит вниз головой. Кровь должна прилить к мозгу.

– Изверги! – взвизгнула женщина, увидев своего любимца, висящего, словно ободранный кролик, в руке Максима, – и повалилась на траву. Ее прибежавший муж попытался ударить Максима канистрой, однако тот сбил его с ног, легко взмахнув Роджером, и больше уж никто не мешал Кире лить воду из канистры на затылок пса и брызгать на его хозяев.

Hаконец все очнулись. Роджер с очумелым видом, на подгибающихся лапах побрел к озеру и принялся жадно пить. Хозяева не отрывали от него нежных, подернутых слезою взглядов, но все-таки оказались достаточно воспитанными людьми, чтобы сначала поблагодарить своих спасителей, а уже потом бежать лизаться с ожившим бульдогом.

– Что же у вас духота такая в машине? – спросил Максим, когда взаимное рукотрясение наконец-то закончилось.

– Ой, не говорите, – рассеянно отозвался Владик, не отрывая глаз от берега, где Роджер бил лапами по воде. – Кондиционер испортился, а окна открывать мы просто боялись. Тут на дорогах такое творится, вы просто не представляете!

– На нас напасть за напастью обрушиваются, – добавила Ирочка (так звали хозяйку Роджера), умиленно следя, как центр ее вселенной переваливается с боку на бок на мелководье. – Столько за последнюю неделю натерпелись, что стали какими-то жалкими трусами.

– Станешь тут! – простонал Владик. – Вообразите: в понедельник едем из Феодосии в Симферополь. А машина была в ремонте: бензонасос потек. Кондиционер тогда, кстати, еще работал. Едем, стало быть, рейсовым «Икарусом», и вдруг возле поворота на Планерское обходит нас красная «семерка», перегораживает дорогу – и оттуда по автобусу начинают палить из пистолетов! Мы, естественно, чуть не поумирали все со страху: стекла вдребезги, грохот, женщины кричат!..

Он схватился за голову, и Кира поняла, что кричали не только женщины.

– И что вы думаете? Постреляли и поехали себе дальше, но буквально через тридцать метров врезались в дерево. Оказывается, мальчишки лет по пятнадцать-шестнадцать напились – и поехали на большую дорогу тренироваться в стрельбе из пневматических пистолетов! Нет, вы можете себе представить? Нашли тир!

– Да, – сурово сказал Максим. – Mало их, видно, отцы уму-разуму учили!

«А интересно, у него есть дети? – с жадным любопытством подумала Кира. – Он их уму-разуму как учит?»

– Но это еще что! – возбужденно вмешалась Ирочка, к лицу которой постепенно возвращались краски жизни, потому что Роджер на берегу басовито облаивал какую-то корягу. – Тут хоть ущерб был в основном моральный. А вот буквально вчера, утром в пятницу, что со мной было!

Максим подбадривающе улыбнулся, понимая, что настрадавшейся женщине необходимо выговориться, а у Киры как-то странно похолодело в груди. «Мало ли что могло произойти с этой бедолагой сутки тому назад!» – попыталась успокоить она себя – и в это мгновение удар обрушился на нее со всей силою.

– Я собиралась в Италию. Ну, понимаете, шопинг, коммерция. И пока ехала вчера в Симферополь, наш автобус ограбили! Сели двое: кудрявый брюнетистый мужик и такая длинная девица, вот вроде вас, – Ирочка небрежно кивнула на Киру, которая возвышалась над ней, самое малое, сантиметров на двадцать. – И едва мы прошли поворот на Старый Крым, обчистили нас как липок! У меня лично отняли две тысячи баксов. Главное, мне эта девка с первого взгляда не понравилась. Такая, знаете, вся лощеная, намазанная, накрашенная – сразу видно: тварь. И при этом с косичкой, как девочка. Ничего себе девочка! – Ирочка всплеснула руками. – А косичка – в точности как у вас.

И глаза ее, доселе рассеянно обегавшие Киру, внезапно сфокусировались на ее лице, и пренебрежительное выражение сменилось в них страхом.

– Ой, господи! – выдохнула Ирочка. – Да ведь это…

Владик оглянулся на жену, побледнел, что-то смекнув, и уставился на Киру с тем же перепуганным выражением.

Максим тоже смотрел на нее – правда без страха, но с таким превеликим любопытством, словно ее единственная косичка мгновенно переплелась в двадцать пять, будто у какой-то узбечки.

«Да, предчувствия меня не обманули», – подумала Кира. Бедная Ирочка оказалась жертвой неведомой злоумышленницы, грабившей автобус с челноками на трассе Феодосия – Симферополь. Сейчас она вспомнит про потерянный паспорт – и назовет имя, которое было обозначено в том паспорте.

Губы Ирочки размыкались медленно-медленно, целую вечность. И за это неисчислимое время на бедную Кирину головушку вдруг рухнула с небес догадка, которая, по идее, должна была осенить ее гораздо раньше, да вот загулялась где-то… Почему, интересно знать, подумала Кира, говоря о своем неведомом, незримом враге, она всегда употребляла единственное число?! Ведь грабили челноков двое: мужчина и женщина. Женщина, до невероятности похожая на Киру, причесанная и одетая, как она! «Лощеная, намазанная», – сказала Ирочка. То есть в гриме?

Нет, это заговор, просто заговор какой-то!

Тут время, отпущенное ей на догадку, кончилось. Мыслительный сигнал достиг Ирочкиного речевого аппарата, и тот сработал:

– Она потеряла в автобусе паспорт, ее звали Кира Константиновна Москвина!

– Очень сожалею, – сухо сказала Кира, внезапно вспомнив, что нападение – лучший способ защиты, – моя фамилия Чиароскуро. Это я просто к сведению сообщаю, а то вы на меня так смотрите, будто бог весть в чем подозреваете. Чиароскуро!

– Японка, стало быть? Понятно, – в один голос сказали Владик с Ирочкой, и их стянутые тревогой лица малость расслабились.

– Нам, пожалуй, пора, – оглянулась Кира на Максима, и тот послушно пошел к «Москвичу».

Изобразив на прощанье улыбку ошарашенной парочке, Кира поспешила за ним. Она ждала еще какого-нибудь подвоха: вот сейчас Ирочка спохватится, набросится на Киру, вцепится в нее!.. Однако некий небесный покровитель бульдогов решил, верно, зачесть Кире спасение одного из его племени. Во всяком случае, Роджер, стоя по брюхо в воде, вдруг принялся так визжать и выть, что Ирочка забыла про все на свете и с криком: «Сынуля! Миленький! Вот мамочка идет!» – полетела вниз, к берегу.

Владик разрывался между желанием последовать за ней и элементарной вежливостью.

– Спасибо вам еще раз, – пробормотал он, следуя за Кирой, которая сейчас хотела только одного: оказаться отсюда как можно дальше.

А Максим, как назло, никак не мог завести мотор!

– Ничего, пожалуйста, – ответила Кира и удивилась спокойствию своего голоса, хотя в душе все так и визжало от нетерпения. – Собаки очень тяжело переносят духоту, особенно гладкошерстные, вроде вашего Роджера.

– Да, и кондиционер надо отремонтировать, – рассеянно согласился Владик, оглядываясь на свой «Форд» (вот как назывался автомобиль, Кира наконец-то разглядела надпись!), и вдруг вплеснул руками: – О господи!

Да, «Форд» с проломленным окном, стоявший среди крошева стекла, с поднятым капотом, где, как мы помним, был отключен аккумулятор, являл собою впечатляющее зрелище! И, похоже, до Владика лишь сейчас дошло, что ремонтировать придется не только кондиционер…

Мотор завелся мгновенно – Максим даже не успел попрощаться с ошалевшим Владиком, так быстро унес «Москвич» своего хозяина от изувеченного им «Форда».

Ехали в молчании. Кире вдруг до ужаса тяжело стало сидеть рядом с Максимом. Хотя коленки были теперь благопристойно прикрыты и все вроде было чин чинарем, однако она ощущала, что Максим то и дело косится на нее, словно хочет о чем-то спросить. Нетрудно догадаться, о чем! Вот только трудно найти ответ. Правда-то ведь настолько нелепа, что лучше уж молчать, а для придумывания достоверной легенды требовалось некоторое время. И Кира решила взять тайм-аут.

– Вы не против, если я пересяду на заднее сиденье? – спросила она, нарочно зевая. – Может быть, немножко вздремну.

– Ради бога, – сухо проговорил Максим и тормознул.

…Вот теперь он перегнется через ее колени, чтобы открыть ей дверцу…

Какие глупые мысли иногда лезут в голову, просто удивительно! Кира сама открыла дверцу, выбралась на дорогу, захлопнула дверь за собой, взялась за ручку задней. В это мгновение ее, как пулей, ударило мыслью, что теперь ничто не мешает Максиму ударить по газам – и умчаться от подозрительной попутчицы как можно дальше, бросив ее на произвол судьбы…

Эта мысль, на счастье, тоже оказалась глупой. Стремительно нырнув на заднее сиденье, Кира с облегчением вздохнула, убедившись, что Максим и не думает пускаться в бегство! Он разворачивал какой-то смятый квадратик бумаги. Развернул – и с его губ сорвалось изумленное восклицание.

А вот Кира, с любопытством глянувшая через его плечо, наоборот, онемела, увидев в руках Максима листовку с броским заголовком: «Их разыскивает милиция», Кириным портретом, полным именем, набором примет и знакомым перечнем самых жутких и бесчеловечных преступлений.

О господи! Да ведь это коктебельский «сувенир», выскользнувший… откуда? Наверное, из кармана юбки!

– Ого, – негромко сказал Максим, дочитав листовку и заглядывая в зеркальце, в котором отражались огромные перепуганные Кирины глаза. – Пожалуй, вы все-таки не японка. Но, несомненно, художница. Только истинно творческий человек мог такое накуролесить! Теперь я не сомневаюсь, что эта несчастная Ирочка была пра…

Он обернулся к Кире – и осекся: прямо в глаза ему глядел круглый черный глаз пистолета.

* * *

– Ты по профессии кто? Ветеринар?

– Нет, офтальмолог.

– А где так ловко с обморочными собаками научилась обращаться?

– Сама не знаю. Кажется, в какой-то газете случайно прочла.

– А про то, как с автоматическим оружием обращаться, тоже из газет знаешь?

– Успокойся. Я прилично стреляю. Во всяком случае, знаю, как снять предохранитель.

– Это ободряет…

Вот все, что они сказали друг другу более чем за три часа пути. Краснодар промелькнул, как призрак, восставший из зноя кубанских степей, все указатели объявляли теперь о приближении Ростова, а солнце медленно, но верно тащилось к закату.

Было пять часов вечера, и Кира с ужасом осознала, что всего лишь сутки – одни-единственные сутки! – миновали с той минуты, как она из беззаботной отдыхающей превратилась в гонимую обществом парию, ошалелую от непрестанных опасностей беглянку. И самое кошмарное даже не в том, сколько безумных событий приключилось с ней за эти сутки (иному за целую жизнь такого не испытать!). И не в том, что их первопричину она отчаялась разгадать. Кира поняла, что постепенно сживается с этой своей новой, неожиданной ролью! Да, вот теперь вполне можно сказать, что она перестала быть игрушкой обстоятельств, она пытается подчинить их себе. Одному, правда, богу известно, сколь далеко это ее заведет. Точнее, завезет…

Она неприметно помассировала затекший локоть. Рука устала. И устали быть сведенными к переносице брови. Самым трудным, как ни странно, оказалось не пистолет из сумочки выхватить (это произошло как бы само собой, помимо Кириного сознания), а постоянно сохранять на лице это выражение мрачной решимости всадить в Максима пулю в первое же мгновение, как он только вздумает рыпнуться.

Но он пока не рыпался, что бы ни означало это чудовищное словечко. Однако частенько-таки взглядывал на Киру в зеркальце. И видел там одно и то же: беспощадно сверкающие глаза под безжалостно нахмуренными бровями, а рядом черный кружочек дула. И снова отводил задумчивый взгляд.

Интересно, о чем он думал? Может быть, о том же, о чем и Кира? Например: надолго ли ее хватит? Даже если не спать, не есть и не выпускать Максима из-за руля, все равно – меньше чем за двое суток до Нижнего никак не доберешься. Однако останавливаться все-таки придется: заправлять «Москвич». И что – ходить за Максимом по бензостанции с пистолетом? А как, извините, быть с элементарным туалетом? Как женским, так и мужским? Тут «мальчики направо, девочки налево» не получится…

Зачем, ну зачем он нашел эту дурацкую листовку?! Главное, Кира была уверена, что надежно запрятала ее на дно сумки. А оказывается, сунула в карман, да так небрежно, что листок вылетел при первом удобном случае. Еще ладно, что его увидел только Максим, а не та парочка обожателей Роджера. Вот писку было бы! И они уж точно настучали бы куда нужно, и по следам «Москвича» уже летела бы удалая погоня, будто за мятежным броненосцем «Потемкин». И опять начинай все снова-здорово! Почему-то Кира, хоть это и не патриотично, была уверена: в российских провинциях, как и в украинских, «компутер» тоже непременно греет в пузе пиво в выходные дни, причем находится в совершенно недосягаемых географических широтах. А значит, никому ничего не докажешь!..

Нет, лучше не думать о трудностях. Проблемы Кира будет решать, когда они подступят вплотную. А пока – вперед, вперед, пока не висит на хвосте погоня, а дорога не перекрыта патрульной машиной или каким-нибудь ростовским рейнджером-одиночкой…

О гoсподи! А это еще что?!

Мужская фигура метнулась из придорожных кустов так внезапно, что Максим едва успел вильнуть влево, чтобы не зацепить этого самоубийцу. Кира вцепилась в пистолет обеими руками, чтобы удержать его (или себя) от выстрела. И едва опустила руку, как в окошко просунулась веселая конопатая физиономия.

– Мужики, привет! – выкрикнула физиономия жизнерадостно, бестолково бегая взглядом от Максима к Кире и обратно, но едва ли видя, с кем говорит. – Не подбросите до поворота, тут десять кэмэ? Ехал с братом, да поругались, – ну, плюнул, вышел. Думал, пешком дойду, а теперь вижу, дурак, опаздываю. Подвезите, а, мужики?

Кира так обрадовалась, что это не засада, что решила стерпеть даже перемену пола. В конце концов, это минут на десять, не больше. И она сдержанным кивком дала Максиму знать, что не возражает против подсадки, но одновременно так вдавила пистолет в спинку переднего сиденья, что Максим подался вперед и, в свою очередь, просигнализировал Кире кивком: мол, все понял, пуля-дура нетерпеливо пляшет рядом с его почками, а стало быть, он будет вести себя осторожно.

Попутчик оказался любопытен. Он заглянул на заднее сиденье, и только то, что Кира предусмотрительно набросила на руку кофту, спасло ее от испуганного вопля; внимательнейшим образом рассмотрел автомагнитолу; зачем-то сунулся даже в бардачок, но спохватился, что это уже чересчур, и приступил к личному осмотру Максима. Похоже, зрелище его разочаровало, потому что сверкать глазами и зубами он перестал, больше не вертелся и сидел тихо до самого поворота, который возник менее чем через четверть часа.

На обочине стоял мотоцикл: черный, огромный «Харли Дэвидсон», словно сошедший с рекламной картинки.

– Во, братан! – заявил попутчик, тыча в него пальцем, как в родного. – Спасибо, мужики, что подбросили!

И он покинул «Москвич», даже не взглянув на своих благодетелей. Ну и бог с ним! Что возьмешь с человека, у которого брат – мотоцикл? Еще хорошо, что разговаривать умеет.

Кира поймала вопросительный взгляд Максима в зеркальце.

– В чем дело?

– Ехать можно? – поинтересовался он.

– Разумеется! – фыркнула Кира. – И чем быстрее, тем лучше!

С этими словами она вытащила пистолет из-под кофты и снова перевела его в боевое положение.

Однако, как выяснилось, ненадолго. Не прошло и пяти минут, как знакомый «Харли Дэвидсон» со свистом обогнал их и пошел петлять впереди, мигая стоп-сигналом. С заднего сиденья свешивался и интенсивно махал давешний попутчик.

– Забыл что-то? – удивленно спросила Кира, снова маскируя оружие складками кофты.

– Ни черта тут нет. Да и не было при нем ничего.

– Зачем же тогда…

Кира не договорила: мотоцикл заложил такой вираж перед носом «Москвича», что Максиму пришлось до отказа вывернуть руль, избегая столкновения. Машина боком съехала на обочину и стала, приткнувшись к купе каких-то кустов, из-за которых… О господи, из-за которых выскочили двое парней и с проворством, достойным лучшего применения, распахнули передние дверцы. Оба незнакомца мгновенно оказались рядом с Максимом, стиснув его с двух сторон, причем тот, кто оказался справа, не поленился обернуться к Кире и предъявить ей свои права на такое поведение. Права выглядели точь-в-точь как электрошокер.

– Сиди тихо, девочка, – миролюбиво попросил незнакомец, – а то мы устроим твоему дружку электрический стул, ладно?

В тот же миг такой же шокер был приткнут к шее Максима слева.

Кира только моргнула в ответ, медленно опуская как можно ниже руку с пистолетом и не отводя глаз от электрошокера, который прильнул как раз туда, где проходит сонная артерия. Одно движение пальцев…

– Рули налево, товарищ, – с тем же миролюбием было предложено Максиму, и ему ничего не оставалось, как, снова взявшись за руль, заехать в глубину этих пышных кустов, сразу же и надежно скрывших «Москвич» от посторонних глаз.

Подбежал конопатый, нетерпеливо заплясал возле открытой дверцы, приглашающе размахивая рукой. Появился мотоцикл, его вел, оседлав, как ослика, огромный бритоголовый детина в черной майке и коротких шортах, выставлявших напоказ волосато-загорелые ножищи тяжеловеса. Таких крепышей в народе обычно называют бугаями или бычарами.

«Американский боевик какой-то, – вяло подумала Кира. – Может быть, где-то здесь кино снимают?»

– Ну, кого делать будем, мужики? – спросил бугай, заглядывая в машину и задумчиво переводя взгляд с Максима на Киру. – Вы тут моего братишку подвозили, а он в вашей тачке портмонет с тысячей баксов обронил. Сами отдадите или помочь?

Менее схожих людей, чем два этих брата, невозможно было себе представить. С другой стороны, чем еще, как не общей наследственной патологией, можно объяснить их неспособность отличить мужчину от женщины? И вдруг до Киры дошло, в какую переделку они с Максимом попали. Да, южные автомобильные дороги просто-таки кишмя кишели разбойными бандами – что на Украине, что в России!

– Арабы, сказал, обращаясь к бурятам, матрос Железняк – партизан! – воскликнул Максим так хладнокровно, словно к его сонной артерии не был прижат электрический разрядник, будто любовник к любовнице. – Зачем весь этот пассаж? Cкажите прямо, так, мол, и так, вы тутошние Робин Гуды, дань лопатою с богатых гребете, а несчастных бедняков оделяете. Только не повезло вам, хлопчики. Не на тех напали. У нас с жинкою на все про все одна-разъединая сотенка осталась – в деноминированных рублях. Ну что вам, удальцам, от этой сотенки? На четверых по флакону – только и всеголько. Вы бы уж лучше отпустили нас подобру-поздорову! С самого с ранья из Феодосии пылим: теща заболела. Уважьте, а, хлопчики?

– Мужики! – воскликнул конопатый. – Да врет же он, гад! Ну кто в наше время из одной страны в другую с соткой ездит? Тем паче – к больной теще! Я в багажник глянул – там один кейсишко, никаких корзин с подарками. Надо кейс открыть: в нем небось баксы!

В логическом мышлении конопатому отказать было трудно – даром что не мог отличить мужчину от женщины!

– Не чипай, – сердито сказал Максим. – Ну какой дурак возит баксы в кейсе? Да еще в багажнике! Да еще в «Москвиче»! Там бельишко про запас, вот и все.

– Да мы проверим! – Соображучий «братишка» уже волок кейс. – Щас мы его монтировкой…

– Дурак, – совсем рассердился Максим. – Зачем вещь портить? Дай мне – я его открою, там кодовый замок.

– Ага, – ехидненько покивал конопатый, – «дай мне»! Дай тебе, а ты этим кейсом кого-нибудь по башке – и деру. Ну уж нет, нема дурных! Колись, мужик, как сундук открыть, не то мы до твоей бабы доберемся!

Кира так удивилась этой внезапно прорезавшейся наблюдательности, что даже не испугалась угрозы.

В зеркальце мелькнули глаза Максима. Странно он посмотрел… не испуганно, а как-то вопросительно, словно спрашивал у Киры одобрения на то, что намерен сделать. Но она только растерянно моргнула в ответ.

– Ну, хорошо, открывай сам, коли так, – согласился Максим. – Это не трудно. Слева кнопочки 608 нажми, а справа – 806.

– Всего-то и делов! – обрадовался конопатый, устанавливая кейс на поджатой коленке, отчего сразу сделался похожим на веселого журавля, и пальцы его медленно поползли по клавиатуре замочка. – 608… так, а теперь 806… Сделано!

– Прижми сразу все цифры, – посоветовал Максим, – там что-то заедает.

Голос его был таким по-товарищески сочувственным, как будто он до смерти беспокоился о скорейшем открытии собственного кейса разбойником с большой дороги!

Кира только успела удивиться этому, как вдруг конопатый, прижавший враз все шесть кнопочек, издал странный горловой звук, резко дернулся, будто уколовшись, – и попытался отбросить кейс. Однако это ему не удалось. Кейс словно прирос к его рукам и колену, да еще начал вдруг приплясывать на этом колене, вынуждая конопатого трястись и дергаться всем телом. При этом он издавал некое неразборчивое курлыканье, так что если бы мог еще махать руками, то был бы совершенно неотличим от журавля, исполняющего брачный танец.

На какое-то мгновение все озадаченно уставились на этого «пляшущего человечка». И в это самое мгновение Максим вдруг резко вскинул локти вверх и в стороны – с такой силой, что оба его «соседа» оказались отброшенными от него. Один свалился на сиденье, громко стукнувшись головой о дверцу. Второму повезло еще меньше: он вывалился из машины на траву, а следом, как пуля, выскочил Максим, по неосторожности зацепив выпавшего ногой. Тот остался недвижим, а его электрошокер заскользил по траве куда-то прочь, словно решил наотрез отказаться быть оружием нападения, а не защиты, как было предписано его создателями.

Максим рванул заднюю дверцу и выдернул Киру наружу.

– Беги! – приказал он и тут же развернулся к ней спиной, прикрывая от очнувшегося бугая, который медленно шел на него. При этом бычара расстегивал устрашающе-монументальную пряжку широкого ремня, стягивавшего то место, где анатомические атласы единодушно указывают у нормальных людей талию.

«Он что, раздеться решил?» – мелькнула у Киры дурацкая мысль, и в то же мгновение пряжка, будто праща, просвистела в воздухе, на миллиметр не достигнув лица Максима, который успел увернуться.

– Беги! – сердито крикнул Максим, принимая оборонительную позицию, и Кира неловко забежала за машину, однако дальше не смогла ни шагу ступить: оставшийся в кабине «шокерист» успел очухаться, выскочить и преградить ей дорогу.

– Вовчик, наша берет, я его бабу прищучил! – радостно крикнул он, и мрачный лик бугая слегка посветлел. Вдобавок восстал из мертвых тот «шокерист», который выпадал из машины, теперь они подступали к Максиму вдвоем, прижимая его к автомобилю.

Вдруг Максим взвился в высоком прыжке, и его нога звучно влипла в голую волосатую грудь бычары Вовчика. Тот нагнулся, попятился, взмахнул руками, чтобы удержаться… Взмах невзначай пришелся по голове его напарника. Кире показалось, что рост мужика резко сократился, словно предводитель вбил его на добрые полметра в землю. Тотчас она поняла, что напарник просто-напросто рухнул как подкошенный на колени, а потом и вовсе повалился ничком.

Максим взлетел для нового прыжка, однако недооценил противника. В руке бычары сверкнула выброшенная вперед пряжка и, будто ядовитая змея, обвилась вокруг ноги Максима. Тот тяжело рухнул, но почти сразу снова оказался на ногах. Однако это самое «почти» оказалось для него роковым: ремень бугая захлестнул его шею мертвой петлей, и Максим бессильно сник, предоставив Кириному охраннику возможность подбежать, заломить ему руки за спину и перехватить их обрывком проволоки, который был извлечен из кармана.

– Придуши его, Вовчик, придуши! – закричал «шокерист», азартно пиная Максима под ребра. Тело его конвульсивно сжималось, изо рта рвался тяжелый хрип. А петля на горле и в самом деле затягивалась все туже и туже.

– Придушу, куда он денется, – охотно пообещал Вовчик. – Только раньше пусть Серегу отцепит от своего чемодана. Ну, говори, гад, как напряжение отключить! – Он приподнял руку с намотанным на нее ремнем, и голова Максима дернулась в петле.

