Арсеньева Елена

Помоги другим умереть

Елена Арсеньева

Помоги другим умереть

Злодейство есть несчастие.

Н. Карамзин

Ничего нет противнее, чем ждать мужчину, который безнадежно опаздывает!..

Время шло к девяти. Самый вечер, а солнце как бы и не собиралось садиться: щедро било в глаза золотистыми лучами.

В направлении города нет-нет да и проносились автомобили, вздымая раскаленные вихри, отчего коротенькая Женина юбочка взвивалась еще выше. Из открытых окон до нее доносились поощрительные крики вперемежку с музыкальными воплями. Любой и каждый из пролетающих мимо (за исключением, понятное дело, тех, при ком уже была спутница) счел бы за счастье прихватить с собой одинокую девочку-летунью, столь щедро выставившую напоказ свою ладненькую фигурку и ошеломляющие ноги. Однако Евгения в ответ на недвусмысленные жесты легко улыбалась да делала только небрежные отмашки, всем своим видом являя нетерпеливое ожидание кого-то, кто вот-вот должен появиться со стороны города.

Остановишься рядом с такой девочкой – а тут ка-ак налетит ее дружок! И, не дай господь, не один, а с командой тупорылых качков: у каждого в кармане нож, а не нож, так револьвер, или кастет, или кулачище пудовый. Короче, никто не решился нарушить одиночество Жени. И наконец-то ее терпение было вознаграждено. Синее пятнышко, несущееся с пригорка, увеличилось в размерах настолько, что стало ясно: это тот самый «Мерседес», которого она заждалась.

Женя перевела дух. Ну слава богу. Она уж боялась, придется тут куковать до темноты. Еще какие-нибудь полчаса – и начнется самая комариная пора. А теперь по крайней мере ее ножки не пострадают от этих ненасытных пиявиц – на радость, надо полагать, приближающемуся господину Неборсину!

Она встряхнула длинными рыжими локонами, пронизанными солнцем, расправила плечи. Откуда, интересно знать, взялись дрожь в коленках и холодок, липнущий к коже?.. Да все пройдет нормально с этим Неборсиным! В конце концов, он у Евгении первый, что ли? Обыкновенный очередной бабник. Желает его супруга поймать мужа на месте преступления – пожалуйста, будет сделано. Через час, самое большее, Неборсин появится на даче с хорошенькой спутницей, так что мадам останется только возникнуть в условленную минуту. Техническая служба обеспечит аудио– и видеозапись волнующей сцены, которая, впрочем, не дойдет до логического завершения. Это уже за пределами профессиональных обязанностей Евгении. Провоцировать мужчину – пожалуйста, а остальное – на усмотрение супруги и судей в бракоразводном процессе. Но это потом. Сейчас же ее задача – остановить «мерс» и так завести клиента, чтобы опрометью ринулся нарушать супружеский долг! Ну что ж, такова суровая мужская доля. Вон даже в газетах пишут, что в генах каждого мужчины «записано» стремление сменить любимую женщину. А уж нелюбимую-то… Ведь, по всему судя, не любит Неборсин свою жену. Вот и меняет «ночных бабочек», как… Всякое сравнение покажется избитым, затертым и невыразительным. Меняет, словом, женщин, как перчатки. Не дожидаясь истечения очередных семи лет, когда девяноста восьми процентам мужчин предписано заводить романы на стороне. В оправдание сильного пола в той газетной статье говорилось, что такая информация якобы занесена на скрижали хромосом на уровне ДНК и РНК. Очень может быть, что об этом позаботились, для разнообразия, какие-нибудь космоустроители, создатели человечества, – или, как любит говорить Лев, святые небесные силы. Кстати, Неборсину как раз тридцать пять, а это возраст в числе нескольких, запрограммированных на измену!

Ну вот. Светофор! Забавно: за все время, пока Евгения тут торчит будто нанятая (а что, не так?), ни одна машина не останавливалась перед светофором. Кому-то везло с зеленым светом, кто-то проскакивал на красный, глубоко имея в виду милицейский пост, который дремал за полкилометра отсюда. А вот Неборсин оказался законопослушен и тормознул еще на желтый.

«Нет худа без добра, – подумала Евгения. – Пускай пока что на меня полюбуется. О таком выгодном освещении девушка может только мечтать!»

Да, она знала, что вся блестит сейчас, будто золотая статуэтка, в мягкой дымке угасающего дня. Ей стало неловко: не искушай малых сих, сказано в Писании, а что она собирается проделать с этим несчастным ловеласом? Ну что ж, судьба такая. Вот сейчас она поднимет руку, тряхнет сияющими локонами…

«О нет! – мысленно вскричала Женя в следующее мгновение. – Только не это!»

Высокий мужчина вышел из-за кустов и, приблизившись к «Мерседесу», знаком попросил водителя опустить стекло. А если этот дядька попросит Неборсина подвезти и тот согласится?! Евгения снова останется ни с чем, и теперь-то Грушин наверняка ей голову отъест.

Главное дело, ничего толком не разглядишь. Осветитель-солнце вдруг сделалось врагом: так било в глаза, что Евгения видела только силуэты.

Вот черный, как тень, Неборсин потянулся влево, приспустил стекло. Незнакомец склонился, оперся на дверцу, что-то сказал или спросил, а потом выпрямился, прощально махнул рукой и неторопливо скрылся в рощице, которой близкие сумерки придавали густоту дремучих зарослей. Слава богу, значит, это не спохватившийся гаишник и не попутчик-конкурент! Женя воспрянула духом.

Красный свет сменился зеленым, однако «Мерседес» не тронулся с места.

Интересно бы знать, чем озадачил незнакомец Неборсина, какой такой вопрос ему задал, если тот погрузился в столь глубокое раздумье? Или что-то случилось с управлением?

Мимо проскочил «Форд», спеша на зеленый свет. Миновал застывшую на перекрестке машину. И вдруг тормознул, резко сдал назад. Жене было видно, как водитель выскочил на шоссе, припал к стеклу «Мерседеса», схватился было за дверцу, но тотчас отдернул руки, будто его шибануло током, вскочил в свой «Форд» и взял с места такую скорость, что уже через мгновение растворился в золотистом закатном мареве.

Что же так напугало «фордиста»? Или Неборсин просто сказал ему пару теплых слов: не мешай, мол, думать о жизни, езжай, куда ехал.

Как-то слишком надолго он задумался: силуэт как привалился к правой дверце, так и не движется.

Внезапно Евгения поняла, что это значит. И пока, подворачивая на высоких каблуках ноги, стремглав летела по шоссе, знала, что увидит, когда заглянет в салон: Неборсина с простреленной головой. Мертвого.

Так оно и оказалось.

* * *

«В жизни нет ничего торжественнее смерти. Она всесильна, она усмиряет все страсти. Она неумолима. Если не взмахнула своей косой вчера, то взмахнет сегодня или завтра. Но до чего неожиданно приходит это «завтра»!»

* * *

– Эй, дитя мое! Пора бы и проснуться!

Тяжелая горячая рука рухнула на плечо Евгении.

Женя с усилием подняла взлохмаченную голову, поглядела слипающимися глазами:

– Отстань…

Ярко-розовая фигура качалась, подобно рассветному облаку, исторгая сочный хохоток:

– Вздремнула, что ль?

– Да так, немножко. – Женя помассировала затекшую шею. – Чего тебе?

– Мне? – Фигура ткнула себя пальцем в необъемную грудь. – Мне лично – только прибавку к зарплате. Но ради таких пустяков я бы не стала тебя дергать. Однако Грушин…

– Что, уже вызывает? – тоскливо зажмурилась Евгения. – Ну зачем ты меня выдала?! Не могла сказать, что я умерла?

– Ты забыла, где кинула свои костоньки? Как, скажи на милость, Грушин пройдет в кабинет, минуя собственную приемную? Разумеется, он тебя сразу увидел. Еще скажи спасибо, что на плечико тебе опустилась моя нежная, трепетная ручка, – Эмма все-таки хихикнула, – а не его карающая длань.

– Он совсем плохой, да? – умирающим голосом спросила Евгения.

– Да уж, нехороший. Тяжеленький такой, – весело кивнула Эмма, прославившаяся своим глубоким пофигизмом. – Я и то задрожала в коленочках. Отмажу, думаю, подружку – еще и мне влетит под горячую руку. Одно дело Левушке отовраться, когда с утра трезвонит, и совсем другое, знаешь…

– Левушке?! – вскинулась Женя. – Что, Лев звонил? И ты меня не позвала?!

– Сама же сказала: тебя нет ни для кого.

– Кроме Льва! – У Жени вырвалось невольное рыдание. – Я же тебе всегда говорю: ни для кого, кроме Льва!

– А сегодня не сказала, – упрямо отозвалась Эмма, но тотчас оборвала безэмоциональную дробь по клавишам компьютера и обернулась: – Да ты поплачь, поплачь, золотко. А еще лучше, пошли своего Левушку куда-нибудь… в Вавилон или где он там? Ветра ему попутного – на всю оставшуюся жизнь. Сколько можно?! В конце концов, чтобы понять, нужна ли ты мужчине и нужен ли мужчина тебе, вполне достаточно…

– Четырех месяцев, я знаю, – уныло кивнула Женя. – Ой, не будем, ладно? Пошла я. Ждет ведь, отец родной. Думаешь, будет в ковер закатывать?

– Боюсь, без этого не обойдется, – осторожно кинула Эмма, и Женя открыла дверь в кабинет с таким унылым выражением, которое способно было вышибить слезу у любого мало-мальски сердобольного человека.

Однако именно этим качеством никак не отличался широкоплечий мужчина, стоявший у окна тесноватого кабинетика. Даже спина его выражала столь живое порицание, что Евгения затопталась на пороге, размышляя, не лучше ли ей исчезнуть. Отсидится где-нибудь, а там, глядишь, и схлынет первый шквал начальнического гнева. Но было уже поздно. Мужчина обернулся, и на Евгению вприщур глянули мрачно-серые глаза:

– Явилась?

Она только вздохнула вместо ответа. А что отвечать? «Да» – как-то банально, «нет»… Начальство не любит, когда ему противоречат, вдобавок Женя старалась не врать без надобности. Поэтому она еще раз вздохнула и вовсе повесила голову.

– Я сейчас как раз спрашивал себя, не удержать ли из твоей зарплаты сумму всех тех взяток, которые мне пришлось раздать, чтобы вывести тебя из этого дела, – сказал шеф.

– Ну, тогда мне останется только на панель идти, – прошелестела Евгения, надеясь повеселить начальство, однако тут же получила прямо в солнечное сплетение:

– А какой с тебя там прок? То, что ты ледышка, я знаю лучше других. И вообще, таким дурам на панели нечего делать. Любая нормальная шлюшка на твоем месте мчалась бы от того клятого «мерса», как наскипидаренная, а ты что натворила?! Ладно – подошла, ладно – заглянула. Так еще вызвала, дуреха, милицию и «Скорую». Ты назвалась! Ты… – Он подавился простым крепким матом. – Ты дождалась их приезда и начала давать показания!

– Грушин! – не выдержав, возмущенно вскричала Евгения. – Ну не могла же я бросить этого бедолагу с простреленной головой на шоссе!

– Не могла, – резко кивнул шеф. – Но разве я тебе об том толкую? Ты обязательно должна была сообщить об убийстве. Но не кому попало, а только мне, мне. А уж я решил бы, что делать дальше. Но, боже мой, как идиотски, как бездарно ты все состряпала!

– Это же только один раз, – пролепетала Женя. – Один-единственный! Все-таки был труп, а ты сам говорил, что труп многое извиняет.

– Многое, – согласился Грушин, и его серые глаза еще больше помрачнели. – Но не все. К тому же труп такой добрый, поскольку ему вообще уже все до лампочки. А мне – нет. И если сотрудник моего агентства светится, как эта самая лампочка, то… – Он передернул плечами с видом безграничного отвращения. – Знаешь, какова одна из версий следствия? Супруга Неборсина кого-то наняла, чтобы избавиться от гуляки-мужа. Удивлюсь, если ты не пройдешь как соучастница.

– Ой, не могу больше! – прошелестела Евгения. – Сесть можно или ты хочешь, чтобы я умерла стоя?

Грушин зло оскалился, что означало: шутки здесь неуместны, а потом удостоил ее стулом, будто правительственной наградой.

