Елена Арсеньева

Ожерелье раздора

Софья Палеолог и великий князь Иван III

***

Тебе, Елена Стефановна, сноха любимая, богоданная, желаю даровать в знак милости и любви драгоценную златую сажень [1]. Чтоб красота твоя дивная и чудная в той сажени еще пуще заблистала ради услады очей наших…

Софье почудилось, что притворная улыбка прилипла к ее губам, как в бане липнет к распаренному телу мокрый березовый лист. Ее и впрямь в жар бросило от слов мужа. В жар – и в холод.

Да он что, с ума на старости лет сошел?! Забыл лета свои, забыл чин свой? Забыл, сколько чужих глаз на него глядит, забыл, сколько ушей слышит эти совсем не родственные, ох, совсем не отеческие льстивые словеса, которые он щедро расточает жене сына?

В знак милости и любви… любимая сноха… услада очей наших… Ой, сладко, ой, приторно – челюсти так и сводит! А она… она играет своими тусклыми карими глазками, которые всегда напоминали Софье изюминки, торчащие из пасхального кулича. Личико у невестки – ну точно как тесто перепеченное. А из него изюминки торчат. И где сыскал великий князь эту самую красоту, дивную и чудную?! Ошалел старый дурень! Ошалел при виде тугих щек и смуглой шеи этой волошанки [2]!

А она, эта молоденькая дурочка! Она ведь тоже ошалела от такого внимания свекра. От щедро изливаемой на нее благосклонности. Забыла о скромности, забыла, что глаза потупить надобно, румянцем залиться стыдливым, рукавом завеситься либо краешком фаты… Глазки-изюминки сейчас напоминают двух юрких зверьков: так и скачут, так и мечутся из стороны в сторону. То на мужа глянет, Ивана Молодого – с пугливым торжеством: видишь ли, как меня твой батюшка чествует? Ценишь ли?.. На свекра смотрит с рабским почтением, так и ест глазами. Но на самом донышке, если приглядишься, увидишь и потаенно женское… А третья сторона, куда нет-нет да и метнутся глазки-зверушки, это великая княгиня Софья Фоминишна. Вроде бы свекровь, да не совсем, потому что не родная мать князю Ивану Молодому, а лишь мачеха. Ну а коли так, небось смекает Елена Волошанка, значит, с ней можно не больно-то считаться. Ее можно и обойти почтением. И метнуть на нее откровенно торжествующий взор: видишь, куда ветер дует, ты, старуха ?..

Старуха, конечно, старуха… Никуда не денешься – недавно сравнялось тридцать пять лет. А этой молоденькой сучке едва восемнадцать. И она уже успела родить Ивану Молодому сына. Сделать великого князя московского Ивана Васильевича [3] дедом. А великую княгиню Софью Фоминишну, значит, бабушкой.

Бабкой!

Тьфу!

Хотелось прикрикнуть на мужа, который токует на троне, словно старый тетерев перед молодой тетеркой. Хотелось окрыситься на ненавистного и ненавидящего пасынка, прогнать с его лица злорадное выражение. А больше всего хотелось провести ногтями по румяным щекам Елены Волошанки.

Однако ни одно из этих чувств не отразилось на лице великой княгини. Знатные византийцы детей своих учили скрывать свои чувства и самого лютого врага встречать радушной улыбкой. Софья была так поглощена обидой, так старалась не забыть уроки своих воспитателей и не ударить лицом в грязь перед противной Волошанкой, что в первую минуту начисто упустила главное: ожерелья, которое князь Иван Васильевич собрался подарить снохе, в казне больше не было.

Знала об этом лишь она, великая княгиня Софья! И лишь она была в этом виновата…

Но стоило только вспомнить, как все остальные чувства, только что снедавшие ее, отлетели, как сухие осенние листья. Остался лишь страх.

Тот самый страх, под гнетом которого она жила с того самого дня, как стала женой великого князя московского.

* * *

Удивительно – так сильно она не боялась даже в детстве, а уж детство ее никак нельзя было назвать безоблачным! Разве что до пяти лет, пока она жила с отцом – морейским деспотом [4] Фомою Палеологом и матерью. Родной брат византийского императора Константина XII, Фома тайно мечтал, что когда-нибудь один из его сыновей унаследует трон, а дочери будут выданы за самых знатных иноземных принцев. Особенно завидную участь он пророчил Зое – она была любимицей отца.

Увы, Фома Палеолог смотрел на жизнь не вполне трезво. Византия в это время была уже не та, что в старину. По сути дела, от нее остался лишь Константинополь – все остальное было захвачено Османской империей. И все честолюбивые планы деспота морейского и прочих византийцев рухнули, когда турецкий султан Магомет II взял Константинополь. Увы, изнеженные, трусоватые жители столицы не пожелали взяться за оружие и защищать свой город. Пять тысяч из ста – вот и все войско, которое удалось собрать императору Константину. Он и сам был убит на улицах своего города.

Вскоре пришел черед пасть и Морее, и ее главному городу – Мистре. Палеолог увез семью на остров Корфу, а сам отправился в Рим – просить помощи у католиков. Его приняли с распростертыми объятиями – ведь Фома привез папе драгоценную, священную реликвию: голову апостола Андрея, которая прежде хранилась в Константинополе. Фактически в лице Фомы рухнула на колени перед католиками православная церковь… Папа пришел в такой восторг, что предоставил семье Палеолога ежемесячное содержание в триста золотых монет…

Зое было пятнадцать лет, когда умерли ее родители. Отныне за детьми Палеолога начал приглядывать кардинал Виссарион, принявший сан константинопольского патриарха. Это ничего, что сам Константинополь теперь во власти магометан! Виссарион тешился своим новым званием и был весьма доволен тем, что ему предстоит обратить в истинную веру не одну заблудшую в православии душу. Но при всем своем фанатизме это был незлой человек. И он искренне советовал Зое, в черных глазах которой видел неженский ум:

– Если будешь следовать заблуждениям своих предков, тебе только и останется, что перебиваться с хлеба на воду в каком-нибудь захудалом монастыре. Так и проведешь жизнь в нищете и забвении. Но если ты преклонишь колени перед престолом святого Петра, тебя ждет иная участь! Ты происходишь из старинного царского рода, – тебе найдут мужа – герцога или принца, ты возвысишься до прежнего положения своих родителей, а может быть, и превзойдешь его!

Зоя внимательно смотрела на него своими огромными черными глазами. У нее были удивительные глаза – не блестящие, а матовые, словно дымкой подернутые. И эта дымка надежно скрывала все те мысли, которые роились в ее гладко причесанной смоляной головке. Но Виссарион отлично понимал, что девочка сейчас торопливо просчитывает свои выгоды. Эти греки – прирожденные торговцы. Все они одинаковы – что знать, что простолюдины. Он не сомневался, что эта умница сделает правильный выбор. И когда на ярких губах Зои мелькнула легкая улыбка, Виссарион понял: выбор сделан! И радостно улыбнулся в ответ.

Но кардинал слишком давно служил святой церкви и, по сути дела, стал бесполым существом. Он совершенно не знал женщин. Он не разглядел потаенного лукавства Зоиной улыбки…

Надо отдать должное кардиналу Виссариону – он искренне искал для Зои хорошего мужа. И начинал высоко, очень высоко – с короля французского и герцога миланского. Однако обоих совершенно не заинтересовала какая-то принцесса-бесприданница. Тем паче оба оказались поклонниками женщин изящных, нежных, легких, воздушных, словно сильфиды.