– Вовчик, Вовчик! – сразу забеспокоился соратник. – Погодь, ты ж ему хрип перервешь. Ослабь маленько!

Киру шатнуло, и она поняла, что сейчас упадет. Бежать, как советовал Максим? Да ноги ее в землю вросли. Дыхание прерывалось, словно и ее горло было натуго перехвачено удавкой… Она оперлась о распахнутую дверцу… Что-то тяжело стукнуло о металл…

Кира безжизненно опустила глаза – и сначала увидела свою серую вязаную кофточку, лежащую на земле, словно кошка, свернувшаяся клубком. Кофта соскользнула с ее правой руки, открыв то, что доселе закрывала: крепко стиснутый ладонью пистолет.

Ее словно молнией ударило… Но не той, что замертво валит с ног: это было подобно оживляющему разряду дефибриллятора!

Кира вскинула пистолет:

– Отпусти его! Ну? Считаю до трех!

– Мать честна! – изумленно воскликнул соратник. – Ты поглянь, Вовчик!

И тотчас подскочил, как заяц, издав в точности заячий крик, потому что пуля выбила ямку у его ног, взметнув фонтанчик глинистой пыли.

– Ляг на землю, руки за голову! Быстро, ну! – скомандовала Кира, покосившись на другого «шокериста», все еще сохранявшего неподвижность. По счастью, нечаянный удар бычары освободил ее от хлопот в этом направлении. Все-таки держать на прицеле сразу троих было бы затруднительно.

Напарник покорно распластался на земле, и только тут до бритой головы Вовчика добралась важная информация.

– Ты шо, стрелять умеешь? – с интересом спросил он, не разжимая, впрочем, кулака с зажатой в нем пряжкой. – А ну, покажь!

В следующую минуту окрестности огласил утробный рев, заглушивший даже звук выстрела, и Вовчик, выронив ремень, затопотал на месте, пригибая голову к земле и отчаянно дуя на бессильно повисшую кисть: пуля вышибла у него из рук пряжку и рикошетом ушла в чистое поле.

Кира окинула быстрым взглядом своих противников. Конопатый по-прежнему страдал пляской святого Витта, оба бандита покорно лежали на земле, Вовчик исполнял громоподобную чечетку.

– Ложись! – заорала Кира, рискуя сорвать голос, но иначе невозможно было докричаться до ополоумевшего от боли Вовчика. – Лечь лицом вниз, руки за голову, не двигаться! Ну!

Для острастки она не пожалела зарыть еще одну пулю в придорожную глину, но это уже была пустая трата боеприпасов: бычара и без того сотряс земной шар своим падением.

Максим наконец поднял голову и хрипло выговорил:

– Сними… скорее…

Кира попыталась стащить петлю, не выпуская револьвера, однако руки так тряслись, что она дважды стукнула Максима стволом в висок.

Он страдальчески закатил глаза:

– Да пристрели уж сразу, чтоб не мучился!

Кира истерически всхлипнула, потом разглядела на его бледных губах слабое подобие улыбки и как-то истерически захохотала.

– Теперь руки, – прокашлял Максим, и Кира не без труда, исцарапавшись, распутала проволоку.

Максим встал, качнулся, повис на дверце, но тут же выпрямился. Вынул ключ зажигания с брелоком-светофорчиком, нажал на одну из кнопок.

Раздался грохот. Кира переполошенно подхватила забытый пистолет, выпрямилась, выцеливая неведомого злодея, однако тут же поняла, что это всего-навсего конопатый Серега отпустил кейс. Вернее сказать, кейс отпустил Серегу и с облегчением рухнул наземь. Рядом простерся Серега в позе, которая на этом участке дороги считалась самой актуальной: лицом вниз, руки за голову.

Максим поднял портфель, сел за руль.

– Ну что? – бросил взгляд на Киру. – Едем дальше?

Oна скользнула на заднее сиденье.

Максим включил мотор и вдруг обернулся:

– А слабо тебе продырявить им бензобак? – спросил он, полыхнув на Киру зеленым пламенем озорного взгляда. – Или боеприпасы кончились?

«Дура набитая, – хладнокровно аттестовала себя Кира. – Оставлять этих ненормальных при транспорте?!»

Она не поскупилась: две пули влепила в бензобак, еще две – в шины. Грозный «Харли» обезножел и принялся маяться брюхом, из которого хлынула тугая бензиновая струя.

«Эх, спичку бы туда!» – кровожадно промурлыкал кто-то в глубинах Кириного сознания, но она с гневом отогнала эту мысль: похоже, расхожий имидж Москвиной К.К., 1968 г р., слишком властно овладевал ее существом!

– Строго! – восхитился Максим – и ударил по газам так, что «Москвич» подскочил на месте, а потом проворно выбрался на большую дорогу и с незнаемой прежде прытью понесся вперед, на Ростов.

Кира какое-то время оглядывалась, но, не обнаружив признаков погони, перестала наконец выворачивать шею и напряженно уставилась вперед, каждую минуту ожидая воя сирен и визга тормозов милицейских машин, перегораживающих дорогу. Скажем, если «Робин Гуды» умудрились добраться до телефона, они вполне могут настучать по номеру 02, что к Ростову-де приближается «Москвич», в котором сидит дамочка, вооруженная «макаровым», а из него сыплются пули так же щедро, как семечки – из перезрелого подсолнуха.

– Вряд ли, – вдруг проговорил Максим, поймав в зеркальце Кирин напряженный взгляд и, похоже, прочитав ее мысли. – У этих ребят наверняка с милицией свои счеты, они элементарно побоятся, что стрелки переведутся на них же самих. Кстати, а разрешение на ношение оружия у нас имеется? – спросил он как бы между прочим, и у Киры предательски дрогнуло сердце при этом «у нас»… сказанном, конечно же, чисто случайно, как фигура речи.

– Это не мой пистолет, – сухо ответила она. – Что ли, я вам… – И осеклась: та Москвина К.К., из листовки, просто обязана была иметь при себе не только пистолет, но и полный набор различных колющих, режущих и пилящих инструментов!

– А чей? – вскинул брови Максим.

– Трофейный! – огрызнулась Кира.

– Ого! – присвистнул зеленоглазый водитель. – У кого же вы его увели? Не у моего ли дружка Мыколы Кобылянского? А вот такой вопрос: сам Мыкола все еще… как бы это поточнее выразиться… цельная натура?

– То есть? – озадачилась Кира.

– То есть он еще представляет собой одного целого человека или состоит из нескольких частей? – с предельной корректностью уточнил Максим, и Киру затошнило, когда до нее дошло, что имел в виду этот языкастый красавчик.

Да… а она-то думала, будто ее ошалело-самозабвенный бой за спасение жизни Максима что-то изменил в их отношениях. Стоило только вспомнить, какой ужас скручивал ее нервы, когда она увидела его с перетянутым горлом, почти без сознания! Это еще счастье, что никто из «Робин Гудов» не вздумал играть в героев, потому что при малейшей попытке сопротивления Кира стреляла бы не в землю, не в блескучую пряжку – она стреляла бы в людей!

Без всяких колебаний. Лишь бы спасти Максима…

Это открытие потрясло ее едва ли не больше, чем только что разыгравшиеся боевые действия. И еще одно открытие: если б кончились патроны, она ударилась бы в глупую, безнадежную рукопашную. А имей шанс спастись бегством, не бросилась бы бежать. Не смогла бы, пока он…

«Не надо, господи! – взмолилась Кира. – Только не это! Он женат и вообще… нужна я ему… такая!»

«Какая? – ехидно хохотнул кто-то на небесах. – Ты имеешь в виду подробности своей нелегкой биографии?»

Совсем уж затрепала, чуть ли не до дыр затерла она слово «дура», а ничего другого не оставалось, как снова пришлепнуть себе на лоб это поношенное клеймо и удобно умостить на спинке переднего сиденья «макаров». Но тут Максим скосил на черный ствол глаза и усмехнулся:

– Не-а! Этот номер больше не проходит!

– Почему еще? – искренне изумилась Кира.

– А патронов в обойме только семь, – проинформировал Максим. – И выстрелов – ты и правда классно стреляешь! – тоже было семь, разве что у тебя есть запасная обойма.

Запасной обоймы не было, и Кира не смогла скрыть разочарования. Но тут же приободрилась:

– Ты не болтай зря. В случае чего я тебя очень чувствительно рукояткой приложу по затылку!

– Не-а! – снова мотнул головой Максим. – Не приложишь! Тебе ведь водила нужен, правда? Потому ты меня и спасала, да?

Показалось ей, или в глубине этих несусветных глаз, в омутах насмешливой зелени, мелькнуло что-то такое… этакое? У Киры мурашки по спине пошли, но тут же дорогая Аллочка мигнула из подсознания жгучим оком: «Все женатые мужчины…»

– Вот именно, – сухо озвучила эту аксиому Кира. – Ты мне нужен только как водитель!

И отвела глаза, чтобы не ловить поминутно в зеркальце его взгляд, не мучиться попусту, подобно пятнадцатилетней девчонке, у которой впервые дрогнуло сердце.

Дрогнуло, да. Впервые, да…

Впрочем, Максим смотрел теперь только на дорогу. Крутил баранку и уныло напевал на мотив бессмертного магомаевского шлягера:

По переулкам бродит лето,

Вихри снежные крутя,

То, как зверь, оно завоет,

То заплачет, как дитя.

Так выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей!

Выпьем с горя,

Где же кружка,

Сердцу будет веселей!

С тобою связан

Навеки я,

Ты жизнь и счастье,

Любовь моя…

Хорошо бы. Ох, хорошо бы, но…

– Ну, вот что, Кира! – Зеленые глаза опять заиграли в зеркальце. – Давайте выясним отношения. Я вас еще не поблагодарил. Не знаю, понимаете вы или нет, но вы мне жизнь спасли.

Кира заморгала изо всех сил. Еще миг – и она разрыдается от счастья! Сердце растаяло и растеклось по телу душистой медовой сладостью.

– Поэтому вы можете быть совершенно спокойны за вашу дальнейшую судьбу, – суровым голосом человека, дающего предсмертную клятву, продолжал Максим. – Не опасайтесь никаких подлостей с моей стороны. Я вам обязан жизнью – и я вас не выдам, даже если на нас налетит милиция. Довезу до Нижнего Новгорода или куда скажете – даю слово. Не мое дело вас осуждать. В конце концов, ваша жизнь – это ваша жизнь, а моя – это моя.

«Увы, да…»

– Обещаю никак в ваши дела не лезть.

«И слово ты, конечно, сдержишь…»

– Так что перестаньте тыкать в меня этой пустой пушкой и давайте немножко расслабимся. Предлагаю для начала чего-нибудь где-нибудь поесть, потом заправить машину, потом поискать гостиницу. Хотя можно спать и в машине, если… если вы не… не… – Он запнулся.

– Я – не, – сухо произнесла Кира, понимая, что имеется в виду. – Ценю вашу благодарность и постараюсь вам поверить. Но в гостиницу лучше не надо. Там нужен паспорт, да и безумные это деньги. Переночуем в машине. А поесть – это мысль хорошая. И позвонить. Мне нужно позвонить! Вы Ростов знаете? Здесь где-нибудь есть переговорный пункт?

– Теоретически есть, – задумчиво сказал Максим. – А практически… опыт жизни учит меня, что в субботу вечером это нереально. Разве что на вокзал ехать, но там милиция, народу много…

Он умолк, и Кира оценила его деликатность. Да, углубляться в большие города ей вряд ли стоит. Разве что опять упакованной в паричок и сарафанчик.

– Кстати! – хлопнул себя по лбу Максим. – Позвонить же можно и по сотовому!

– Можно, – кивнула Кира, в очередной раз присвоив себе почетное звание наипершей, наилепшей идиотки. Что мешало ей взять с собой в Коктебель сотовый телефон?! Hичего. Только желание оказаться подальше от цивилизации. Ну, оказалась. Теперь довольна?!

– Позвонить-то по сотовому можно, да ведь хто дасть, как говорится?

– Я, – вскинул брови Максим.

– А где вы его возьмете? – не поверила Кира.

– Да в моем кейсе!

И, придерживая руль левой рукой, Максим быстро пробежал пальцами правой по кнопочкам кодового замка.

Кира невольно ахнула.

– Не волнуйтесь, – усмехнулся Максим. – Он у меня дрессированный, кусает только чужих.

Да, кейс распахнулся… не настолько, впрочем, широко и гостеприимно, чтобы Кира смогла в него заглянуть. Так себе, щелочка небольшая приоткрылась, однако через секунду Кире был вручен сотовый телефон. Вернее сказать, телефончик.

– Ой, – сказала она восхищенно, – какой хорошенький, как игрушечка. Я такой только в Америке видела, у одного очень крутого бизнесмена.

Максим поглядел на нее задумчиво, потом быстро отвел глаза, и Кира поняла, что он едва справляется с желанием поинтересоваться дальнейшей судьбой этого бизнесмена. Она обиделась было, потом вспомнила, как Мэйсон Моррисон клялся положить к ее ногам весь земной шар и умолял хотя бы на минуточку встретиться – о, только короткая, ни к чему не обязывающая встреча, ничего более! – с личным врачом султана Шарджейна, – и настроение у нее слегка исправилось. Все-таки это всегда при ней. Ее работа! Если бы Максим только знал… он смотрел бы на нее совсем иначе!

Подивившись нелепости своих желаний: открыть случайному знакомому тайну стоимостью в два, а то и три миллиона долларов (во всяком случае, столько готов был отвалить вышеназванный султан за свое излечение), Кира взяла телефон и быстро набрала код Нижнего и знакомый номер.

Телефон Игоря Глыбина.

Трубку никто не взял.

Кира без надежды набрала офис, – разумеется, молчание, в выходной-то! Молчала и дача. Это уж было совсем удивительно. Предположим, Игорь с отцом ушли на рыбалку, но Галину-то Семеновну никакая сила с места не сдвинет! Однако сдвинула.

Кира хотела еще позвонить охраннику, но постыдилась. И что она скажет? Передайте Игорю Петровичу, что звонила его любовница? Hет, глупости, надо будет попросить у Максима телефон еще раз, попозднее.

Ужасно не хотелось расставаться с этой изящной вещицей, дарующей соединение с близкими ей людьми. До боли хотелось услышать хотя бы один знакомый голос. Чудилось, взбесившийся мир тогда усмирится, все придет в норму и… и, кто знает, не окажется ли Кира снова стоящей у доски объявлений возле коктебельской милиции, и разыскиваться будут лишь Манана Лизуния и Эльвира Помалу, про Москвину К.К. там не будет и помину, а от белого джипа к ней будет спешить высокая худая фигура в длинной юбке и джинсовой жилетке…

– Алло? – послышался в трубке веселый женский голос, и Кира едва не выронила телефон, узнав голос своей матери. – Алло, я вас не слышу!

– Ма, это ты, что ли? – спросила Кира недоверчиво. – Но ты же в Багдаде…

– Пупсик, привет! – обрадовалась мама. – Мы прилетели буквально на пару дней, у моего дорогого какие-то проблемы. Завтра в шесть утра отбываем снова. Вот, забежала проверить твою халупу. В вашем районе, говорят, авария была, чуть ли не на сутки электричество отключали. Холодильник весь, разумеется, поплыл, я кучу продуктов выбросила, ты уж извини. Но термос на месте, с ним все в порядке, так что не волнуйся.

Кира с улыбкой кивнула. Матушке главное дать выговориться, не перебивать – и она рано или поздно выложит основную информацию!

– Пупсик, а ты где? – передохнув, снова заговорила мама. – Уже в Нижнем, что ли? Из аэропорта звонишь? Тогда почему тебя так хорошо слышно?

– Потому что я не из аэропорта, – честно призналась Кира. – А приехать мне придется пораньше, так дела сложились. Думаю, послезавтра к обеду или вечером буду дома.

– Ну, тогда мы не увидимся, – вздохнула мама. – А ты вернешься когда?

Кира удивилась. Вроде бы мама говорила, что слышно даже слишком хорошо…

– Ма, ты что? Я же только сейчас сказала: послезавтра, в обед или к вечеру.

– Пупсик, я, может быть, и сумасшедшая, но не глухая! – с достоинством оскорбилась мама. – Это я все поняла. Нет, из Америки ты когда возвращаешься?

– Из какой Америки? – озадачилась Кира.

– Ну, я полагаю, из Северной, поскольку Нью-Йорк именно там, а у тебя билет до Нью-Йорка, – ангельским голоском пояснила мама. – Или предполагалось, что мне не следует об этом знать? Тогда извини, я просто проверяла твой автоответчик, вдруг что-то важное, ты же сама просила, а там какой-то жутко любезный голосочек щебечет: мол, госпожа Москвина, наше агентство приносит вам тысячу извинений, произошла ужасная ошибка, мы дико виноваты, что забыли учесть скидки при продаже вашего билетика. Таким образом, мы вам должны двадцать пять долларов, денежки можете получить при регистрации в аэропорту, то есть в воскресенье, в двадцать три тридцать, или зайти в офис агентства «Альфа» в любое удобное для вас время.

Выпалив все это, мама перевела дух – и вдруг вскрикнула:

– Пупсик, но как же ты говоришь, что возвращаешься в понедельник, если улетаешь в воскресенье?! Тебе же еще собраться надо. Может быть, приготовить какие-то вещи, уложить чемодан? А как же виза?

– Мама, да у меня на пять лет виза, – автоматически успокоила Кира – и вдруг спохватилась: – При чем тут вообще виза?! Я не заказывала никакого билета в Нью-Йорк, до сентября я туда не собиралась, а может быть, и дольше. Это какая-то ошибка, с билетами.

– Да-а? – с сомнением протянула мама. – То есть в агентстве позвонили тебе вместо какой-то другой Москвиной? Ну, не знаю… Я, конечно, и то удивилась, что ты вдруг собралась лететь, когда у Игоря такое случилось, а потом подумала: мало ли, может быть, вы уже давно в ссоре, ты же всегда молчишь о своих делах, как Кочубей на пытке, я вообще ничего о тебе не знаю…

– Матушка! – с трудом прорвалась Кира сквозь едва наметившуюся брешь. – Погоди, Христа ради! Я вообще ничего не понимаю! Что там такое с Игорем? Я звонила и ему, и Петру Ивановичу – никто не отвечает. Кто-то заболел, что ли?

Трубка молчала.

– Ма! – заорала Кира, и ее старание было вознаграждено: телефон ожил и сказал – почему-то мужским голосом:

– Бесполезно. Наверное, батарейки сели.

Кира не меньше минуты тупо смотрела на сотовый, прежде чем сообразила, что это был не матушкин волшебно преобразившийся голос и даже не внутренний голос компании «Билайн», а голос Максима.

Подняла растерянные глаза: Максим поглядывал на нее в зеркальце.

– Извините, забыл его зарядить. Ну, ничего, он у меня тоже дрессированный: на ночь подключу к аккумулятору, а утром опять сможете позвонить.

– Как утром? – всполошилась Кира. – Нет, пожалуйста, поехали, поищем телефон в Ростове. Там что-то непонятное творится у меня дома, я должна дозвониться. На вокзале наверняка есть железнодорожный переговорный пункт.

И осеклась, вспомнив, что на вокзале есть не только переговорный пункт, но и железнодорожная милиция.

– Вот именно, – кивнул Максим. – Это во-первых. А во-вторых, Ростов мы с вами уже проехали. По объездной дороге, раз – и мимо. Вы были так увлечены телефоном, что и не заметили.

Кира недоверчиво оглянулась. Да… она много чего не заметила! Например, того, что уже настал вечер. И вдали, в темно-синем небе, тает зарево большого города. Позади, а отнюдь не впереди! Значит, и правда Ростов промелькнул, а Кира на него даже не взглянула. И немудрено…

У Игоря, значит, неприятности. Забавное совпадение. У нее ведь тоже, можно сказать, неприятности. Уж не связаны ли они каким-то образом? Скажем, Игоря достают органы за связь со злодейкой Москвиной К. К. … Ерунда. Даже окажись в тех листовках крупица правды, папаша отмазал бы Игоря от чего угодно, а вот Кире не спустил бы…

Да, кажется, она и сама скоро поверит в свои преступления. Но что же все-таки с Игорем? А если это имеет какое-то отношение к гибели Алки? Ведь раньше, насколько известно Кире…

Нет, что было, то прошло. Теперь их дороги не пересекаются, разве что чисто случайно – из-за дружбы Алки с Кирой. В смысле не пересекались… О господи, о господи! Но при чем здесь опять же расчленение трупов и все прочее?!

– Кира, что-то случилось? – негромко спросил Максим.

– Да ерунда какая-то, – с досадой отмахнулась она. – То ли матушка, как всегда, что-то напутала, то ли не знаю что. Какие-то билеты на завтрашний рейс в Нью-Йорк, какая-то скидка… Чепуха!

– Конечно, чепуха! – захохотал Максим. – Что вам делать в Нью-Йорке? Разве что делиться мастерством с американскими расчленителями? Кстати, уже расхожий факт, что тамошняя полиция не может справиться с русскими преступниками. Вот недавно читал: в разных концах штата Калифорния нашли различные части одного трупа. До сих пор не могут выяснить, кто его клочки размел по закоулочкам. Часом, не ваша работа? Клянусь, я никому не скажу! – состроил он испуганную гримасу, и тогда судорога на Кирином лице вдруг ослабела, и она поняла, что улыбается. Вот же черт этот Максим, а?!

– Хватит болтать глупости, – отрезала, отворачиваясь, чтобы не прыгало так сердце от света его невероятных глаз. – Вы еще не забыли, что взяли меня на полный пансион? А ведь у меня с утра маковой росины во рту не было.

– У меня, кстати, тоже, – кивнул Максим. – И она, эта росина, меня не устроит. Конечно, нужно было чего-нибудь купить в Ростове, но я так спешил смыться оттуда, что про все на свете забыл. Придется ехать, пока не увидим огни какой-нибудь харчевни «Трех пескарей». Сейчас по трассе обжорок понатыкано – спасу нет! Первая же наша будет. Идет?

– Едет, – согласилась Кира. – И как можно скорей!

Ехать пришлось недолго: уже минут через десять замигал впереди огонь, весьма напоминающий костер.

«Цыгане, что ли?» – улыбнулась Кира, вспомнив свою соседку по «обезьяннику» и крокодильчиков, привязанных к животам ромалэ-контрабандистов. Воспоминание почему-то не вызвало никакого ужаса. И вообще, все случившееся в течение последних полутора суток казалось каким-то нереальным. Даже сражение с Мыколой, даже расплата с Зозулей, спасение Роджера и стрельба в роще. Даже Алкина смерть! Все зыбко дрожало в некоем мареве и волновало не больше, чем страшный сон. О первопричинах страданий и думать не хотелось.

«Это я от голода отупела, – поняла Кира. – От голода и усталости. А интересно, где мы будем спать? Ах да, вроде бы решили, что в машине».

Сердце тревожно стукнуло. Нет, не все воспоминания минувшего дня подернулись пылью забвения. Необычайно остро, пряно помнился вкус того маскировочного поцелуя. Не забыть, как сливались и размыкались их губы, как сплетались языки, какие тяжкие вздохи рвались из груди… Кира почувствовала ломоту в руках и обнаружила, что так сплела пальцы, словно хотела их непременно сломать. Да… повезло этой самой Шурочке, роль которой недолго играла Кира! Шурочке, Александре Викторовне Исаевой. Саше, стало быть. Саше Исаевой.

И вдруг…

«А фамилия моя, если интересно, Исаева… Зовут меня Саша, я писательница, детективы пишу…» – проговорил кто-то в самое ухо Кире, и она даже повернула голову, посмотреть, кто это.

А никто. Всего-навсего не вовремя встрепенувшаяся память.

Саша, Александра Исаева! Да ведь именно так звали ту хорошенькую, ладненькую брюнеточку, которая вдруг возникла в коктебельском «обезьяннике» и отрекомендовалась писательницей, собирающей материал для нового детектива!

Вот те раз… Максим, значит, на работу, а его женушка – за решетку? Может быть, детективы – это ее тайное хобби, и она нарочно выжидает, когда уберется муженек, чтобы предаться своей страсти – графомании? Хотя нет. Помнится, эта Саша сказала, что отдыхает в Доме творчества писателей. Логично, тогда логично. Настоящий писатель ведь где угодно ищет нюансы для нового романа: в постели – для эротического, в очереди – для романа нравов, ну а в «обезьяннике», соответственно, – для детектива. Да, здесь просто совпадение имен и фамилий. И слава богу, облегченно вздохнула Кира, потому что рядом с этой Сашей-детективщицей у нее не было бы никаких шансов…

«Секундочку! – тут же грозно одернула она себя. – Никаких шансов – для чего?»

Хороший вопрос!