– Только надолго не устраивайся. Хватит хныкать в приемной и слоняться без дела. Давай собирайся. Поработаешь в манеже. Знаешь, в Высокове?

«Работа! Наконец-то! Меня не выгоняют!»

Сердце подпрыгнуло от радости, но вид на всякий случай Евгения по-прежнему сохраняла самый печальный.

– На конюшню ссылаете, барин? Ладно, наше дело холопье. А там что?

Грушин протянул ей конверт.

– Там дело, которое даже ты, крошка, не запорешь. Вот, взгляни. Запись телефонного разговора с мадам, точная формулировка задания и все такое. Деньги. Час в манеже стоит тридцатку: здесь на первые десять часов. Может, управишься и быстрее, хотя…

Он с сомнением оглядел Женю, и она сочла за лучшее проглотить обидный намек:

– Хорошо.

– Ну, хорошо – так иди. – Грушин сел за стол, заваленный почтой. – Видишь, сколько у меня тут всего? По твоей милости всю первую половину дня псу под хвост сунул.

«Ну и пила же ты, Грушин, – со всей возможной любезностью сказала Женя, разумеется, мысленно. – Электропила «Дружба»!»

– Кстати, я хотела спросить… – Она сделала робкий шажок к столу, но наткнулась на каменный взор и шарахнулась на два шага назад.

– Насчет вычетов из зарплаты, что ли? Не волнуйся, не будет никаких вычетов. Работу в манеже оплатили вперед! Пока половину суммы, но сказано было, что за ценой не постоят. Твое счастье.

– Да я не про деньги, – наконец обрела дар речи Женя. – Как все-таки насчет милиции? Ведь я, строго говоря, единственный человек, видевший убийцу. Хотя бы издали.

– Успокойся, не единственный, – потряс какой-то бумажкой Грушин. – Мне удалось снять копию с показаний некоего Гулякова, бомжа по месту жительства и образу действия. Говорящая фамилия, да? Этот Гуляков чуть ли не весь день дрых на обочине, в траве, но уже продрыхся к тому времени, как Неборсин затормозил на светофоре. Он побольше твоего успел увидеть! Довольно приметливый оказался бомж! И излагал все довольно связно. Правда, поначалу, поняв, что случилось, этот Гуляков махнул подальше от неприятностей. Поэтому тебя не приметил. И это опять-таки твое счастье! Твои показания не будут подшиты к делу.

– А вызов?

– А вызов параллельно с тобой сделал хозяин «Форда». Его данные в милиции есть. Твои положены под сукно. Конечно, если бы от тебя в ходе следствия что-то зависело, я бы не стал идти на всякие такие противозаконные деяния, но поскольку имеется этот глазастый Гуляков…

– Ты же говорил, что он удрал, – напомнила Женя.

– Сначала удрал, а потом в нем пробудился гражданский долг. Увидел, что приехала милиция, и вылез на свет божий, надеясь получить бесплатную кормежку и ночлег в бомжатнике. И получил! Очень удачно все сложилось, не так ли?

Евгения задумчиво кивнула. Ее так и подмывало с невинным видом ляпнуть, что гражданского долга в этом бомже-биче оказалось побольше, чем в самом Грушине, который ради блага и процветания агентства «отмазал» засветившуюся сотрудницу от дачи показаний, даром что та оказалась свидетельницей убийства. Главное дело, было бы хоть настоящее детективное бюро, типа «Арсенала» или «Суперагента», где работают профессионалы, мощная конкуренция органам. Но ведь при громком названии специализация у «Агаты Кристи» не бог весть какая: адюльтеры, шантаж, телефонное хулиганство, мелкие махинации на бытовом уровне… Грушин же так трясется над этой анонимностью, словно они охраняют интимные тайны президентской родни! Однако у Евгении хватило ума промолчать, не брякнуть всего этого в лицо шефу. Грушин и так еле сдерживается, а уж если даст волю гневу… Нет. Это не для слабонервных. Кроме того, ей просто-напросто нравилась работа.

– Можно идти? – робко спросила Женя.

– Я думал, ты уже в манеже, – буркнул Грушин, утыкаясь в бумаги.

Да, обстановка стала сурово-рабочей. Телефонный звонок, донесшийся из приемной, показался совершенно неуместным.

«Междугородка, – подумала Евгения. – А вдруг?..»

Она сделала шаг к двери, но та распахнулась, и на пороге возникла Эмма.

– Грушин, изволь кофе. – Она протопала к столу, заслоняя Женю и делая ей за спиной какие-то знаки свободной рукой. – А мы в приемной попьем, чтоб тебе не мешать. – И снова эти знаки…

И вдруг до Жени дошло! От догадки даже дыхание перехватило. Но ее мгновенно преобразившееся лицо не ускользнуло от внимания Грушина, который очень некстати вскинул голову.

– Лев объявился, что ли? – спросил угрюмо. – Я так и подумал, когда услышал звонок. Ну идите, чего стали тут?

Женя поймала брошенный исподлобья угрюмый взгляд, а потом Эмма выволокла ее в приемную, поплотнее прикрыв начальственную дверь и бормоча:

– Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь!

Строго говоря, Грушин старался не принимать заданий по телефону. Гарантируя клиентам полную сохранность их личных тайн, он настаивал на непременном визите в фирму. Соглашался встречаться и на нейтральной территории. Он говорил, что непременно должен поглядеть заказчику в глаза, чтобы увериться: частное сыскное агентство «Агата Кристи» не окажется замешанным в грязное или сомнительное дело, а то и прямое преступление, замаскированное обыкновенной бытовухой.

Однако семейная история Климовых оказалась нетипичной. Валерия Климова узнала о неверности супруга буквально по пути в аэропорт, отправляясь в зарубежную командировку. Уже в машине она спешно вскрывала скопившуюся за несколько дней служебную корреспонденцию. Среди вороха рекламных проспектов и прочей чепухи оказалась анонимка.

Каково бы ни было общепринятое отношение к анонимкам и анонимщикам, Грушин по опыту знал: на этот вид информации люди реагируют не менее болезненно, чем на письма или звонки конкретных авторов. А то и более! Кто-то неведомый, невидимый посвящен в самые сокровенные, а порой и постыдные тайны твои и твоих близких. Знать об этом мучительно! К тому же очень многие анонимки несут в себе достоверную информацию. А уж какие чувства движут «писателем» – вопрос десятый.

Валерии Климовой информация анонимщика показалась не просто достоверной, а очень достоверной. Было приведено слишком много деталей, чтобы усомниться. Причем не отвратительных деталей адюльтера (в этом смысле неведомый «доброжелатель» оказался на диво тактичен), а именно деталей климовской натуры. Этот надменный молчун, ее муж, как живой представал на страницах письма. Валерии, а потом и Грушину, когда ему зачитали текст анонимки, даже показалось, что соблазнительница сама донесла на своего приятеля. Бывало и такое, ни одной версии нельзя отметать при расследовании, справедливо рассудил Грушин. Но это потом. А сначала он все-таки принял заказ по телефону, уступая не слезам и отчаянию (Валерия Климова не плакала и вела себя достойно, хотя в голосе ее звучала истинная боль), а необычайной убедительности ее тона. Самым же весомым доводом оказалась сумма гонорара и готовность сделать половинную предоплату. Что и произошло часа через два: посыльный (назвавшийся шофером Климовой) привез в конверте деньги.

Дело представлялось Грушину не слишком замысловатым. И хотя такие элементарные слежки проводили обычно стажеры, а Евгения Кручинина считалась достаточно квалифицированным агентом, Грушин не мог отказать себе в удовольствии поставить ее «в угол». Тому были свои причины, и промах с Неборсиным имел к ним самое отдаленное отношение.

Эмма, впрочем, определила эти причины абсолютно точно!

* * *

– Вы что, в этом собираетесь кататься?!

«Этим» были шорты – отличные, цвета морской волны. Девочка-берейтор Алиса смотрела на них с отвращением:

– Вы себе все ноги о седло сотрете. Знаете, как сильно нужно сжимать коня коленями? Иначе он вас слушаться не будет. А седло – оно ведь очень грубое. Нет, это не пойдет. Нужно что-то вроде лосин. А лучше бриджи специальные, для верховой езды.

– Ну вот, здрасьте, – огорчилась Евгения. – А я так хотела сегодня прокатиться. Где же я сейчас бриджи возьму?

– И в кроссовках – не лучший вариант, – продолжала неумолимая Алиса, которая, похоже, задалась целью во что бы то ни стало помешать Жене приступить сегодня к выполнению задания. – Они не мобильные, они бесчувственные, в них вы не будете как надо ощущать стремя. К тому же при падении можете зацепиться за стремя язычком, и это для вас очень плохо кончится!

Женя представила, как валится с коня и цепляется за стремя… Она поклялась себе держать язык за зубами и даже сейчас на всякий случай покрепче стиснула рот.

– Да я про язычок кроссовок говорю, – с презрением глянула Алиса. – Ну ладно, для начала их можно оставить, только на будущее все равно придется позаботиться о сапогах для верховой езды. А вот шорты придется снять.

– Но у меня там только трусики, – стыдливо шепнула Женя, вспоминая кружевной треугольничек, для которого даже уменьшительно-ласкательный суффикс был великоват. И сегодня она, разумеется, пришла без парика. Вот если бы на ней были те же рыже-золотые локоны, что и в деле с Неборсиным, она могла бы прикрыться ими, подобно какой-нибудь леди Годиве, и обойтись без бриджей.

Воспоминание о Неборсине повергло Евгению в уныние, и, очевидно, это отразилось на ее лице, потому что суровое Алисино сердце вдруг смягчилось.

– Да не надо так огорчаться, – сказала она добродушно. – Что-нибудь придумаем. Например, наденете мои штаны. А я – шорты, тут чьи-то валяются. Я все равно не ездить буду, а вас на корде водить, а потом, когда уйдете, переоденусь.

Непонятный и страшноватый корд, на котором ее предстояло водить, Евгения оставила на потом. Так же, как огорчение от слова «водить». А как же верховая езда?! Она-то представляла, как летит по манежу, вздымая пыль и пригибаясь к шее норовистого скакуна, а клиент с восхищением таращит на нее глаза. Нет. Сегодня это совершенно не нужно. Сегодня она должна выглядеть как можно неприметнее, и, если для этого придется напялить на себя чужие бриджи, Евгения готова на все. Хотя в Алисе полтора метра росточку и не более тридцати килограммов весу. Это же эльф!

После пяти минут стонов, охов, вздохов и подтягиваний Женя наконец поняла, что даны ей были не простые штаны, а сшитые из шагреневой кожи. Мало того что она влезла в эту крохотную одежку, та оказалась ей даже великовата, словно сама Женя непостижимым образом уменьшилась в размерах. Вполне возможно, окажись здесь Эмма, Алисины «ползунки» пришлись бы впору и ей.

Чувствуя себя необычайно лихо, Евгения взвалила на плечо седло с надписью «Лоток» и вслед за Алисой отправилась в конюшню, где ожидал своей очереди зарабатывать для манежа деньги этот самый Лоток.

– Первым делом запомните, – поучала на ходу Алиса, – никогда не приближайтесь к коню сзади. Может лягнуть и даже насмерть зашибить, совершенно не желая этого.

Вдруг она прижалась к металлической стенке, сделав Жене знак:

– Осторожно, пропустите!

Ведя в поводу длинноногого рыжего коня, из денника с надписью «Балтимор» вышел надменный мужчина в идеально сидящих бриджах, синей ковбойке, кокетливом шейном платочке и кепи. На его ладных сверкающих сапогах, облегающих ноги, как перчатка, нежно позванивали маленькие шпоры.

– Пижон, – проворчала вслед Алиса. – Терпеть не могу таких вот, со шпорами.

Вдруг рыжий конь малость замедлил свое важное шествие, задрал хвост и свалил на бетонный пол сочащуюся паром кучку.

Алиса хихикнула, сморщив нос.

– Надо бы убрать, – сказала она, нерешительно оглянувшись, и двинулась было к лопате и метле, прислоненным к стенке, но тут дверца ближнего, пустого денника отворилась. Возникла сутулая фигура в замызганном трико и громоздком брезентовом фартуке, с двумя совками в руках. Терпеливо склонив кудлатую голову, фигура подобрала дар Балтимора и проследовала с ним во двор.