Зоя Палеолог на сильфиду никак не походила. Она была невысока ростом и при этом полненькая, кругленькая. Утонченными были только черты ее лица, но отнюдь не формы тела. Ей нечем было прельстить ни этих женихов, ни каких-то других, даже совсем уж захудалых правителей вроде кипрского короля Якова II или итальянского князя Карраччиоло – да, Виссарион дошел до того, что засылал сватов и к ним! Зоя угрюмо вспоминала свои честолюбивые мечты: а она-то надеялась превзойти пышностью брака сестру свою Елену, королеву Венгерскую! Неужели придется идти в монастырь?

Да, похоже, ее католические молитвы не доходили до бога. И Зоя, поняв это, взмолилась словами тех молитв, которые помнила с детства! Она просила Господа позаботиться о бедной сироте, всеми заброшенной и забытой, обреченной на бесцветное увядание. Она просила дать ей мужа, для которого неважным будет ни отсутствие приданого, ни изобилие ее девических телес. Пусть для него имеет значение только древность ее славного рода, безупречность ее происхождения, только вера ее отцов!

Похоже, она обратилась к небесам именно в то мгновение, когда Всевышний отверз свой слух к мольбам малых сих.

* * *

Марья не дождалась мужа. Умерла – внезапно, мучительно…

Иван взглянул на труп – и не поверил глазам. Это не могла быть его жена, нежная, хрупкая, словно весенний цветок. Смерть чудовищно изуродовала ее! Великий князь только раз приподнял край пелены, покрывавшей мертвое тело, – и поспешил вновь опустить драгоценную ткань.

Отошел от гроба, с трудом подавляя страх, горе, желание проклясть небеса – всё вместе.

Как она могла покинуть его? Почему? Ей было лишь двадцать пять, и пятнадцать лет из этих двадцати пяти она принадлежала Ивану! Князь московский и княжна тверская были помолвлены еще в детстве, потом стали супругами. Они были вполне счастливы, не ссорились, у них подрастал сын Иван… ему сейчас девять. Сын был единственный – это томило Марию, она чувствовала себя виноватой, что не может затяжелеть вновь. Боялась, муж прогневается за то, что неплодна отныне…

Это и стало причиной ее гибели.

Долго допрашивать да расспрашивать не пришлось: великий князь очень быстро узнал все, что хотел. Воспользовавшись отлучкой мужа в Коломну, Мария Борисовна попросила свою прислужницу Наталью Полуехтову сыскать ей какую-нибудь знатную ворожею, чтобы та дала чадородное средство. Ворожея сообщила, что средство у нее такое есть, и потребовала принести ей пояс великой княгини. Якобы надо пропитать его чародейным зельем, а потом навязать на платье и носить не снимая сколько-то дней.

Ох, даже нескольких часов не проносила заколдованный пояс Мария Борисовна: вдруг лишилась чувств и вскоре умерла.

Взбешенный Иван Васильевич велел прогнать Полуехтову Наташку и мужа ее Андрюшку вон со двора, потребовал на расправу злокозненную ворожейку, да ее и след простыл: сбежала из Москвы, лишь только пронесся слух о смерти великой княгини.

– Ты не только меня бросила! – с тоской шептал Иван, закрыв глаза и видя перед собой милое, покорное лицо Марьи. – Ты сына бросила! И как теперь жить? Сызнова жену искать, а Ванюшке – мать? Да где ж я ее сыщу, чтоб была такая, как ты?!

Спустя год, когда минул положенный срок траура, он начал поиски новой невесты, однако вскоре убедился, что такой, как Марья, больше не отыщет. Да и зачем терзаться, живя с подобием, коли не можешь добыть подлинника? Лучше бы найти совсем другую женщину!

Он как раз утвердился в этой мысли, когда в Москву прибыло посольство из Рима.

В великокняжеском дворце насторожились. Католики прибыли к православным не с торговым делом? Удивительно сие. Может, не встречаться с ними? Пускай уезжают восвояси, несолоно хлебавши! Пусть знают гордость московитов! Ишь, разогнались – со свиным-то римским рылом в русский калашный ряд!

Потом стало известно, что посольство состоит из православных греков – бывших подданных Византии, ныне раздавленной турецкою пятою. Прослышав, что пред ним предстанут собратья по вере, Иван Васильевич согласился принять их. Ему сразу понравился Юрий Траханиот, глава приезжих. Говорил он так красиво да складно, как умели это делать только византийцы, великие мастера морочить головы. Но стоило Ивану Васильевичу вникнуть в смысл этого нагромождения словес, как он только усилием воли удержал изумленный возглас. Оказывается, греки приехали, чтобы предложить ему жену! И даже лик ее, запечатленный на деревянной доске, привезли!

Иван посмотрел на изображение – и не смог сдержать восхищенной улыбки. Ох, каковы очи у девицы Зои! Огонь! А румяные щеки и полные вишневые губы? А косы черные, которые змеями сползают на плечи и струятся ниже подколенок? А изобильные стати?

Не преувеличил ли малевальщик? Неужто у нее и в самом деле так сверкают глаза? Неужто она и в самом деле столь роскошна грудями и бедрами?

Нежная, болезненная худышка Марья Борисовна мигом померкла перед этим буйством плоти. Имя «Зоя», знал Иван Васильевич, по-гречески значит – жизнь. Да, сама жизнь – новая, счастливая жизнь! – смотрела на него…

Опытный царедворец Траханиот не сдержал облегченного вздоха, увидав, что взор молодого князя (Ивану Васильевичу было в это время двадцать восемь лет) вспыхнул откровенным вожделением.

Чудеса, да и только. Именно то, что отталкивало европейцев, одним ударом сразило этого полудикого русского царя. Казалось, для него даже не важно, что в жены ему предлагают не просто черноокую толстуху, а последнюю византийскую царевну!

Но в это мгновение великий князь Московии поднял на лукавого грека свои светлые, голубые глаза – и Траханиот сразу понял: этот человек все видит, все слышит и все отлично понимает. Великий князь уже просчитал про себя несомненные политические выгоды брака с греческой принцессой, отпрыском византийских императоров, благосклонность Рима… У него стремительный, острый, истинно государственный ум, у этого московита. Наверное, они станут с Зоей хорошей парой, ведь девчонка очень умна. То есть найти общий язык они непременно найдут. Ну а если им при этом будет сладко почивать вместе – так это и вовсе превосходно!

* * *

Сначала сватовство шло как по маслу. Итальянец Джанбатиста Делла Вольпе, прижившийся в Московии под именем Ивана Фрязина, отправился в Рим и сообщил о согласии великого князя московского жениться. Он встретился с Зоей и описал ей будущего супруга.

Девушка пришла в восторг. Она почти не видела в Риме высоких светловолосых и светлоглазых мужчин, но питала к ним тайную слабость. Она была уверена, что сможет быть счастлива с этим человеком!

Однако на пути ее счастья возникли нежданные препоны, и виновно было в этом католическое духовенство. Папа римский потребовал от Московии присоединения к Уставу Флорентийскому. Согласно его установлениям, все православные державы попадали в зависимость от католического Рима, который осуществлял верховную власть над местными патриархами. Диктовалось это высшими соображениями: необходимостью борьбы с исламом, который набирал силу и завоевывал мир.

Однако великий князь московский вовсе не собирался в угоду Риму унижать православных священников, а тем более не намеревался портить отношения со своими союзниками-мусульманами: османами. Они еще понадобятся Московии для борьбы с Ордой и заносчивыми ливонцами. А невеста… что ж, она хороша, но, быть может, сыщется на свете и другая толстушка с огненными очами и пухлыми губками, которая пожелает стать его женой?..

Впрочем, окончательного отказа в Рим отправлено еще не было – за недосугом. Новгородское боярство желало отойти от Москвы – необходимо было его усмирить и показать, кто на Руси хозяин и господин.