Бросила вороватый взгляд в зеркало – и даже вздрогнула, опять встретившись глазами с Максимом. Как, интересно знать, он вообще ухитряется вести машину, если все время смотрит на Киру? Что, все еще опасается выстрела в спину? Да нет, глупости. Ах, как мерцают эти глаза… Они волей-неволей дают зеленый свет самым смелым Кириным мечтам…

Вдвойне глупости!

Стиснув зубы от злости на себя, Кира уставилась в окно.

«Москвич» затормозил около маленькой придорожной шашлычной. Таким образом, романтический костер оказался всего лишь пламенем мангала, вокруг которого стояло несколько столиков. К Кириному удивлению, они все оказались заняты, к тому же пассажиры как минимум десятка машин ожидали своей очереди.

Рыжий бородач сноровисто ворочал шампурами, а два его подручных-официанта бегали как угорелые: один подносил новые и новые шампуры с крупными кусками какого-то загадочного белого мяса, а другой разносил готовые шашлыки посетителям. Многие уже оставили надежду посидеть за столиками, поэтому официант подавал им еду и напитки прямо в автомобили.

Над полянкой витал божественный аромат, и Кира почувствовала, что сейчас опрометью ринется к шашлычнику и начнет рвать у него шампуры прямо из рук.

– Придется подождать, – сказал Максим, открывая Кире дверцу и внимательно рассматривая людей за столиками. – Если только вы не предпочтете поесть прямо в машине.

Кира уныло кивнула. До жути захотелось посидеть по-людски за столиком, послушать тихую музыку, насладиться беззаботностью или хотя бы иллюзией беззаботности. И увидеть лицо Максима прямо перед собой, а не в этом пляшущем зеркальце. Но, кажется, делать нечего…

– А может быть, подождем немножечко? – нерешительно попросил Максим. – Понимаете, существуют две вещи, которые я до смерти не люблю делать в автомобиле: во-первых, есть, а во-вторых…

– Эй, земляки! – вдруг зычно провозгласил шашлычник, вздымая над головой шампур, будто дирижер свою палочку. – А ну, подите-ка сюда! – И махнул куда-то в сторону: – Ребята, свои!

Максим с Кирой сделали несколько нерешительных шагов к мангалу, и тут появился официант, согнувшийся под тяжестью раскладного стола и двух брезентовых стульчиков.

– Прошу садиться, – пропыхтел он. – Сейчас обслужу.

Максим и Кира обалдело сели.

– Извините, а вы нас ни с кем не перепутали? – осторожно спросил Максим, но шашлычник буйно замотал бородищей:

– Исключено! Своих, нижегородцев, за версту узнаю!

Максим резко выпрямился, лицо его похолодело:

– Я же говорю, ошиблись вы.

– Да ты не дергайся, мужик, – добродушно сказал шашлычник. – Тебя я не знаю, что верно, то верно. Зато на даму твою я в свое время не раз заглядывался. Стоишь, бывало, на Покровке, возле драмтеатра, а тут она идет… Красавица! Богиня! Ангел! Так бы и бросил все мангалы, так бы и кинулся перед ней на колени… А она с этим своим, лысеньким, – топ-топ мимо!

Кира слушала эту исповедь, разинув рот. А если учесть, что у шашлычника был отнюдь не тихий голос, его признания могли слышать все посетители придорожного ресторанчика.

– Не узнаете, вижу, – печально констатировал шашлычник. – Mеня, между прочим, Леонид зовут. Я тут к матери отдохнуть на лето приехал – вот и подрабатываю фирменным блюдом. Вернусь в Нижний в сентябре, так уж вы, когда будете снова по Покровке гулять, киньте хоть разок взгляд благосклонный! – Шумный вздох едва не погасил огонь в мангале. – Ладно, приятного аппетита. Хорошо сделали, что того лысенького адвокатишку бросили. Вот этот – мужик вам под стать, ну а если и он не сдюжит, вспомните про Леонида!

И, еще раз отсалютовав Кире шампуром, он вернулся к процессу шашлыкожаренья, поскольку во время его пламенного публичного выступления очередь увеличилась раза в три.

Кира уткнулась в свою тарелку и принялась жевать, поначалу не разбирая вкуса. От смущения у нее даже голос пропал, и она терзала зубами странное, рассыпчатое белое мясо, пока не убедилась, что окружающие перестали на нее пялиться. Отхлебнув из стоящего рядом стакана, она с ужасом убедилась, что это вовсе не чай, а довольно крепкое и сладкое вино. И тут вдруг до нее дошло, что ест она вовсе не мясо, а рыбу. Шашлык-то оказался из осетрины!

– Просто чудо, – сказал Максим, делая знак официанту, чтобы принес еще по порции. – Ни разу не пробовал ничего подобного. Ай да Леонид… Жаль, что вы не оценили в Нижнем Новгороде такой талант!

– Я никогда не ем на улице, – с набитым ртом проговорила Кира. – И вообще, там этих шашлычников – как собак нерезаных. Но такую осетрину действительно пробую в первый раз.

– Как собак нерезаных – это ваше профессиональное выражение? – безразличным тоном спросил Максим, разглядывая на просвет свой стакан.

Кира уставилась на него с недоумением, и вдруг до нее дошло, какой профессионализм имеется в виду.

– Однако вы барышня рисковая, – с уважением проговорил Максим. – С такой биографией, как ваша, – и запросто фланировать по центральным улицам… Я-то думал, вы все время в каких-нибудь подпольях отсиживаетесь. Ну разве что по ночам взламываете морги, чтобы предаться любимому занятию.

– Ка… кому? – выдохнула Кира.

– А некрофилии, – небрежно бросил Максим. – Кстати, хотел спросить: неужели такая бесподобная красавица, как вы, не нашла среди живых людей ни одного, достойного себя, и потому бросается в объятия мертвецов?

Кира резко отодвинула от себя тарелку. Максим вскинул голову – и только тут стало видно, что он едва сдерживает смех.

В первое мгновение она и сама едва сдержала… истерический крик и желание закатить ему пару крепких пощечин. Однако он уже откровенно хохотал, и Кира ощутила, что ее губы против воли растягиваются в улыбке. А через секунду хохотала чуть ли не громче Максима.

– Простите, ради бога! – наконец выговорил он. – Я никак не хотел оскорбить ваше почтенное хобби, но с некрофилией у меня связана одна потрясающая история. Хотите, расскажу? Только давайте потанцуем для разминки, что ли, а то мы сидим да сидим сегодня.

Вокруг мангала уже покачивались несколько пар, и Кира с охотой кивнула: после вина, шашлычка и этого безумного хохота ей было море по колено! Однако, едва встав из-за стола, она убедилась в коварстве сладенького напиточка. Ноги не очень-то слушались, поэтому Кира с облегчением оперлась на крепкие руки Максима и прижалась к нему всем телом.

Очень странно: стоять легче не стало. Более того, ноги начали подкашиваться. Тогда Максим стиснул ее посильнее и пробормотал в самое ухо:

– Здорово забирает, да? А ведь большинство граждан за рулем. Как же потом поедут? Этак и до аварии недалеко!

Кира только кивнула. Голова пришлась как раз в плечо Максиму, очень удобно туда склонилась. Кира не стала ее больше тревожить: пусть уж лежит, если нравится.

– Волосы у тебя… – пробормотал Максим.

– Что?

– Травой пахнут!

Очевидно, вино забирало крепче и крепче, Максиму с каждым шагом было все труднее двигаться, поэтому он все сильнее обхватывал Киру. И вообще, они больше не танцевали: просто стояли посреди площадки, вцепившись друг в друга и чуть покачиваясь.

«Добро пожаловать в отель «Калифорния», это дивное, дивное место, – пели надрывные голоса английских «Орлов». – Здесь ты найдешь меня снова и снова, каждый год, в любое время…»

«Хочу в отель «Калифорния»! – внезапно подумала Кира. – Хочу куда-нибудь, где мы можем остаться вдвоем и забыть обо всем на свете. И даже если завтра мы со стыдом отвернемся друг от друга…»

«Добро пожаловать в отель «Калифорния»…»

«Да что со мной, что? – смятенно думала она, чувствуя, что начинает задыхаться в объятиях Максима. – Это вино виновато? Нет. Оно только помогло мне понять то, что я чувствовала с первой минуты нашей встречи. О господи, хоть бы он перестал меня обнимать, а то я сейчас начну его умолять… Я просто с ума схожу! Кошмар! Как же мы останемся вдвоем в машине? Я ненавижу, ненавижу заниматься любовью в машине, но с ним… где угодно, когда угодно. Хорошо бы прямо сейчас!»

– Так вот о некрофилии, – нетвердым голосом начал Максим, отстраняясь от Киры так резко, что она едва не упала. – Ой, держитесь крепче, пожалуйста, а то мы сейчас оба упадем.

«Это что, намек?!»

– У меня был один знакомый парень – давно, еще в студенческие годы. Он-то и рассказал мне эту дивную историю. В некоем городе, вообразите себе, объявился некрофил. Oчевидно, предпочитая совсем уж холодных по темпераменту любовниц, он ночь за ночью осквернял трупы, а утром исчезал. Сторожа только руками разводили. По городу поползли всякие нехорошие слухи про оживших мертвецов. Поговаривали даже, будто какой-то залежавшийся в подвалах морга, недопрепарированный студентами-медиками экспонат буйствует по ночам плотью… Начальство морга заявило наконец куда следует, и для расследования был отряжен лейтенант Бурлака – тот самый мой приятель. Дедуктивная мысль его сработала четко: если сторожа не видят безобразия, а оно творится чуть ли не еженощно, то искать извращенца следует именно среди сторожей!

Бурлака пораскинул мозгами и, не спросив у начальства разрешения, устроил засаду. В дело посвятил помощника старшего прозектора. Ночью освободили один из столов – и вот среди новых, свежих, не побоюсь этого слова, трупов на холодную клеенку, под белую простынку возлег лейтенант Бурлака. Бесстрашие его может показаться невероятным, однако все объясняется чрезвычайно просто: поработав несколько лет в милиции, Бурлака уверился, что всерьез бояться следует только живых.

На его голую, как и подобает обитателю трупарни, ногу была навешена бирка с именем какой-то Галины Виктюк. Нога, конечно, была мужская, но для такого дела Бурлака ее побрил, а ногти покрыл лаком, надеясь, что некрофил не станет особенно присматриваться. На всякий случай половина ламп в прозекторской «перегорела».

Итак, мой дружок лежал, порою легонько перхая от запаха формалина и начинающегося кашля. Кругом было так холодно, что у Бурлаки зуб на зуб не попадал. Бурлака понимал, что если придется пролежать в засаде час-другой, то он своим чиханием распугает и ожидаемого некрофила, и могущих явиться призраков. Ну а если останется ждать до утра, то запросто сделается полноправным обитателем этого самого временного из человеческих пристанищ.

Однако счастлив милицейский бог: лишь только часы лейтенанта слабо пискнули, возвещая наступление полуночи, как заскрежетали засовы на тяжелых железных дверях. Это означало одно из двух: либо сторож явился проверить, не разбежались ли вверенные ему покойнички, либо… либо явился чокнутый маньяк.

На всякий случай Бурлака мобилизовался – и, как выяснилось, не зря: по его голой щиколотке скользнула холодная, как бы резиновая рука.

«Так, в перчатках работает», – угадал лейтенант. В это мгновение хриплый от страсти голос выдохнул:

– Я тебя хочу! Хочу! – и простыня слетела с лица «Галины Виктюк», открыв ее (его!) взору дюжего молодого мужчину, который, расстегнув штаны, готовил к насилию свой рабочий орган. Да, не только на руки надевал перчатки сей поборник стерильности!..

Вмиг узнав подозреваемого сторожа, Бурлака выхватил из-за пояса трусов (единственной своей одежды) табельное оружие и будничным голосом произнес:

– Милиция. Pуки вверх!

Сторож медленно поднял руки, посмотрел на Бурлаковы трусы – и рухнул наземь. Как позже выяснилось, с инфарктом.

Может быть, он никогда еще не видел в прозекторской женского трупа в мужских семейных трусах, вот сердце и не выдер-жало…

Киру затрясло еще в ту минуту, когда Бурлака возлег под простынку с биркой на бритой ноге, а к концу рассказа она уже стонала от смеха. Они с Максимом так и не смогли продолжить танец: стояли друг против друга и закатывались от хохота. Вокруг, словно заразившись от них, смеялись какие-то люди, а рыжебородый Леонид с философической печалью поглядывал на Киру и понимающе кивал, ловко переворачивая над угольями все новые и новые пучки шампуров.

Этот смех в сочетании с принятым алкоголем их вконец обессилил. У Максима едва хватило сил отогнать «Москвич» метров на сто от шашлычной, в какую-то хилую рощицу, да, страшно зевая, подключить сотовый телефон к аккумулятору. Кира улеглась на заднее сиденье, однако призрак лейтенанта Бурлаки все еще тревожил ее воображение, заставляя то и дело сотрясаться в конвульсиях смеха, пока Максим сонно не взмолился:

– Успокойся же, Кира!

Она затаила дыхание, притихла, чувствуя себя почему-то необыкновенно счастливой. Уж не из-за этого ли «ты»? Не из-за того ли, что ночь только началась, и если Максим сейчас и хочет спать, то ведь неизвестно, чего он захочет через два или три часа…

– Да, спокойной ночи, – пробормотал Максим почти неразборчиво. – Ты в самом деле можешь спать совершенно спокойно. Два дела совершенно не выношу делать в машине: есть и… приставать к женщинам!

К чести Киры следует сказать, что она сперва убедилась, что Максим уже похрапывает, а только потом дала волю слезам.

* * *

Позавтракали они в той же шашлычной. «Босс», то есть Леонид, еще спал, но один из его подручных, не открывая глаз и пошатываясь, принес путешественникам по бумажному стаканчику кофе и паре бутербродов с сыром. Кофе был холодным, и жизнь показалась Кире вконец пропавшей.

Максим мрачно сгорбился за рулем, хотя ему-то с чего мрачнеть? Он-то спал как сурок всю ночь, в отличие от Киры, которая, в точности как вчера, то проваливалась в сон, то выскакивала из него с колотящимся сердцем. Что характерно, сон ей снился один и тот же, тягучий, странный и страшный, имевший свойство всех отвратительных кошмаров – возобновляться с того же самого места, на котором был прерван.

А снился Кире разврат.

Развратничали Игорь и Алка… бедная Алка! Кира даже сквозь сон чувствовала жгучий стыд за то, что видит покойницу в таком непотребном виде, но ничего не могла поделать со своим ошалевшим подсознанием, которое продолжало выдавать на-гора сцены одну неприличнее другой. В этих сценах принимал некоторое участие и Глыбин-старший, который то сидел, подпершись ладонью, над стаканом с водкой, то вдруг, оттолкнув сына, кидался к Алке, а то как бы спохватывался и принимался шарить по карманам своего генеральского френча, бормоча в точности как булгаковская Аннушка: «Камушки-то можно выковырять… И по одному камушку… И знать ничего не знаю, и ведать не ведаю!» При этом глаза его нестерпимо, слепяще сверкали, и до Киры вдруг дошло, что не глаза это вовсе, а невиданно огромные бриллианты, прямо-таки Эксельсиоры или Кохиноры какие-нибудь, Санси на худой конец. То есть Глыбин-старший собирался сам себе глаза «выковырять»…

Внезапно во сне появился лейтенант Бурлака, как две капли воды похожий почему-то на Максима. Лейтенант высунулся откуда-то сбоку и принялся с отвращением разглядывать творившееся безобразие. Тогда Игорь отскочил от Алки и вскинул пистолет, который неведомым образом оказался в его руках. Максим будто бы и не видел этого, но Кира видела. Более того, она с первого взгляда узнала табельное оружие сержанта Мыколы Кобылянского. И хоть была совершенно уверена, что оно не заряжено, все-таки сердце ее так заныло, так заболело: ведь и палка, говорят, раз в жизни стреляет! – что она кинулась прямо на Игоря и с необычайной легкостью вырвала у него пистолет…

При этом Кира проснулась и обнаружила, что и впрямь сжимает его в руках: правда, сквозь рюкзачок и кофту.

Она села, прижимая этот сверхценный груз к бешено стучащему сердцу и поглядывая на спящего Максима. Он спал, свернувшись калачиком, прикрыв лицо рукой.

Кира представила, как выглядит со сна, и ей тоже захотелось прикрыть лицо рукой. Тихонько приоткрыла дверцу и, выскользнув наружу, пошла сквозь рощицу туда, откуда слышались влажные вздохи близкой воды.

Она не ошиблась: за деревьями плескался под легким ветерком маленький бочажок в камышовых берегах, и Кира не только с наслаждением искупнулась в нем, но и надежно утопила меж камышами свой более не стреляющий трофей.

Легче стало не только в сумочке, но и на душе. Правда, вид хмурого Максима, который с мокрой после купанья головой вернулся к машине одновременно с Кирой, но с другой стороны, слишком живо напомнил вчерашнее унижение, и настроение опять упало.

Да еще этот кофе, который не способен был возбудить Кирину гипотонию… Сейчас бы двойной да горяченный!

Максим, не оборачиваясь, протянул ей телефон.

Кира принялась тыкать дрожащим пальцем в кнопочки, умоляя судьбу заставить Игоря забыть его всегдашнюю холодноватую сдержанность и обратиться к ней как-нибудь этак: «Радость моя!» или «Любимая!» – клянясь взамен ответить ему таким взрывом чувств, чтобы у всяких случайных попутчиков начисто вышибло из головы бредовые фантазии… если они вообще туда попадали.

Однако ее нравственные усилия пропали втуне: телефоны опять молчали – и домашний, и, – разумеется, в восьмом-то часу утра! – рабочий, и дачный. «Да что они там, вымерли, что ли, все?!» – яростно думала Кира, терзая кнопки и набирая домашний глыбинский телефон: неудобно, конечно, беспокоить родителей Игоря, но ничего, как-нибудь отызвиняется. И мама, главное, уже улетела, и у нее не спросишь, что там и как!

И тут Кира едва не выронила трубки, которая жалобным, дребезжащим голоском спросила, как будто звонили не по телефону, а в дверь:

– Кто там?

– Галина Семеновна! – заорала Кира, узнав голос матери Игоря. – Алло, вы меня слышите?

– Алло… кто там? – встревоженно переспросила женщина.

– Да это я, я! – надрывалась Кира, а Галина Семеновна все с той же интонацией насмерть перепуганного человека продолжала причитать:

– Кто? Кто это звонит?

«Не слышит она, что ли?» – рассердилась Кира, готовясь нажать на сброс, как вдруг до ее ушей долетел раздраженный мужской голос:

– Да говорите же, ну!

– Кто… кто это? – послушно пролепетала Галина Семеновна, но изумленная Кира уже нажала клавишу, и в трубке раздался протяжный гудок.

– Мистика какая-то! – пробормотала Кира, беспомощно поднимая глаза и привычно встречая в зеркальце взгляд Максима. – Вообще ничего не понимаю. Представляешь, звоню родителям Игоря, а там его матушка почему-то двух слов связать не может. А рядом кто-то сердито так велит: говорите, мол, говорите!

– О-го! – тихо сказал Максим, блеснув на Киру острым взглядом. – Интересно! А эти, кому ты звонила, они вообще кто?

– Отец Игоря – генерал, большая шишка в нижегородской милиции. Не дай бог, если с ним что-то случилось. Ведь и мама моя вчера успела сказать, что у Игоря какие-то неприятности. Ой, не заболел ли Глыбин? Ну-ка, позвоню еще!

– Секундочку, – скомандовал Максим, протягивая к ней ладонь. – Дай-ка я попробую. Что-то мне все это не нравится.

Кира покорно подала ему трубку и продиктовала номер, а потом чуть ли не прижалась головой к голове Максима, пытаясь хоть что-нибудь услышать. И услышала довольно громкий щелчок после первого гудка. В ту же минуту Максим резко оборвал связь – и с Нижним, и с Кириной головой – и поглядел на нее озадаченно:

– Интересные дела! Конечно, есть вероятность, что номер твоего генерала прослушивается, только почему так явно и грубо?

– Как это – прослушивается? – возмутилась Кира. – Да Глыбин сам кого хочешь прослушает!

– Не сомневаюсь, – сухо кивнул Максим. – И тем не менее это так. Я в некотором роде связист, в таких вещах знаю толк! А если еще учесть, что какой-то мужик подсказывал этой Галине – как-ее-там: говорите, мол, говорите! – значит, они пытаются засечь всех звонивших Глыбину.

– Они? – повторила Кира. – Да кто это – они?!

– Милиция, кто еще, – хладнокровно отозвался Максим. – Фээсбэшники так топорно не работают, а эти ребята – сколько угодно.

– Вот те раз! Мили-и-ция! – с издевкой протянула Кира. – Да ведь Глыбин – сам генерал милиции, ты это понимаешь?

Максим обернулся к ней, азартно блестя глазами:

– Кира, там что-то не то происходит. Ты же сама видишь. Но мы можем только бобы разводить, что именно. А хочешь узнать поточнее?

– Так хто дасть? – отозвалась Кира насмешливо.

– Ну… я же сказал, что в некотором роде связист, – отозвался Максим. – В том смысле, что связи у меня самые обширные. Даже в ведомстве твоего Глыбина есть один, как говорится, приятель. Он мне кое-чем обязан, вдобавок надеется на будущее сотрудничество, поэтому можно рассчитывать на максимальную откровенность. Хочешь, попытаюсь узнать у него, что там с твоим генералом?

Кира растерянно моргнула:

– А ты… Ты не?..

– Не беспокойся, – сухо перебил ее Максим, – я же сказал, что тебя не выдам, – значит, не выдам. И то, что твоя «крыша» – генерал, тоже останется между нами. Только ты, Кира, пока выйди, разомнись, – он нажал на тормоз. – Мой информатор будет настаивать на полнейшей конфиденсе.

Кира неловко выбралась из автомобиля и, не чуя ног, пошла прямо по шоссе. От пролетавших мимо автомобилей шибало жаром, горячий ветер взвивал юбку, но она ничего не замечала и шла куда глаза глядят, пока какая-то светло-серая «Волга» не оказалась особенно нахальной и едва не ткнула ее своим тупым рылом в бок. Тогда Кира опомнилась и вернулась на обочину.

Ее все еще трясло от злости. Она-то всего-навсего хотела посмотреть, не откажется ли Максим из-за нее беспокоить своего важного знакомца – из элементарного любопытства хотела это проверить, а вместо этого заработала такую плюху! Интересно, как он вообще отважился ночевать с ней в такой опасной близости? Ведь она могла ночью наброситься на него и прикончить! Не иначе Леонидово винцо притупило бдительность. Но не заглушило брезгливости к расчленительнице и некрофилке…

Ну да, еще не хватало заплакать теперь! Кира зло тиранула по глазам ребром ладони и едва успела шарахнуться от очередной светло-серой «Волги». Ишь, разъездились! Чего, спрашивается, туда-сюда шныряют?

Максим замахал ей, высунувшись из окошка, и Кира нехотя побрела к нему. Сердце тревожно застучало, когда разглядела его вытянувшееся лицо.

– Не больно-то хороши дела, Кира, – осторожно начал Максим, когда она уселась. Он вывел «Москвич» на дорогу и влился в поток транспорта.

– «Крыша» твоя, похоже, всерьез поехала… Глыбин-то арестован.

Кира вскинула на него недоверчивый взгляд:

– Ты что, издеваешься? Нашел время!

– Кира, Кира! – нетерпеливо замотал головой Максим. – Я серьезен, как бюст Феликса Дзержинского перед зданием Нижегородского УВД, уверяю тебя. Такими вещами не шутят. Глыбин арестован – и не один…

Он замялся, осторожно поглядывая на Киру, и ей показалось, что она поняла дальнейшее еще прежде, чем прозвучали эти невозможные, невероятные слова:

– Вместе с сыном. Еще неделю назад.

* * *

Кира откинулась на спинку сиденья, чувствуя себя так, словно рухнула откуда-то с огромной высоты – и лежит, понимая, что жива, но руки, ноги, все тело у нее переломано.

Вот это, называется, отдохнула от своего любовника… Они с Игорем решили не перезваниваться, чтобы посильнее соскучиться, – и вот теперь… Он за решеткой – а Кира об этом узнает совершенно случайно.

За решеткой…

Эти слова вызвали в памяти совершенно естественную аналогию: решетку коктебельского «обезьянника», которую запирают волосатые ручищи Мыколы. Забавно: они с Игорем одновременно побывали за решеткой!

А может быть, это вовсе не забавно?

Кира схватилась ладонями за щеки и едва не вскрикнула от ледяного прикосновения.