– Спасибо, дядя Вася, – с облегчением сказала Алиса. – Или это Ваныч? А, все равно спасибо. Хотя убирать следует тому, кто в данную минуту выводит лошадь. – Она проводила неприязненным взглядом надменную фигуру в кепи. – Пижон, «новый русский». Что вы так на него уставились? Ничего особенного, форс да шпоры.

Женя задумчиво кивнула. Ну, вот она и увидела своего клиента. Интересный мужчина, чем-то похож на покойного Неборсина. Такой же знающий себе цену. Правда, форсу много! И ему тоже тридцать пять. Критический возраст супружеских измен! По счастью, его не надо провоцировать на проверку супружеской верности. Судя по информации, адюльтер здесь в разгаре. В данном случае Евгении предстоит только слежка. В сочетании с полезным и приятным времяпрепровождением – верховой ездой.

Оказывается, корда – это длинный ремень, на котором тренер водит по кругу лошадь с неопытным всадником, следя за его посадкой. Неопытным всадником была Женя, ну а тренером – крошка Алиса. Своими маленькими ручками, обладавшими железной хваткой, она без труда контролировала натяжение корды и вовсю «оттягивалась», громогласно поучая Женю:

– В седле не заваливаться! Зад подберите! Не натягивайте повод, вы хотите, чтобы у вас лошадь бегала, или просто сидеть хотите? Не теряйте стремя! Работайте ногами, зачем вам вообще ноги даны? – И все в таком духе.

Как выяснила Женя, главная часть ее ног – от колена до пятки. Называется это – шенкель, и дарован он судьбой вовсе не для того, чтобы любоваться стройностью его очертаний, подчеркнутых туфелькой на высоком каблучке. Шенкелями следует изо всех сил сжимать лошадиные бока, заставляя животину двигаться. По определению Алисы, у Евгении оказались не шенкеля, а кисель. И она терпеливо снесла обиду. Все-таки последние два дня ее только и делали, что критиковали все, кому не лень, было время привыкнуть.

Серый в яблоках Лоток оказался существом незлобивым, но ленивым и своевольным. Над шенкелями Евгении он просто-таки смеялся. В конце концов она признала свое поражение и сделала вид, что всю жизнь мечтала именно об этом: или стоять (сидя при этом в седле) где-нибудь в уголке, или мотаться на Лотке туда-сюда по манежу, мешая тренерам работать, а наездникам – скакать. Конечно, даже от такой верховой езды можно было получать удовольствие. Но выполнять задание…

Неведомо почему, Лоток особенно любил климовского Балтимора, и сколько раз он норовил приткнуться к его рыжей морде, было просто невозможно сосчитать. Сначала Климов снисходительно улыбался, когда Лоток прерывал его важный галоп. Потом улыбаться перестал и знай только уворачивался от бесконтрольного конька с непередаваемым выражением презрения. Ну а Евгения, совершенно отчаявшись сладить с упрямым серым четвероногим, думала только о том, что слежка безнадежно провалена. Просто классически провалена! Теперь Женя была уверена: даже если она встретится с Сергеем Климовым через год, скажем, в перенабитом людьми московском метро, он все равно узнает ее сразу. Тем более что со всех сторон то и дело раздавались голоса тренеров:

– Не приближайтесь к Балтимору. Он бьет копытом!

– Балтимор может лягнуть, придержите Лотка!

И даже:

– Поверните Лотка в противоположную сторону! – что было уж совершенно из области фантастики…

Но всему на свете приходит конец. Кончилось и это мучение.

Климов, очевидно, сочтя день потерянным, картинно спрыгнул с коня и, бросив на прощание тренерше Светлане: «Завтра приеду в шесть, так что вы Балтимора никому не отдавайте», передал повод усатому парню, ждущему своей очереди покататься.

Судя по тому, как этот джигит поглядывал на Евгению, он не имел ничего против, если бы Лоток снова начал приставать к Балтимору. Но появилась Алиса и сообщила, что время наслаждаться стремительной скачкой истекло. На Лотка тотчас лихо вскочила длинноногая девица, у которой с шенкелями, похоже, было все в порядке, потому что Лоток как шелковый побежал по кругу. А Женя, снедаемая ревностью, побрела в каптерку берейторов – переодеваться в свои бесполезные шорты.

Она всю себя ощущала сейчас именно такой: бесполезной и бестолковой. Все, что ей удалось выяснить, – это что Климов ни с одной из пятерых здешних девушек не флиртовал, даже не улыбался им и уехал домой один в своем навороченном «Форде Мустанг» с серебристыми силуэтами диких коней на дисках колес.

Жене очень хотелось поверить, что последняя фраза насчет завтрашнего дня и была сигналом о предстоящем свидании. Вот беда: Света оказалась самой невзрачной из всех тренеров. Мужиковатая, нескладная, с грубыми чертами толстощекого лица, она едва ли могла привлечь внимание такого утонченного денди, как Климов. Да и сама поглядывала на него неприязненно. Все дело, как успела смекнуть Евгения, было именно в шпорах. Здешние девицы обладали стальными шенкелями и гордились этим. А если у человека на сапогах шпоры, напрягаться ему в седле необязательно: легонькое прикосновение острого железа к боку – и норовистый Балтимор превращается в овечку.

Евгения возмечтала было о шпорах на своих «немобильных» кроссовках, но тотчас ей стало жаль Лотка: причинять коню боль ради собственного удовольствия? Жестоко. Если это скачка, от которой зависит жизнь, – дело другое. Но мучить ради эффектной выправки, ради щегольства перед зрителями и самим собой… Женя почувствовала, что Климов нравится ей все меньше и меньше.

Ну и отлично, тем легче будет объективно анализировать его действия.

Итак: Света, похоже, отпадает. Очевидно, и Алиса. Во-первых, тоже презирает шпоры, во-вторых, совсем еще ребенок. Даже не нимфетка, а девочка-мальчик. А Климов не похож на совратителя малолетних. Да и в анонимке речь шла о какой-то «красотке-амазонке». Красотками были три остальные девушки: Аня, Лиза и Маша. Но при Ане находился молодой муж, сидевший на трибунах для зрителей и стороживший взглядом каждое ее движение. Значит, Лиза или Маша? Или тренер другой смены? Но чего ради Климову кататься в одну смену, а любовь крутить в другую, если можно совмещать приятное с полезным? К тому же в фешенебельном салоне «Дубленки, кожа, меха», где он работает замом коммерческого директора, довольно суровое расписание. Евгения нарочно уточнила это и поняла: среди трудового дня на свиданку не больно-то сбежишь! Тем более за тридевять земель, в манеж. Значит, скорее всего Лиза или Маша.

Работал манеж до восьми вечера. Женя не поленилась подождать час, чтобы понаблюдать, как обе молоденькие тренерши, сцепившись под ручку, бегут по извилистым горкам Высокова, мимо кладбища, мимо церкви, мимо утонувших в садах домишек, к автобусной остановке. Здесь подружки расстались, наскоро чмокнувшись в щечки. Лиза уехала на девятнадцатом, Маша осталась ждать сорок седьмого. Из чисто эгоистических соображений (сорок седьмой был и ее маршрутом) Евгения тоже осталась. Однако она сделала ставку не на ту лошадку: Маша доехала до вокзала, а там чуть ли не бегом бросилась к электричке на Тарасиху.

«Может быть, они встречаются на природе? – мелькнула мысль. – Климов приезжает на «Форде Мустанг», а Маша, для конспирации, на электричке? Нет, уж больно сложно. И не по-джентльменски. Да и времени почти девять. Ночь любви на даче, что ли? Но в анонимке об этом и речи не было, там живописалась именно манежная любовь. В закутках спортзала, на трибунах. И всякая такая иппоромантика».

Вопрос снялся просто: бросив прощальный взгляд вслед электричке, Евгения вернулась в вокзал и, кое-как сладив с автоматом, набрала домашний номер Климова.

– Алло! – сразу схватил он трубку. – Алло! Ничего не слышно! Лера, Лера, если это ты, перезвони, я ничего не слышу!

«Вот те на, – подумала Женя, осторожно вешая трубку. – Климов-то какой добропорядочный супруг оказался, с ума сойти! Сидит дома, караулит звонок родной жены. Может быть, конечно, он не один. Может быть, Лиза где-нибудь пересела на другой маршрут, приехала в Кузнечиху к любовнику и теперь, свернувшись рядом с ним на постели, хихикает его актерству? Или угрюмо, ревниво вслушивается: а вдруг это не игра?

Не проходит. Климовы жили с матерью Валерии и двумя детьми. Разве что семейство на даче и у Сергея Владимировича развязаны руки?» Евгения подумала-подумала и опять набрала климовский телефон.

На сей раз зазвучал голос немолодой женщины:

– Алло?

– Льва позовите, пожалуйста! – бухнула Женя первое, что пришло в голову.

– Какого Льва? Вы куда звоните? – испугалась климовская теща.

– Бенгальского. В зоопарк, – уныло ответила Евгения на оба вопроса, вешая трубку и думая, что зря Грушин ее все-таки не уволил! Одно из основных этических правил разработки возможного адюльтера – без согласования с заказчиком не провоцировать и не усугублять ситуацию. А Евгения только что обошла это правило, даже не чихнув. Обскакала, можно сказать, если использовать актуальную терминологию. Тещи и жены очень болезненно воспринимают такие вот анонимные звоночки. И глупо, глупо-то как! Нет бы спросить: это магазин, больница, морг, в конце концов, позвать к телефону какую-нибудь Марь-Ванну, Костю, Петю, Сережу… Нет, Сережу нельзя, Сережа – это Климов. Да кого угодно! Но Льва, главное! У кого что болит, тот про то и говорит, это ясно. Но если теща Климова наслышана про анонимку или в чем-то когда-то подозревала зятя (а тещи зятьев подозревают беспрестанно), сейчас она насторожилась. И если Климов, к примеру, не появится завтра в манеже, Евгения будет знать, кто в этом виноват.

Но не теща. Она сама!

* * *

«То, что людям известно о смерти, немного смягчается для них тем, чего они не знают о ней; неопределенность времени прихода ее несколько походит на бесконечность.

Природа дала нам возможность не думать о смерти, потому что, если бы мы о ней думали, то всю жизнь пребывали в оцепенении страха».

Из дневника убийцы

* * *

Одно было хорошо – день кончался. До одиннадцати, когда Евгения обычно ложилась спать, оставалось всего ничего. То есть недолго ей пребывать в состоянии уныния и презрения к себе. А утро вечера мудренее, так уж испокон веков ведется.

Сейчас что-нибудь съесть. Потом под душ – и обязательно помыть голову. От этого всегда становится легче.

Телефон зазвонил, когда она сидела в ванне и облегчение еще не наступило.

Эмма поинтересовалась самочувствием.

– Все нормально, только очень устала, – ответила Женя, мысленно проклиная себя за то, что поставила аппарат в ванной (чтобы, не дай бог, не пропустить Левушкиного звонка, но самое смешное, что ни разу ей не пришлось разговаривать с ним отсюда!), что сняла трубку, что спорола глупость с Климовым, что вернулась в Нижний Новгород, что вообще родилась на свет.

– Ладно, спи, – на диво быстро отстала Эмма. – Да, вот еще! Ты, когда у Грушина была, ничего с его стола не прихватила ненароком?

– Привет, – усмехнулась Евгения, – на добрую память, что ли?

– Тебе лучше знать. Пропала какая-то бумажонка, сам небось засунул знаешь куда, а со всех скальп снимал. Ну ладно, до утра.

– А какая бумага-то? – из вежливости спросила Женя, но опоздала: Эмма уже повесила трубку.

Она вытиралась, когда телефон зазвонил снова. Рванула трубку… нет, Грушин!

– Как дела?

– Пока ничего конкретного, – осторожно ответила Женя. – Объект очень осмотрителен. Девушку я вообще затрудняюсь вычислить.

– Ну, не теряйся там, – удивительно миролюбиво посоветовал Грушин. – Кстати, я тут поговорил со своим дружком из милиции насчет Неборсина. Помнишь еще такого?

– Как не помнить? – вздохнула Женя, покачав головой: ну и шуточки у начальника! Барбос!