А в Риме Зоя сходила с ума от тревоги за свою участь. Она рыдала и стенала, представляя себе грядущее монастырское затворничество. Она не хотела идти в невесты ни к католическому Христу, ни к православному! Она хотела быть невестой великого князя Ивана!

Искренне привязанный к ней и до смерти огорченный ее слезами кардинал Виссарион досаждал и досаждал папе Павлу II, поэтому в конце концов требования Рима смягчились. О присоединении к Уставу Флорентийскому речи уже не шло. Хитрые католики надеялись в этом смысле на Зою. Ей самой предстояло привести в истинную веру заблудших московитов.

Зоя согласилась. Она согласилась бы на что угодно, лишь бы выйти замуж! Она смирилась даже с тем, что ей придется зваться не Зоей, а Софьей – своим вторым именем, более привычным для русского слуха и даже почитаемым: ведь храм Софии в Константинополе был святыней всего православного мира, в его же честь была названа и знаменитая Киевская София. Кроме того, этим именем звали бабку князя московского [5], и это тоже следовало учитывать.

Наконец дело было слажено. Состоялось даже предварительное обручение – как и велели старинные обычаи. Сторону жениха представлял Иван Фрязин.

Когда дошло дело до обмена кольцами, Фрязин озадачился: кольца для невесты он не привез. На Руси сего в заводе не было – кольцами меняться не при венчании, а уже при обручении.

Ну что ж, обошлись без колец. Главное, что были произнесены все необходимые слова. И теперь Софья могла подойти под благословение папы, получить от него в качестве приданого кошель с шестью тысячами дукатов – и отправиться в дальний путь.

Кардинал Виссарион искренне горевал, прощаясь с нею, – и в то же время радовался ее браку. Он уже видел, как его воспитанница приводит к подножию престола святого Петра толпы и толпы вновь обращенных московитов… Он все уши прожужжал девушке, излагая свои честолюбивые планы!..

Софья выкинула их из головы в то же самое мгновение, как стены Рима скрылись вдали. Она возвращалась к вере своих отцов – и больше не намерена была отступать от нее.

Ну, разумеется, кардинал Виссарион не мог не навязать ей в сопровождающие католического прелата. Им оказался папский легат Антонио Бонумбре, который страшно кичился возложенной на него миссией сопровождать воспитанницу Рима.

Софью очень заботило, чтобы не расхвораться в пути (чем дальше двигались на север, тем холоднее становилось) и чтобы в целости и сохранности довезти свое небогатое имущество: несколько возов со старинными книгами на греческом языке, священными реликвиями дома Палеологов [6], много ярких платьев, остатков былой роскоши морейских деспотов, – и рукодельные принадлежности. Она еще в детстве выучилась прекрасно вышивать – в Византии вышиванье было весьма любимым и почитаемым искусством как придворных дам, так и монахинь. Софья достигла большого мастерства в этом рукоделии.

Путешествие было трудным, но запомнилось Софье на всю жизнь. Впервые она почувствовала себя не бедной приживалкой, а персоной весьма значительной. Жители городов Священной Римской империи встречали ее радушно, провожали почтительно. Конечно, Софья понимала, что дело не столько в ней, сколько в предстоящем браке с московским государем. И она молила Бога помочь ей заслужить любовь и расположение мужа.

Из Рима выехали 24 июня 1472 года, но только к 1 сентября достигли польского города Любека. Отсюда предстояло морем плыть до Ревеля [7]. Пришлось Софье претерпеть одиннадцатидневное мотание по волнам (осенняя Балтика не жалует мореплавателей)… И снова потянулись обозы в Московию. Вот наконец и Псков! Это уже была Русь, Московия.

И только тут Софья поняла, как благосклонен к ней добрый Бог. Разряженные в пух и прах псковские бояре, которые встречали ее… Роскошные пиры, которые задавали в ее честь, – такие пиры, что сыты и пьяны были все, до самого последнего слуги… А подарки будущего супруга ей и ее дамам, чтобы не мерзли на осенних ветрах?!

Столько шуб у Софьи в жизни не было! Больше всего ей полюбились горностаевая, покрытая алым бархатом, и соболиная, с верхом из роскошной парчи. Откуда-то из глубин памяти выглянула перепуганная девочка Зоя и прошептала на ушко царской невесте, что в Риме и даже в Византии каждая из этих шуб обошлась бы в целое состояние. Даже те крытые сукном лисьи и беличьи шубы, которые получили приближенные Софьи, стоили безумных денег!

«Неужели так будет всегда? – смятенно думала византийская царевна. – Боже, благодарю тебя!»

Однако в небесах из-за ее персоны продолжались тяжбы. И соперничество двух религий не могло не сказаться на земных делах. В Москву ежедневно прибывали гонцы, сообщая о том, где находится поезд царевны. И вот в русской столице стало известно, что патер Антонио не выпускает из рук католический крест и намерен ввести князеву невесту в Москву под сенью этого креста.

Кто-то из бояр миролюбиво советовал претерпеть такие мелочи. Кто-то возмущался. Пока Иван Васильевич раздумывал, как поступить, митрополит Филипп заявил:

– Если латинский крыж внесут в Кремль, меня здесь больше не увидят никогда.

Угроза была серьезная. К тому же великий князь и сам не хотел пресмыкаться перед католиками. Он послал именитого боярина навстречу поезду невесты и велел уговорить Антонио Бонумбре убрать крест. Однако все доводы боярина ни к чему не привели. Наглядевшись в фанатично горящие очи папского легата, боярин наконец плюнул на уговоры и просто-напросто вырвал крест из его руки.

Легат онемел. Дар речи нашелся только у Ивана Фрязина, однако ему дорого пришлось заплатить за попытку вступиться за Антонио: слуги боярина избили бедолагу Фрязина, а заодно – под горячую руку! – отняли у него все, что он вез из Италии.

Фрязин и Бонумбре кинулись к Софье умолять о заступничестве. И… обоим показалось, что на них вылили несколько бочек ледяной воды.

– Со своим уставом в чужой монастырь не ходят, – сказала Софья, смиренно потупив свои чудные глазки. – Оставьте меня. Я не намерена из-за всяких мелочей ссориться со своим будущим супругом.

«Всякими мелочами» были не только оскорбленные Фрязин и Бонумбре. В тот же разряд входили и католический крест, и обещания, данные Риму, и благословение папы, и сам престол святого Петра…

Именно тогда в голову легата Антонио закралась мысль, что с внедрением католической веры на Руси могут возникнуть некоторые осложнения. Может быть, с этим придется повременить…

Вскоре он поймет, что повременить придется как минимум навсегда.

Папский легат был отослан в Рим. Напоследок он попытался еще раз воззвать к великой княгине, однако это было все равно, что прошибать стену лбом. Для Софьи отныне не существовало прошлое. Только настоящее и будущее. Только ее новая жизнь!

И ее страх…

* * *

Конечно, ее не могло не смутить, что Россия так холодна и безрадостна в осеннюю пору. Где оливковые рощи и виноградники? Где теплое солнце?.. Но зато Софья никогда прежде не видела снега, который показался ей восхитительным, хоть и очень холодным на ощупь.

Конечно, ее не могло не разочаровать, что Русь, оказывается, – страна деревянно-избяная, да и вся Москва такова. Даже царский дворец был всего лишь кучкой бревенчатых строений, соединенных переходами… Но зато Софья могла внушить своему мужу, что его стольный град должен быть перестроен и сделаться одним из красивейших в мире.

Конечно, ее не могло не огорчить, что митрополит московский Филипп вдруг проникся к ней непонятной враждебностью и даже отказался венчать великого князя с византийской царевной – она-де слишком долго прожила в католической стране и не могла не подпасть под пагубное влияние латинов. И все же она стала женой князя Ивана – и какая разница, кто совершил обряд?