Так вот в чем дело-то! Вот, оказывается, что означают эти милицейские игры вокруг нее! Ее ищут в связи с делом Глыбиных! Правильно: никто, помнится, не знал, куда они с Алкой собирались поехать. В Крым да и в Крым, а он ведь большой. И вот по всем отделениям милиции прошла ориентировка на Москвину К.К., 1968 г р. А этот перечень нелепостей, которые ей пришивают, либо попал сюда ошибочно: «приклеился» из какой-нибудь другой розыскной информации, – либо был выдуман совершенно сознательно, чтобы активизировать милицейскую бдительность. И активизировал-таки!

Итак, в Нижнем ее скорее всего задержат… Странно, эта мысль не вызвала у Киры особого потрясения. Во-первых, она уже несколько пообвыклась со своим положением «бегства от правосудия», а во-вторых, совесть ее по-прежнему абсолютно чиста. С того самого дня, как Алка познакомила ее с Игорем, и до отъезда в Коктебель она знала о своем, как теперь принято выражаться, бой-френде только одно: это преуспевающий адвокат и приятный человек, который не больно-то кичится родством с милицейским генералом, но отнюдь не скрывает этого родства. Отец, ведая или не ведая того, делал Игорю отличную рекламу, поэтому под преуспевание адвокатской конторы Глыбина-младшего был заложен весьма прочный фундамент. Кира, впрочем, в эти тонкости не вникала. Игорь тоже мало интересовался ее делами. Они общались не чаще раза в неделю, чтобы «приятно провести время». Да уж, воистину: встретились два одиночества, развели у дороги костер, а костру разгораться не хочется – вот и весь разговор.

Вот и весь разговор? Вот и все, что она может сказать об Игоре после года знакомства, плавно перетекшего в интим?! А где слезы? Где дрожь телесная, где трепет сердечный, где прижимания рук к груди, где метания, терзания, беспокойство?!

Кира вяло потрогала себя руками, как бы пытаясь найти нечто, чего, она заранее знала, найти невозможно.

Поразительно! Да есть ли у нее вообще сердце? Игорь арестован, Игорь в тюрьме, а она не испытывает за него элементарного беспокойства! Даже не очень-то интересно узнать, что он такого натворил вместе со своим батюшкой!

– Кстати, Кира, а тебе не интересно узнать, с чем взят твой приятель? – словно прочитав ее мысли, подал голос Максим, и Кира со стыдом взглянула в зеркальце.

– А что, ты и это смог выяснить? – угрюмо спросила она. – Как погляжу, информатор твой – и в самом деле ого-го, сколь сведущий человек!

– Ого-го, – кивнул Максим. – Это точно. Только я вот чего не пойму: если ты с этими Глыбиными подельница, то почему в твоем пресс-релизе, – он помахал знакомой Кире омерзительной листовочкой, выудив ее из кармана, – не указана контрабанда алмазов?

– Что-о?.. – тихо проговорила Кира, и лицо Глыбина-старшего вдруг выскочило из глубин подсознания, ослепило нестерпимым блеском, струящимся из глаз, – в точности как было во сне. И в этот миг, словно алмазный блеск развеял некую тьму, Кира поняла, что рано радовалась, рано хвалила себя за то, что нашла объяснение своим загадкам. Листовка листовкой, розыск розыском – а ничем, никакой ее предполагаемой связью с Глыбиными не объяснишь «участие» в ограблении автобуса на трассе Феодосия – Симферополь. И гибель Алки. И пропажу паспорта. И звонок из агентства по продаже билетов – тоже…

А еще она поняла, что не в силах одна справиться со всем этим. Надо было с кем-то поговорить. Как можно скорее! Немедленно! Чтобы элементарно не сойти с ума.

Она с отчаянием вскинула взгляд на Максима, мучительно желая обнаружить хотя бы слабый отсвет обыкновенного человеческого сочувствия в его глазах, – и даже испугалась, увидев холодный прищур и закаменевшие скулы.

– Та-ак, – медленно промолвил Максим. – Кажется, приехали…

Он нажал на тормоз, и только тут Кира сообразила, что Максим смотрит вовсе не на нее, а на милицейскую «Волгу» и такой же «уазик», перегородившие им дорогу. Капитан с черно-белой палочкой вальяжно шел навстречу, однако в выражении его лица не было и тени приветливости, свойственной представителям его профессии. Вдобавок он был не один. Четыре серые омоновские фигуры выросли из-за его спины, а через секунду Кира и Максим оказались выдернуты из автомобиля и приткнуты к нему с заломленными назад руками. А милиционер открыл багажник, с брезгливым выражением лица поворошил там что-то рукой, а потом, вцепившись в волосы Максима и рванув его голову назад, спросил голосом, которым выносят смертный приговор:

– А от трупа вы, значит, уже успели избавиться?

* * *

Оказывается, подобно тому, как существуют бродячие зверинцы, существуют и передвижные «обезьянники» – гораздо теснее стабильных. В этом Кира могла убедиться на собственном опыте… Что-то ее опыт начал уж больно стремительно обогащаться! Правда, большой пользы она в том пока не находила. И вообще – ничего хорошего не находила она в сидении в этой пропахшей потом, зарешеченной коробчонке, разместившейся в кузове милицейского «уазика»!

Она оказалась здесь одна: Максиму под охраной двух омоновцев велели вести «Москвич» в отделение милиции. А Киру изолировали – как особо опасную преступницу, надо полагать. Еще бы! Стоило только вывернуть карманы Максима и взглянуть на ту злополучную листовку! Потом вывернули наизнанку Кирину сумку, подозрительно оглядели парик. Максим так и побелел лицом, а Кира мысленно похвалила себя за единственный разумный поступок за последние два дня. Очевидно, сам господь бог смиловался над ней, когда надоумил утопить Мыколин «макаров»! Ненадолго, впрочем, хватило его милосердия…

Кира сидела со скованными руками, и мысли, снедавшие ее, были подобны стае черных воронов-трупоедов. Это же надо: поверить, будто Петр Иванович и Игорь Глыбины арестованы! Из-за махинаций с алмазами! Ишь ты, Мыкола с Полторацким как в воду глядели: Нижний-то Новгород, оказывается, и впрямь в центре алмазодобывающей Якутии теперь расположен! А Глыбин-pere[9] – глава концерна «Де Бирс». Ну, еще бы! Больше ведь ему делать нечего в своей милиции!

Да… тяжко, ох, до чего тяжко на сердце. До чего мучительно признать: сволочь этот Максим Исаев. Максим Максимыч… Ну, Штирлиц – он ведь Штирлиц и есть, ему как бы по должности положено втираться в доверие к разным простакам и простодырам, а потом вешать им лапшу на уши. Вот Максим Максимыч и навешал Кире версты немереные этой самой лапшички. Спагетти на тему коррупции. А сам в это время – тук-тук-тук! – стучал по каналу 02: выезжайте, мол, добры молодцы-омоновцы, ловите злодейку! Ну, хорош, хорош, ничего не скажешь! Киру как молнией прошило, когда сноровистый омоновец выпотрошил ее рюкзак – и на землю упала милицейская листовка. Вот именно – листовка номер два! Вернее, номер один – та самая, которую Кира спрятала, еще только собираясь в бегство из дома бабы Нонны. А номер два – это Максимова листовочка, которая вовсе не выпала предательски из кармана Кириной юбки, а была все это время надежно спрятана в кармане Максимовых джинсов. Где он нашел, подобрал, сорвал – неведомо, однако нет сомнений: он с самого начала знал, с кем имеет дело. А какую девочку из себя строил, когда Ирочка крик подняла! Мол, в какую же я, бедный, невинный Серый Волк, лужу сел с тобой, кровожадная Красная Шапочка! Ох, артист, артист. Насмотрелась Кира за вчерашний день на этого героя… к счастью, не любовника. Вот теперь точно можно сказать – к счастью! Однако и впрямь герой. Орелик! Не побоялся с расчленительницей спать в одной машине. И даже про ловца некрофилов рассказать не побоялся. А ну как пробудились бы в Кире ее глубинные, потаенные инстинкты?..

А впрочем, может быть, Максим вовсе и не спал. Может быть, он стерег каждое ее движение. И вот, чуть выдалось удобное мгновение…

Можно только гадать, почему он не сдал ее еще вчера. Ну, к примеру, у него дружки в тамбовской милиции, и он вез им подарочек. Наверное, эти удальцы так вцепятся в Киру, что уже не выпустят ее из своих лап. Ну, Максим, конечно, наплел им семь верст до небес, а тут – бах! – первая плюха: пистолета в рюкзачке нет. И вторая: нет трупа в багажнике.

– Матушка родная! – испуганно воскликнула Кира. – Какой же это труп ищут?!

Только трупа какого-то ей еще не хватало… кстати, расчлененный он или нет? Да, похоже, в ней пробудился профессиональный интерес!

Кира заломила скованные руки. Какой труп? Чей? При чем тут вообще труп?! Уж Максим-то прекрасно знал, что в его багажнике нет и не может быть никакого трупа! Зачем же он сам на себя таких собак навесил? На Киру – лапшу, на себя – собак… А может быть… может быть, неведомый труп – это его собственное рукоделие? Вдруг он сам – маньяк?!

Вот это да… Но вчера в пять часов, когда конопатый Серега при участии бычары Вовчика шарился в багажнике «Москвича», там никакого трупа определенно не было. Значит, он возник позже. Очевидно, ночью. Вопрос: кого прикончил ночью Максим? Уж не шашлычника ли Леонида? А что, и очень просто: скажем, шашлык показался недосоленный. Как тут не вспомнить Панько Полторацкого с его вопросиком на засыпку: «Труп целый был?»

Ничего, ничего невозможно понять! Вопросы снова и снова вылезают из-под ответов и издевательски хихикают: зачем? Кто? Почему? Что это значит?

Кира стиснула голову руками – и чуть не свалилась с жесткого сиденья, так резко затормозил «уазик». Быстро-быстро заговорили мужские голоса рядом – ей послышалось, будто среди них Максим. Потом началась какая-то железная возня, дверца распахнулась – и чьи-то руки резко выдернули Киру из бродячего зверинца.

Руки Максима!

Вот странно – она узнала их сразу, несмотря на то что сначала ничего не видела в слепящем солнечном свете, слишком быстро сменившем сумрак «обезьянника» на колесах. Узнала по тому особому трепету, который охватил все ее существо, по этому блаженному бессилию, желанию замереть в его объятиях, уронив ему голову на плечо, – да так и остаться. Хоть на минуточку! Хоть на час. На год. На жизнь…

Стоило немалого труда напомнить себе, что трепет, оказывается, вызван праведным гневом.

Она разгневана! Возмущена! Она жаждала увидеть Максима не для чего-нибудь, а чтобы залепить ему полновесную пощечину, по возможности – не одну.

Впрочем, Максим успел отпрянуть и удержать Киру на расстоянии вытянутой руки:

– Нет, ребята, вы видите, что делается?! И это за все мои старания!

Давешние омоновцы и капитан-милиционер толпились вокруг с похожим снисходительным выражением лиц, которое можно было расшифровать примерно так: «Милые бранятся – только тешатся». Тут Кира совсем взбесилась, но преодолеть железный барьер Максимовых рук оказалась не в силах. От ярости у нее даже голос пропал. Впрочем, пожалуй, Максим и без слов расшифровал значение вспышек, возмущенной морзянкой так и сыпавшихся из ее глаз, и быстро пробормотал:

– Подожди! Подожди, ничего не говори! Все потом, потом. Скажи только: ты когда-нибудь слышала такую фамилию – Фридунский?

Кира почувствовала, что бледнеет, и это не укрылось от Максима:

– Кто он такой? Говори, ну?

– Фридунский… кажется, Анатолий Борисович, журналист – не знаю, откуда. Я видела его вчера… нет, позавчера в Коктебеле, в отделении милиции. Он нашел на Карадаге труп, – Кира запнулась, – труп женщины…

Один из боевиков хохотнул, но тут же сделал вид, что просто закашлялся.

Другой принялся пронзать взглядом небесные выси.

Милиционер сказал:

– Повторяется этот парень!

– Удивляюсь, как вы могли его отпустить! – сердито бросил Максим.

– Hичего, – кивнул милиционер. – Теперь у него земля под ногами гореть будет! Далеко не уйдет. – И виновато поглядел на Киру: – Вы, девушка, нас извините. Он, трепач этот, Фридунский, до того живописно все описал – спасу нет! Мы, собственно, проверить только хотели, сами должны понимать – служба такая…

Он сконфуженно покряхтел. Боевики мерили друг друга возмущенными взглядами, словно пытались выяснить, кто из них тот гад, который едва не сломал Кире руки, когда запихивал ее в бродячий «обезьянник». Во всяком случае, расковывать ее «кандалы» они предоставили капитану.

– А тут еще листовочки те, – продолжал он. – Шуточки у вас, граждане дорогие, тоже будь здоров! Ну что мы могли подумать, когда у девушки такая впечатляющая биография?!

– А теперь – что? – дерзко спросила Кира, которая опять перестала что-то понимать. – Меня вдруг реабилитировали, что ли?

– А как же? – воззрился на нее капитан. – Мы, чай, не в лесу живем, не пням молимся. Позвонили куда надо, там проверили вас по компьютеру. Никакого криминала на вас нет, сами знаете, а из Нижнего Новгорода отзывы самые что ни на есть… – Он перевел дыхание. – Доктор наук и все такое.

Вгляделся в Кирино ошеломленное лицо и от смущения чуть ли не песок начал ковырять носком сапога:

– Да что вы, Кира Константиновна, ей-богу? Здесь вам не Украина какая-нибудь, а Тамбовская губерния, часть Российской Федерации. Надобно же соответствовать!

Кира перевела ошалелый взгляд на Максима:

– Так это… не ты, значит?

– Hе я, не я! – проворно выставил тот растопыренные пальцы, но тут же спохватился: – В смысле что – не я?

– Не ты сообщил о листовке? – нетвердо выговорила Кира, снова чувствуя себя круглой этой… на букву «д».

– О господи! – завел глаза Максим. – Я же поклялся, что не выдам тебя! Тем более что я и сам не очень-то верил в этот бред. Чувствовал, что у тебя что-то неладно, но ты же молчала, как…

– Как Кочубей на пытке, – процитировала Кира свою матушку, и Максим сумрачно кивнул:

– Вот именно. Все, что я сделал, – умолил этих добрых людей связаться с собственной компьютерной службой. К счастью, она работает без выходных.

– Не везде, – с дрожью в голосе пробормотала Кира.

– У нас в Тамбове – без выходных, круглосуточно! – непререкаемым тоном изрек капитан, и лицо его сделалось озабоченным: – Слушайте, ребята, может быть, вы дальше без нас разберетесь, а? Все-таки служба, а вы, как я понял, спешите, да?

– Ну, бывай, капитан, – Максим протянул ему руку. – Служи с богом. И вы, ребята. Чао!

Боевики, приветливо помахав в ответ, – ни дать ни взять зайчики из мультиков, безобидные такие, серенькие! – вскочили в «уазик», который ввинтился в лабиринт тамбовских улиц вслед за «Волгой» товарища капитана.

Кира смотрела в землю. А Максим, она чувствовала, смотрел на нее.

– Ты мне ничего не хочешь сказать? – спросил он.

Кира пожала плечами, не поднимая глаз.

– Ну, дело твое, – голос Максима похолодел. – Пошли, куснем по-быстрому, а потом снова в путь. Если поднатужиться, к ночи будем в Нижнем. Ты рада?

Кира опять кивнула, не глядя на него.

Перекусили в «Макдоналдсе», воздвигнутом на вокзальной площади. Кира так и ела, уткнувшись взглядом в свой «биг-мак», хотя едва ли видела, что ест. Нет, отнюдь не неловкость перед Максимом сковала ее. Спасибо ему, конечно, что не растерялся, а все-таки есть о чем его еще спросить – ого-го, сколько у Киры к нему вопросов! Но сейчас не до них. Сейчас все заслонил в ее сознании образ высокого кудрявого брюнета с нашлепочкой бороды на подбородке.

Вот так Фридунский Анатолий Борисович! Вот так журналист! Вот так разведчик карадагских кладов! Не отыскал ли он под кустом высокогорного шиповника то, что сам туда положил? Не совсем понятно, правда, зачем ему докладывать об им же самим совершенном убийстве, но, может быть, хобби у него такое: как завидит труп – без разницы, собственноручно изготовленный или даже примерещившийся, – так и мчится, задрав штаны, в ближайшее отделение милиции: стучать на кого ни попадя! Нет… отнюдь нет! Конкретно стучит Анатолий Борисович Фридунский на Киру Константиновну Москвину, и уже второй раз… Вопрос: почему он не сомневался, как отреагирует коктебельская милиция на его заявление? Как умудрился оказаться в нужном месте точнехонько в нужное время? Откуда, попросту говоря, он знал, что Кира в этот момент окажется в милицейских лапах?

Ответ может быть лишь один: Фридунский сделал все, чтобы она в этих самых лапах очутилась…

Не правда ли, вовремя вышел на прогулку Мыкола? Точнехонько в ту минуту, когда Кира приостановилась возле приснопамятной доски с висячим замочком.

А как своевременно оказался возле такой же «доски объявлений» милиционер в портовой милиции города Ильича! Кира словно бы вновь увидела омерзительную листовку с жирными потеками клея по краям.

Потеки клея… Они могут значить только одно: бумажка только что приляпана. Уж не Фридунский ли и был тем самым расклейщиком листовок, который охватил своей деятельностью чуть не весь Крымский полуостров? Ах ты, красный партизан!..

Кира вспомнила высокого мужчину в цветастой рубахе и широченной шляпе, который проскользнул мимо нее по аллейке, пряча лицо в сотовый телефон и что-то бормоча насчет того, что вам, мол, надо только задницу от стула оторвать и на улицу выйти. Через минуту к Кире прогулочным шагом приблизился розовощекий сержантик, и если бы Максим не вырвал жертву точнехонько из-под его носа…

Она стрельнула глазами на Максима, но он тянул спрайт через соломинку с таким мрачным лицом, словно пил натуральный рыбий жир со льдом. Кира поспешно опустила ресницы.

Хорошо. Значит, Фридунскому по какой-то причине необходимо, чтобы Кира на некоторое время оказалась надежно изолирована. В Коктебеле – сорвалось, в Ильиче – не получилось. В Pостове… в Ростове их с Максимом на дороге подстерегли Вовчик и K°. Почему же Киру раньше не удивило: с чего бы этим ребяткам, которые промышляют только по крутым иномаркам, цепляться к бледному и довольно-таки непрезентабельному «Москвичу»?.. Возможно, их кто-то науськал? Значит, Фридунский постоянно следил за Кирой. И вот, убедившись, что рыбка снова сорвалась с крючка, он «забежал» вперед и разыграл новый акт драмы перед тамбовскими ментами – столь же, увы, доверчивыми, как их коктебельские коллеги.

Что же, Фридунский на вертолете, что ли, вел преследование, если так безошибочно отслеживал путь?! Внезапно Кира вспомнила светло-серую «Волгу», которая сегодня дважды мелькнула мимо, вздымая раскаленную пыль. Хотя откуда ей знать, какая машина у Фридунского? Почему обязательно «Волга»? Возможно, просто совпадение, случайность.

Случайность?.. Сколько их уже обрушивалось в последнее время на Киру – но все они, как правило, были тщательно организованы: листовки по всему Крыму, паспорт, «потерянный» в автобусе с бедолагами-челноками…

– Ох, – тихо сказала Кира. – Ох, боже мой…

– Эй, ты что? – сквозь серый туман, затянувший все вокруг, вдруг пробился чей-то встревоженный голос. – Тебе плохо?

Это Максим. Это его голос. А что-то теплое, стиснувшее ледяные Кирины пальцы, – это его рука… И тут Кира ощутила, что серая пелена начала редеть. Зеленые глаза пристально взглянули в ее глаза – и вдруг расплылись в подступивших слезах.

– О господи, Максим! – беспомощно всхлипнула Кира. – Ты представляешь?! Да ведь те двое, кто грабил челноков в автобусе Феодосия – Симферополь, уехали потом на серой «Волге», мне сказал в Коктебеле этот Полторацкий. А ведь именно серая «Волга» нас сегодня дважды обошла. И сразу в Тамбове объявился Фридунский! Ты понимаешь, что это значит?!

Максим молчал так долго, что Кира нетерпеливым жестом вытерла наконец глаза и уставилась на него. И почувствовала себя страшно усталой, увидев, что он извиняюще улыбается:

– К сожалению, нет.

Кира опустила голову и сидела так некоторое время, разглядывая кубики льда, которые медленно таяли в пузырящемся спрайте.

– Вот и я не понимаю, – сообщила она наконец. – Не понимаю: то ли я сошла с ума, то ли весь мир вокруг меня.

Какое-то время Максим придирчиво разглядывал ее, потом с явным облегчением изрек:

– Нет, на сумасшедшую ты не похожа. А вот что касается остатнего мира… Может быть, поостережемся ставить диагноз до тех пор, пока ты мне все толком не расскажешь?

Кира вскинула на него глаза, и, когда смысл его слов дошел наконец до нее, слезы снова выступили на ее глазах. Но на сей раз это были слезы облегчения.

– Ой, не могу! – беспомощно простонал Максим. – Ну какая же ты плакса, оказывается! Давай-ка высуши глаза, пока идем в машину. Тебе ведь все равно, где рассказывать, правда? А мне за рулем всегда лучше думается. К тому же есть у меня такое предчувствие, что нам надо в лепешку разбиться, а успеть нынче к вечеру в Нижний!

* * *

Следующий час, а может быть, и больше, Кира только и делала, что говорила, не переводя дыхания. Сначала немножко мешало то, что она не видела перед собой глаз Максима: переглядки в зеркальце заднего вида кончились, он посадил Киру рядом с собой на переднее сиденье и как уставился на дорогу, так почти и не смотрел в сторону.

Кире тоже пришлось глядеть вперед – и странное дело: чем стремительнее летело под колеса шоссе, тем быстрее находились слова для описания причуд Судьбы, которая решила поставить над ней некий несусветный эксперимент. Иногда Кира замолкала, мимолетно отмечая, с какой страшной скоростью они мчатся, – кто бы мог подумать, что зачуханный «москвичок» способен на такое! – и снова говорила, говорила, говорила, задавая старые и новые вопросы – и опять, опять не находя ответа на главный: кто и почему убил Алку?

– Понимаешь, я сначала решила, что это как-то связано с моей работой. Но это плохой детектив, если так. В этом случае, по закону жанра, мертвой на Карадаге должна лежать я!

– Ой, нет! – перебил Максим с преувеличенным испугом. – Это уж какая-то охота на женщин получается. На красивых женщин! Хватит с нас трупов, знаешь ли.

– Но ведь Алка, по сути дела, играла только административную роль, – упрямо продолжала Кира. – Это ее надо было выводить из игры косвенно, а меня – впрямую. Это я должна быть убита!

– А ты разве не убита? – поинтересовался Максим так изумленно, что Кира даже поперхнулась:

– То есть… как?

– Обыкновенно. К Алке твоей мы еще вернемся, а пока поговорим именно о тебе. Заметь – сделано все, чтобы тебя вывести из игры. Кроме буквального убийства – что правда, то правда. Но прикинь: если бы «наипершего и наилепшего» Мыколу Кобылянского не одолели бесы похоти и он не поволок тебя в беседку, ты до сих пор сидела бы в коктебельском «обезьяннике». И очень сомневаюсь, что скоро вышла бы оттуда! Пожалуй, не в понедельник. А может быть, и не во вторник. Нашлась бы пара таких Ирочек и Владиков, как наши знакомые, – и все, пиши пропало, злодейская грабительница челноков!

– Но в понедельник они связались бы с Глыбиным!.. – запальчиво воскликнула Кира – и осеклась, потому что Максим наконец оторвался от дороги и бросил на нее косой насмешливый взгляд:

– Да? И что? Этот звонок вообще затянул бы у тебя на горле петлю, учитывая новости, которые я тебе утром сообщил!

– Так, значит, это все правда? – чужим голосом спросила Кира. – А я-то думала… Я надеялась…

– Нет, Кира, правда. Все правда! – холодно кивнул Максим. – Моему приятелю можно верить на все сто, да и я, знаешь, стараюсь судьбами человеческими не шутить – если в этом, конечно, нет производственной необходимости.

– Но я ведь здесь совершенно ни при чем! – Кира с мольбой стиснула руки. – Ты мне веришь?!

– Пока – да, – осторожно ответил Максим. – Я ведь видел, что с тобой сделалось, когда я про эти милицейско-алмазные разработки ляпнул. С твоими глазами притворяться – пустое дело! Вообще, знаешь, я заметил: светлоглазым ужасно трудно врать. В этом смысле иметь карие и черные глаза куда выгоднее.

Кира задумчиво кивнула, вспоминая, как сияли его светлые глаза навстречу ее доверчивому взгляду. Что же, получается, они говорили правду, эти глаза?..

Она украдкой ущипнула себя за ногу, чтобы разрушить сладостные путы, которые так несвоевременно начали овладевать ее телом, и снова уставилась мрачным взором на дисциплинирующую дорогу.