– У них есть совершенно определенная версия насчет каких-то автозаводских разборок. Что-то там с дочерними и дилерскими фирмами. Похоже, обычная история: не поделили денежки. Так что не дергайся, тебя не будут вызывать.

– Да я и не особенно дергаюсь, – с искренним облегчением ответила Женя. – Спасибо тебе большое.

– Стакан, – отозвался Грушин, который иногда любил строить из себя «пинжака», но тут же спохватился: – Ах да, слушай, я в твой конверт с заданием не положил случайно еще один листочек?

– Нет, – покачала головой Женя. – Что вы с Эммой на меня хором набросились? Но, если хочешь, я проверю, только подожди две минуты, пока вытрусь.

Она тут же прикусила язык, но было уже поздно.

– Ты что, из ванны? – мрачно спросил Грушин. – И раздета небось?

– Одета, – огрызнулась Евгения. – И застегнута сверху донизу.

– А как же ты мылась, одетая? – назойливо удивился Грушин. – Вещички попортишь – не жалко?

– А я в водолазном костюме, – сквозь зубы сообщила Женя. – Знаешь, такой огромный, тяжеленный, со шлемом.

– И с резиновыми шлангами?

Наконец-то в голосе Грушина перестали звучать эти нотки умирающего лебедя, от которых Жене хотелось на стенку лезть.

– Сними, Грушин, – хихикнула она, чувствуя, как отлегает от сердца.

Но, как выяснилось, преждевременно. Грушин помолчал, помолчал, потом выдавил:

– Все-таки я тебя когда-нибудь убью.

И положил трубку.

Она вылетела из ванной, задыхаясь от злости. Может, и правда – пусть грушинская любовь ее минует? Устроить это очень просто: всего-навсего уволиться.

И что потом? Опять оказаться в том же состоянии растерянности перед жизнью, которое владело ею два года назад, когда она в буквальном смысле спустилась с небес на землю и бродила по этой земле, не зная, куда приткнуться? Да, ее звали на прежнюю работу в юридическую консультацию, звали на кафедру международного права, где она когда-то защищалась, но все это казалось такой преснятиной! И вдруг выпал из гиперпространства старинный приятель Грушин со своей «Агатой Кристи». Женю словно бы в театр пригласили, но не смотреть спектакли, а играть в них главные роли. Жалко бросать…

В дверь позвонили.

– Кто? – угрюмо спросила она, глянув в «глазок», но на площадке никого не обнаружила.

– Кто там?

Тишина.

Ага, понятно. Любимые грушинские приколы! В прошлый раз он терзал звонок до тех пор (молча, заметьте себе!), пока Женя не плюнула и не открыла… для начала нажав на кнопочку газового баллончика. Когда прочихалась, обнаружила на площадке растаявший торт-мороженое и букет. После этого появился чихающий Грушин. Ну и что? Просидели вечер, глядя каждый в свой кофе и пытаясь зачерпнуть шоколадно-розовую жижу, в которую превратился торт!

Нет, сейчас она не откроет. И даже если он назовется, даже если встанет перед «глазком» навытяжку – не откроет все равно!

Однако в дверь больше не звонили.

Про сон теперь и думать не хотелось. Евгения послонялась по квартире, размышляя, не позвонить ли маме (та ухаживала в Москве за больной сестрой). Нет, они обе уже спят. Ужасно хочется с кем-нибудь пообщаться! А подруг, считай, нет, все они куда-то улетучились за последние годы. Хотя это она сама «улетучилась», предавшись своим воздушным приключениям. А девчонки жили реальной земной жизнью: повыходили замуж, понарожали деток. Им и дела нет до одинокой Евгении, у которой только и осталось что работа да воспоминания, словно ей не двадцать шесть, а шестьдесят шесть. Впрочем, у нее еще жива надежда, что когда-нибудь удастся сказку сделать былью. Вот именно так – преодолев пространство и простор.

Нет, надо отвлечься чем-то радикальным! Женя открыла книжный шкаф, достала ту кассету (если правда, что у каждого в шкафу свой скелет, то вот он, ее «скелет» в ее шкафу!), включила видеомагнитофон и забилась в уголок дивана, с ногами укутавшись в халат.

И сразу полыхнуло в глаза пламенем! Слишком жаркое солнце в Багдаде.

Вот на траве – пока еще зеленой, потому что апрель, а через месяц-другой здесь будет только желтая, выжженная глина, – лежит какая-то длинная-предлинная разноцветная тряпка. Стоит хорошенькая желтая корзина, над ней – железный каркас, причем сверху торчит что-то похожее на шлем рыцарей Тевтонского ордена. Это газовая горелка.

А вот и он! В красной каскетке и черной жилетке с надписью на карманчике: пилот. Светлые глаза невидяще, сосредоточенно смотрят в камеру, рот сурово сжат.

Огромная разноцветная палатка стоит на земле. Лев ходит по ней, трогает бока, оглядывает. Но это не палатка, это оживающий шар! Лев садится в корзину и, сжимая горелку, будто ручной пулемет, начинает стрелять в колышущуюся, бесформенную массу короткими залпами ревущего пламени. Так надувают шар.

В камеру заглянул, перекрывая Льва, командир отряда парашютистов Марк с его суровым профилем римского легионера и детским взглядом. Помахал рукой, улыбнулся:

– Женечка, привет. Возвращайся к нам! Эх, прокачу…

А Лев и бровью не повел, только губы сжал покрепче. Ему, конечно, не до приветов: шар начинает вздыматься. Но ведь так всегда…

А шар уже рвется в небо, да с такой силой, что ражих помощников, вцепившихся в веревки, запросто мотает по полю. Еще с десяток здоровенных парашютистов облепили корзину, стараясь при этом не мешать Льву, который уже не сидит, а стоит, напряженно выпрямившись, и все бьет, бьет короткими очередями в просторную полость огромного воздушного существа.

Небо такое ослепительно голубое, что фигуры кажутся черными, и только шар, пронизанный солнцем, радужно сияет и переливается. И вдруг – раз! – веревки отпущены, помощники посыпались на траву, машут прощально, а шар, сделав восторженный, ошалелый прыжок, взмыл в воздух и пошел, пошел все выше и выше, подталкиваемый короткими струями огня…

На его выпуклых боках был нарисован восточный город, и чудилось, будто все эти минареты, и купола, и кудрявые пальмы сами собой вознеслись в небеса, отправились в воздушное путешествие, захватив с собой единственного человека на Земле.

Женя не стала ждать последних кадров, на которых самосветные пузырьки несутся один за другим в вовсе непредставимой высоте. От этого зрелища всегда щемило сердце. Тот, кто снимал эту пленку, не догадался сделать самого главного кадра: возвращения Льва. Он опять улетел, а Женя опять осталась. Как всегда.

Она выключила телевизор и побрела в постель. Холодную и исключительно одинокую. С тех самых пор, как Евгения наконец-то поняла, что жизнь подруги воздухоплавателя столь же эффектна, сколь опустошительна. Дитя в корзине шара не родишь. И даже не зачнешь, хотя, было дело, пытались они с Левушкой.

От воспоминаний пробрала дрожь. А может быть, простыни настыли. Вот странно: кругом жара, а постель как лед.

Сон улетучился напрочь. Когда хочется плакать, какой тут сон? Хотя плакать вроде бы особенно не с чего. Они ведь не ссорились со Львом, не прощались навеки. И он сегодня звонил. И обещал, что опять позвонит скоро-скоро. Почему же ее повергла в такую тоску эта запись? Не надо было смотреть. «Старым снам затерян сонник, все равно, сбылись иль нет!» И это правильно, правильно. Но так вдруг захотелось его увидеть.

День тяжелый выдался, вот в чем дело. Вернее сказать, дни тяжелые. А с трудностями бороться Евгения, как показывает жизнь, совершенно не умеет. Стискивать душу, когда в порядке все прочее, еще как-то получается, ну а если нарушается и гармония внешнего мира, тогда внутренний просто-таки идет вразнос. Нет, женщине прямо-таки необходимо иногда поплакать. Быть сильной все время – невыносимо. Нужно хоть изредка свернуться клубочком и к кому-то прижаться. И чтобы тебя обнимали при этом и легонько целовали в висок. Но не мама должна это делать, не дочка, потому что ты знаешь, что даже в слезах, ослабевшая, ты сильнее их всех, вместе взятых, тем паче что дочки у Евгении отродясь не было, а мама живет в другом городе. Нет. Это должен быть мужчина, и не какой-нибудь Грушин, хотя он – ого, только мигни! Нет, только тот, другой… летун, от которого сама же и сбежала.

И все вернулось к исходной точке: бесполезно спорить с унынием, Женя и пытаться не стала. Уткнулась в подушку, горько заплакала и постепенно забылась тяжелым сном.

* * *

На другой день Евгения пришла в манеж пораньше. Хотела повнимательнее присмотреться к девушкам, пока нет Климова, проследить за их реакцией на его появление. Но не выплакала вчера, видать, Женя ни самомалейшей поддержки от судьбы! Даже в такой малости, как служебные успехи, ей было отказано. Алиса, чуть завидев, налетела, как хищная птица, и, не сказав ни одного доброго слова по поводу черных леггинсов, сменивших злополучные шорты, уволокла ее чистить коня: «А вы как думали? Только развлекаться, что ли?»

Женя, собственно, ничего не имела против. Неоседланный серый Лоток показался ей куда симпатичнее, чем вчера. Грива его оказалась заплетена в косички.

– Домовушка старается или сами балуетесь? – пошутила Женя и удивилась тревожному выражению, промелькнувшему в Алисиных глазах.

– Нет, не мы. Никак не можем разобраться, кто развлекается. Может быть, подметальщики: они у нас меняются каждые две недели, а то и чаще.

– Почему?

– А, зарплата никакая, вот и нанимаются всякие бомжеватые – лишь бы перебиться. Но и они быстро уходят: у нас в конюшнях не разрешают курить, они не выдерживают. Да, собственно, от них больше неприятностей, чем толку. То инвентарь сопрут. То напьются в конюшне. Дядя Вася и Ваныч еще туда-сюда, аккуратные. Денники моют как полагается. А лошадей чистим мы сами, ну и клиенты. Ничего, это даже приятно. Вам понравится.

Жене понравилось. Лоток был такой гладкий, такой красивый. И пахло от него хорошо, весело как-то. Сначала он подозрительно косился лиловым, будто слива, глазом, пока Женя приноравливалась к скребнице и щетке, а потом под сильными круговыми движениями прижмурился, начал прядать ушами.

– Пыли в тебе что в старом диване, – ласково бормотала Женя, водя щеткой по груди Лотка и уворачиваясь от мягких губ, тянущихся к ее волосам. Может быть, конь решил, что это сено?

– Нравится ему, нравится, – благостно кивнула Алиса. – Видите, ушками стрижет? Самый верный признак, что ему приятно. Как если бы собака виляла хвостом, а кошка мурлыкала. Ну, давайте седлать, хватит ему нежиться.

Тут выяснилось, что забыли вальтрап – такую штуку, подкладываемую под потник, – и Алиса побежала за ней в каптерку. Женя по-прежнему водила по Лотку щеткой, стараясь закрепить в нем положительные эмоции, чтоб не начал упражняться над ней, как вчера. Одновременно разглядывала сквозь сетку лошадей в соседних денниках. Конечно, это были отнюдь не элитные породы, но Жене они казались неотразимыми. И лица у них – просто язык не поворачивается сказать морды! – какие тонкие, изысканные. Правильно говорил поэт: «Лицо коня прекрасней и умней!»

«На месте художников я рисовала бы только лошадей, – подумала Женя. – Нет, еще облака. Облака и лошадей, летящих между ними, как…»

«Как воздушные шары», – подсказал чей-то ехидный голос. Частенько приходилось его слышать: ведь это был ее собственный внутренний голос. Да, от себя не убежишь.

На счастье, появилась Алиса с вальтрапом, больше похожим на обыкновенную синюю тряпку, и процесс седлания оказался именно тем, что нужно было Евгении, чтобы прийти в себя.

А положительные эмоции у Лотка и впрямь закрепились немножко! Сегодня он худо-бедно слушался отчаянных Жениных шенкелей. Правда, удовольствия от этого она испытала меньше, чем надеялась: со вчерашнего дня жутко ныли мышцы ног, а уж мягкое место – спасу нет! Женя с завистью поглядывала на остальных девушек, которые лихо колотились своими твердыми задиками о седла – и хоть бы хны! Все дело в привычке, конечно. Может быть, у них закружились бы головы в корзине воздушного шара, парящего в немыслимой голубой высоте. А вот у Евгении не кружилась!