Конечно, ее не могло не опечалить, что у мужа оказался почти взрослый сын от первого брака. Зато сам князь Иван был так нежен с женой, так ласков! Софья полюбила его всем сердцем и не сомневалась, что и муж очарован ее глазами, ее повадкою, ее умом и добротой. Супружество открыло для нее бездну новых блаженных ощущений. Софья поняла, что может быть истинно счастливой с этим светлоглазым человеком. С нею он был любящим мужем и страстным мужчиной. А уж когда их супружество увенчается рождением сына…

При одной мысли об этом Софью охватывал страх.

Она почувствовала себя беременной очень скоро – не прошли напрасно те пылкие ночи, во время которых она узнала столько нового и о человеке, который стал ее супругом, и о себе самой. Но у княжеской четы родилась дочь, которая умерла через несколько дней. Вторые роды тоже были неудачны. Да и потом вновь родилась девочка. Она выжила, однако это был отнюдь не столь желанный Софьей сын…

Кто искренне, от души, сочувствовал княгине, кто лишь на словах, однако оказался во дворце человек, который не скрывал своего злорадства и трезвонил на всех углах: грекиня-де порченая!

Это был Иван Молодой, сын Ивана III Васильевича и Марии Борисовны Тверской.

Он не просто невзлюбил мачеху с первого мгновения – он люто возненавидел ее. Ведь их с Софьей объединяло одно чувство, которое было основой их существования: взаимный страх. Оба они представляли собой угрозу друг для друга.

Софья знала, что Иван – наследник престола. Случись что с великим князем – государем станет этот белобрысый узколицый мальчишка, и уж тогда ей с дочками один путь – в монастырь. Ей нужен был сын не только для того, чтобы доказать свое телесное здравие и душевную крепость, не только для того, чтобы порадовать любимого мужа. Ей нужен был сын, которого она сделала бы наследником князя Московского – в обход Ивану Молодому. И этим обеспечить свое будущее – свое и своих детей.

И пасынок отлично понимал причину того сдержанного огня, которым полыхали очи ненавистной грекини. Он видел, что отец очарован новой женой, прощает ей все, даже то, что Софья мечет дочек, словно кошка – котят. Княжич знал силу этой «ночной кукушки». И понимал, что при первом же удобном случае грекиня восстановит отца против сына. Особенно если у нее родится сын…

Значит, этот сын не должен родиться!

Пока Ивану Молодому не за что было упрекнуть небеса. Сына у княгини по-прежнему не было. Однако княжич не хотел рисковать…

И вот как-то раз одна из прислужниц Софьи начала, словно невзначай, заводить разговоры о том, что появилась-де на Москве знатная ворожейка. Знатна она многими хитростями, но в чем ей воистину нет равной, так это в ворожбе на сыновей. Какая бы мужняя женка ни пришла к ней, всякой поможет! И не было случая, чтобы после ворожбы не родился бы у молодайки именно сын. Девок-то любая-всякая настрогать может. А чтобы сына родить – тут особая благосклонность небес потребна. Ворожейка весьма горазда обеспечить эту самую благосклонность небесную…

Софья выслушала эти нашептывания раз, другой, третий… А потом спросила, как бы с той ворожейкой повидаться.

Сенная девка пообещала встречу такую устроить в самое ближайшее время. Софья со страхом и надеждой ждала этого. А тем временем решила спросить совета у мужа: идти ей к ворожейке или нет.

Оно конечно: ворожба – дело сугубо женское. Однако Софья еще не совсем уверенно чувствовала себя в этой чужой стране. Все-таки она не абы чья женка, а супруга великого князя. Как бы не попасть впросак, как бы не уронить тень на свое имя и звание…

Не иначе сам Господь Бог надоумил ее посоветоваться с мужем, хотя в первую минуту Софья ругательски изругала себя за такое решение. Она никак не могла понять, почему так разъярился великий князь. Он пригрозил заточить ее в темницу, сгноить в подземелье, высечь плетьми, смоченными в рассоле, а напоследок – придушить собственноручно, если только он узнает, что жена хоть в малой малости прибегла к услугам любой ворожеи. Даже если просто попросит погадать, будет ли завтра солнышко светить или дождик пойдет!

Софья сначала перепугалась, потом обиделась, потом стала рыдать. Когда князь Иван видел тяжелые слезы, которые заволакивали ее чудесные черные глаза, а затем медленно скатывались по щекам, он терялся, пугался и думал только о том, чтобы успокоить жену. Целуя и голубя ее, князь объяснил причину своего гнева. Так Софья узнала о том, что от нее прежде тщательно скрывали: о причине смерти его первой жены. О том, как Марья Борисовна была отравлена какой-то «знатной ворожейкой». И именно тогда, когда хотела зачать ребенка!

Софья едва чувств не лишилась от ужаса. Может быть, княгиню Тверскую извели случайно, но уж против нее-то, против великой княгини, злоумышляли сознательно!

Кто?

Софья хотела отдать сенную девку мастерам заплечных дел, однако вспомнила атмосферу византийских хитростей, среди которых прошло ее детство, и сделалась сущий мед и истинная патока. С притворной ласковостью принялась расспрашивать – откуда-де пошли слухи про ворожейку? Но девка врала и путала след. Только однажды и проговорилась: постельничий-де молодого князя сказывал…

Ну, об этом и самой можно было догадаться! Софья умна была – отлично видела, с какой лютой ненавистью поглядывает на нее Иван Молодой. Ей хотелось кинуться к мужу, нажаловаться ему, попросить правосудия, но, по зрелом размышлении, она решила затаить свою ненависть к пасынку. Не пойман – не вор. Разве он ответчик за то, что болтают промеж собой слуги? Иван Молодой от всего отопрется, а Софья только восстановит против себя мужа. Великий князь очень любил сына и наследника. Вот если бы Софья родила ему другого сына!..

Княгиня пакостную девку от себя удалила и постепенно убрала почти всю прежнюю прислугу из своего окружения. Она береглась как могла. Вспоминала, что у императора Константина, ее дядюшки, да и у отца, деспота морейского, были придворные отведыватели пищи: чтобы не подсыпали правителю ненароком злого зелья в яства! Но при русском дворе этого еще в заводе не было. Про себя Софья думала, что русская еда настолько нехороша и тяжела для желудка (ни овощей, ни фруктов, только и радости, что рыбы, самой дорогой и вкусной, вволю!), что и без яда можно загубить свое здоровье. И все же она окружала себя людьми лишь по своему выбору. Никаких посторонних! Теперь рядом были только гречанки и итальянки, прибывшие с ней из Рима. А из русских она брала к себе на службу только жен своих греческих приближенных: Траханиотов, Ангеловых, Ховриных, Ласкаревых, Головиных.

Это нравилось отнюдь не всем. Иван Молодой и его слуги ворчали на всех углах, мол, от иноземцев продыху нет во дворце! Когда эти наговоры дошли до великой княгини, она с приторной улыбкой (уж не с тех ли времен эта улыбка поселилась на ее лице несходно, прилипла к нему, как банный лист?!) заявила, что и впрямь слишком тесно в Кремле. Для великого князя московского приличны более роскошные и просторные покои. Давно пора показать миру все богатство русских князей! Построить такой дворец, который и глаз бы радовал красотой своей, и место бы в нем всем нашлось.