– Похоже, глыбинская история тут тоже ни при чем, – проговорил Максим, не дожидаясь, пока Кира сама восстановит прерванную нить своих размышлений. – А может быть, и в самом деле – вся отгадка в твоей работе? Этот капитан сказал – ты доктор наук. Правда, что ли? Какая-нибудь оборонка?

– Ой, боже! – Кира весело рассмеялась. – Я доктор медицинских наук. Микрохирург-офтальмолог.

Некоторое время он молчал, потом сказал нерешительно:

– Извини, конечно, но, по-моему, это тоже бред. Ну что ты такое могла там наоткрывать, чтобы тебя стоило убивать?!

– Hичего, – согласилась Кира. – Вот Нобелевская премия – это да, на это я согласна. К тому же, если меня убьют, выращивать глаза будет просто больше некому… Ну разве в этом есть смысл?

Дорога малость притормозила, и Максим получил возможность повернуться к Кире.

– Да, да, вот именно, – улыбнулась она, глядя в его совершенно обалдевшее лицо. – Ты не ослышался. Езжай, езжай! Я попытаюсь объяснить, только ты не обижайся, если чего-то не поймешь. Чем дольше, кстати, буду рассказывать, тем меньше поймешь. Так что я в двух словах. Когда человек слепнет или теряет глаз или этот глаз ампутируют, все нервные окончания вокруг бывшего глаза не умирают. Они как бы засыхают… ну вроде большой ветки, с которой отломили маленькую веточку. Но приходилось ли тебе говорить с людьми, у которых ампутировали руку или ногу?

– Да, – выпалил Максим. – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Такие люди уверяют, что чувствуют свои утраченные конечности: они даже болят иногда!

– Вот именно, – кивнула Кира. – Так же и внезапно ослепшие видят во сне утраченными глазами, а наяву ощущают в них боль, резь, зуд, как если бы глаза у них оставались прежними. И вот я придумала одну штуку… я вывела такую культуру, говоря примитивно, которая, будучи вживлена в глаз, активизирует память этих нервных окончаний. Причем настолько, что те больше не могут оставаться в бездействии. Они просыпаются, они жаждут бурной деятельности, а деятельность для них – это зрение. И я заставляю их просто-таки с ума сходить, хвататься за любой шанс, чтобы восстановить свои силы и способности. А тут перед ними моя культура. И они буквально вцепляются в нее, как истосковавшийся по творчеству скульптор – в глину. Я ее так и называю про себя, эту культуру: «Галатея». Помнишь статую, которую изваял Пигмалион и оживил силой своей любви? Здесь все почти так же. Каждое нервное окончание накачивает мою «Галатею» своей информацией и требует подчиниться. То есть ее, бедняжку, рвут на части, лупят в хвост и в гриву. И отторгнуться от глаза она уже не может, потому что хочет жить, и успокоиться ей не дают. Вот и приходится бедняжечке подчиняться. А знаешь, как это бывает: пойдешь на одну уступку – приходится потом идти и на другую, и на третью, и на сто третью. Так и моя «Галатея»: делает, делает, делает, что от нее требуют… А требуют от нее ни больше ни меньше как превратиться в глаз. Нормальный глаз с радужной оболочкой, зрачком… и умением видеть.

Дорога вовсе остановилась, а Максим вместо руля вцепился в Киру и принялся покрывать поцелуями ее лицо. Она была так изумлена, что не сразу смогла понять, что, собственно, происходит, а когда сообразила, что не прочь бы и ответить, Максим снова держался за руль, а «Москвич» опять наматывал на спидометр километры.

– Да… скажу я тебе! – бормотал Максим. – Это просто фантастика какая-то. Поверить невозможно, но хорошо, поверю, делать нечего! И, выходит, ты одна такие чудеса творишь?

– Нет, – нехотя ответила Кира. – Есть еще один человек. Мы начинали практически одновременно и почти одинаково, но на некотором этапе он пошел по ложному пути. Вернее, по более долгому. Но я не собираюсь брать его за ручку и возвращать на тропу!

– У, какая! – усмехнулся Максим. – Боремся за приоритеты, да?

– Разумеется, особенно если речь идет о приоритетах российской и американской медицины.

– О, так наш соперник за бугром! И какие у него шансы обрести истину без твоей моральной поддержки?

– Очень средние. Скажем, если он вдруг не увидит какой-нибудь вещий сон, то лет этак через пять, может быть, и дотелепается до смысла «Галатеи»: создать не просто протез, а новый самовозрождающийся орган. Тогда у американцев будет то, что есть у нас. Пока они способны делать лишь псевдоживые муляжи.

– А что нужно этому парню, чтобы быстренько выправиться, – кроме твоего доброго совета, разумеется?

– Сорок листочков в пластиковой папке – мои методики. Или то же самое на дискете. И пару пробирок с «Галатеей».

– Я надеюсь, все это охраняет как минимум взвод автоматчиков?

Кира вытаращилась на него, потом увидела улыбку, прятавшуюся в уголках губ, и расхохоталась от всей души:

– Нет, ну что ты! «Галатея» живет у меня дома, в холодильнике, в особом таком миниатюрненьком термостате, который моя матушка фамильярно называет термосом. А папка хранится в сейфе, в лаборатории.

– В единственном экземпляре?

– В двух.

– А второй где?

Кира медленно поднесла указательный палец ко лбу:

– Вот здесь. Все вот здесь.

– Ах ты, разумная головушка, – ласково сказал Максим. – Однако, если твои наработки каким-то образом попадут за океан, к тому дяденьке, он… он одним махом станет миллиардером! Представляешь, сколько сможет отсыпать какой-нибудь эмиратский султан за свое восстановленное зрение? Да разве он один? И Нобелевская премия от тебя… ту-ту…

– Ну, чепуха, – отмахнулась Кира. – Существует масса моих публикаций, довольно широкому кругу лиц в той же Америке известно, кто здесь Колумб. Скажем, есть такая медицинская корпорация – «Моррисон, Сэлвидж и K°» – очень известная, специализируется как раз в области офтальмологии, – так нам с Алкой они даже американское гражданство предлагали. Хотя у них есть этот Сэмюэль Эпштейн.

– Который протезы ваяет?

– Вот-вот.

– Ну а открытие твое, я надеюсь, запатентовано? – с надеждой спросил Максим.

Кира сморщила нос.

– Да нет, знаешь, – наконец сказала она сконфуженно. – Пока руки как-то не дошли. Вернее… у нас тут разногласия с Алкой получились. Первый безупречный опыт нам удался как раз во время поездки в Америку, в марте этого года, ну и когда Мэйсон засуетился – Мэйсон Моррисон, глава корпорации, я имею в виду, – и начал нам сулить златые горы и реки, полные вина, Алка и говорит: давай запатентуем «Галатею» в Америке! Тут Мэйсон вообще костьми лег: и тебе институт, и баснословные суммы на исследования, и американское гражданство…

– И неужто вы от этого так вот хладнокровно отказались?! – с комическим ужасом спросил Максим.

– Конечно, это очень заманчиво все, – Кира пожала плечами. – С ума сойти, до чего заманчиво! Ведь здесь нам в лабораторию дают такие крохи – слезы одни. Исследования мы проводим практически на случайные деньги: что Алка у спонсоров выбьет. У нее поразительные способности деньги выбивать… в смысле, были способности…

Кира опустила голову, вдруг ужасно устав от всего этого разговора.

Конечно, она любила свою работу, жизни без нее не мыслила, а все-таки с каждым словом все более безумной и фантастичной казалась мысль о том, что происходящее имеет отношение к лаборатории и «Галатее». Нет, пожалуй, поторопилась она отмести версию о глыбинских контактах. Ведь могло быть…

Ба-бах! Все мысли вылетели у нее из головы. Максим затормозил так резко, что Кира лишь чудом не врезалась в ветровое стекло.

Она возмущенно глянула на Максима, однако тот напряженно смотрел вперед. Кира приподнялась на сиденье и сумела разглядеть через довольно длинный хвост автомобилей, вытянувшийся перед ними, милицейское оцепление, окружившее «КамАЗ» с брезентовым фургоном и перекрывшее дорогу.

* * *

– Что за фокусы? – озадаченно пробормотал Максим. – Не наш ли друг Фридунский снова вышел из тумана, вынул ножик из кармана? Кстати, о ножике. Где пистолет?

– Какой пистолет? – испугалась Кира, за время рассказа успевшая накрепко оторваться от деталей своего теперешнего бытия. – Ах, Мыколин… Ну, я на всякий случай утопила его в том бочажке, около которого мы ночевали.

Максим уставился на нее, как на чудо природы:

– И с чего?

Хороший вопрос! Кира вильнула глазами в сторону. С чего, главное. Не скажешь ведь ему: «С того, что мне приснилось, будто в тебя из этого пистолета стреляли!»

– Да, впрочем, какая разница, – сказал вдруг Максим. – Слава богу, что утопила. Когда эти тамбовские ухари начали потрошить твой рюкзачок, я, признаться… – Он махнул рукой и вдруг, чуть ли не до половины высунувшись в окошко, вцепился в какого-то мужчину, который с унылым выражением лица возвращался к своей машине от места затора: – Эй, мужик! Что там за беда?

– Мужики в поле пашут и на «Москвичах» ездят, – вяло огрызнулся тот. – Крантилла полная, друг, вот там что такое. Как бы зимовать нам тут не пришлось.

– Он шел на Одессу, а вышел к Херсону, да? – ухмыльнулся Максим. – В смысле в дерево врулил?

– Eсли бы! – простонал не-мужик. – У какого-то дальнобойщика крыша поехала. Остановил, понимаешь, его гэбэд… гидэбэ…

– Да ты по-русски говори: гаишник, – спокойно посоветовал Максим. – Чай, на этом ГИБДД язык сломишь.

– Во-во! – кивнул возбужденный собеседник. – Что хотят, то и делают! Словом, несся он с превышением со стороны Нижегородской области. Тормознул его мент, а у дальнобойца нашего ни документов, ни доверенности на управление. Ну, слово за слово, как водится, и довел мент парня. Тот выскочил из машины, встал на середину дороги, облился бензином и, размахивая зажигалкой, стал грозить инспекторам, что подожжет себя!

– Иди ты! – недоверчиво ахнул Максим.

– Сам иди! – опять обиделся не-мужик. – От него, от этого психа, оказывается, жена недавно ушла, потому что зарплата маленькая, а хозяин груза, такой гад, не побеспокоился выдать ему документы на машину.

– А сам он вчера родился, что о них не побеспокоился?

– Может, в шоке был из-за жены, хрен его знает, – сердито дернул плечом не-мужик. – Одно знаю точно: нам тут куковать до скончания веков, потому что к этому типу сунуться боятся: он вот-вот в олимпийский факел сам себя превратит.

– А объездная дорога есть? – вмешалась Кира, волнуясь.

– Есть, как не быть, – кивнул собеседник. – За двадцать кэмэ на развязке. И еще шестьдесят по ней пилить, пока снова на трассу выйдешь. Объездная, между прочим, грунтовая… Вот же гад, – всхлипнул он, с чувством грозя кулаком в сторону затора, – а мне смерть как надо утром в Нижнем быть.

– Утром! – фыркнул Максим. – Мы считали, что вечером там будем!

– Считай, парень, считай, – согласился собеседник, отходя к своему «Мерседесу». – Раз, два, три…

– Елочка, гори! – буркнул Максим. – Эх, плохи дела… да где наша не пропадала. Давай-ка подберемся поближе, поглядим, что там и как.

Он проворно съехал на обочину и завилял по крутому склону, подбираясь к оцеплению.

Кира смотрела вперед круглыми от страха глазами. Склон автострады был не просто крутой, но очень крутой, и она не могла понять, каким чудом «Москвич» еще удерживается на нем, словно паук, ползущий по стене.

– Не дрейфь, – пробормотал Максим, – прорвемся!

Ан нет, не прорвались. Только-только Максим намерился совершить гонку по вовсе уж вертикальной стене, минуя оцепление, как сверху засигналил регулировщик, замахал жезлом, и пришлось, натужно ревя мотором, выбираться на дорогу.

Как ни странно, милиционер не стал цепляться к Максиму: только погрозил кулаком и снова уставился туда, куда смотрели все вокруг.

Посреди дороги, почти перегораживая ее, стоял «КамАз» с прицепом, а возле мотора притулился темноволосый парень с безумно блестящими глазами. Одежда на нем была мокрая, а радужные пятна на асфальте удостоверяли, что он и впрямь облился не водой. Неподалеку стоял фургончик «Скорой помощи», возле которого прямо на земле сидел доктор с измученным лицом. Иногда он спохватывался и начинал бормотать что-то вроде:

– Одумайтесь, гражданин! Жизнь прекрасна! – однако его сорванный голос был почти не слышен.

Столь же безнадежный вид имели милиционеры и омоновцы, мельтешившие вокруг. Максим подошел к одному, к другому, повернулся к Кире – и ее поразило трагическое выражение его лица. Таким она никогда не видела Максима! Похоже было, будто зрелище полусумасшедшего, отчаявшегося человека чем-то особенно задело его, тронуло сердце.

Кира перевела испуганный взгляд на самоубийцу. Бедняга! Это что же нужно испытать, чтобы дойти до такого!

И вдруг…

– А, пропади все пропадом! – раздался истошный крик. – Пропади! Провались все на свете! Будь все проклято!

Кира так и подскочила, глядя на какого-то мужчину, который прорвался сквозь оцепление и теперь бежал к «КамАЗу». С силой, порожденной отчаянием, он вздымал над собой, будто перышко, канистру, из которой на него щедро лился бензин.

Что-то знакомое почудилось Кире в очертаниях этой стройной высокой фигуры. Потом она узнала светловолосую голову, помятую зеленую майку… и с воплем выскочила из машины. Ринулась было вперед, однако стоящий рядом омоновец поймал ее за руку и внушительно сказал:

– Тиха!

– Максим!.. – простонала Кира, но тут ноги подкосились, и она повисла на омоновце, с ужасом глядя на дорогу.

Максим подскочил к ошарашенному дальнобойщику и, отшвырнув канистру, ударил себя в грудь:

– Браток! Браток, жги меня тоже! Черт с ней, с жизнью… Сгори оно все огнем!

– Да ты сдурел? – испуганно спросил самоубийца, явно не ожидавший, что у него вдруг появится товарищ по несчастью, да еще такой решительный.

– Cдуреешь тут! – рыдающим голосом выкрикнул Максим. – От тебя вон жена ушла один раз, а от меня чуть не каждую ночь уходит! Со всем Домом творчества писателей, тварь, переспала, а все мало ей! К нам в хату весь Коктебель ходит, как в бордель!

– И ты ее, стерву, не убил после этого?! – возопил потрясенный самоубийца. – Да я бы за один только раз… вот этими вот руками…

– Ладно врать! – рявкнул Максим. – Ты вон здесь жизнь свою молодую гробишь, а она где? Где ее мертвый труп? Убил бы! Как же! Себя-то ты убьешь, а она небось с другим в это время валяется! Давай, включай горелку, покончим с этим!

– Она не такая! – взревел дальнобойщик, не обратив никакого внимания на просьбу Максима. – Она у меня… она… Правильно сделала, что ушла от меня, дурака! Другие мужики колотятся, чтоб денег зашибить, а я все причитал, что издательство наше рухнуло, козл я несчастный!

– Правда что козл, – озадаченно сказал Максим. – Какое издательство?

– Волго-Вятское книжное, – прорыдал дальнобойщик. – Я там редактором работал. А баранку крутил просто как все. Грузовик только в армии водил. И вот, когда Люда ушла, я и подался в шоферюги. Думаю, приеду с мешком денег, высыплю их на нее… Смотри, мол, кого ты покинула! Во – баксы!

– Пиастры! Пиастры! – прокаркал Максим голосом Джон-Сильверова попугая и по-дружески осведомился: – Мешок-то приготовил?

– Чего? – полными слез глазами вытаращился на него страдалец. – Какой мешок?

– Для денег! – подмигнул Максим. – Документы на машину и накладные ты прихватить забыл, а мешок?

– Это тот гад, хозяин, мне документы не дал! – обиделся самоубийца.

– Ну да – ты просил, а он как девочка: не дам, не дам! – кивнул Максим. – Понимаю…

– Да нет, я не просил, – понурился дальнобойщик. – Я сам про них забыл, козл…

– Козл! Козл! – Прокаркал Максим, подражая все тому же попугаю. – Ну, давай, зажигай свечку, что ли, сколько я тут с тобой еще болтать буду? Погорим, как тот Петя-тракторист… Прокати нас, Петруша, на тракторе, до околицы нас прокати! – заорал он вдруг дурным голосом.

– Погоди! – растерянно сказал дальнобойщик. – Я что, получается, сам дурак?

– Дур-рак! Дур-рак! – охотно прокаркал Максим. – Ну? Жги! Батареи просят огня!

– Иди ты! – вызверился бывший редактор, швыряя в него зажигалку. – Огня! Надо тебе – сам жгись, а я не буду. Что с возу упало – не вырубишь топором! Сейчас вернусь в Нижний – набью морду своему кретинскому боссу, потом поеду к теще: жену оттуда за косу вытащу! – И он темпераментно кинулся в кабину.

Тем временем Максим осторожно поболтал зажигалкой возле уха, понюхал ее…

– Эй, друг-редактор! – крикнул он. – У тебя бачок как, пустой?

– Почему это? – в очередной раз обиделся бывший самоубийца. – Я заправлялся недавно.

– Что ж ты, козл, зажигалочку заодно не заправил? – сокрушенно спросил Максим. – Она ведь у тебя сухая, как учкудук – три колодца. Чем мне теперь сжигаться прикажешь? Я ведь не курю, у меня даже спичек нет!

– Плюнь ты на это дело, плюнь! – раздался из кабины жизнерадостный голос – и «КамАЗ» запыхтел, разворачиваясь.

– Далеко не уедет, – проворчал омоновец, все еще державший Киру за руку, и, поймав ее растерянный взгляд, пояснил: – За организацию ДТП его сейчас таким штрафом обложат, что он живо в штаны…

Проглотив в последнюю минуту язык, он с ужасом вытаращился на Киру, потом дико покраснел и, отбросив ее руку, словно обжегшись, ринулся в толпу других омоновцев и милиционеров, собравшихся вокруг Максима.

Врач «Скорой» суетился тут же со шприцем в одной руке и мензуркой, наполненной какой-то темной жидкостью, в другой.

Подъехала пожарная машина. На ее боку отвинтили кран, и Максим прямо в одежде сунулся под струю воды. Вокруг хохотали…

Кира отвернулась.

За ее спиной ревели моторы – пробка радостно рассасывалась. Скоро можно будет ехать дальше.

Она поискала взглядом и нашла «Москвич» не на краешке шоссе, где он стоял прежде, а на обочине, под деревьями. А, понятно: наверное, кто-то из омоновцев отогнал его туда, чтобы дать проезд пожарным.

Спустилась к машине и, открыв заднюю дверцу, забралась внутрь. Достала из рюкзачка кофту и, завернувшись, легла на сиденье, поджав ноги, лицом к спинке.

Зажмурилась. Ее так трясло, что зубы стучали. Стиснула их изо всех сил, еще крепче поджала колени к груди.

Не думать. Только ни о чем не думать!

Но думалось…

Точеная фигура. Гладкие, будто лакированные, черные волосы. Косая челка над веселыми черными глазами. Безупречно красивые черты. Милый голосок.

Саша Исаева. Александра Викторовна. Шурочка… Писательница, детективщица.

Значит, это все-таки была она. Получается, ее интересы не ограничивались Домом творчества писателей: стоило мужу шагнуть за порог, как его распутная женушка в поисках приключений оказалась в коктебельском «обезьяннике». Странно, что в женском отделении, однако кто знает, какие у нее там пристрастия, у этой куколки?

А вот Максим, наверное, знает о ней все. Иначе он бы не…

– А, вот ты где! – раздался оживленный голос. – А я тебя потерял. Кира, ты что?.. Ну, чао, ребята, не поминайте лихом! – Это адресовалось уже кому-то другому. – Ладно, ладно, на моем месте каждый советский человек поступил бы так же! Все, езжайте, я по-быстрому переоденусь, а то меня в этом мокром лихоманка прохватит.

Стукнула крышка багажника, – очевидно, Максим доставал чемодан. Потом опять. Потом – дверца: Максим заглянул в машину.

– Кира, ты спишь? – раздался его шепот.

Она не шелохнулась. Только когда ощутила его руку на своем плече, невольно вздрогнула – и снова замерла, изо всех сил стискивая пальцы.

– Кира, Кира, – он потянул ее за плечо, – да что с тобой?

Кира напряглась всем телом, упираясь, но руки у него были слишком сильные: хватило одного рывка, чтобы заставить ее повернуться и сесть.

Кира открыла глаза, но тотчас вновь зажмурилась и отвернулась. Однако продолжала видеть его встревоженный взгляд, побледневшее лицо, бело-голубую джинсовую рубашку, распахнутую на гладкой загорелой груди. Она даже успела увидеть, что он без брюк, и теперь перед закрытыми глазами маячили эти узкие бедра, туго обтянутые мокрыми плавками.

– Да что ты отворачиваешься? – яростным шепотом спросил он. – Ничего не понимаю! Скажи хоть что-нибудь!

Губы запрыгали так, что Кира вынуждена была прижать их ладонью.

О нет, говорить нельзя. Потому что сейчас она способна промолвить лишь три слова… Но лучше умереть, чем произнести их. Лучше умереть, чем признаться в этом даже себе! Но что толку цепляться за обломки гордости? Она сбита с ног, обессилена, обезоружена своим страшным открытием… да, куда страшнее всех Кириных приключений оказалось вдруг обнаружить это!

Зачем, почему, как это случилось? А как случалось со времен сотворения мира? Не спрашивая разрешения. Наплевав на все заветы и принципы, ограждающие душу надежным частоколом, враз растопив лед, заботливо намороженный в сердце.

Когда?! Да, наверное, сразу. С первого взгляда. Только причину своей маеты Кира поняла поздно. Когда увидела, как он, обливая себя бензином, кричит о безнадежно исчезнувшем счастье. Когда поняла, что не существует для него. Что у него есть другая… а у нее, у Киры, – только он. Он один.

Чужой муж.

– Кира! Да Кира же! – Он тряс ее изо всех сил, так, что голова с зажмуренными глазами и мучительно стиснутым ртом моталась из стороны в сторону. – Я напугал тебя, что ли? Это ты из-за меня? Да?!.

Резко прижал ее к себе, обхватил что было сил, забормотал:

– Да ты что? Да это ерунда. Надо же было что-то делать, ну я и… сам не помню, чего я ему кричал. Я-то думал, человек погибает, а он просто идиот. Я, значит, тоже идиот. Ну, успокойся. Ну, прости меня, дурака такого! – Он еще крепче стиснул объятия: – Ну я же не знал, что ты… что тебя это…

Он резко перевел дыхание – и умолк, прижавшись щекой к Кириной щеке, ничего больше не говоря, только легонько коснувшись ее лица краешком губ. И этого оказалось более чем достаточно…

Все силы кончились, все оковы рухнули. Вцепившись в Максима, Кира самозабвенно рыдала, уткнувшись в его грудь и только иногда начиная лихорадочно гладить его плечи и спину, чтобы убедиться, что он здесь, никуда не делся… никуда от нее не денется. Никогда…

Он что-то быстро шептал, уткнувшись губами ей в висок, но сквозь грохот крови в ушах и свои безудержные всхлипывания она не могла различить ни звука. Потом вдруг Кира поняла, что ничего он не шепчет, а просто целует ее. Губы Максима ласкали ее волосы, лоб, плачущие глаза, мокрые щеки… нашли рот – и припали к нему в отнимающем дыхание, слепящем поцелуе.

– Я тебя люблю, – выдохнула она в эти горячие губы.

– Да… да…

Руки его сильно сжали ей плечи, потом стиснули грудь. Потом Кира услышала треск рвущейся материи – и в ту же минуту ощутила прикосновение его гладкой, горячей кожи к своей обнажившейся груди. А бедра его под мокрыми плавками оказались холодными, и Кира грела, грела их всем жаром своего пылающего тела, пока дыхание ее вдруг не пресеклось, с губ не сорвался стон, не распахнулись изумленно глаза – и тут же медленно закрылись, не в силах выдержать засиявшего взгляда Максима.

* * *

Ее разбудил звонок, и Кира машинально закинула руку за голову, где на ночном столике стояли и телефон, и будильник, не в силах спросонок понять, что именно звенит. И вздрогнула, услышав приглушенный голос:

– Cлушаю.

Это голос Максима!

Кира открыла глаза и обнаружила себя лежащей на заднем сиденье «Москвича». Безумная сцена ожила в памяти, и Кира похолодела, решив, что все это ей только приснилось. Но тотчас обнаружила на полу обрывки своей маечки. В ногах была небрежно брошена скомканная юбка, лишившаяся пояса, а одета Кира оказалась в приснопамятный мини-сарафанчик.