Тут она обнаружила, что Лоток, словно поддавшись ее внезапной меланхолии, стоит посреди манежа, рядом с невысоким тренировочным барьером, будто решая: прыгать через него или нет?

– Э, вам еще нельзя! – раздался веселый голос, и Лиза, гонявшая по кругу гнедого конька, натянула поводья рядом с Женей. – Рановато!

– Вы мне льстите, – усмехнулась та. – Лоток всячески оберегает меня. Я даже не могу заставить его ускорить шаг, какие уж тут прыжки.

Лиза взглянула на нее испытующе, и у Евгении мелькнула вороватая мысль, что девушка отлично понимает, зачем неловкая всадница таскается в манеж. Конечно, это была полная чепуха, потому что через мгновение в глазах Лизы не осталось никакого напряжения, только приветливая улыбка.

– Ну, ну, Лоточек, чего это ты разленился? – напористо сказала Лиза, и Евгения невольно восхитилась ее смуглой, диковатой красотой. – Слушаться надо. Не хочешь? Ну и дурак. А вы возьмите палочку.

И Лиза показала Евгении тоненький прутик сантиметров пятьдесят длиной.

– Ему не будет больно? – спросила та с опаской.

– Да вы что? – засмеялась Лиза. – У него знаете какая толстая шкура? Это для него так, легкая щекотка. Если, например, вы хотите приласкать коня, то гладить его бесполезно: это не кошка, он ничего не почувствует. Надо крепко похлопать по шее. А чтобы причинить боль… – Лиза покачала головой. – Держите хлыстик. Увидите, дело сразу пойдет лучше, этот увалень вмиг оживет.

Она протянула Жене прутик, и та беззаботно взяла.

– Нет, не поднимайте, не поднимайте! – предостерегающе воскликнула Лиза, но было уже поздно.

Сказать, что увалень Лоток ожил, значило ничего не сказать! Прямо с места он взял такой рысью, что Женя, резко взлетавшая над седлом при каждом скачке, только чудом возвращалась обратно. Она что было сил стискивала коленями лошадиные бока, чтобы удержаться, однако это были те самые шенкеля, крепости которых ей прежде так недоставало. Теперь они, похоже, получались как надо, потому что Лоток скакал все быстрее.

– Остановите коня! – вскрикнула Лиза, но Лоток не останавливался. – Поводья, поводья натяните!

«Ах да, поводья!»

Женя вскинула руки с зажатыми в них поводьями, и Лоток, как ни странно, послушался, приостановил свой всполошенный бег.

Лиза подскакала, встревоженно заглянула Евгении в лицо.

– Ой, да ведь нельзя палочку над конем заносить, – сокрушенно сказала она. – Похлестывайте по бокам, и все. Я не успела предупредить, вы уж извините. Испугались?

– Нет, – сказала Женя и удивилась, поняв, что это правда. – Но мне все время казалось, что при следующем скачке я не вернусь обратно в седло.

– Привыкнете, – улыбнулась Лиза, наклоняясь к ней. – Только вы поводья так не распускайте, перехватите, они слабо натянуты.

Она провела худым смуглым пальцем по Жениной руке, и та близко увидела ее четкий профиль с длинной серебряной серьгой.

И невольно отпрянула.

Лиза бросила быстрый взгляд исподлобья и тут же выпрямилась, отстранилась:

– Вот так и держите кулачок, стаканчиком. И опустите руки на край седла, удобнее будет.

Она кивнула и, не оглядываясь, повела своего гнедого в галоп по кругу. Изящная фигура, крепкая посадка, черная волна волос летит за плечами – амазонка, ну истинная амазонка.

Вот именно!

Итак, Лизу смело можно вычеркивать из списка гипотетических климовских подружек. То есть он может сколько угодно на нее заглядываться, но его шансы ниже нуля. Эта серьга в правом ухе, серьга в виде двустороннего топорика… Вчера Женя ее просто не заметила, не то сразу отставила бы Лизину кандидатуру. Ведь это не простая серьга – это изображение лабирис, «подруги лабирис», двусторонней секиры амазонок. Вернейший атрибут лесби. Вот так номер!

Женя покачала головой, но тотчас приняла самый беззаботный вид. Не надо обижать Лизу придурковато-изумленным выражением лица. Она безошибочно оценила реакцию Жени на поглаживание руки, на эту серьгу. Каждому свое!

Сегодня было не так одуряюще жарко, как вчера, и народу в манеже все прибавлялось. С трибун наблюдали десятка два зрителей. А Климов все не появлялся. Балтимора, любителя лягаться, тоже не было видно: его, наверное, оставляют для постоянного клиента.

– Алиса, скажи там, чтобы ворота закрыли, – приказала Света, водившая на корде игривую кобылку. – Уже восьмой час, вряд ли кого-то сможем принять. Пока почистят, пока оседлают, времени покататься не останется.

– Я схожу, – предложила, легко спешившись, Маша. – Мне как раз позвонить нужно.

Женя задумчиво проводила ее взглядом. А если Маша побежала звонить Климову? Скажем, забеспокоилась, что его нет. Это никак не сочетается с результатами вчерашней слежки, однако мало ли что было вчера. Ведь Маша – единственная из тренеров, с кем у Климова что-то может быть.

Итак, не пойти ли незаметно за ней, не послушать ли, что за разговор произойдет? Тем более что оплаченное время уже истекло. А вдруг Климов прямо сейчас появится?

Внезапно раздался окрик:

– Лоток! Ваше время вышло. Будете доплачивать? – Суровая Света спохватилась!

Лоток, даже поименованный на «вы», такого желания не выразил. А Женя посмотрела на часы. До закрытия манежа полчаса, вряд ли Климов придет. И ворота заперты. Пожалуй, сейчас лучше все-таки добежать до каптерки и попытаться услышать, с кем будет беседовать Маша.

– Нет, на сегодня хватит, – ответила она, с интересом поглядывая на правое Светино ухо. Никаких серег. А все-таки Женя не может теперь избавиться от известной подозрительности. – Коня отвести в денник?

– Нет, я сама покатаюсь, – с удовольствием сказала Света. – Пусть Лоточек немного попрыгает, а то он второй вечер как неживой.

Это была рассчитанная плюха в адрес неуклюжей всадницы, но Евгения стерпела ее почти с удовольствием: женщины и должны не любить женщин, так задумано природой.

– Эй! – окликнула Света уже с седла. – А поощрить Лотка?

И правда! Женя растерянно оглядела барьер, ограждающий манеж, ища сумку. Там яблоко. Лотка обязательно нужно угостить – и в знак признательности, и закрепляя все те же положительные эмоции.

– Наверное, вы сумку около денника оставили, – подсказала догадливая Алиса. – Идите через боковую дверь, здесь до конюшни рукой подать.

Эх, жаль, каптерка совсем в другой стороне! Но делать нечего: если она не угостит Лотка, то упадет в глазах тренеров ниже низшего. А ее рейтинг здесь и так почти на нуле. Значит, в первую очередь – Лоток.

Она вбежала в конюшню и сразу услышала сердитое ржание. Один из коней, наверное, негодует, что его не вывели покататься. Может быть, Балтимор переживает, что Климов не пришел? Ого, как злобно ржет, чуть ли не рычит. У коней, оказывается, тоже бывает неважное настроение.

А вот и сумка – лежит себе под охапкой сена. Женя наклонилась – и чуть не упала от неожиданности, так загрохотали конские копыта по металлической стенке денника. Да это Балтимор неистовствует!

– Ты что, сдурел? – прикрикнула она строго и погрозила оскаленной морде, приткнувшейся к сетке.

С конем что-то неладно. С чего это он выкатывает налитые кровью глаза и хватает желтыми зубами сетку? И морда в пене. Не взбесился ли? А какую пыль копытищами поднял! Так и садит ногами – не дай бог сейчас оказаться позади него.

– Балтимор, Балтик, – сладким голосом запела Женя, пытаясь успокоить коня. – Чего ты так разоряешься?

Странно, что никто не идет на шум. Хотя в манеже ничего не слышно, а каптерка далеко. А уборщики, эти бомжи, о которых говорила Алиса? Правда что бомжи – их нет и следа.

– Балт, Балтик! – Женя вытащила из сумки яблоко. – Хочешь?

Бросила яблоко на пол и слегка нажала сверху подошвой, чтобы разломилось. Коням трудно жевать твердое и круглое, это она усвоила со вчерашнего дня. Тем более что у Лотка во рту трензеля. Ему достанется половина. А второй, может быть, удастся утихомирить Балтимора? Как бы чего-нибудь не повредил себе от злости!

Евгения опасливо протянула к сетке руку с расплющенным яблоком. Балтимор перестал ржать и раздул ноздри.

– Ах, молодец! – обрадовалась Женя – и замерла, услышав слабый стон, долетевший из денника.

Подскочила к дверце.

– О господи!

В углу, на полу, под самой стенкой, скорчилась человеческая фигура. Синяя рубашка, бриджи… Климов!

Лежит, прикрывая голову рукой. Неужели Балтимор достал-таки копытом?

– Климов! – крикнула Женя и рванула дверцу денника. Две мысли ударили враз: что это может быть опасно, если Балтимор вздумает перенести на нее свою ярость, и что дверца почему-то не открывается.

Дернула еще раз. Ох, да это ведь щеколда упала!

Женя с усилием подняла ее, и дверца сразу распахнулась. Балтимор ринулся к выходу. Да и черт с ним, пусть бежит. Куда он денется? Через забор не перескочит, а устанет, так успокоится. Не то наверняка забьет бесчувственного Климова до смерти, да и Жене перепадет. Беспомощность жертвы, говорят, пьянит не только хищников, а Балтимор далеко не овечка.

Женя отскочила под защиту дверцы и, подхватив валявшуюся на полу метлу, выставила ее вперед, будто вилы. Довольно хилое оружие!

К счастью, дуэль не состоялась: Балтимор вымахнул из денника и поскакал по длинному коридору конюшни, задрав хвост и яростно мотая головой.

«Господи, что же я натворила! – От ужаса Евгению даже шатнуло. – А вдруг он взбесился и на кого-нибудь нападет?»

Но сейчас главное – Климов.

Вбежала в стойло, приподняла обмякшее тело. Да, без сознания, но вполне жив. И даже приходит в себя. Попробовала протащить его по полу и охнула: какой тяжелый!

– Климов, да Климов же! – От волнения Женя забыла имя собственного клиента. – Вы можете встать? Очнитесь!

Климов с трудом приподнял веки.

– От… кройте… – слабо шевельнулись губы. – Выпустите…

– Все уже открыто! – Женя продолжала тянуть что было сил. – Вставайте скорее! Надо выйти из денника!

Она сама не понимала, почему так спешит. Наоборот, теперь, когда ошалелый конь удрал, в деннике было совершенно безопасно. И если запереться, то Балтимор, вздумай он, к примеру, вернуться, уже не зайдет. А тем временем и помощь подоспеет.

Все правильно, но Женя буквально кожей ощущала страх Климова. И, как ни странно, страх Балтимора. Запах этого страха все еще витал здесь. Конь чего-то напугался, до смерти напугался, вот и ошалел. Этот запах – как зараза, Женю вон тоже трясет. И лошади в соседних денниках начали беспокоиться. Нет, надо выбираться отсюда. К тому же Климову срочно нужен врач.

– Ну, попробуйте встать, пожалуйста, я вас не подниму! – молила жалобно.

– Хо-ро-шо, – простонал Климов и неуклюже стал на четвереньки, но резко вскрикнул, когда Женя обхватила его обеими руками.

– Что?! – испугалась она.

– Похоже, ребро сломано. Ладно, плюньте, – тяжело выдохнул Климов. – Пошли.

«Пошли» – это громко сказано. Кое-как они проволоклись жалкие пять-шесть шагов до двери и вывалились в коридор. И тотчас Климов тихо вскрикнул и обмяк, выскользнул из Жениных рук на пол, потеряв сознание.

И было от чего!

Прямо за дверцей стоял неслышно подошедший Балтимор – молчаливый и неумолимый, будто карающий мститель.