Иван Молодой только фыркнул презрительно. Иван Старший – прислушался и призадумался…

Он уже не раз и не два – сначала с изумлением, потом привычно – отмечал, что его молодая жена очень умна. И советам ее стоит следовать! На него огромное впечатление произвело то, что большую часть приданого Софьи составили старинные книги. Иван Васильевич был хоть и не большой книгочей – за недосугом средь государственных дел! – но книжников и людей грамотных высоко ценил. Однако князь привык, что книжники всегда мужчины, большей частью монахи. А тут его жена-красавица свободно читает огромные тома, покрытые пылью веков! Вдобавок слухи о ее знаменитой библиотеке уже ходили по Европе. Иноземные гости почтительно спрашивали великого князя, правда ли, что он обладает трудами Платона и Аристотеля, Цицерона, Аристофана и Вергилия, переписанными еще в глубокой древности, и что переплеты этих книг украшены драгоценными каменьями?

Иван Васильевич горделиво соглашался. Он и сам начал полистывать книги жены, дивясь, что какая-то исписанная бумага может вызывать столько восхищенных охов и вздохов. Каменья на переплетах – каменья дивные, что да, то да…

Не суть важно, ради сбережения окладов ли, страниц ли, однако Иван Васильевич разделил опасения супруги за судьбу библиотеки и отвел для книг подвалы церкви Ивана Предтечи у Боровицких ворот Кремля. Пожары были бичом Божиим на Руси, и сколько раз Москва от какой-нибудь жалкой лучинки сгорала – невозможно описать! Горели дома и храмы, страдал и Кремль. Конечно, права умная жена – царские палаты надобно заново отстраивать: на сей раз не из дерева, а из камня. На века!

Для начала перестроили покои великой княгини: сладили новую спальную горницу – чтобы было где разместить привезенные Софьей роскошные вещи и убранство из покоев ее отца. Соорудили и светлицу – чтобы сидели там девки-вышивальщицы, которых великая княгиня обучила лицевому шитью. Благодаря их трудам украшались и дворцовые покои, и – самое главное! – церкви. Покровы и пелены, выходившие из-под рук Софьиных вышивальщиц, радовали сердце и веселили глаз.

Поглядев на преображенные покои жены, великий князь решил, что и ему самому нужны новые горницы и палаты для приема иноземных гостей. Да и своих бояр невредно поразить роскошью и богатством!

А жена не уставала удивлять великого князя. Начали перестройку Успенского собора, чтобы затмил он красотой и величием все церкви русские! – однако почти готовое здание вдруг рухнуло. Митрополит начал втихаря верещать насчет проклятия Божьего, которое не замедлило настигнуть великого князя, женившегося на католичке. Иван Молодой туманно говорил о каких-то колдовских кознях. А Софья только потупила взор и тихо молвила, что Бог не может разрушить сооружение, возведенное во имя его же. Видимо, тут ошибка человеческая. Может быть, стоит спросить сведущего мастера?

По ее совету из Италии призвали известного зодчего Аристотеля Фьораванти. Мастер сразу понял, что собор развалился из-за дурно обожженного кирпича. Фьораванти изменил и качество обжига, и весь рисунок будущего храма. Для Софьи и Ивана новая церковь должна была стать как бы знаком нового возвышения, преображения Руси – сооружением воистину величавым! Фьораванти вполне удалось воплотить этот замысел. Отныне здесь венчали на царство, сочетали браком высоких особ, проводили самые важные богослужения.

После этого в Москву ринулись иноземные мастера: зодчие, живописцы, золотых дел мастера, оружейники, лекари – прибыл даже «органный игрец» монах Иоанн (вскоре привезли и орган). Всех привечали. Всем находилось дело. Марко Руф и Петр-Антонио Солари построили палату для государевой казны и так называемую «набережную палату» для князя и княгини. В 1491 году они воздвигли Грановитую палату, попасть в которую можно было по роскошному Красному крыльцу. Перестраивались в камне и остальные кремлевские сооружения. Возводились каменные стены и башни вокруг самого Кремля.

Менялись и придворные обычаи. Больше стало в них помпезного византийского благолепия. Ивану Васильевичу весьма льстило, что он через жену стал наследником византийского трона. И пусть трона этого больше и в помине не было, а все же великий князь сделал своим гербом двуглавого византийского орла. Себя он звал отныне самодержцем. Носил роскошные парчовые одежды. Изменения произошли и в придворном обращении.

Конечно, все это происходило не сразу, однако недоброжелатели великой княгини – и прежде всего Иван Молодой – бессильно наблюдали, что грекиня забирает все большую власть над своим супругом. Ее красота, ум действовали на него ошеломляюще. А уж когда княгиня родила сына…

Да, это произошло-таки – 25 мая 1479 года, спустя семь лет после бракосочетания Софьи и князя Ивана Васильевича. Увенчались успехом ее самые жаркие мечты, ее честолюбивые желания. Сын был необыкновенный, чудесный, самый лучший! Софья позаботилась о том, чтобы все знали: его рождению предшествовали удивительные события. Во время паломничества в Троицкую обитель, когда великая княгиня молилась у раки с мощами святого Сергия Радонежского, святой явился пред нею с прекрасным младенцем на руках и чудесным образом ввергнул младенца в недра молодой женщины.

Было это? Не было? О, Софья отлично усвоила искусство своих предков создавать вокруг имен святых и государей ошеломляющие слухи, которые потом повторялись в веках и постепенно становились правдивее самой правды.

Иван III устроил великие торжества по случаю рождения младенца, которого окрестили Василием. Софья пригласила из Рима в Москву своего брата Андрея. Он привез дочь Марию, и великая княгиня рада была оказать бедным родственникам покровительство, явить свое могущество и богатство. Она быстро сосватала хорошенькую Марию за князя Верейского и подарила молодым роскошное золотое ожерелье – сажень, которое некогда принадлежало Марии Тверской. Софье и в голову не могло прийти, что она не вправе это делать. Драгоценности первой жены наследует вторая – ну это же само собой разумеется!

Она даже не сообщила мужу о подарке. Решила, что незачем ему забивать голову такими мелочами.

И если даже терзало ее какое-то беспокойство, оно было сущим пустяком по сравнению с тем страхом, который после появления на свет сына вновь охватил ее душу.

Софья думала, что рождение мальчика излечит ее от этого страха. Однако вышло так, что она стала бояться еще сильней. Теперь уже не только за себя, но и за Василия. О, как хотела Софья, чтобы он когда-нибудь получил право зваться Василием II! Уже сейчас было видно, что отец полюбил его. Однако Иван Молодой ненавидел сводного брата и даже не находил нужным скрывать это. Вслед за Василием родился Юрий, и Софья снова увидела ненависть, исказившую лицо княжича.

Очевидно, Иван Васильевич тоже замечал это; он не уставал повторять, что Иван, и только Иван будет его наследником, его преемником, а вслед за Иваном – его сын. Пусть великий князь унижал таким образом жену, однако в то же время обеспечивал ее безопасность.

Иван Молодой приободрился, когда зашел разговор о его будущем сыне. Но чтобы появился сын, надо сперва жениться… В жены ему была выбрана дочь Стефана Великого, господаря Валахии [8]. Стефан был старинным другом и союзником великого князя московского, к Елене Волошанке Иван Васильевич относился как к дочери. Однако ревнивые глаза Софьи видели совсем иное в этом отеческом расположении, в этом восхищении мужа красотой молоденькой снохи…

Стефан был известен своей приверженностью к православию, поэтому русская церковь одобряла этот брак, и, когда Софья присутствовала на пышной свадьбе пасынка, ее впервые ужалила горькая обида за прошлое, за ту скомканную, как бы украдкой совершенную церемонию – собственное венчание.