Значит, она уснула, как умерла, а Максим ее облачил в единственную оставшуюся целой одежду. И про трусики не забыл. Какая целомудренность, с ума сойти!..

Кира уткнулась в измятый, слегка пахнущий бензином чехол сиденья.

Значит, это все ей не приснилось. Это случилось! И именно в автомобиле. На обочине шоссе, по которому то и дело пролетали другие автомобили. И, возможно, пассажиры могли, приглядевшись, увидеть, что творится на заднем сиденье неказистого «Москвича»…

Странно – она и не подумала об этом раньше! А что изменилось, если бы, например, подумала? Или даже увидела чьи-то любопытные физиономии, заглядывающие в приоткрытое окошко? В тот миг она ни о чем не думала, кроме… кроме того, что было.

Что было!..

– Да я это, я! – сердито зашептал Максим, и Кира оторвалась от сладостных воспоминаний. – Не могу громче. Не мо-гу гром-че! Не один. Ну а кто еще? Kончай трепаться, Василий Иваныч, говори, как там дела? Так… понял. В двадцать три тридцать, как штык. Постараюсь. Понял. Скорее всего она. Где?! В районе Арзамаса?! На помеле прилетела, что ли? Ой, не пыхти. Ну, привет. До связи!

Зажурчала, зашипела радионастройка – и вдруг полились чудные, неземные звуки танго «Маленький цветок». Кира лежала, затаив дыхание. Ее любимая мелодия… Как странно! В такой момент…

Музыку внезапно прервал развязный женский голос:

– Pадио «Нижний Новгород плюс» продолжает свою программу. С вами Ирина Игнатьева. Горячая новость дня – арест генерала Петра Глыбина и его сына, преуспевающего адвоката Игоря Глыбина. Наш источник в пресс-службе УВД сообщил, что Глыбиным инкриминируется организация и осуществление контрабанды крупной партии алмазов – предположительно на сумму более десяти миллионов долларов.

Радиодикторша как-то странно всхлипнула – то ли с трудом сдерживая смех, то ли задыхаясь от возбуждения.

– Наш источник также сообщил, что год назад силами правопорядка в Нижнем Новгороде был задержан некий Виталий Пищенко, курьер мафиозных структур, занимающихся контрабандой алмазов. Предположительно груз шел по эстафете, однако связующего конца найти не удалось. Защита Пищенко была поручена Игорю Глыбину, и после первого же контакта с адвокатом его подзащитный начал придерживаться версии, будто вез груз фальшивых бриллиантов, а попросту говоря – красиво ограненных стекляшек, на поставку которых имелся договор с частной коммерческой фирмой. Эта фирма якобы занималась изготовлением театрального реквизита. Была проведена соответствующая экспертиза, совершенно перечеркнувшая выводы предварительной, организованной при задержании Пищенко. Как выяснилось, грузом этого курьера и впрямь были стразы, к тому же очень низкого качества. За отсутствием улик дело было прекращено, Пищенко отпущен на волю, однако спустя месяц его труп случайно обнаружили туристы в болотах близ Тирасполя. В то же время Интерполу удалось отследить появление в Нью-Йорке крупной партии алмазов, предположительно доставленных из России. Как сообщает наш источник, заслуживающий всяческого доверия, существует версия, будто генерал Глыбин, воспользовавшись своим служебным положением, подменил подлинные вещественные доказательства, положил их в свои с сыном широкие карманы! Официально обвинение еще не предъявлено, пока идет следствие. Мы постараемся держать вас в курсе самых свежих новостей!

«Маленький цветок» зазвучал снова.

Кира резко села, ошеломленно уставившись в окошко. Мимо мчались золотые поля, над которыми в пушистых облаках таяло огромное раскаленное солнце.

Но Кира ничего этого не видела.

«Значит, все правда! – билась мысль. – А я-то не верила… Да, похоже, приятель Максима еще не самый сведущий человек: про Глыбиных уже судачит весь Нижний, вон, даже по радио передают! И все это началось год назад… Еще до того, как мы познакомились! А интересно, Алка об этом знала?»

Мелодия погасла: Максим выключил радио, и Кире вдруг стало страшно наступившей тишины.

Теперь Максим знает, что она проснулась. Что они скажут друг другу? Что говорят люди друг другу после такого?..

– Эй… – негромко окликнул Максим, и Кира взглянула на него с самым независимым видом, на который только была способна.

Зеленые глаза улыбались:

– Ну, ты как?..

Она хотела, очень хотела недоумевающе вскинуть брови или сделать еще что-нибудь столь же существенное для своего спасения – но не смогла: все растворилось в безнадежно блаженной улыбке.

Максим притормозил:

– Садись со мной.

Кира перелетела на переднее сиденье – и сразу оказалась в его объятиях, под градом поцелуев.

Через некоторое время Максим тронул машину левой рукой, правой не переставая прижимать Киру к себе, то и дело целуя закудрявившиеся на виске легкие русые прядки.

– Ох ты, милая моя, – бормотал он, глубоко, ненасытно вдыхая запах ее волос, – ох, погубишь ты меня, добра молодца, погубишь!

– Что так? – усмехнулась Кира, чувствуя себя просто-таки непристойно счастливой от этого задыхающегося шепота.

– Погубишь… я уж знаю! Ты вот на меня сердишься, что так тебя напугал, да? А мне, думаешь, не страшно думать, что с тобой беда может случиться? Как вспомню твои злоключения, так мороз по коже.

– Но ведь теперь уже все позади! – Кира, изумленная таким признанием, даже отстранилась от Максима.

– Что позади, позволь спросить?

– Ну… все. – Она пожала плечами. – Теперь известно, кто все это устроил. Фридунский! Мы предупреждены, а кто предупрежден, тот…

– Вооружен, я знаю! – нетерпеливо перебил Максим. – Только чем же мы с тобой вооружены, позволь спросить? Благими намерениями? А ими, как известно, выстлана одна извилистая дорожка… Вот ты, к примеру, говорила, что отказываешься запатентовать свое открытие за бугром и сделаться американской гражданкой. Тобой руководят благие намерения или как?

– Наверное, благие, – усмехнулась Кира. – Во-первых, американцы и так уже пол-России к рукам прибрали…

– Ну, предположим, не пол, – с сомнением в голосе прервал Максим, однако Кира запальчиво возразила:

– Да ладно тебе! Не пол! Черт знает что со страной сделали, с людьми, с нами со всеми, а мы и рады, придурки. Нет уж, хватит с них. Перебьются и без моей «Галатеи». Eсли они такие умные, пускай сами и додумываются!

– И то, – согласился Максим. – А во-вторых?

– Что?.. А, ну да. Во-вторых, американское гражданство и патент означают, что жить придется в Америке. А мне не-охота.

– Tебе страна не понравилась, да? Или… что-то тут держит? – спросил Максим, так сосредоточенно глядя на дорогу, словно боялся случайно съехать с нее на минное поле. – Тот парень, да? Игорь?

Кира воззрилась на него широко распахнутыми глазами. Нет, ее не вопрос поразил! Поразило, что ей потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, о ком идет речь!..

Это ужасно. Ей приходилось слышать, как бегают некоторые обделенные лаской женщины за теми мужчинами, с которыми они внезапно испытали… да, вот именно. То, что природой не предусмотрено, а относится к числу величайших духовных богатств человечества.

Кира прижала руки к сердцу.

Да. Богатство. Это правда. Сокровище. Национальное достояние лично и персонально Киры Москвиной.

Нет, увы, дорогая, напрасно надеешься!..

Она тяжело вздохнула и сказала с досадой большей, чем хотела бы:

– Нет, Игорь тут ни при чем. Не подумай, что я так говорю, потому что он арестован и все такое. Нет, не в этом дело. Мы встречались-то раз в неделю, а то и реже. Хотя он умел… умел необыкновенно красиво ухаживать. Тридцать роз на тридцатилетие и все такое…

Максим оценивающе покосился на нее, и Кира едва не откусила себе язык. Ну что ж, в конце концов, мои года – мое богатство, а зеркало еще не стало для Киры врагом. Максиму ведь и самому явно за тридцать, а уж Шурочке его гулящей…

Кира насупилась:

– Ну, словом, дело вовсе не в Игоре… Моя бабка была знахарка, слепая: ослепла после пожара, – она, кстати, очень много рассказывала, что чувствуют ее незрячие глаза… И она, умирая, сказала мне: покинешь Pоссию – умрешь. Вот я и…

Максим так резко повернулся к ней, что «Москвич» заложил крутой вираж, едва не стукнувшись о шикарно-могучий «Шевроле», которому из-за этого пришлось нарушить свое высокомерное скольжение и трусливо, будто какому-нибудь «Запорожцу», вильнуть в сторону.

– А она тебе, часом, не предсказала, что и в России тоже можно умереть? А, красавица моя? Ты вообще соображаешь, по какому обрыву ходишь? Ведь если тебе на голову свалится кирпич…

– Кирпич, – совершенно автоматически процитировала Кира, – ни с того и ни с сего никому и никогда на голову не свалится!

Максим издал тихое рычание:

– Кира, через три-четыре часа мы будем в Нижнем. А ты забыла, что сегодня ночью улетает самолет в Нью-Йорк? Тот самый, на который для тебя местечко заказано? Об этом ты, голубушка, подумать не хочешь? Где этот самый билет? Где паспорт с визой на твое имя? А, не знаешь!

Кира сердито передернула плечами.

– Tак вот, на минуточку вернемся к кирпичу. Если, предположим, он все-таки упадет тебе на голову, значит, тот американский… как его, Штерн, Штейн… ну, словом, тот мужик станет единственным целителем всех слепых!

– Oго! А мои методики? A моя «Галатея»? – усмехнулась Кира. – Почерк у меня, конечно, неразборчивый, однако те сорок листочков набраны на компьютере «Таймсом»: их кто угодно прочтет.

– Кто угодно. Например, любой, кто откроет сейф в твоей лаборатории.

– А ключ, кстати, у меня в сумке, – похвалилась Кира.

– И дубликата нет?

– Был дубликат. Его хранила у себя дома Алка. Но ведь…

– Ну, вот и путь к твоим методикам, – фыркнул Максим.

– Да ведь Алка погибла! – возмущенно воскликнула Кира.

– С чего ты взяла? – вприщур, остро глянул на нее Максим. – Ты что, видела ее труп?

– Я нет, но Фридунский… – начала Кира, да так и замерла, вздрогнув от резкого смешка:

– Фридунский? Но он также видел какой-то труп в нашем багажнике. Помнишь, в Тамбове? Кстати, мы так и не выяснили, чей это был труп. Случайно не Алкин?

– Как ты можешь! – Кира в ужасе прижала ладони к щекам.

– Да уж так! Могу вот! – сверкнул на нее глазами Максим, и только теперь Кира поняла, что он взбешен. – Удивляюсь, как это ты до сих пор ничего не можешь понять! И еще меня удивляет, что не твой труп фигурирует в этом деле. Правда, трупы самолетами не летают.

– Да брось ты, – начала сердиться и Кира. – Ну кто сможет полететь по моему паспорту и с моим билетом? Это ошибка агентства, понимаешь? О-шиб-ка! Я не знаю людей, которые были бы схожи со мной, как две капли воды.

– А зачем – как две капли? Скажем, контактные линзы могут неузнаваемо изменить цвет глаз, парик – прическу, тональный крем, грим, то-се – не мне тебя учить. Рост-вес в паспорте не указывается, так что и дылда какая-нибудь, и малюточка-дюймовочка вполне могут выступить в роли Киры Москвиной. Тем более – вечером, почти ночью, когда у всяких там контролеров уже глаза слипаются. И вот некая особа с твоим паспортом…

– Господи! Ну какая еще особа?! Никто ведь не знал, где этот паспорт лежит. Никто не мог найти его под люстрой бабы Нонны!

– Кроме Алки, да?

– Да. Но ведь она…

– Это я уже слышал. Кто еще знает, где пробирки с «Галатеей»?

– Hикто. Кроме Алки…

– Кто знает шифр сейфа?

– Никто. Кроме… Но это чушь, чепуха, нелепость, она же убита!

– А если нет?

Кира уставилась на Максима расширенными, остановившимися глазами.

– Ладно, – сказала чужим голосом. – Тебе еще будет стыдно за все это. Потому что у Алки нет никакой надобности проделывать эти аферы с моим паспортом: у нее есть свой. Свой собственный загранпаспорт! Мы одновременно получали визу…

– Вместе? – перебил Максим, с досадой уворачиваясь от черного «Шевроле», который, похоже, возомнил, что один на шоссе.

– Вместе – что? А, визу получали? Нет, Алка одна ездила в Москву, я тогда заканчивала отчет. И привезла оба паспорта.

– И ты видела ее визу? Своими глазами видела?

– Да! – выпалила Кира, но тут же призадумалась: – Нет. А зачем? Алка сказала, что у нее все в порядке.

– И ты поверила? Ну еще бы! – завел глаза Максим. – А вообрази, что она тебе соврала – и визу ей не дали?

– Это еще почему?!

– Да потому что… – Максим нетерпеливо мотнул головой. – Мало ли в чем она могла быть замешана! Например, во время вашей последней поездки у нее не было никаких проблем с полицией?

– Ни с полицией, ни с милицией, уверяю тебя, – улыбнулась Кира.

– А вот у этого парня они точно будут! – сердито воскликнул Максим, уворачиваясь от очередного черного «Шевроле», которые на этой трассе плодились и размножались, как мушки-дрозофилы на заплесневелом ломтике лимона. – И у Алки, возможно, тоже были, просто ты о них не знаешь.

– Ну да, – саркастически хмыкнула Кира. – А ты, разумеется, знаешь. Интересно, откуда?

– От верблюда, конечно! – честными до прозрачности глазами глянул на нее Максим. – Я тут, пока ты спала, опять связался с моим вездесущим дружком, который в Нижнем в верхних эшелонах обретается. Он мне кое-что порассказал о твоей подруге… Да что вы, все с ума тут посходили! – взревел Максим, делая немыслимый пируэт, чтобы избежать столкновения с черным «Шевроле», – и вдруг Кира поняла, что это один и тот же автомобиль.

Какой, однако, однообразный в определенном смысле день! То серая «Волга» Фридунского моталась по шоссе, как тень отца Гамлета, теперь вот черный «Шевроле» привязался.

– Чего ему от нас надо? – опасливо оглянулась она. – Вот опять жмется…

– Да это ведь тот придурок, которого я ненароком на обочину отбросил, – с досадой проворчал Максим, увеличивая скорость. – Реванш ему, видать, нужен! А я Колобок, Колобок, я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, черномазый, и подавно уйду.

После этих слов «Москвич» полетел вперед, как тополиная пушинка, – к великому изумлению «Шевроле», который, конечно, не ожидал такой прыти от неказистой машинки. Кира, признаться, тоже с недоверием смотрела, как зашкаливает стрелку скорости.

Однако «Шевроле» не сдался и пустился вдогонку, да так резво, что на повороте вдруг слетел с дороги на обочину, накренился, перевернулся – и замер на боку.

– Да чтоб тебя волки съели! – простонал Максим, до отказа выжимая педаль тормоза и придерживая Киру, чтобы не клюнула носом в распахнувшийся бардачок с ребрышками магнитофонных кассет. Прихлопнув бардачок, он с тоской взглянул на Киру: – Проехали-то всего ничего, какую-нибудь тысчонку верст, а нагляделись! А налюбовались! Хоть роман автомобильный пиши… Ну что? Пошли посмотрим на нашего хулигана? Это не шоссе – это трек каскадерский какой-то.

Вышли – и на деревянных от долгого сидения ногах побрели туда, где, чуть съехав под откос, крутил колесами громоздкий автомобиль.

Кира оглянулась. Трасса была почти пуста. В лиловатых предсумерках мелькали редкие автомобили.

– Где это мы? – вслух подумала она.

– Только Арзамас проскочили, – ответил Максим. – Еще часа два, ну, два с половиной – и были бы в Нижнем, если б не этот «Летучий голландец». А ведь нам еще до аэропорта бежать да бежать!

Он безнадежно покачал головой и ускорил шаги.

«Шевроле» тихо и смирно лежал на боку, словно большущий черный жук, на всем полете решивший протаранить стенку. Никто не делал попыток выбраться из «Летучего голландца», так внезапно совершившего оверкиль.

– Упал, и ослабел, и лег, – прокомментировал Максим, но в его голосе Кира расслышала нотки тревоги.

Он опустился на колени, потом распластался на земле и всунул голову в окошко.

– И умер бедный раб у ног неумолимого владыки? – донеслось до Киры, и у нее противно задрожали коленки.

Все их с Максимом детективные изыскания как-то враз вылетели из головы. А если они убили этого «Летучего голландца» – что тогда?! Выходит, листовка в Коктебеле оказалась чем-то вроде прогноза?

И Кира даже за сердце схватилась, когда Максим стремительно вскочил на ноги и радостно заорал:

– Нет, живой! Живой, каскадер чертов!

Дальше действовали весьма споро, потому что Кира ужасно боялась, что поверженный «Шевроле» вдруг возьмет да взорвется. Как ни убеждал ее Максим, что это совершенно невозможно, он невольно заразился ее нервозностью и вытащил хозяина машины на свет божий с такой скоростью, словно решил поставить рекорд по спасению бездарных водителей – «новых русских» вдобавок.

Да уж… Кира думала, что столь типичные представители этого легендарного племени остались только в анекдотах про «два процента»!

Он лежал без сознания, а пальцы все равно держал веером. Златая цепь, запросто составившая гордость какого-нибудь фараона, едва сходилась на бычьей шее. Перстни запредельной стоимости, браслеты, более похожие на кандалы, несусветно-широкие шорты, белые носки… И малиновая жилетка на голое тело, – очевидно, вместо малинового пиджака, в буквальном смысле не-вы-но-си-мо-го по случаю июльской жары.

Из карманчика жилетки торчали черные визитки с золотым обрезом, и когда Максим заглянул в одну из них, брови его так и подскочили.

– Ты представляешь? – беспомощно повернулся он к Кире. – У него даже фамилия – Новорусских!

Кира нервически хихикнула. И тут, словно этот смех прошил его электрическим разрядом, Новорусских дернулся – и открыл глаза.

Жмурясь, как от яркого света, он какое-то время бестолково таращился на Киру, потом растянул по-девичьи пухлые губы в одобрительной улыбке – однако от нее не осталось и следа, когда он перевел взгляд на Максима.

– Ты, придурок, однозначно, это ты меня бортанул, в натуре? – с трудом ворочая языком, извлек он из себя звуки. – Или я сам?

– Cам с усам, – улыбнулся Максим. – Извини, я бы и рад, да ты меня опередил.

– А… это хорошо! – Двойной подбородок Новорусских поелозил по груди, что могло означать одобрительный кивок. – Меня не обгонишь…

– Даже по пути на тот свет! – не без ехидства согласился Максим. – Ну, ладно, лежи пока. Я сейчас вызову к тебе «Скорую» и милицию, а сам уеду, но ты не переживай: все свои данные оставлю. Ты, конечно, знаешь, что сам виноват, но…

– Постой, постой! – Hоворусских нетерпеливо заморгал своими светло-голубыми глазками. – На черта мне твои данные, однозначно? Ты что, ко мне в фирму на работу устраиваться собрался? А милиция вместе со «Скорой» мне вообще, в натуре, даром не нужны. Я вон… как огурчик!

Он сделал лихую попытку вскочить сразу из положения лежа, будто танцор в брейк-дансе, однако с трудом поднял верхнюю часть тела и медленно осел, хватаясь за голову.

– Oй, нет! – вскрикнула Кира. – Вам нужна «Скорая», посмотрите, вот же кровь на ухе!

– Пустяк, царапина, – героически отмахнулся Новорусских. – На ухе – это тьфу, главное чтоб не на… кхм, кхм!

Он смущенно хихикнул и вновь заговорил:

– Мне, ребята, не «Скорая» нужна – мне в аэропорт до зарезу нужно. Улетаю ночью в Нью-Йорк, регистрация в одиннадцать тридцать начинается, а опаздывать жутко не хочется: я сам некурящий и хочу попасть в салон для некурящих, а если опоздаешь на регистрацию, то однозначно будешь сидеть в хвосте и тебя со всех четырех сторон будут обкуривать какие-нибудь самоубийцы! – Новорусских сердито фыркнул, потом задумался, но вдруг лицо его озарилось, будто на память пришло что-то очень важное. Он добавил: – В натуре! – и просяще уставился на Максима: – Слушай, дружище, отвези меня в аэропорт, будь человеком, а? Мы за ценой не постоим. У меня, правда, налички с собой нет, но в аэропорту я получу «деньги из стены» и рассчитаюсь. А пока – вот, возьми!

Новорусских сорвал с запястья браслет с часами и протянул Максиму.

– Ой, «Ролекс»! – протянул тот с усмешкой. – Спасибо, конечно, у меня свой есть!

Он вытащил из кармана джинсов Кирин «Ролекс» и, красуясь, повертел перед носом Новорусских. Тот поглядел с уважением:

– Ёлы-палы! Да это ж мой родственничек! Или у меня глюки?

– Успокойся, нет у тебя глюков. Хотя… если сотрясение мозга, то запросто будут. Может, вызовем все-таки «Скорую»? И как ты машину бросишь, я все-таки не пойму?

– Да пошла она, зараза! – Новорусских плюнул в ту сторону, где валялся «Шевроле». – Если уж он против твоего «москвичка» не сдюжил… Ладно, я позвоню своему бизнес-партнеру, чтоб организовал техпомощь, если ты так переживаешь, но сами погнали, погнали, друг! Дело срывается такое, что рядом с ним все якутские алмазы – тьфу и больше ничего.

Максим и Кира переглянулись.

«Все якутские алмазы», – сказал этот Новорусских. Может быть, просто для красного словца брякнул, может, это лишь фигура речи, однако так уж сложились события, что Кира и Максим могли реагировать на эти слова только однозначно… «в натуре»! И опять ужалила мысль: алмазная история разворачивалась во время знакомства Игоря и Алки. Неужели она что-то знала? Знала – и хранила в тайне от Киры? А потом проговорилась кому-то – и заплатила за это жизнью…

– Хорошо, – медленно сказал Максим, – мы тебя отвезем в аэропорт, тем более что нам и самим надо успеть на тот рейс. Только вряд ли успеем, уже скоро девять.

Новорусских успокаивающе выставил вперед ладонь и отцепил от пояса чехольчик с сотовым телефоном. Поднес его к поцарапанному уху:

– Але, Василий Иваныч! Здравствуй, дорогой. Да я, а то кто же? Встретился с одним резвым «Москвичом», так что пошли кого-нибудь забрать мои останки. Где-то в районе Арзамаса, я маячок поставлю. В порядке. Все и все в порядке, я же говорю. Меня ребята с собой берут. Ну, я же говорил, что все будет тип-топ! Да сам знаю, что не успею, поэтому ты регистрацию на часик сдвинь, лады? Ну, чао, до встречи в эфире, однозначно!

Вот видите: все сделано, – поднял просветленное лицо Новорусских. – Так что поехали, поехали, поехали!

Он ринулся к «Москвичу».

– А вещи ваши как же? – подала голос Кира. – Чемоданы?

– А, какие чемоданы! – отмахнулся Новорусских. – Я уже давно путешествую налегке. Приеду в Нью-Йорк – сверху донизу оденусь. Какой смысл, в натуре, тяжести по всему миру таскать. Логично?

– Логично, – согласился Максим, опять переглядываясь с Кирой и, незаметно для Новорусских, буравя пальцем висок.

– Ну, поехали, поехали!

И они поехали.

* * *

Неожиданный попутчик в больших дозах оказался совершенно несносен: он всю дорогу травил анекдоты про «новых русских», и память его была в этом смысле воистину бездонной.

Сначала Кира и Максим дружно хохотали, когда Новорусский взрыкивал:

– Писатель? Про заек? Да кто про твоих заек читать будет?! – Или с небрежным видом ронял: – Ну вы же будете аптечку проверять, огнетушитель… – Или причитал: – Ой, «Ролекс», мой «Ролекс»!

Но вскоре они устали слушать эту чепуху, и конвульсивные улыбки слиняли с их лиц, они сидели, тупо уставясь на стремительно раскручивающуюся ленту дороги, на которой все чаще и чаще вспыхивали габаритные огни: дачники тянулись в город.

Леса стояли вдоль шоссе темной стеной, однако небо над ними оставалось светлым: июль еще не совсем истребил белые северные ночи. Кира взглянула вверх, на легкое облачко, похожее на маленького дракончика, и вдруг вспомнила, как жутко раздражала Алку ее привычка высматривать в облаках очертания живых существ. А Киру, помнится, точно так же раздражало Алкино стремление как можно крепче заковать духовную жизнь цепями обыденности и всему на свете непременно найти объяснение. Причем Алка называла это непременным свойством истинного ученого и только руками разводила, когда Кира не без обиды спрашивала:

– Я, значит, не истинный ученый, так, что ли?