– Ну… тварь, – прошептала Женя, опускаясь рядом с Климовым и бестолково шаря по полу в поисках какого-нибудь оружия. Эх, метлу зря бросила!

Рука попала во что-то мокрое, и Женя брезгливо передернулась. Оскаленная морда Балтимора нависла над ней, нетерпеливо стукнули желтые зубы.

«А лошади больно кусаются?» – успела подумать Женя и вдруг обнаружила, что длинные зубы тянутся вовсе не к ней, а к валявшемуся на полу раздавленному яблоку.

Ни жива ни мертва, Женя смотрела, как мягкие губы подбирают все до крошечки, потом нашаривают вторую половинку. «А Лотку не хватит», – мелькнула мысль.

– Эй! Что такое? Кто выпустил Балтимора?! – раздался возмущенный крик.

Маша! Бесстрашно подбежала, что есть силы хлестнула прутом по рыжему запылившемуся боку, закричала, как на собаку:

– А ну, на место!

Балтимор с виноватым видом заскочил в денник.

Женя смотрела на него широко раскрытыми глазами. Будто подменили коня! Если бы не Климов, распростертый на полу, она бы не поверила в то, что здесь происходило.

– Ух ты… – Маша потрясенно нагнулась. – Балтимор задел?! Вот видите, шпоры нацепил, а с конем обращаться ни черта не умеет! Погодите, не трогайте его, я сейчас за медсестрой…

Она пулей вылетела из конюшни.

«Да, – устало вздохнула Женя. – Кажется, Машу тоже можно вычеркивать».

* * *

«На смерть, как на солнце, во все глаза не глянешь…»

Какая спокойная мудрость в этих словах. И сколько в них ужаса, от которого волосы начинают шевелиться! Да, отворотись, человек, не бахвалься бесстрашием и своей бессмертной душой, не пытай судьбу – склони покорно голову, прикрой глаза. Смирись, живи, что означает – стой на своем берегу и даже не подступай до срока к этим вечным водам, не заглядывай в них, ибо глубоки они, тяжелы они, как свинец, не выплыть из них никогда…»

Из дневника убийцы

* * *

Грушин отвернулся от Евгении и начал перебирать конверты. Конверты стояли в выдвижных ящичках, а ящички являлись как бы частью самой стены. Смотришь, стена да и стена, нет в ней ничего особенного, но вот попросит Грушин отвернуться на секунду, а там уже возникают стеллажи. Стенка была с тайничком, но Грушин клялся, что не строил его, а как бы в наследство получил от прежнего хозяина. Лет десять назад в этой комнате размещался партком крупного проектно-транспортного института. Со временем институт обнищал, потерял заказы и сотрудников, так что начальство жило теперь только на арендную плату. Судя по размерам здания и количеству арендаторов, жило припеваючи. Очень может быть, что, кроме бывшего владельца грушинского кабинета, никто и знать не знал о тайнике. Грушин уверял, что случайно обнаружил его во время ремонта, когда оклеивал стены обоями (хобби такое у него было). Секрет замка хранил свято, однако доподлинно было известно, что там лежат досье на всех бывших и потенциальных клиентов «Агаты Кристи», а также на ее сотрудников. И хотя сейчас Грушин надежно загораживал сейф, Евгения не сомневалась, что начальник открыл крафтовый конверт с ее фамилией и перебирает вложенные туда бумаги. Зачем он это делает и что там, собственно, написано, Евгения могла только гадать и потому чувствовала себя так, будто сидела на еще не остывших угольях.

Наконец Грушин закрыл сейф и обернулся с таким зловещим видом, что уголья немедленно затлели.

– Я давно хочу дать всем своим сотрудникам кодовые наименования, – буркнул он. – Как смотришь, если тебя назову Белой Дамой?

– А почему? – простодушно удивилась Женя, но тотчас до нее дошло, и уголья заполыхали вовсю.

Белая Дама… Призрак, классическое английское привидение, которое является людям перед смертью!

Кровь бросилась в лицо от незаслуженной обиды.

– Да, – Грушин был явно удовлетворен результатом, – но сейчас ты скорее похожа на Красную Даму.

Ах, он шутил.

– Между прочим, Климов жив, – с нескрываемой ненавистью сказала Евгения. – И, чтоб ты знал, жив благодаря мне. Кстати, в отличие от тебя он это весьма прочувствовал, осознал и был глубоко благодарен.

– Ты что, виделась с ним? – нахмурился Грушин.

– С чего бы это? Нет, в тот же вечер, когда медсестра привела его в чувство и побежала вызывать «Скорую», он вспомнил, как я его из денника вытаскивала. Конечно, бедняга здорово перепугался. Главное, понять не может, что вдруг с конем случилось. Говорит, они с Балтимором всегда были в наилучших отношениях, а тот набросился на него как бешеный. Ни с того ни с сего. Климов его чистил – и вдруг…

– Может быть, боль причинил?

– Может, и так, – согласилась Женя. – Только уж я не знаю, какая это должна быть боль. Кони все-таки не кошки. Нечаянно, скребницей и щеткой, им боль не причинишь.

– А если нарочно?

– Ну, это самоубийство, – уверенно возразила Евгения. – В запертом деннике нарочно разъярить коня?!

– Откуда же ему было знать, что денник заперт? – с невинным видом возразил Грушин. – Не хочешь же ты сказать, что он сам эту щеколду опустил?

– Да никто ее и не опускал. Мы с девочками потом прикинули, как это могло произойти. Двери металлические, довольно прочные, но, если молотить по ним так, как молотил Балтимор, они ходуном ходят. Щеколда и упала. Такое бывает. И бывало! Изнутри ее легко поддеть рукой, открыть, но Климов просто не мог до двери добраться. Он вообще помнит только первый удар – в живот. А потом без сознания был. Ему здорово досталось. – Она не сдержала дрожи в голосе.

– Правда, что ли, испугалась? – недоверчиво спросил Грушин.

– Не знаю, – честно призналась Женя. – Потом, уже в медпункте, меня немножко затрясло. А там – вряд ли. Если испугалась, то за Климова. К тому же Балтимор как увидел яблоко, так сразу присмирел.

– Может быть, он яблоко выпрашивал? – хмыкнул Грушин. – Климов не дал, ну, конь и разошелся.

– Черт его знает, с чего он разошелся, – дернула плечом Женя. – Девочки говорят, может быть, там ласка была, в деннике…

– Ласка?! – Грушин прищурился. – Хочешь сказать, Климов любовью там с кем-то занимался, на глазах у Балтимора, а тот взбесился, как полиция нравов? Интересный вариант! Кстати, вот и подтверждение анонимке. Кто из тренеров в это время отсутствовал?

Женя помолчала, переваривая директорский юмор. Вот уж правда – у кого что болит. Грушин стал настоящим сексуальным маньяком! Но ответила она вполне спокойно:

– Да, вариант и впрямь интересный. Но только ласка – не тренерша, это зверек такой. Говорят, в старину, когда кони у какого-то хозяина начинали болеть или с тела спадать, считалось, что их невзлюбил домовой или дворовой, а потому гоняет и мучает по ночам. Но дело было в ласке. Если она повадится на конюшню, пиши пропало. Лошади ее духа не переносят, бесятся диким образом.

– Высоково, конечно, на окраине города, но таежных массивов я там не видал, – перебил Грушин. – Откуда взяться ласке?

– Ниоткуда, – согласилась Женя. – Не исключено, что это была кошка. Некоторые лошади кошек видеть не могут: аллергия у них на шерсть, что ли? Есть даже старинная примета: не перевозить в седле кошку, потому как лошадь из-за этого хиреет.

Грушин даже головой покачал:

– Ну, скажу я тебе… Крепко же ты подковалась теоретически!

– Это меня на конюшне подковали, – хихикнула Женя. – Девчонки. Есть там такая Алиса – она жутко суеверная, напичкана всякими байками. Пока «Скорую» ждали, перекинулись парой слов. Кони также на запахи остро реагируют. Например, говорят, пришла в манеж тетка, которая на себя полфлакона цветочных духов вылила. Ни один конь ее к себе близко не подпустил. Больше она там не показывалась. Но Климов хоть и франт, однако не дурак. Употребляет самую легкую туалетную воду, к вечеру от нее и следа не остается.

– Проводила, значит, следственно-разыскные мероприятия? – насторожился Грушин. – Опять светилась, да?

– Почему сразу – светилась? – вспылила Женя. – Мне и проводить ничего не нужно было, девочки сами говорили. Они ужасно беспокоились, ведь техника безопасности нарушена. Конечно, Климова в стойле нельзя было одного оставлять, без тренера. Но он чуть ли не год в манеж ходит, стал своим человеком. А в тот раз, говорит, задержался на работе, пришел поздно, на конюшне никого. Он понял, что девочки все заняты, и решил оседлать коня сам, чтобы никого не беспокоить. До конца рабочего дня оставалось всего полчаса, не хотел время терять.

– А что теперь будет с этими тренершами и конем?

– Да ничего не будет. Климов считает, что был неосторожен, – значит, сам виноват, больше никто. Так и есть. Поэтому только справедливо, что он никакого дела затевать не хочет. Знаешь, я его даже зауважала, – смущенно призналась Евгения. – Сначала-то он мне жутко не понравился: такой англизированный джентльмен, корчит из себя героя Дика Фрэнсиса. А в этой истории держался классно. Он, оказывается, с детства мечтал стать жокеем. Сейчас у него, кстати, «Форд Мустанг» – дань той детской мечте. Но жил он на Дальнем Востоке, а там такой возможности не было. Единственное, в чем повезло, – играл роль жокея в каком-то студенческом театре. Причем жокея битого-перебитого, который под копыта падал, кости ломал – ну, словом, не раз уходил от смерти и все такое. И Климов сказал, что только теперь понял, как надо было эту роль играть. И смеялся при этом, хотя, если ребро сломано, даже смеяться больно. Нет, он молодец!

Тут Евгения приметила ревнивую вспышку в грушинских глазах и поубавила энтузиазма:

– А что касается моего задания… Конечно, я очень мало в манеже пробыла, но почти не сомневаюсь: никто из этих девочек Климову не нравится. Там он совершенно самозабвенно увлечен верховой ездой, это его, извини за каламбур, конек, больше ничего не интересует. А тренершам Климов с его дурацкими шпорами вообще был профессионально антипатичен. Раньше, конечно, – сейчас-то они все наилучшие приятели! Никакими романами там и не пахнет. Зря мадам Климова поверила анонимке и позвонила тебе.

Грушин глянул исподлобья.

– Зря, говоришь? – повторил задумчиво. – Ну что ж, возможно, и зря.

Грушин стремительно прошел через приемную, бросив секретарше:

– Предупреди Сталлоне, что я к нему с гостьей.

Женя оглянулась на непривычно угрюмую Эмму, но сейчас было не до разговоров: побежала чуть ли не вприскочку за начальством.

«Агата Кристи» занимала на длинном этаже всего шесть комнат. В пяти из них Евгения бывала довольно часто, а в шестой – ни разу. Беспрепятственно входить туда могли только двое: сам Грушин и заведующий экспертным отделом Миша Кисляков. Этот кудрявый брюнет атлетического сложения был поразительно похож на знаменитого голливудского актера. Его так и звали в агентстве: Миша Сталлоне.

В отличие от своего киношного двойника Миша качал мускулы только на тренажерах и только в целях поддержания своего сногсшибательного имиджа. Девушки висли на нем гроздьями, знай успевай стряхивать. При этом он был умнейшим парнем, который больше всего на свете любил мир звуков. И даже не музыкальных, а звуков человеческого голоса. В «Агате Кристи» Миша Сталлоне основал отдел фоноскопической экспертизы. То есть работал с отпечатками голосов так же, как дактилоскопист – с отпечатками пальцев.

Конечно, такие лаборатории существуют при экспертно-криминалистических отделах УВД. Но далеко не во всех городах. И туда никак не пробиться частным сыщикам, особенно если дело разрабатывается без привлечения милиции. К примеру, налицо телефонный шантаж, а клиент настаивает на секретности, зная, что рыльце у него в пушку. Словом, Грушин считал лабораторию Миши Сталлоне золотым фондом «Агаты Кристи».

В это святилище Миша не допускал никого без санкции Грушина и даже на Евгению покосился с некоторой долей подозрительности. Даром что они все трое учились когда-то на одном юрфаке, пусть и на разных курсах, даром что пытался клеиться к ней в свободное от работы время! Хотя кто к ней только не клеился, да все без толку.