Елену радостно приняли и при дворе, и на Москве. А на великую княгиню посматривали либо снисходительно, словно звезда ее уже закатилась, либо с откровенной неприязнью. Софья знала, что народ до сих пор не может простить ей поспешный отъезд, вернее, бегство из Москвы, когда в 1480 году к столице подошло войско татарского хана Ахмата…

Как будто ей нравилось быть женой ордынского данника! Как будто это не оскорбляло ее саму и память ее предков! В Европе откровенно презирали русских, Русь называли подордынскими землями, не хотели брать отсюда невест, пусть даже первых раскрасавиц. Софья уже подумывала о будущем старшей дочери Елены – за кого она выйдет замуж, когда войдет в возраст? Неужто и к тому времени великий князь московский будет ездить в Орду за ханскими ярлыками и водить под уздцы ханского коня?..

Гордость Софьи бунтовала. И при этом ее не оставлял ужас перед Ордой. Не только русские настрадались от гнета татар – Софья не могла забыть впечатлений детства. Толпы магометан, воинственных, кровожадных турок, рыщущих по стране… Гибель близких, родных… Она боялась этих воспоминаний, как маленькая девочка может бояться своих снов. И вот однажды ночные кошмары воплотились в дневную явь: хан Ахмат шел на Москву!

Софья потребовала у мужа позволить ей и детям уехать из столицы. Князь Иван прекрасно понимал жену. В случае поражения быть великой княгине рабыней, а малолетним княжичам – ханскими рабами. Юрий только что родился, его еще от груди не отняли. Что будет с ним?.. И даже если отобьются русские, но сам Иван Васильевич падет в бою, Софье и ее детям солоно придется при новом правителе – Иване Молодом.

Великий князь бесконечно любил жену и их детей. А потому решил дать Софье возможность не только спастись, но и, в случае чего, начать новую жизнь, не будучи зависимой от чьих-то милостей. Она уехала из столицы на Белоозеро, увозя под надежной охраной детей – и казну Московского великого княжества. Да, доверие великого князя было неизмеримо высоко!

Узнав об этом, Иван Молодой впал в неистовство. С его легкой руки начали распространяться самые гнусные слухи о Софье.

– Когда приехала царевна со своими приближенными, вся наша земля замешалася! – судачили в дворцовых закоулках. За этот отъезд (а вернее, за любовь и жалость к ней великого князя!) ее, слабую, перепуганную женщину, мать маленьких детей, клеймили таким позором, как будто она была закованным в латы богатырем, показавшим спину слабейшему врагу!

Слава Богу – несчастье Софьи и всей земли Русской скоро кончилось. Два войска – русское и татарское – стали на противоположных берегах реки Угры, притока Оки, и простояли чуть не сутки, устрашая друг друга. Хан не решился принять бой и отошел в Орду. Эта не состоявшаяся битва получила название «стояние на Угре», а с татарским игом было покончено окончательно. Теперь Иван Васильевич с полным правом мог зваться царем всея Руси!

Софья вернулась в Москву. К прежним радостям и бедам. К прежним сварам и дрязгам. К прежней, с трудом скрываемой ненависти. И к прежним страхам.

Отчего-то чуялось ей недоброе… Нечто еще более грозное, чем даже наступление ордынцев.

И очень скоро осуществились самые мрачные предчувствия Софьи.

Иван Молодой женился, но этого мало: проклятущая Волошанка – вот уж плебейка, хоть и тщится строить из себя истинную патрицианку! – понесла от него с первой же ночи. Зимой 1483 года сыграли свадьбу, а осенью она родила сына, которого окрестили Дмитрием.

Софья искусала себе губы до крови, поняв, что Василий еще дальше отодвинут от престола. Софья в ярости изгрызла ногти, наблюдая, как радуется муж рождению внука, какими милостями осыпает он этот «перепеченный кулич» с глазками-изюминками – сноху (а про жену родную, которая теперь рожает сыновей год за годом, словно забыл!). И Софья чуть не умерла от ужаса, когда муж во всеуслышание объявил, что намерен одарить Елену Стефановну золотой саженью…

* * *

Конечно, скрыть, куда девалась сажень, не удалось: казначей сразу признался, что отдал ожерелье великой княгине. Да и Софья считала ниже своего достоинства что-либо отрицать. В ответ на упреки она выказала лишь высокомерное удивление, что ей, великой княгине, не принадлежат эти драгоценности…

Ненависть между Софьей и Иваном Молодым вспыхнула с новой силой. Елена Волошанка добросовестно подливала масла и подбрасывала дровец в огонь. Не остался в стороне и князь Верейский, жена которого и получила в подарок злополучную сажень. Вместо того чтобы исполнить приказ Ивана Васильевича и вернуть ожерелье, он ударился в бега и нашел спасение в вечно враждебной Литве.

Снова закружили вокруг великой княгини пакостные слухи. Ее обвиняли чуть ли не в католическом заговоре: ведь Литва – страна католиков. Близких Софье итальянцев ввергли в узилища, а на нее саму наложили опалу.

Софья не сомневалась, что Волошанка опоила свекра каким-то зельем. Ну мыслимое ли это дело: за какой-то кусок золота лишить жену своей милости. Да ладно бы только жену – неприязнь Ивана Васильевича распространилась и на детей, словно они были совершенно чужими ему.

Софья боялась не только за рассудок мужа – она боялась и за его жизнь. Что-то было в маленьких, невыразительных глазках Елены, что подсказывало проницательной грекине: эта смуглая девка ни перед чем не остановится. Она и по трупам пойдет! Как бы не извели сынок и его женушка Ивана Васильевича!

От переживаний Софья заболела. Она была беременна, когда ее настигла опала, и от волнения преждевременно разродилась девочкой, которая вскоре умерла. Если Иван Васильевич и раскаялся, то он это очень тщательно скрывал от жены. Правда, стал почаще захаживать в ее покои. Его вела не только жалость – его влекло к любимой, все еще любимой женщине. Оказывается, можно гневаться на непослушную, упрямую бабу – но при этом отчаянно желать ее. Он даже оставался у жены на ночь. Но потом уходил с видом раскаявшегося грешника, оставляя Софью в слезах.

Ну и ничего хорошего из таких мучительных отношений не вышло. В 1485 году княгиня родила сына, и едва его успели окрестить Иваном, как младенец умер.

И тут стена ожесточения, которую с таким рвением возводили вокруг великого князя его сын и сноха, рухнула. Иван Васильевич утирал слезы жены и сам плакал с ней. Как никогда раньше он почувствовал, что свет белый ему не мил без этой женщины.

Софья вышла из своего затворничества – к плохо скрываемой ярости Ивана Молодого и Волошанки. Теперь она снова принимала вместе с великим князем иноземные посольства, блистая на этих приемах роскошью наряда, красноречием, умом, знаниями. Великий князь московский лишь улыбался в усы, когда ему говорили, что с его супругой не может сравниться ни одна европейская государыня.

Разумеется, у него могла быть только такая жена! И он властен над ее жизнью и смертью, он один!

Великий князь опять начал прислушиваться к советам Софьи и по ее просьбе принял на службу семью итальянца Джованни Раля (Ивана Ралева). Его сыновья Димитрий и Мануил стали русскими послами в Венеции.

Однако великий князь московский по-прежнему метался между женой и сыном. Он пожаловал Ивану Молодому Суздаль и Тверское княжество в вотчину, так что Софье не грозило каждый день сталкиваться со своими ненавистниками в Кремле. Однако при этом имя Ивана Молодого чеканилось теперь на монетах рядом с отцовским. Перед ним преклонялись, перед ним заискивали…

Никто не знает, сколько слез пролила Софья перед ликом Пресвятой Богородицы, моля, чтобы та смилостивилась над детьми Софьи Палеолог и заступилась бы за них перед своим сыном Иисусом!