Конечно, подруга играла колоссальную роль в жизни Киры! Алкина душа от рождения была вооружена стальной броней против всяческих превратностей и неприятностей, и как же это помогало легковерной, обремененной тысячью комплексов, замкнутой, стеснительной Кире!

Надо отдать Алке должное: без нее Кира вряд ли состоялась бы как врач, как исследователь. Только с невероятной Алкиной практичностью можно было отыскать рациональное зерно в туманных и весьма сбивчивых рассуждениях Киры о памяти как всеобщем свойстве материи. Нет, без Алки ей вряд ли удалось бы так быстро вырастить «Галатею»! Во-первых, деньги, во-вторых… чего греха таить, Алка посеяла в ее душе зерна непомерного тщеславия, и именно оно явилось тем буксиром, который тянул Киру к ее открытию. Сначала ведь она была не только нерешительна, но и ленива, это уж потом сделалась этаким бескорыстным трудоголиком. Получив за свои усилия если не все, то очень многое. Мировая слава у нее есть, а что в России о ней почти никто не знает, даже и среди коллег-офтальмологов, так ведь нет пророка в своем отечестве, а в России его трижды нет! Кира не нуждается в деньгах… разве что для исследований, но это – бочка Данаид, по-русски говоря, прорва. А все-таки сколь приятно сознание, что она в любую минуту, когда угодно, может сделаться натуральной миллиардершей – стоит только протянуть руку к телефону и набрать номер Мэйсона Моррисона. Правда, тогда придется распроститься с мечтой… Ох, как бесила Алку эта Кирина мечта! «Ты хочешь аристократку сделать публичной девкой!» – кричала она, и Кире, как та ни злилась, трудно было удержаться от смеха. Ведь Алка с необыкновенной точностью формулировала суть ее мечты: сделать «Галатею» народным достоянием. Сначала в России, ну а потом во всем мире. Чтобы глазные капли «Галатея» (а конечная цель Кириных разработок именно такова: не изощренное хирургическое вмешательство, а элементарные глазные капли!) можно было купить в любой аптеке. Ведь они будут способны устранить любой приобретенный недостаток зрения: от красноты в глазах до слепоты!

«Ты сидишь на сундуке с золотом и раздаешь его кому попало! – кричала Алка на Киру. – А половина нищих побежит с ним в кабак, чтобы пропить!»

Ну и что? Ну и что?! Какая разница Кире, кто прозреет благодаря «Галатее»: бомж, налакавшийся этилового спирта, или тот самый пресловутый султан Шарджейна, ослепший от элементарной старости, или героический пожарник, у которого глаза выжгло пламенем? Главное, что страдающий человек получит облегчение страданиям!

Или… или главное не это? Возможно, Алка все-таки была права? Возможно, Кира зря пытается отказаться от роли высшего милостивца, облегчающего мучения лишь избранных? Возможно, счастье (а здоровье ведь чуть ли не основная составляющая счастья!) изначально не может быть общим уделом, и решение Киры действительно способно нарушить некую гармонию несправедливости?

И вот Алка, отчаявшись убедить упрямую подружку, берет на себя роль… кого? Спасителя замысла Творца, ни больше и ни меньше?

Кира слабо покачала головой.

Нет. У нее нет слов для объяснения Алкиного поступка. Ведь если бы кто-то всевидящий и всезнающий сейчас подкинул Кире злоехидный выбор: Алкина смерть – или Алкино предательство, Кира, ей-богу, нерешительно затопталась бы на месте. С первым она уже смирилась, свыклась… да, как это звучит ни жестоко. Свыклась! А со вторым… Второе она вообразить не может – и никогда не сможет. Это немыслимо!

Однако, сколько ни бейся мыслью в эту стену, необходимо признать одно: какая-то женщина в этой истории все-таки была. Есть.

Та, что хладнокровно подсунула под сиденье автобуса Кирин паспорт, сначала стащив его. Та, что украла загранпаспорт и заказала билеты, уверенная в полной своей безнаказанности. Та, что теперь намерена улететь в Нью-Йорк.

С пустыми руками? Или, например, с алмазами, которые хранились в какой-то заначке?

Вот он, ответ. Все дело в алмазах, а Кира попала в эту темную историю как подруга Игоря. Вполне возможно, что он сам вкупе с папенькой разработал план, по которому Кира застрянет в Коктебеле – это замечательно объясняет милицейскую ретивость! – а с ее паспортом и с грудой блестящих стекляшек в Нью-Йорк отправится неведомая особа. Но вот вопрос: откуда она знала, где спрятан паспорт? Ну, допустим, ответ на этот вопрос есть. Если все так, то теперь понятно, почему убили Алку. Наверняка она что-то знала о прошлом Игоря и могла помешать его планам: например, догадаться, кто и почему украл Кирин паспорт.

Значит, арестован пока только Игорь, а неизвестная его партнерша – еще нет. Наверное, она сейчас как раз в аэропорту. И Кира может успеть предупредить кого надо.

Итак, алмазы?.. Но все-таки Максиму удалось заронить в ее душу беспокойство за судьбу «Галатеи»…

– Максим! – вскинулась Кира. – Надо сначала заехать ко мне домой.

– У кого есть ключи, кроме твоей мамы? – покосился на нее Максим, и Кира резко отвернулась к потемневшему стеклу.

Зыбкое отражение слабо шевельнуло губами:

– У Алки.

– Заедем, – кивнул Максим. – Значит, придется объезжать через Кстово.

Они враз оглянулись на заднее сиденье, ожидая взрыва негодования Новорусских, что придется делать такой крюк, когда до Автозаводского моста уже рукой подать, а там и аэропорт рядышком… Однако тот тихонько похрапывал, уронив голову на грудь. И только теперь Кира осознала, какая дивная тишина, оказывается, царит в машине…

– Значит, ты все-таки со мной согласилась? – шепнул Максим. – Ты понимаешь, что Алка не ринется с пустыми руками?

– Это не Алка, – упрямо сказала Кира. – Я не верю, не верю!.. У меня вообще родилась совсем другая версия. А если уж вернуться к «Галатее», то Мэйсон Моррисон ведь знает, кому принадлежит это открытие! Знает, что оно мое.

– Насколько я понимаю, вы всегда появлялись вдвоем с Алкой, да? – после некоторого раздумья спросил Максим. – И если она запатентует «Галатею» от своего имени, это вызовет всего лишь удивление в медицинских кругах, не более того. Удивление, которое скоро пройдет. Тем более если будут представлены жизнеспособные образцы культуры.

– Нет, нет! – выдохнула Кира. – Ведь когда эти три пробирки будут использованы…

– Тогда и вступит в игру Сэмюэль Эпштейн. Ему достанутся твои методики. А Алке это будет уже неинтересно: у нее на счету окажется минимум шесть миллиардов. А то и девять, если умело повести игру.

Кира снова надолго замолчала, а когда тягостные мысли совсем уж источили ей сознание, угрюмо проговорила:

– Тогда я уж совершенно не пойму, почему меня оставили в живых. Если все так, как ты говоришь, я давно должна была…

– Это меня тоже удивляло, – кивнул Максим. – До тех пор, пока я не осознал, что замечательный мистер Эпштейн отнюдь не семи пядей во лбу. Мало ли что может случиться с «Галатеей» при транспортировке. К тому же еще неизвестно, как на нее могло повлиять то отключение электричества, о котором говорила твоя мама. Но этот Сэмюэль еще пока-а дотелепается до практического результата! А тебе, как я понял, чтобы повторить все, много времени не понадобится?

– Три месяца, – кивнула Кира. – Не выходя из лаборатории.

– Вот ты и ответила на вопрос, который задает себе каждый! – улыбнулся ей Максим.

– На какой вопрос? – вскинула брови Кира.

– Да на тот самый, извечный: сколько человеку на роду жизни отпущено. Три месяца у тебя есть. Только три месяца! А то и меньше, если дядя Сэм в лепешку расшибется и…

– Нет, – резко мотнула головой Кира. – Раньше у него ничего не получится.

– Значит, три месяца – это и есть тот страховочный срок, который тебе отпущен, – веско заключил Максим, и Кира склонила голову, словно на ее шею опустилось лезвие топора.

Совсем стемнело.

Максим пригнулся к рулю. Кира закрыла глаза. Лицо Алки маячило перед ней. Ее смешной носик, ее лукавые глаза, ее тонкие губы, оживающие и расцветающие в улыбке. Звучал ее голос:

«Шварценеггера в автобусе спрашивают:

– Вы выходите на следующей остановке?

– Да, – отвечает Шварценеггер.

– А все эти люди, которые стоят перед вами, – они выходят?

– Да, – отвечает Шварценеггер. – Только они об этом еще не знают».

Это был Алкин любимый анекдот…

Вот и Кира не знала, что она уже выходит из игры. Дело не в том, что Алка не хотела добра подруге. Она просто-напросто захотела иметь то, что есть у Киры. Вплоть до внешности… хотя бы на время!

Кира тряхнула головой. Нет. Это всего лишь догадки. Алка не могла так с ней поступить. Все дело в алмазах. Господи, сделай так, чтобы все дело было в этих поганых алмазах!

Но ждать разгадки уже недолго, потому что это не «Москвич», а ковер-самолет какой-то! Они уже на Сенной площади, с ума сойти! Повернули на Белинку, потом на улицу Горького. Да, Максим прав: отсюда к ее дому на улице Провиантской удобнее подъезжать, чем с Минина или Ковалихи.

Стоп. А откуда он знает ее адрес?

Да нет, проехал мимо Провиантской. Что за чушь лезет в голову, нашла кого подозревать!

Сейчас он спросит, где ее дом. Придется разворачиваться…

Максим заглушил мотор метров через сто, лишь чуть-чуть не доехав до площади Свободы, где кипела бессонная, круглосуточная торгово-транспортная жизнь.

– Погоди две минуты, – сказал, открывая дверцу со своей стороны и улыбчиво глядя на Киру. – В горле пересохло – не могу! Куплю какой-нибудь воды и вернусь, а потом поедем к тебе, хорошо?

Кира покорно кивнула. Он нагнулся, вгляделся испытующе, словно бы ожидая от нее каких-то слов, а может быть, сам собираясь что-то сказать. Но промолчал, опять улыбнулся, быстро коснулся кончиками пальцев Кириной щеки, а потом захлопнул дверцу – и исчез между ларьками. Раз или два еще мелькнула его светлая рубашка.

Кира устало смотрела вперед, на зеленые огоньки такси, во множестве кучковавшиеся вокруг столба с электронными часами. Вообще-то, можно было не останавливаться. Что, у нее дома попить не найдется? Хотя мама говорила, что холодильник разморозился, значит, соки она вылила, так что разве что вода из-под крана… Да ладно, три минуты роли не играют.

Сейчас одиннадцать тридцать. Если этот фантастический Новорусских и в самом деле отодвинул регистрацию рейса на Нью-Йорк, то у них в запасе еще час. Успеют тютелька в тютельку.

Новорусских заливисто всхрапнул за спиной.

Кира сердито передернула плечами: вот же навязался на их голову! Еще и храпит. Приемник включить, чтоб не слышать его, что ли?

Однако радио молчало. А магнитофон? Помнится, она где-то видела кассеты. Ах да, в бардачке.

Кассеты и правда были там. Кира взяла первую, не глядя, поставила, ткнула пальцем в кнопку – и вздрогнула, когда веселый голос Максима сказал:

– Сашка, перестань кривляться.

Ему капризно ответила женщина:

– Ну, Максик, до чего же ты нудный! Уж и покривляться нельзя!

Кира болезненно зажмурилась. Она только раз слышала этот звонкий, кокетливый голосок, однако запомнила его, казалось, на всю оставшуюся жизнь. Саша, детективщица Саша! Александра Викторовна Исаева. Шурочка… жена Максима.

Ревность впилась в сердце когтями и зубами. Кира потянулась к магнитофону – выключить это, поскорее выключить! – и тут зазвучал третий голос.

– Давай, Саша, соберись, – велел он. – Итак, даю музыку.

Танго «Маленький цветок» зазвучало вкрадчиво, маняще. Секунда, другая, третья…

– Pадио «Нижний Новгород плюс» продолжает свою программу. С вами Ирина Игнатьева. Горячая новость дня – арест генерала Петра Глыбина и его сына, преуспевающего адвоката Игоря Глыбина…

Кира сидела окаменев. Потребовалось сделать усилие, чтобы перевести дыхание. Потом еще одно – чтобы дотянуться до своего рюкзачка, упавшего под сиденье, и поднять его. И третье – переворошить те немногие вещи, которые в нем еще оставались: парик и косметичку.

Косметичка была пуста – ничего, кроме щетки для волос!

Ключей от квартиры там не было.

О нет, с необычайной ясностью поняла Кира, она их не потеряла по дороге. И нигде под сиденьем они не валяются. Этими ключами сейчас открывает дверь в ее квартиру… Максим. Чтобы забрать «Галатею».

Чтобы забрать «Галатею»!..

Она метнулась к дверце – но замерла, когда к шее сзади вдруг прижалось что-то ледяное, а голос Новорусских – холодный, утративший прежнюю идиотскую вальяжность, – приказал:

– Сиди тихо. Поняла?

Да, Кира поняла, что не ошиблась: это его голос звучал третьим на пленке.

– Ну, вот и все! – Бутылка спрайта, булькая, просунулась в окошко. – О, наш пассажир просну…

Максим осекся, увидев пистолет, направленный на Киру. В тот же миг она выхватила из его рук бутылку, не глядя, обрушила ее себе за спину… и вывалилась из машины, успев выдернуть ключ из стояка.

За спиной остро, сладко запахло спрайтом, но Кире было уже не до таких мелочей.

Ей удалось выиграть не больше секунды у моментально опомнившегося Максима, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы броситься под колеса такси, которое уныло подползало к площади, готовясь пристроиться в хвост длиннейшей очереди ждущих своего счастья, то есть пассажира, водителей.

– В аэропорт! Скорее! – крикнула Кира – и машина с места взяла рысью.

Кира бесцеремонно развернула к себе зеркальце заднего вида: Максим махал руками, что-то беззвучно крича, а Новорусских метался вокруг «Москвича», пиная его в колеса, словно хотел заставить тронуться с места.

«А ты его плеточкой, плеточкой! – ехидно усмехнулась Кира. – Старым дедовским способом!»

– И чего так переживает? – удивился таксист, разворачивая зеркальце к себе. – Вот машин на Свободе сколько!

– Скорее, пожалуйста, скорее! – Кира стиснула руки.

– Опаздываешь, что ли? А две сотни – осилим?

– Осилим, только скорее!

– Сделаем! – обрадовался водитель – и такси со свистом врезалось в темноту.

Кира лихорадочно потерла лоб. Ее нимало не заботило, какой будет реакция водителя, когда он узнает, что у его пассажирки нет не только двухсот рублей, но даже шести копеек, за которые когда-то, в незапамятные времена, можно было прокатиться на городском автобусе. Она думала только о том, что форы у нее – минуты две, от силы три: столько понадобится Максиму и Новорусских добежать до площади и прыгнуть в первое попавшееся такси. Бесполезно петлять в проулках и выбирать, по которому из трех мостов перебираться в заречную часть, на шоссе, ведущее в аэропорт. Преследователи прекрасно знают, куда будет стремиться Кира, поэтому попытаются перехватить ее уже на подъезде или в самом аэропорту.

Да, похоже, три месяца – это она себе слишком щедро намерила. Жизни осталось – до той минуты, пока Максим ее не настигнет. В крайнем случае они обойдутся и без интеллектуальной страховки…

О господи! Алка, бедная Алка! Неужели она все еще лежит там, на студеном, всеми ветрами продуваемом, каменном ложе Карадага? Что же такое узнала она, кому успела помешать, если ее, в общем-то, совершенно безобидную, устранили первой – да так жестоко, так походя…

У Киры перехватило горло. Она почувствовала полный любопытства взгляд водителя, но продолжала оцепенело глядеть вперед, на дорогу.

Новая дорога. Совсем другая, чем та, по которой Кира ехала весь этот день. Эта черная, выжженная, а та сверкала и сияла в ее глазах, словно…

Словно – что? Словно алмазами усыпанная, да?

Алмазы! Как бы не так! И алмазов никаких никогда не было, и у Игоря с генералом все в порядке. Не в алмазах дело, а в миллионах долларов, которые можно получить за «Галатею». Пиастры, пиастры!..

Ну и навертели, ну и навыдумывали эти ребята: Максим, Новорусских, Фридунский, Саша. Правда что – детективщики! Их, оказывается, целая банда: еще какой-то Василий Иваныч есть, – видимо, могущественный человек, если способен задерживать международные рейсы. Как это Кира не удивилась еще там, на арзамасском шоссе: сначала Максим звонил Василию Иванычу, потом этот каскадер Новорусских…

Правда что – каскадер! Циркач – вон как ловко уложил набок свой неуклюжий «Шевроле»!

Конечно, Максим не мог не понимать, что Кира отнесется подозрительно к невесть откуда взявшемуся попутчику, вот и разыграли такую случайность, что ай да люли!

Впрочем, они явно перестарались. Максим перестраховался! Ведь до сих пор Кира с разинутым ртом проглатывала все его байки о близких ей людях, слепо верила только дурному – про лучшую и единственную подругу, про своего любовника. Ей-богу, если бы Максим сказал, что сам видел, как тот автобус с челноками грабила Алка в компании с Игорем, Кира и в это поверила бы! А между тем там была, конечно, эта японовидная красотка Сашечка. В компании с Фридунским, Новорусских, самим Максимом, чертом лысым – да какая разница? Шерше ля фам, как говорится, – вот Кира и нашлась – загадочная женщина. Значит, они «пасли» ее в четыре руки, эти Исаевы, и когда она ускользнула из-под присмотра Саши-детективщицы из «обезьянника», на арену борьбы за султанские миллионы вышел супергерой Максим Максимыч Исаев: безжалостный, беспринципный… и неотразимый.

Да. Это правда. Опять чистая правда!

Что-то мокрое упало на голую Кирину коленку, и она обнаружила, что это слеза. Наверное, плакала уже давно – коленки успели изрядно отсыреть.

Хотелось бы верить, что плачет она от злости на себя. С первой же минуты встречи с Максимом Кира должна была заподозрить неладное. К примеру, он говорил по-испански. Кто в наше время ни с того ни с сего по-испански говорит, а?! Подозрительная образованность. Подозрительное обаяние. Подозрительное желание помогать Кире – ну кто она ему? Случайно переспали – в автомобиле!!! – подумаешь, большое дело, с кем не бывает? Под вечер запели гормоны и стал небосвод голубым… Все это было подозрительно – ежу понятно. А как Максим задергался, когда шашлычник Леонид назвал его земляком? Забеспокоился, очень забеспокоился! Конечно же, он тоже из Нижнего Новгорода. Вся их банда международных террористов тут работает. Хотя лапы свои, оснащенные новейшим техническим оборудованием, вроде того кейса, далеко простерли. Даже за океан, не говоря уже о Коктебеле и Тамбове. Ясно, как день, что приключение с тамбовскими милиционерами – очередной спектакль для дурочки Кирочки. Справки о ней навели! «Доктор наук и все такое!» Куда там. Не существует такой милиции, чтоб там компьютер в воскресенье работал. Это из области фантастики. Но ведь это подтвердил Максим, а каждое его слово было для Киры просто-таки символом веры. И она с разинутым ртом поверила в спектакль с нападением «Робин Гудов». Только зря казенную обойму расстреляла!

Зачем Максим сделал это с ней? Просто из врожденного донжуанства? Из желания развлечься в дороге интеллектуальной игрой в сочетании с акробатическим сексом на заднем сиденье «Москвича»? А ведь он уверял, будто никогда не играет чужими судьбами, если в этом нет производственной необходимости. Что же, значит, такая необходимость возникла. А может быть… может быть, он и должен был стать тем страховочным элементом, который вился бы вокруг Киры все эти три месяца, запудривая ей мозги сочувствием и ласками, пока из Штатов не пришло бы утешительное известие. И тогда новая «Галатея» отправилась бы за океан, а Кира уснула бы однажды вечером в объятиях Максима – и больше не проснулась.

Если бы не взбрело ей сегодня в голову послушать музыку.

Дернул же черт!..

Зачем, ох, ну зачем она все это устроила? «Галатея», счастье человечества, жизнь – все это, может быть, и прекрасно, да разве испытывала Кира хоть раз при работе, и даже при успешном ее завершении, и даже вообще в жизни, такой восторг, который она испытала в объятиях Максима? И дело даже не в «величайшем духовном богатстве человечества». Впервые Кира поняла, что отнюдь не байки, не сказки все эти разговорчики о вечных поисках своей второй половинки. Они дышали в лад, и сердца их стучались друг в друга, и руки ощущали другого, незнакомого, так, словно всю жизнь искали именно этого ощущения, этого живого тепла. Бессильны слова, да и нет их вовсе, кроме одного: люблю…

А если… если забыть про все остальное? Если, увидев в аэропорту Максима, броситься к нему и сказать: «Я твоя, и все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе. Нет нужды избавляться от меня – живая я принесу тебе гораздо больше пользы. Если ты не способен быть счастлив без этих несчастных денег – они будут у тебя. Хочешь жить в Штатах – пожалуйста! Только не покидай меня. Позволь видеть тебя каждый день, и касаться твоих губ, и вдыхать твой запах, и засыпать в тепле твоих рук, под твой равнодушный, лживый, задорого купленный шепоток…»

Вот именно! Собери клочья своей растоптанной гордости, Кира! Все, что он сделал, он сделал не ради тебя, а ради другой женщины. Этой самой Сашечки-Шурочки. Де-тек-тив-щи-цы…

И вдруг с болезненной, нет, убийственной ясностью Кира поняла, что на Карадаг с Алкой отправился отнюдь не задастенький Фридунский. С ней был Максим, и подруга не соврала, посулив Кире: «Увидишь – упадешь!»

Упала. На самое дно упала, ниже – некуда!

– Что-то я не пойму, – раздался рядом недоумевающий говорок, и Кира, напряженно сдвинув брови, какое-то время смотрела на таксиста, прежде чем вспомнила, кто это и как здесь оказался.

– В чем дело?

– Да вон, видишь? – Таксист мотнул головой назад: – Уже полчаса бежит за нами какой-то «москвичок», на пятки наступает. Я под сто пятьдесят иду, а он все висит на хвосте и висит. Что там за автогонщики, что за каскадеры такие сидят?!

Кира откинулась на спинку. Руки безвольно упали на колени. Eй не было нужды оборачиваться, чтобы поглядеть на загадочный «Москвич». Всей кожей, всем существом своим она чувствовала, знала, кто это. Каскадеры, каскадеры, каскадеры!

– Во, сигналят, – озадаченно пробормотал таксист. – Может быть, что-то случилось? Остановиться, что ли?

И он сбросил скорость.

– Не надо! – Кира схватила его за руку, и в этот миг свет беспощадно залепил кабину. – Они гонятся за мной!

Мгновение таксист смотрел на нее остановившимся взором, беззвучно шевеля губами, потом резко нажал на тормоз. «Волга» возмущенно завизжала и остановилась.

– Нет! – отчаянно вскрикнула Кира, хватая таксиста за руку. – Они убьют меня!

Тот сбросил ее руку, словно ядовитую змею.

– Крутые, да? – пробормотал прыгающими губами. – Нет уж, сами разбирайтесь, если крутые!

И с проворством, очевидно, отработанным долгой практикой, выскочил из автомобиля, встал, подняв руки, залитый светом фар подлетевшего «Москвича».

Выскочили двое.

– Мужики, мужики, все о'кей, – донесся до Киры перепуганный голос шофера.

Не обращая на него внимания, двое с двух сторон сунулись в «Волгу», схватили Киру за руки, как в пьесе Бертольта Брехта «Кавказский меловой круг». Потом оба враз отпустили ее.

– Выходи лучше, – посоветовал Новорусских, и Кира послушалась.

Новорусских тотчас вцепился в ее плечи и втолкнул на заднее сиденье «Москвича», а сам встал рядом, придерживая дверцу и не без замешательства глядя на Максима, который вдруг схватил таксиста за грудки:

– Что она тебе говорила? Что?

– Гово… вори… – запрыгал губами таксист, голова которого моталась так, что чудо как не отваливалась, – …рила, не оста…ста…навливайся, они меня у-у-убьют!