– Она позвонила мне на другой день после того, как Климов попал в больницу, – торопливым шепотом объяснял Грушин, пока Миша Сталлоне проверял и готовил к экспертизе две магнитофонные кассеты. – Звонок был междугородный, но вызывала не телефонистка – по автоматике набирали. Сказала, что дозвонилась из Франкфурта. Якобы мать ей сообщила о несчастье, и она решила прекратить слежку за мужем.

– Ну да, – рассудительно кивнула Евгения. – Как ему теперь за тренершами бегать, когда ребро поломано? Он ведь еще в больнице. Или мадам решила за милосердными сестричками пошпионить?

– Климова, кстати, сегодня выписали, – уточнил Грушин. – Но в том-то и дело, что слежка должна быть совсем снята. Однако деньги заказчица отзывать не станет: за хлопоты, мол. Муж и так наказан, в манеж он теперь не скоро сунется. И самой стыдно стало, что анонимщику поверила. Мол, тогда вгорячах позвонила мне, а потом рассудила, что не стоит губить пятнадцатилетний брак из-за случайной оплошности, тем паче недоказанной. Надо уметь прощать и все такое прочее.

– Ну что же, в этом есть свой смысл, – согласилась Женя. – Чего же ты беспокоишься, не понимаю? И почему решил, что заказ делала не Климова?

– Миша, ты готов? – вместо ответа спросил Грушин, и Сталлоне кивнул. – Тогда включай.

Миша вдавил палец в клавишу магнитофона, и из динамика послышался взволнованный женский голос:

– Это «Агата Кристи»? Это сыскное агентство «Агата Кристи»? Я хочу, чтобы вы немедленно начали следить за моим мужем. Я получила информацию, что он… что он…

Содержание этой речи Евгении было уже знакомо: Валерия Климова заказывает слежку за Сергеем Климовым.

Приятный голос. Немножко торопливый, с характерным нижегородским аканьем и даже яканьем. Очевидно, Климова – коренная нижегородка. Эти ее «без десять шесть» вместо «без десяти» и «неужели!» вместо «да» или «конечно» очень характерны.

Запись кончилась, Миша Сталлоне запустил вторую пленку.

– «Агата Кристи»? Вы меня слышите? Алло, алло?

– Слушаю вас внимательно.

Голос Грушина. Такой спокойный, внушающий доверие, обнадеживающий.

– Это Валерия Климова говорит, если вы меня еще помните. Алло! Да что такое? Знаете, я из-за границы звоню, из Франкфурта, так что, если связь вдруг прервется, вы, пожалуйста, дождитесь, когда я снова перезвоню, хорошо?

– Разумеется, – солидно соглашается Грушин. – Ни о чем не беспокойтесь.

– Я хочу аннулировать свой заказ, – выпалила Климова.

Евгения невольно улыбнулась: терминология деловой женщины. И манеры – тоже. Сразу берет быка за рога. Привыкла самостоятельно принимать решения и делать неожиданные шаги. В голосе одновременно ощущается и мягкость, и властность. Пожалуй, в этой семье главенство мужа – вещь довольно сомнительная, особенно если вспомнить, как взволнованно ждал Климов телефонного звонка. Однако весьма часто мужья погуливают именно от властных жен. Находят себе милую девушку или молоденькую разведенку с покладистым нравом, мягкую, нетребовательную, и чувствуют себя с ней сильными повелителями. А Климов сублимируется в манеже. Между прочим, этим можно объяснить его высокомерное поведение, его вызывающую посадку. В первую очередь отрады истинного джентльмена, ну а женщины, как водится, потом! Конечно, только верховая езда влекла Климова в манеж, романом там и не пахло.

– И что тут такого особенного, почему ты решил, что это не ее голос? – спросила она, дослушав запись.

– Минуту, – загадочно усмехнулся Грушин и достал из кармана третью кассету. – Теперь послушаем вот это.

Кассета была крошечная – от карманного диктофона. И запись, похоже, велась на изрядном расстоянии от источника звука: женский голос звучал приглушенно, как бы смазанно:

– …Да плевать мне на все эти глупости, разве не понятно? Ну, съезжу через неделю туда, какое это имеет значение? Что я, лягушка холодная? Родной муж весь поломался – не могу я там сидеть! Мама не поверила: ты возвращаешься, что ли? А я: неужели?! Сережка, тебе очень больно будет, если я тебя обниму?

– Попробуй. Тебя же все равно не остановишь. Только извини, если я буду целоваться со стоном.

Голос Климова. Но совсем другой, чем помнит его Женя. Не через губу цедит, как обычно. Голос любящего человека. Счастливого.

– Ну, потом они начали целоваться, шептаться и все такое. – Грушин сделал знак выключить запись. – Там уже совсем не разбери-поймешь. И это в больнице… неймется людям. Хорошо хоть, что палата отдельная благодаря любящей теще, которая там трудится в нейрохирургии, что ли. А скажи, ты ничего не заметила странного в этом разговоре?

– Кроме самого Климова, ничего, – честно призналась Женя. – Он опять предстал совершенно другим.

– А как насчет голоса Валерии?

– Ну, лексика теперь другая, интонации тоже. Так ведь и настроение иное! Однако этот ее выговор, эти «без пять», «неужели» – очень характерные признаки.

– Ну да, – тихонько усмехнулся Миша Сталлоне, – она их очень усердно педалировала, не правда ли?

– Вы что, ребята, хотите сказать, будто с Климовым ворковала вовсе не его жена? То есть Грушин все-таки установил факт адюльтера?

– О нет! – Грушин с хитрым видом покачал головой. – В том-то и дело, что нет. С Климовым ворковала, как ты говоришь, его собственная родная жена, сломя голову примчавшаяся из Франкфурта, чтобы обнять обожаемого супруга, невзирая на его переломанные ребра. Я ее сам видел в больнице, и запись сделана мной.

– Ты в больнице был?! – вытаращила глаза Евгения. – У Климова?

– Не лично у него, но в непосредственной близости. Заглянул, сделал вид, что ошибся палатой. Заодно пристроил диктофончик в вазон с искусственной азалией, которых там натыкано видимо-невидимо.

– Но почему ты туда вообще пошел, не понимаю?

– Думаешь, я понимаю? – легкомысленно сообщил Грушин. – Что-то зацепило меня в том, втором звонке, который якобы из Франкфурта. Не могу объяснить – накатило, и все.

Евгения и Миша Сталлоне переглянулись и враз глубокомысленно кивнули. Грушин любил говорить, что где-то на Парнасе живет десятая Муза – покровительница сыскного дела. Его она иногда посещала.

Короче говоря, Грушин инкогнито отправился навестить Климова в больнице – и нос к носу столкнулся в его палате со своей заказчицей, которая этим утром якобы звонила ему из Франкфурта.

– Слушай! – вдохновенно вскричала Евгения. – А вдруг эта дамочка никуда не уезжала? Что, если она для отвода глаз нас наняла, а сама предавалась нечистым страстям, одновременно планируя…

– Одновременно планируя убийство своего мужа, – кивнул Грушин. – А рыжий Балтимор – это и есть наемный киллер. Дешево и сердито. Ты это хотела сказать?

Женя прикусила язык.

Миша Сталлоне, слушавший их разговор с живейшим интересом, пошевелил «мышкой», и на экране вырисовались три графика: синий, зеленый и красный. Синяя и зеленая плавно опадающие линии сливались так плотно, что их почти невозможно было различить. Красная же топорщилась резкими углами.

– Это определение частоты основного тона голоса, – пояснил Миша. – Синий и зеленый – записи по телефону. Красный – диктофон. Голос высокий – видишь, какие острые, частые углы? Телефонный – гораздо ниже, мягче. Как будто маятник качается: чаще или реже. Чем чаще, тем выше голос.

– Ну, я не понимаю, – растерянно сказала Женя. – Настроение, наверное, тоже оказывает влияние?

– Конечно, только к основному тону оно некасаемо. К этим графикам мы еще вернемся, а теперь смотри сюда. – Он повернулся к самому большому монитору, где в трех углах мельтешили красные и зеленые квадратики. – Посмотрим на квадраты совпадений. Вверху телефонные записи, внизу – диктофонная. Смотрите внимательно.

Вверху с каждой секундой воцарялась все более интенсивная краснота. Внизу господствовал зеленый цвет.

– Совершенно ясно! – ткнул в экран пальцем Миша. – По телефону Грушину звонила одна женщина, а с Климовым в больнице обнималась совсем другая. Но которая из них его жена, это уж вы сами решайте.

– Больничная, – категорично заявил Грушин. – Я ее потом незаметненько до дому проводил. Проследовала по климовскому адресу – на автобусе, заметьте себе, хотя деньги мне якобы личный шофер привозил. Буквально через пять минут вышла погулять в компании двух пацанов и фокстерьера. Дети и собака тоже климовские. С балкона им махала климовская же теща, похожая на эту даму как две капли воды, если только капли могут стареть.

– А младшая капля не блондинка? – Миша Сталлоне задумчиво разглядывал красный график. – Ей за тридцать, лицо круглое, челюсть тяжеловатая, щеки пухлые, рот большой, нос башмачком?

На лице Грушина появилось выражение ужаса.

– Чушь какая. Ты не фоноскопист – ты патологоанатом! Эта Валерия Климова – такая веселая очаровашка. Чудные белокурые волосы, синие глаза, яркий чувственный рот.

– Ну я же и говорю – большой рот, – нетерпеливо перебил Миша. – Я не про общее впечатление спрашиваю, меня отдельные черты интересуют. Подумай, вспомни.

Грушин послушно задумался, и чем дольше он думал, тем более унылым становилось его лицо. В конце концов пришлось признать, что носик у Валерии Климовой коротковат и у основания, увы, приплюснут – правда что башмачком! И с челюстями вопрос сложный.

– Да ты не переживай так! – засмеялся бессердечный Миша Сталлоне. – Подумаешь, эстет! Вон Женечка у нас какая хорошенькая, просто фотомодель, но если посмотреть на график голоса…

– Спасибо, не надо. Я лучше сразу признаюсь, что в детстве мне удалили аденоиды, – пробурчала Женя. – В анкетах я об этом, правда, не пишу.

Внезапно она умолкла, осененная догадкой, и даже не сразу смогла заговорить снова:

– Мишка! Если ты облик настоящей Климовой угадал, значит, и ненастоящую описать можешь?

– Наконец-то хоть до кого-то дошло, кто является истинным сокровищем в этой конторе, – проворчал Миша. – Вот если бы мы в ФБР служили… Там, я в кино видел, на каждого гражданина Штатов имеется не только дактилоскопическое, но и фоноскопическое досье. Ну а мы имеем то, что имеем, поэтому дадим некоторую волю воображению. Разумеется, я могу подробно описать этот длинноватый нос и тонкие губы, однако вы с криком ужаса кинетесь прочь. Если останавливаться на отдельных чертах, получится настоящая Баба Яга. А если говорить об общем впечатлении… ищите, господа, роковую брюнетку лет сорока пяти. Ищите роковую брюнетку!

Помнится, Женя слышала такой анекдот. Муж возвращается домой, а жена ревниво заявляет:

«Тебе звонили!» – «Кто?» – «Какая-то белобрысая фифа с кривыми ногами!»

Выходит, эта неведомая супруга оказалась так же проницательна, как и фоноскопическая экспертиза Миши Сталлоне. Как говорится, в каждой шутке есть доля шутки.

Роковая брюнетка, значит. И вдобавок землячка Сергея Климова!

Да, напоследок Миша огорошил еще одним открытием: вывел на экран четвертый квадрат, обозначающий климовскую речь, и принялся уверять, что субъективный анализ доказывает: и он, и таинственная заказчица родом скорее всего с Дальнего Востока.

– Я служил в Хабаровске, – пояснил Миша. – Еще тогда удивлялся: приезжают люди с самыми разными диалектными особенностями, а через месяц-другой начинают говорить совершенно одинаково. Даже москвичи, с их тягучим, манерным аканьем. Даже ставропольцы, с их фрикативным «г» и мягким акцентом. Только кавказцы не переделываются, но это вообще случай клинический. Разумеется, я не говорю также о деревнях, где испокон веков селились только украинцы или белорусы. Там национальные характеристики более живучи. Но в городах господствует речь нивелированная, очень чистая и четкая, с твердым полногласием, без оканья, аканья, чоканья и шоканья. Могу спорить на что угодно: ваша роковая брюнетка окажется хабаровчанкой по происхождению, как ни старается выдать себя за коренную нижегородку.