Бог весть, молитвы помогли или что-то иное. Может быть, просто завершился на небесах срок, отмеренный для жизни княжичу Ивану Молодому? Бог весть!

Он вдруг расхворался. На ногах у него выступили и расползлись язвы. Это была некая разновидность проказы – крымка, крымская болезнь, как называли ее, поскольку зараза пришла с юга. Язвы гноились, нарывали, ноги покрывались струпьями. Откуда и каким образом взялись язвы на ногах Ивана Молодого – неведомо. Может быть, сапоги пошили из плохо выделанной кожи больного животного? А может, была тут чья-то злая воля?

Неизвестно.

Сначала пользовали княжича русские лекари: врачевали по старинке травяными отварами. Но тут как раз воротились из Венеции братья Ралевы и привезли с собой для Москвы зодчих, литейщиков, пушкарей, лекарей.

Среди этих последних был некий «жидовин Леон», который взялся излечить княжича и самонадеянно заявил:

– Когда не удастся мне поставить на ноги молодого господина, то пусть моя голова с плеч слетит!

Это произвело впечатление. Лекарь вызывал всеобщее доверие… Но отчего-то Леон не нашел другого средства, как ставить на изъеденную язвами кожу скляницы, то есть банки, да делать на ноги припарки. От всего этого Иван Молодой в страшных мучениях умер.

Поскольку чертов жидовин был привезен в Москву братьями Ралевыми, к которым благоволила Софья, Иван Васильевич снова разъярился на жену. Учинили дознание: а не было ли тут преступного заговора? Но никаких концов не нашли, пришлось успокоиться на том, что Леон был всего лишь самонадеянный невежда. С ним поступили согласно его же пожеланию: снесли ему голову с плеч.

Софье стоило великих трудов выказывать приличествующую случившемуся скорбь и скрывать радость и облегчение. Грех, что и говорить, однако сколько раз злоумышлял против нее пасынок? Уж попадись она и ее дети на расправу Ивану Молодому – он бы ее не помиловал! Ну а в его смерти великая княгиня неповинна, Господь Бог это видит и знает. А если она и обмолвилась неосторожно при верных людях: ах, как бы не стало поперек пути Василия этой досадной помехи? – ее ли вина в том, что кто-то сии слова на ус намотал?..

Ночная кукушка с новой силой принялась куковать в уши князю: Василий-де заслуживает большего, чем быть всего лишь удельным князем при собственном племяннике. Дмитрий и младше его, и неказист, и умом беден…

Иван Васильевич слушал и отмалчивался. Он не мог в угоду жене – пусть даже самой лучшей из женщин! – поменять установленный порядок престолонаследия: по прямой линии, от отца к сыну, от сына к внуку. Все, что он мог сделать для горячо любимого им Василия, это дать ему в кормление Тверское княжество – отняв его у сына Волошанки.

Это уже можно было считать большим достижением, и Софья на некоторое время успокоилась. Она отлично знала, что нельзя погонять лошадей слишком ретиво. К тому же оба они с мужем были заняты большим событием – свадьбой дочери Елены, которую отдавали за литовского короля Александра. Это была любимая дочь Софьи – разве только Василия она любила больше Елены. Ах, как хотелось, чтобы судьба дочери в чужом краю сложилась счастливо! Софья извелась в мыслях о ее будущей жизни – словно чувствовала, что этот династический брак, осложненный разницей религий (родители настрого запретили Елене переходить в католичество, и это оскорбляло ее мужа и весь народ), принесет русской княжне только горе и беду.

А тут еще Москва горела – страшно горела!

Не последней заботой была и ссора Ивана Васильевича с братом, угличским князем Андреем Васильевичем. Князь Андрей не послал свою дружину на подмогу Менгли-Гирею, союзнику великого князя, и Иван так осердился, что сгноил брата, прозванного отныне Горяем, в темнице. Та же участь постигла его сыновей.

Эта история снова напугала Софью. Уж, казалось бы, она отлично знала человека, с которым прожила столько лет в любви и согласии, а все же порою он поворачивался самой неожиданной для нее стороной. Проявлял необъяснимую, варварскую жестокость. Надо быть осторожнее с ним. Иван Васильевич не терпел, когда к его воле относились пренебрежительно. Только безусловная покорность поможет Софье добиться своего!

Она и была сама покорность. И видела, что Иван Васильевич все чаще задумчиво поглядывает на Василия. Как бы оценивает его. И как бы одобряет…

И вдруг весть – как гром среди ясного неба: великий князь окончательно решил передать великокняжеский московский стол Дмитрию.

Произошло это во время поездки Ивана Васильевича в Новгород. В поездке его сопровождал Дмитрий и верные ему люди.

«Опоили! Лишили разума!» – вновь начали роиться в голове Софьи привычные мысли.

Ах, опоили? Ну а что, если и ей попробовать пойти тем же путем, каким пошли ее враги?

Самые верные великой княгине слуги и служанки искали по Москве ворожеек, которые взялись бы сварить зелье, убивающее человека наповал и не оставляющее при этом следов. Тем временем Василий и преданные ему люди решили бежать из Москвы на Белоозеро, где так и хранилась государственная казна, и захватить ее. Если Дмитрий умрет, можно будет воротиться в Москву. Если же у великой княгини ничего не получится, то княжич прихватит казну и бежит в Литву.

Софья забыла главное правило лукавых византийцев: удается только тот заговор, который хранится в тайне до последнего мгновения.

Увы… кто-то подслушал их с Василием разговоры. Кто-то донес об этом Елене Волошанке, в которой уже видели мать-государыню. Волошанка мгновенно отправила гонца к свекру с доносом, представив дело так, что первой жертвой заговора должен был пасть именно он, великий князь…

Иван Васильевич знал, насколько всепоглощающе любила Софья сына. Он иной раз даже ревновал к этой материнской любви, понимая, что сын всецело царит в сердце матери. И сейчас князь вполне дал волю не только обиде на свое неблагодарное семейство, но и этой неразумной ревности.

…Первыми слетели головы тех, кто помогали Василию устраивать побег. Некоторых из них вовсе четвертовали на льду Москвы-реки. В прорубях были утоплены лихие женки-ворожейки, найденные по воле великого князя.

Василий и Софья ждали своего смертного часа. Пока их держали запертыми в покоях, а во дворце плела интриги Елена Волошанка. Ее прислужницы тихонько, очень умело распространяли слухи, что после неминуемой казни грекини и ее сына великий князь возьмет себе новую жену.

Кого? Елена была слишком умна, чтобы называть свое имя. Однако намеков в этом направлении было сделано более чем достаточно! Волошанка позаботилась, чтобы все они дошли до ушей Софьи, и ни один не достиг бы слуха великого князя. Она боялась спугнуть дичь прежде времени. Но не сомневалась в успехе! Особенно после того, как Дмитрий Иванович был объявлен наследником престола.

О, это был миг великого торжества Елены!

Однако Елена была слишком умна, чтобы выразить свое злорадство открыто. Она видела, что вспыльчивый, но отходчивый Иван Васильевич вновь исполнился жалости к мятежной жене. Он был однолюб, ему было невыносимо жить без ее близости и любви. «Да, – подумала Елена Волошанка, – кажется, с казнью грекини и новой свадьбой великого князя придется повременить…»

Ну что ж, Елена кое-чему научилась в общении с вечно улыбчивой свекровью. Она тоже прилепила улыбку себе на уста и ничем не выражала неприязни к великой княгине. Ничего, утешала она себя, в конце концов, свекор – уже глубокий старик (Ивану Васильевичу было в это время 58 лет, однако Елене очень хотелось считать его дряхлым старцем!), он на свете не заживется. Надо только подождать.