– Убьют! – бешено крикнул Максим. – Убьют! Что ж ты остановился, сука? Как ты посмел остановиться? Ах ты…

Вцепившись в комок шоферской рубахи левой рукой, он замахнулся правой, обмотанной какой-то тряпкой. Однако Новорусских издал громоподобный протестующий рык, и Максим не ударил таксиста, лишь с силой отшвырнул его от себя, так что тот влип в желтый бок своей машины – и с вытаращенными глазами сполз наземь. Впрочем, он довольно быстро восстановил дыхание и обрел способность соображать, потому что уже в следующий миг ужом скользнул на брюхе под защиту колес и заблажил оттуда:

– С ума сошел! Сам не знаешь, чего тебе надо!

– Тварь! – рявкнул Максим, пнув в бессильной ярости колесо. – Как будто не нижегородец!

– Максим, теряем время! – сердито прикрикнул Новорусских, и тот, напоследок шарахнув ногой по ярко-желтому боку, так что название автопредприятия «Нижегородец» подавилось вмятиной, вернулся к «Москвичу».

– Санька, сядь за руль, – попросил он. – А я сзади. Нам поговорить надо.

– Нет уж! – отказался Новорусских, тяжело умащиваясь рядом с Кирой. – Сам веди свою таратайку. Я вообще не пойму, как ты из нее скорость выжимаешь. Мне подавай что-нибудь покрепче: «Чероки», «Мицубиси», «Тойоту», «Даймлер», «Патрол»… – Он хихикнул: – Или «Шевроле»… Давай, давай, не тяни время, – прикрикнул он на Максима, который в растерянности держался за дверцы, но все еще не садился за руль. – Саша и Василий Иваныч уже давно в аэропорту, они там, наверное, с ума сходят. Сколько можно откладывать эту чертову регистрацию?!

Максим вскочил в автомобиль, бросив быстрый взгляд на Киру, – и с места взял такую скорость, что пассажиров прижало к спинке сиденья.

– Только не говори, что здесь родной двигатель! – пытаясь перекрыть рев мотора, воскликнул Новорусских. – «Мерсовый», что ли?

Максим только кивнул – и еще набавил скорость.

С воем и ревом просвистели они по проспекту Гагарина и слетели по Автозаводскому мосту так стремительно, что Кира ничуть не удивилась бы, перелети они на крутом спуске через бортик. Гораздо сильнее, впрочем, удивляло, насколько мало взволновала ее перспектива кануть в черные волны Оки.

Саша, значит, уже в аэропорту. Максим, очевидно, должен передать ей термостат. Ну и чудно: устроить такую цепь засад на Кирином пути и не суметь вскрыть ее квартиру без ключей. Рисковали Максим и вся его банда: а вдруг случилось бы что-то в дороге? А вдруг Кира прозрела бы раньше и ускользнула от своего охранника где-нибудь на полпути?

Ответом мог быть только недоуменный вздох. Черта с два она прозрела бы. Только когда доказательства принялись просто-таки хлестать ее по лицу, она удосужилась открыть свои несчастные слепенькие глазенки, оторваться от упоенных размышлений о том, что наконец-то полюбила – да так, как не любила никогда!..

«Никогда. Ни-ког-да!» – свистел за окошком ветер.

Зачем они ее волокут за собой в аэропорт, интересно знать? Пристрелили бы – да и кинули на дороге, вместо того чтобы тратить время на эту идиотскую сцену с шофером. Рискуют, рискуют… а вдруг он заявит в милицию? Впрочем, где там! Этот трус небось до сих пор валяется под защитой своей канареечно-желтой «Волги».

Целый автопарк окружал Киру эти два дня! А началось все с несуществующего белого джипа… такого же нереального и фантастического, как все, что происходило в эти дни с ее сердцем.

Aвтозавод промелькнул, будто стеклышки в калейдоскопе. Южное шоссе… Аэропорт рядом.

Ну и скорость! И с такой же скоростью начали разворачиваться, налетая одно на другое, события, словно Кириной судьбе надоело плестись враскачку – и она понеслась во всю прыть, рискуя сломать голову. Ну и на здоровье!

…Интересно, супруги Исаевы поцелуются перед долгой разлукой – или будут слишком обременены заботами о предстоящей операции? А может быть, Максим улетит сегодня вместе со своей Шурочкой и Кира больше никогда не увидит эти лживые зеленые глаза?

Скорее всего так и случится. Где-нибудь на подъезде к аэропорту Новорусских пристрелит ее – и отгонит «Москвич» в глубь приаэропортовских строений. А Максим со своей японовидной, миниатюрной, прехорошенькой Сашечкой…

«Никогда, никогда! – снова запел свою песню беспечный летун ветер, для которого ничего не существует, кроме скорости, полета и новых, опять новых впечатлений. – Никогда, никогда, никогда!»

Кира закрыла глаза и зажмурилась изо всех сил, чтобы преградить путь слезам. Но они все же прорвались: медленные, тяжелые, обессиливающие – и поползли по щекам. Кира давила рыдания, пытаясь не всхлипывать. Было невыносимо, что Максим и Новорусских заметят ее слезы и решат, будто она плачет, желая разжалобить их и вымолить пощаду.

Да что там!.. Разве не о пощаде молило ее стиснутое тоской сердце?..

– Максим, – сердито сказал Новорусских, – давай и правда я поведу, а ты садись на мое место.

Максим покосился в зеркальце, но только мотнул головой, еще крепче стиснув руль и угрюмо сгорбившись.

Новорусских тяжело вздохнул и умолк.

Разноцветные огни аэропорта, сменившие полную тьму подъездной аллеи, заиграли на лице Киры. Она ощущала их даже сквозь закрытые глаза.

Подняла отяжелевшие, опухшие веки.

Да… приехали. Финита, так сказать, ля комедия! Вот сейчас…

Максим выскочил из-за руля, открыл дверцу рядом с Кирой:

– Давайте скорее!

– Теперь-то куда спешить? – проворчал Новорусских, выбираясь через противоположную дверь. – Не удивлюсь, если мы уже безнадежно проспали все, что только можно проспать.

Максим взглянул на Киру, потом вдруг протянул руку, кончиками пальцев смахнул слезу с ее щеки и, отворачиваясь, хрипло сказал:

– Вот… твоя сумка. Hадень парик. Быстрей!

* * *

– Внимание! У стойки один продолжается регистрация на рейс 29-14-18 авиакомпании «Альфа», вылетающий по маршруту Нижний Новгород – Франкфурт – Нью-Йорк! Attenshion, please!..

– Гляди, – изумленно пробормотал Новорусских. – Успели, что ли?

Максим не ответил, врезаясь в толпу, которая формировалась в удавообразную очередь, норовившую проглотить «стойку один». Он тащил Киру за правую руку, Новорусских – за левую, а в свободных руках у них были сотовые телефоны.

– Василий Иваныч! – взывали оба в один голос. – Василий Иваныч, мы в аэропорту!

И внезапно спрятали телефоны в карманы, кивнув и обменявшись довольными взглядами.

Успели, поняла Кира. Саша, похоже, еще не прошла паспортный контроль. Значит, Максим скоро будет с ней…

Она не успела додумать. Отбрасывая с пути людей, Максим врезался в узкий проход между двумя стойками таможенников, проводивших вялый досмотр. Послышались возмущенные вопли, однако таможенник даже не глянул на растрепанного Максима, с этой его рукой, перевязанной лоскутом в цветочек. Лоскут вдруг показался Кире странно знакомым… Максим волок за собой сверкающую париком Киру, которая, в свою очередь, тащила Новорусских в этой его замечательной малиновой жилетке и совершенно мокрых шортах.

«Спрайт!» – пронеслось в голове.

Но Кира тотчас забыла об этом, тем более что Новорусских, не замечая своего вида, напряженно всматривался вперед, где стояли две будочки паспортных контролеров.

Около одной стояла высокая женщина, возле другой – мужчина. «Высокая, – значит, не Саша», – мельком подумала Кира и больше не взглянула на нее, потому что ее глаза невольно вцепились в вызывающе пеструю рубашку мужчины.

Он стоял к Кире в профиль, улыбаясь черноволосой контролерше, в одной руке держа кейс, а другой – одергивая свою мятую рубашку, испещренную немыслимыми зигзагами, пятнами, кляксами – и яркой надписью большими буквами: «Все будет хорошо!»

Кира споткнулась.

«Все будет хорошо!»

Она вскинула глаза – и опять споткнулась, увидев подбородок незнакомца, на который, словно каракулевый черный чехольчик, была «надета» маленькая смешная бородка.

Кира тихо ахнула, хватаясь за горло, и оцепенение вмиг слетело с нее.

Эта бородка! Эта рубашка!.. Фридунский!

Так вот кто увезет «Галатею»! Сейчас Максим остановит его, передаст термостат…

Нет!

Она приоткрыла рот, чтобы закричать, однако в это время седой толстяк в голубой рубашке, который со скучающим видом переминался с ноги на ногу, стоя между двумя кабинками контролеров, резко заступил ей путь и приложил палец к губам.

Кира изумленно отпрянула, и толстяк, подмигнув, легким кивком показал ей на будочку другого контролера.

Высокая молодая женщина, только что положившая паспорт на барьер, повернула голову и равнодушно взглянула на Кирин парик и ее сарафанчик, далеко не достигавший колен.

Уголки нежно-розовых, слегка подкрашенных губ дрогнули в снисходительной усмешке.

Да… она могла позволить себе такую усмешечку, эта леди с прической волосок к волоску! Ее недлинная коса являла собой образчик парикмахерского искусства, щеки были чуть-чуть, самую малость, тронуты румянами поверх дорогого тонального крема, от которого кожа матово-нежно светилась. Соболиные брови были высокомерно вскинуты, роскошные ресницы обрамляли ясные серые глаза. Вот только с носиком лощеной красавицы произошла, видать, какая-то неприятность, потому что на него была наклеена узенькая полосочка пластыря… Впрочем, это не портило общего впечатления ухоженности и благополучия, которыми так и сквозил весь облик молодой женщины. Все в ней было великолепно: изысканная джинсовая рубаха, и серые вельветовые брюки, облегающие худые длинные ноги, и массивный браслет, охвативший запястье: браслет «Ролекса», по циферблату которого шло красное кольцо с серебристо сверкающими буковками.

Сердце Киры больно, резко стукнуло – и словно бы оборвалось, покатилось. Она где-то видела, где-то уже видела и эти часы, и их обладательницу.

Смятенно уставилась в равнодушные серые глаза…

И вспомнила!

Это лицо прежде принадлежало ей. Это была ее помада, и ее серьги-полумесяцы с зелеными редкостными гранатами, и ее джинсовая рубашка, и брюки – все было ее.

Кроме «Ролекса». Перед Кирой стояла она сама, зачем-то нацепившая часы, которые Мэйсон Моррисон некогда подарил… Алке!

Болезненная пустота воцарилась в груди. Кира пошатнулась, и Новорусских подхватил ее под локоть. Рядом с Кирой был только он один: Максим стоял теперь около той, сероглазой, но смотрел не на нее. Все внимание Максима было приковано к контролеру, перед которым он развернул какую-то смятую бумажку…

Кира видела только ее обратную сторону, однако та оказалась знакома ей, будто изнанка старого, заношенного платья. В руках Максима была листовка, возвещающая о том, что за совершение особо тяжких преступлений (список прилагается) разыскивается Москвина Кира Константиновна, 1968 года рождения.

Контролер приподнялся – и недоверчиво скользнул глазами с листовки на женщину, спокойно стоявшую рядом. Она ведь не знала, что схожа с разыскиваемой преступницей как… как две капли воды! Как близнец с близнецом. Как Рем с Ромулом. Как Виола с Себастьяном. Как Железная Маска с Людовиком XIV. Как сиамская Даша – с сиамской Машей, наконец!

Внезапно побледнев, контролер нажал на кнопку, притулившуюся в уголке его стола…

– Наконец-то! – пробасил седовласый толстяк и с ловкостью, неожиданной в его массивном теле, обогнул Киру и приблизился к сероглазой женщине с косой.

В ту же минуту черноглазая контролерша, только что меланхолически листавшая паспорт Фридунского, привстала и, перегнувшись через барьер, ловко защелкнула на запястьях своего клиента наручники.

Кира ошеломленно повела на девушку глазами.

Это была Саша-детективщица.

* * *

Кира стояла, прижавшись лбом к толстому стеклу. Это было особенное стекло, прозрачное только с одной стороны, так что Кира, оставаясь незамеченной, могла видеть, как Алка снимает русый парик, отклеивает пластырь с носа и осторожно вымывает светлые линзы из своих черных, опасно поблескивающих глаз.

Странно… Чудилось, будто Кира видит ее на экране телевизора. Наверное, такое ощущение испытывает человек, просматривая видеопленку, запечатлевшую давно исчезнувшего из его жизни знакомого. И тоска, и безвозвратность…

Вот именно! Ничего нельзя изменить. Ничего нельзя вернуть. Алка уехала от Киры на Карадаг – уехала навсегда. Она сама сделала свой выбор – так о чем сокрушаться?

Безвозвратность… какое жестокое, какое вечное слово!

– Ох и лихая барышня… – произнес позади Киры низкий насмешливый голос, и она с облегчением отвернулась от окна.

Это был тот самый седой толстяк в голубой рубашке, который арестовал Алку. Теперь Кира уже знала, что он полковник ФСБ. А звали его Василий Иваныч…

– Между прочим, в той афере с алмазами, о которой вы уже наслышаны, инициатива исходила от Вихновской, – сообщил он, ловя погасший Кирин взгляд и почему-то неодобрительно покачивая головой. – Она тогда состояла в близких отношениях с Игорем Глыбиным и узнала от него о перехваченном курьере. Голова у нее хорошая, ничего не скажешь, да и вы сами могли в этом убедиться. Вихновская сумела заронить в душу Игоря ядовитое зерно искушения, однако как им удалось сбить с пути истинного генерала – это непостижимо уму!

Он сокрушенно закатил глаза.

– Для меня это горе, просто личное горе. Петр Иваныч меня когда-то в органы принимал… Я ведь в милиции начинал. Ох, проклятущее наше время! Люди предают дело своей жизни, честь, друзей, подруг…

Помолчал, глядя поверх Кириного плеча в окно.

– Сразу же, как только вещественные доказательства по делу Пищенко были подменены, Вихновская и Глыбин-младший приняли решение расстаться. Вернее, не афишировать свою связь, хотя отношения продолжались, – он деликатно покашлял, – за спиной других людей.

Кира вяло кивнула. Все понятно. Игорь спал не только с ней, но и с Алкой. Ну и что такого, подумаешь? Дама-ширма! Обычное в истории человечества дело.

– В марте месяце, во время вашей поездки в Нью-Йорк, под видом аппаратуры и биокультур Вихновской удалось провезти первую партию алмазов. Нам удалось засечь ее попытки, – надо сказать, довольно неуклюжие! – сбыть товар. Брать ее не стали: нужно было проследить здешние, нижегородские контакты, о которых мы тогда еще ничего не знали. Единственно, что подозревали, – Вихновская работает «в связке» с вами. Игорь Глыбин, вы, она – такая прослеживалась цепочка. Поэтому на вас, красавицы-подружки, мы охотились параллельно.

Василий Иванович пожал плечами, явно чувствуя себя не очень ловко.

Кира опять кивнула. Чего конфузиться, в самом деле? Вполне естественно предположить, что если они с Алкой делили любовника, то и другие интересы у них должны быть общие: от работы в лаборатории до контрабанды алмазов.

– Суммы при удачной спекуляции светили Вихновской немаленькие, однако после вашей встречи с Мэйсоном Моррисоном она поняла, что это – так себе, мелочь «на булавки» по сравнению с тем, что сулит сотрудничество с «Моррисоном, Сэлвиджем и K°». Разумеется, она не дала отбой Глыбиным, оставила себе запасные пути. Однако теперь цель у нее стала иной. И тут она столкнулась с совершенно непредвиденным затруднением…

Василий Иванович умолк, явно ожидая наводящего вопроса, однако Кира только взглянула на него безжизненными глазами и тотчас отвела взгляд. Пришлось ему работать без реплики.

– Называлась эта трудность – Кира Москвина. Вы, сколь мне известно, наотрез отказались принимать соблазнительные условия Моррисона. И тогда Вихновская однажды решила обойтись без вас. Тем более что земля начала гореть у нее под ногами. Об этом она узнала из довольно надежного источника. Вам он известен под именем Анатолий Фридунский. На самом деле зовут его иначе. Он – сотрудник пресс-службы УВД, однако еще в бытность свою обычным корреспондентом одной из нижегородских газет, более десяти лет назад, сблизился с Вихновской. Она умела поддерживать нужные знакомства…

Как Фридунский получил информацию о том, что готовится арест Глыбиных, нам еще предстоит выяснить. Можете не сомневаться, что виновные будут сурово наказаны. – Голос Василия Иваныча посуровел, а руки сжались в кулаки.

Кира в очередной раз кивнула. Наказаны так наказаны, не все ли ей равно теперь?

– Словом, Вихновская поняла, что промедление смерти подобно. Сначала предполагалось просто оставить вас в Коктебеле, имитировать ограбление вашей квартиры, забрать термостат и все материалы – и дать деру под своим именем. Однако в визе Вихновской отказали… Поэтому и был украден ваш паспорт. Поэтому ограбили автобус с челноками и наводнили Крым отпечатанными на ксероксе листовочками, одну из которых, – полковник фыркнул от удовольствия, – наш изобретательный Макс сумел так творчески применить.

«Изобретательный Макс» как раз в эту минуту показался в дверях. В кильватере маячили Новорусских и Саша Исаева.

В руках у Максима был большой синий баллончик дезодоранта «Fa». Кира мельком отметила, что это ее любимый запах «Ocean Wind».

– Вот, – устало проговорил Максим. – Вот, посмотрите, в чем она собиралась увезти «Галатею»! Там, внутри, термостат.

Кира быстро взглянула на него, но Максим на нее не смотрел. Никакой радости не было ни в его осунувшемся лице, ни в севшем голосе.

«А… «Галатея», – подумала Кира без всякого энтузиазма. – Значит, ее нашли?»

– Между прочим, – негромко проговорил Новорусских, подходя к Кире и очень серьезно глядя ей в глаза, – считаю необходимым внести некоторую ясность. В пять вечера, по нашим данным, Вихновская побывала в вашей квартире. Мы не сомневались, что «Галатея» изъята. После этого в игру вступил я… Максим, кстати, потому и остановился возле площади Свободы, что предварительно хотел проверить вашу квартиру: от Вихновской можно было ожидать всяческих сюрпризов.

– Вижу, вижу… – покачал головой Василий Иванович, глядя на неуклюже перевязанную руку Максима. И тут Кира наконец поняла, почему ей таким знакомым показался лоскут в цветочек. Да это же обрывок ее кухонного фартука!..

– Да, не рассчитал маленько, но все пустяки, царапина, – признался Максим таким унылым тоном, словно сознавался: он смертельно ранен во все жизненно важные части тела.

– Ребята лопухнулись с пленкой, да? – вступила в разговор Саша Исаева, с сочувствием глядя на Киру. – Я виновата. Это была моя идея: имитировать отрывок из радиопередачи, чтобы подготовить вас к удару, который вас ожидает. То есть, я хочу сказать, можно было предположить, что известие об участи Игоря Глыбина будет для вас ударом.

Кира поглядела на нее исподлобья.

«Знала бы ты, что было для меня ударом, – подумала она. – Эх, знала бы ты!»

– Ну, собственно, что еще? – задумчиво протянул полковник, глядя на Киру прищуренными глазами. – Bсе вроде ясно.

– Да, – сказала Кира. – Я, наверное, могу теперь идти, да? «Галатею» можно забрать, или вам нужны какие-нибудь… как это? Улики, вещдоки?

– Улики, вещдоки – это в милиции, – пояснил Новорусских. – А у нас служба интеллектуальных игрищ. – И он пропел на мотив известной песни:

Если кто-то кое-где у нас порой

Что-то с кем-то говорит не так, как надо,

Значит, снова нам идти в незримый бой,

Так назначено судьбой для нас с тобой,

Справедливость – вот нам лучшая награда!

– Шут гороховый! – сказала Саша.

– Да, забавно, – изобразила улыбку Кира и быстро пошла к дверям.

Максим не глядя протянул ей баллончик с «Галатеей». Кира не глядя взяла.

– Да, вот еще, – хрипло проговорил он, снимая с запястья «Ролекс».

«Ишь ты, не забыл». Кира взяла и часы.

«Все? Все…»

– Постойте! – хором воскликнули за ее спиной три голоса: Новорусских, Саши и полковника.

Максим молчал. Естественно! Какая ему разница! Наоборот, он хочет, чтобы Кира ушла поскорее, а то еще, не дай бог, Саша-Шура, которую профессия научила проницательности, догадается о чем не надо…

Нет. Не о чем ей беспокоиться. И догадываться не о чем!

Кира сделала еще шаг.

– Постойте! – снова раздался трехголосый хор, и Василий Иванович заступил ей дорогу.

– Ну что ж вы так спешите, Кира Константиновна? – укоризненно произнес он. – Я хотел бы на прощание познакомить вас с солистами и кордебалетом этого спектакля.

– Кто тут еще кордебалет? – грозно нахмурился Новорусских.

– Ты в первую очередь, каскадер, – хмыкнул полковник. – Знакомьтесь: майор Александр Новорусских.

Кира рассеянно кивнула в ответ на щегольское щелканье гигантских платформ огромных кроссовок.

– Теперь Саша-детективщица, – взял молодую женщину за руку полковник. – Мы очень беспокоились, что в Коктебеле на вас будет совершено покушение, поэтому эта сладкая парочка, Максим с Сашей… что с вами?

Это адресовалось Кире, которая безотчетным движением прижала руку к сердцу.

– Ничего, – слабо выдохнула она.

– Да, так вот они «вели» вас неотступно, – как ни в чем не бывало продолжал полковник. – Сашка даже за решетку вслед за вами отправилась! Поэтому познакомьтесь с нашей героической сотрудницей. – Полковник сделал выразительную паузу: – Ну, как это там говорил великий Глеб Жеглов?.. Николашина Александра Викторовна. Она же – Шмакова Mария Олеговна. Она же – Александра Исаева. Она же – капитан Александра Новорусских!

Мгновение Кира смотрела на Василия Иваныча не дыша, потом сердце ее гулко стукнуло.

– Что?.. – спросила она, не слыша себя.

– Моя жена, между прочим, – сообщил майор Новорусских.

– Ага! – подтвердила Саша-детективщица, блестя раскосыми глазами. – Мы с ним Cашенька и Шурочка. Здрасьте!

– Ваша жена? – тупо переспросила Кира. – Но как же… Я думала…

– Вы думали, вон того гусара? – Новорусских пренебрежительно кивнул на Максима. – Да у него отродясь жены не было, кому он ваще-то нужен, в натуре, однозначно?

– Ну, не скажи, – с отеческой укоризной проговорил полковник. – Максим – весьма обещающий кадр! Итак, рекомендую: Исаев Максим Максимыч. Он же – Медведев Юрий Михайлович. Он же – Александр Бестужев. Он же – капитан ФСБ Максим Шпагин. Все твои псевдонимы назвал, ничего не забыл? – озаботился Василий Иваныч.

– Он же – лейтенант Бурлака, – подсказал Максим, старательно не глядя на Киру.

– Во-во! – грозно свел брови полковник. – Лейтенант Бурлака! Тот, который однажды воспользовался служебным положением…

– В интересах дела, товарищ полковник, – возразил Максим. – Тогда – в интересах дела.

– А сейчас? – упавшим голосом спросил Василий Иваныч. – Чует мое сердце – сейчас ты им тоже воспользовался, да? И в каких же интересах?

– В личных, – опустил голову Максим. – В сугубо личных.

– Сугубо?! – Василий Иваныч взялся за голову. – А она что?

– Пока ничего. – Голос Максима был еле слышен. – Спро… спросить боюсь.

– Боишься?! – хохотнул Василий Иваныч. – Значит, это серьезно, если ты – и вдруг боишься! А хочешь – я спрошу?

Максим резко кивнул, бледнея и пряча руки за спину, как школьник. Новорусских и Саша стояли по бокам, будто почетный караул, требовательно глядя на Киру.

– Ну… – Василий Иваныч пригладил волосы, поправил рубашку и, приосанившись, повернулся к ней: – Ну, какой ответ дашь свату, моя красавица?

Совершенно невозможно угадать, что ответила Кира, правда?..

Примечания

1

Танатофилия – разновидность мазохизма, когда половое возбуждение неразрывно связано с тематикой смерти.

2

Азбукой Брайля пишутся книги для слепых.

3

Не понимаю! Пошел вон! (исп.)

4

Очень жаль (исп.).

5

Да, мой дорогой… После этих слов, я верю, ты губить меня не станешь (англ.).

6

С днем рождения! Счастливого Нового года! С Рождеством! (англ.)

7

Добро пожаловать (англ.).

8

Художественный термин, означающий сочетание света и тени, контраст.

9

Отец (фр.).

Content

Елена Арсеньева
Охота на красавиц

Примечания