Единственное, в чем она позволила себе выразить свое торжество и победу, было вышиванье красочной, роскошной пелены, которую она собиралась подарить какому-нибудь богатому храму. На этой пелене Елена вышила великого князя рядом с внуком его Димитрием, поодаль – сыновей Ивана Васильевича, а уж совсем вдали – фигуры Софьи и Василия. Себя Елена изобразила тоже рядом со свекром. И над их головами были изображены нимбы. То ли святые стоят, то ли молодые под венцами… Так Волошанка выдала свои самые тайные, самые сокровенные мечты.

Когда эту пелену увидала Софья, она только усмехнулась печально. Ее уже не могли уязвить такие мелкие бабьи пакости. Спасибо, что Волошанка их с Василием изобразила рядом… Да, в ревности, которую великий князь испытывал к сыну, было зерно истины. Софья была из тех женщин, которые страстно и преданно могут любить лишь одного мужчину.

Сына или мужа. Только не обоих. Одного!

Она когда-то без памяти любила мужа, но слишком много обид привнесли бурные волны жизни в их отношения. Слишком много осталось недоговоренным, невыясненным, непрощенным. Теперь вся страсть ее души, вся преданность, весь ум, хитрость, лукавство – все принадлежало лишь Василию.

Софья уже почти смирилась с тем, что потерпела поражение. Однако судьба распорядилась иначе. Волошанка сама себе напакостила, да как!..

Уверясь, что отныне она все равно что государева мать, Елена стала интересоваться делами великого княжества, подражая в этом Софье. Однако она была хоть и хитра, да упряма, она всячески подчеркивала дружеские отношения великого князя с господарем Стефаном, своим отцом, который вел непрерывную войну с Литвой. В эту войну Волошанка пыталась вовлечь и Ивана Васильевича. А ведь его дочь была замужем за литовским королем Александром!

Все разлады меж двух государств самым роковым образом отражались на судьбе королевы Елены Ивановны. Она написала об этом матери, и Софья резко бросила упрек мужу:

– Пора не только о чужой крови радеть, но и о собственной позаботиться!

Сначала Иван Васильевич непомерно удивился. Они так давно не разговаривали, эти супруги, которые когда-то дня не могли прожить друг без друга! Не разговаривали вообще ни о чем. Так что даже этот упрек показался Ивану Васильевичу отрадным, потому что пробил стену глухого молчания, которая незаметно воздвиглась меж ними. А еще эти резкие слова были похожи на рывок, который сдернул какую-то пелену с глаз и разума великого князя. Он, словно внезапно прозревший человек, огляделся вокруг – и наконец-то понял, сколько глупостей натворил за последнее время.

Он увидел, что любимая жена и старший сын его в немилости. Он увидел, что его княжеством управляет хитрая и злонравная женщина, которая еще недавно казалась ему воплощением добросердечия, – его сноха. Волошанка, осознал великий князь, уже почти не считается с ним, заставляет его вредить собственной семье, жене, детям. А еще меньше считается с ним ее сын, мальчишка, которого он, великий князь, назначил своим соправителем.

Теперь Дмитрий смотрел на деда как на помеху и только и ждал мгновения, когда сможет обрести полную свободу от его докучливых советов. Дмитрий жаждал единовластия, он порою даже не трудился сдерживать досаду на этого старика, который зачем-то еще цепляется за власть, за трон, вообще за жизнь!

Иван Васильевич немедленно назначил своим соправителем старшего сына, а внука от власти отстранил. Нет, Димитрий вроде бы по-прежнему оставался наследником… однако почему-то именно Василию было доверено командовать русским войском, выступившим в Литву. Заставили развязать войну и постоянные жалобы Елены Ивановны, и литовские князья, бежавшие на Русь за спасением от притеснений. Василий сражался так храбро, действовал так разумно, что полностью вернул себе благосклонность и доверие отца. А между тем Дмитрий отсиживался за кремлевскими стенами да знай мечтал о том, как он развернется, когда сделается полновластным великим князем. Софья, словно хищная птица, зорко следила за недругами, высматривала их малейшие промахи и немедленно сообщала о них мужу – мягко, хитро, ненавязчиво. Она его не принуждала действовать – она тайно подстрекала его. О, ее византийская родня осталась бы довольна!

Странные все-таки люди – мужчины, думала потом, когда все осталось позади, Софья. Они упрекают женщин в мелочности, а сами каковы? Ну не смешно ли, что решающую роль в свержении Волошанки и ее сына с того пьедестала, на который они сами себя возвели, сыграло не ее откровенное и жадное злонравие, даже не ее связи с новгородцами, мечтавшими об отделении от Руси. Роковую роль сыграли итальянские пушкари!

Пушкари, серебряных дел мастера, другие ремесленники, которых Софья давно уже пригласила из Италии, пропали в пути. Вдруг выяснилось, что их задержал у себя господарь Стефан Валашский. Четыре года итальянские мастера рабски трудились на него и на благо его страны, а между тем Елена Волошанка старательно делала вид, что ни сном ни духом не знает об их судьбе. Мало того, она еще шипела, дескать, а может, великая княгиня никого и не вызывала из Италии? Может, забыла сделать это – по своей старушечьей забывчивости?..

Узнав о том, как провели его сноха и сват, Иван Васильевич обиделся с пылкостью ребенка – однако последствия этой обиды были очень далеки от детских шалостей!

Отныне – начиная с 1500 года – Дмитрий был совершенно отстранен от всех государственных дел. Великим князем его называть было не велено. Этого самовлюбленный юнец не стерпел. Он начал грубить деду, да так, что остатки его добродушия и любви иссякли окончательно. Иван Васильевич наложил на него и на Елену Волошанку опалу и велел заточить в тюрьму. Это случилось 11 апреля 1502 года, а спустя три дня наследником и преемником государя «всея Руси» был назначен Василий Иванович, сын Софьи Палеолог.

Наконец-то она могла вздохнуть спокойно…

Но вот беда – жить спокойно она отвыкла. Ее изощренный ум, ее отважное, словно бы даже не женское сердце начали томиться и болеть. В холе, воле и покое Софья выдержала только год, а потом навеки покинула своего дорогого сына – и мужа, которому наконец-то вернула свою любовь.

Близость смерти сделала ее сердце всевидящим. Она очистилась от ревности и даже прониклась жалостью к Елене. Теперь соперница была беспомощна…

А может быть, это была не жалость? Может, Софья просто поняла, как вернее уничтожить Волошанку?

Не жестокостью, а великодушием!

По просьбе жены Иван Васильевич выпустил Елену из заточения и выслал к отцу. Ну а Дмитрий оставался узником.

Иван Васильевич пережил жену только на полтора года и умер в 1505 году. Она не могла жить в покое, он не мог жить без нее…

Но самое удивительное, что и Елена Волошанка вскоре умерла, тоже в 1505 году! Видимо, ей было тоскливо на этом свете без своей врагини и соперницы. Ну, уж теперь-то они могли без устали оспаривать друг у дружки ожерелье раздора , ибо в распоряжении у них была вечность.

Примечания

1

Древнерусское название наплечного широкого ожерелья.

2

Так в старину называли молдаванок.

3

Иван III Васильевич (1440—1505), великий князь московский и царь всея Руси, проводил политику объединения русских княжеств в единое государство.

4

Здесь это слово употреблено в его первоначальном значении – правитель.

5

Имеется в виду великая княгиня Софья Витовтовна, жена Василия I.

6

Фамилию Софьи Палеолог можно перевести на русский как Древнесловская, от палео – древний и логос – слово.

7

Прежнее название Таллина.

8

Молдавии.

Content

Елена Арсеньева
Ожерелье раздора
Софья Палеолог и великий князь Иван III

***

Примечания