– А зачем ей вообще стараться? – удивилась Женя. – Откуда она могла знать, что Грушин раздобудет запись голоса настоящей Климовой?

Все дело, конечно, в этой записи. Если бы Грушин заговорил с Валерией Климовой о задании, а та начала делать большие глаза, он мог бы не поверить: ну, не хочет дамочка признаваться в ревнивых подозрениях – ее дело! Тем более что на слух голоса очень похожи. А с Мишиными выводами спорить трудно.

– Забавно, – сказал Грушин, открывая перед Женей дверь своего кабинета и непривычно сухо бросая Эмме: «Кофе!» – Это что же получается? Нас наняли только затем, чтобы ты спасла Климова?

– А что, неплохо, – улыбнулась Женя. – Может быть, его ангел-хранитель был в отпуске и на время передал мне свои функции.

Вошла Эмма. Швырнула на стол две чашки и удалилась, на прощание смерив Грушина убийственным взглядом.

– Что такое? – изумилась Женя. – Чем ты ее прогневил?!

– А, сказал пару ласковых! – отмахнулся Грушин. – Помнишь, я спрашивал тебя насчет одной пропавшей бумаги? Нашел ее сегодня совершенно случайно в мусорной корзинке. Сам не выбрасывал. Кто еще мог, кроме Эммы? А ведь сто раз говорено: даже если что-то на полу в моем кабинете валяется, все равно не выбрасывай!

– А какая бумага? Что-то важное?

– Ничего особенного, конечно, – не без смущения признался Грушин. – Показания того бомжа, который видел убийцу Неборсина. Они нам, собственно, без надобности, дело в принципе.

– А, в принципе, – протянула Женя, даже не пытаясь скрыть ехидства, и тут же получила за эту вольность:

– Да, представь себе, в каждой работе существуют свои принципы! И если бы ты об этом помнила, сразу взяла бы у Балтимора кровь на анализ!

– Ты понимаешь, что говоришь? – Женя даже отшатнулась. – Брать у коня кровь! Да еще у такого буйного!

– Медсестру попросила бы, если сама трусиха, – не унимался Грушин.

– Я просила, – угрюмо призналась Женя. – Но она еще больше меня трусиха. Сказала, что только для людей медсестра, а с конями работает ветеринар. Но его рабочий день тогда уже закончился.

– А утром? – не мог успокоиться Грушин. – Тебе это, конечно, в голову не пришло, но вдруг, допусти такую мысль, Балтимору был впрыснут какой-то наркотик?

– Кем? – всплеснула руками Женя. – И зачем? Климова прикончить? Но с какой целью? Чтобы занять его место в магазине «Дубленки, кожа, меха»? А где гарантия, что Балтимор его до смерти забьет?

Она встала в любимую грушинскую позу – лицом к окну, руки за спину – и нехотя пробормотала:

– Ну, вообще-то, если хочешь знать, я утром приходила в манеж к ветеринару и говорила об анализе крови. Но они там и сами умные оказались, все уже сделали. Кровь как кровь, даже адреналин в норме – все-таки ночь прошла. Если и было что-то, к утру ни следа не осталось. Да я все равно убеждена: это случайность, несчастная случайность!

– «В природе все одно с другим связано, и нет в ней ничего случайного. И если выйдет случайное явление – ищи в нем руку человека», – процитировал Грушин. – Михаил Пришвин сказал. Так вот – мы с ним в случайности не убеждены.

– Это насчет щеколды – про руку человека, да? – фыркнула Женя. – Но я же тебе говорила, что мы с девочками проверили: она вполне могла сама соскочить!

– Хорошо, – покладисто кивнул Грушин. – Как скажешь! Щеколда упала сама. Случайно. Причем в тот момент, когда случайно взбесился конь. Уже две случайности. А вот и третья: в деннике в это время оказался человек. Четвертую называть или сама догадаешься?

Женя медленно кивнула. Нечего гадать! Четвертая случайность в том, что именно Климова касался тот телефонный звонок.

– Знаешь, что меня больше всего настораживает? Этот звонок. Вернее, деньги. Сколько угодно найдется желающих деньги получить, но просто так отдать… ради чужого человека… Эта женщина знала или предполагала, что Климову будет грозить опасность, и хотела нанять для него охранника.

– Ну, из меня охранник… – смущенно хихикнула Женя.

– Она же не знала, что в манеж пойдешь ты. Небось думала, частный детектив – это как у Чейза: крутой мен с пудовыми кулаками.

Евгения невольно улыбнулась: общепринятое заблуждение! Когда Грушин позвал ее работать в «Агату Кристи», она сначала даже перепугалась: какой из нее частный детектив?! Несколько приемов карате-до, неплохая стрельба – вот и все. Правда, теперь, можно сказать, умеет верхом ездить.

Вот именно: можно сказать. А можно и не говорить.

– И все-таки наша заказчица своего добилась! Именно ты спасла Климова! – не без удивления признал Грушин. – И мы снова возвращаемся к исходной точке: предполагалась опасность! Именно поэтому я и говорю: случайностей в этом деле нет. Так что, моя дорогая, придется все-таки искать роковую брюнетку.

Женя взглянула на него не без интереса:

– А придется – кому? Нам с тобой, что ли?

– Ну, у меня и так дел выше крыши, – отмахнулся Грушин. – А вот ты пока простаиваешь – ты и поработай. Но без чуткого руководства я тебя не оставлю. Кстати, говоришь, Климов был тебе благодарен? А как он это выражал?

Женя передернула плечами:

– Да уж и не помню, что он там стонал. Ему было больно, какие тут благодарности. Да и зачем они мне? Жив – и слава богу.

– Тогда прими первый руководящий совет: никогда не лишай человека возможности выразить свою благодарность! Заодно и сама удовольствие получишь.

* * *

«Царство мертвых – это реальный ирреальный мир, населенный как добрыми, так и враждебными человеческой душе существами, вселяющими в нас и надежду, и страх. Но сознательное исправление нашего деяния и мышления здесь, на земле, будет способствовать преодолению нашего страха перед ожидающим нас Там – в царстве мертвых – и укреплению надежды на избавление от адских мук и страданий».

Из дневника убийцы

* * *

Оказаться ангелом-хранителем было приятно. И благодарность принимать – тоже. Грушин опять оказался прав!

Женя сидела в уголке дивана в тесной, но замечательно уютной климовской квартире и наслаждалась ощущением всеобщей любви к себе. Сегодня в этом доме ее любили все: дети, которые чмокнули Евгению в обе щеки и с собакой (в знак любви лизнувшей в нос) убежали во двор; мать Валерии, которая испекла в честь гостьи грандиозный пирог и теперь накрывала на стол; сама Валерия, помогавшая ей; и, конечно, Климов, не перестававший твердить, какая Женя молодец, что позвонила, а то он уже отчаялся найти ее, чтобы сказать… Ну и так далее. Похоже, даже огромный бело-рыжий кот любил Женю: во всяком случае, он так заливисто мурлыкал, глядя на нее, словно именно она истово, медленно чесала его металлической чесалочкой, а не хозяин, с любовью бормотавший: «Ах ты, собака! Такая собака!»

– Вы Балтимора тоже собакой называли? – хихикнула Женя.

– Не удивлюсь. В юности набрался у одного парня – с тех пор не могу отвязаться от этого выражения. Надо надеяться, Балтимор не из-за этого на меня накинулся!

Да, приятно сознавать, что тебе удалось сохранить счастье в семейном гнездышке. Однако Женя тотчас одернула себя: это не только ее заслуга. Она просто выполняла заказ… чей? Но не спросишь же Климова впрямую. А предлога пока не найти.

Вошла Валерия, взяла из серванта салфетки, улыбнулась:

– Шесть секунд. Последние штрихи – и все. Вам не скучно, Женечка? Чем бы вас развлечь?

– Ничуть не скучно, – вежливо возразила Женя. – А если хотите развлечь, покажите какие-нибудь фотографии. Обожаю старые альбомы смотреть!

Расчет был прост: если загадочная брюнетка и впрямь принадлежит к числу давних климовских знакомых, она вполне может оказаться на старых фотографиях. Может и не оказаться, разумеется. Ну что ж, тогда в голову придет что-нибудь другое.

– Пожалуйста, – после некоторой заминки откликнулась Валерия. – Только фотографий у нас не очень много. Разве что за последние три года, когда хороший аппарат купили, а до этого – случайные снимки.

Она достала из того же серванта небольшой альбомчик в потертом плюшевом переплете и ушла. Климов тотчас отложил чесалочку и сел рядом с Женей.

– Как здорово вы это придумали, – пробормотал он, жадно глядя на альбом. – Я тоже люблю старые снимки, только в последнее время совершенно о них забыл. Неужели их так мало осталось? Вроде бы два альбома было?.. О, это я! Нет, Лерка. Или Сашка? А может быть, Костик? – озадаченно бормотал он, разглядывая фотографию голого младенца, лежащего на пузе, сосредоточенно уставясь в аппарат.

Женя, увы, ничего не могла ему подсказать, но тут их позвали к столу, и идентификация младенца стала общим делом. Оказалось, что это все-таки Лера – в возрасте двух месяцев.

– Только головку начала держать, – педантично сообщила климовская теща, которая работала сестрой-хозяйкой в областной больнице и отличалась превеликой аккуратностью.

За столом Женя так и этак пыталась перевести разговор на дальневосточное прошлое, однако за пятнадцать лет жизни в России (так коренные дальневосточники называют все, что западнее Урала) прежние впечатления основательно подернулись пылью забвения. К тому же хозяева не скрывали своего интереса к гостье. Для начала Женя сообщила, что работает в рекламном агентстве, а потом торопливо уплыла из чуждой темы, перейдя к своим воздушным приключениям. Об этом она могла говорить часами, вот и говорила, а сама думала, показалось ей или на лице Валерии в самом деле мелькнула некая тень при упоминании старых фотографий? И сейчас именно Валерия всячески отводила разговор от прошлого. Возможно, конечно, это бессознательная ревность к женщине, внезапно завладевшей вниманием мужа? Чтобы укрепить свою репутацию, Женя принялась рассказывать о Льве, отчаянно привирая в интересах дела. Разумеется, они давно и счастливо женаты. Лев просто-таки не вылезает из Нижнего Новгорода – чистая случайность, что его сейчас здесь нет. Каждый день названивает и все такое, вот и сегодня в девять надо быть у телефона.

До девяти оставалось всего полтора часа, и у Валерии зримо поднялось настроение. А у Жени – упало. Лев уже неделю не звонил. Где он и с кем? Ну сколько можно выдавать желаемое за действительное? Глупо. А еще глупее, что оставила себе на розыск брюнетки всего час. Хотя… Ей же надо подготовиться к ночному выходу. Грушин дулся-дулся, а тут как с печки упал: расщедрился на новое задание. Да какое! Работы – один процент, удовольствия – девяносто девять!

После чая теща Климовых отправилась к соседке. Остальные перешли в гостиную, и Женя сразу обратила внимание, что альбома на диване уже нет. А ведь она ничего не успела увидеть. Так, ее задание с треском валится в пропасть. Теперь просто невозможно настаивать на просмотре фотографий: только полный дурак не догадается, что она хочет что-то найти. А если хозяева не желают этой находки?

Тотчас оказалось, что не желают не все.

– Лера, ну что ты альбом убрала? – возмутился Климов. – Мы ничего не успели посмотреть. И разве у нас один альбом, а не два?

– Да я не помню, где он… – начала было Валерия, но упрямый Климов полез на стул, чтобы поискать на антресолях. Жена испугалась за его ребра и пообещала все найти сама.

Первый альбом оказался малоинтересен: фотографии в нем были все больше климовских родителей, а их самих – только школьные. И не нашлось тут места никаким роковым брюнеткам. То есть брюнеток было сколько угодно, а вот роковых… Главное дело, Женя и сама не могла бы объяснить, почему так равнодушно откладывает фотографию за фотографией. Да, конечно, она помнила слова Миши Сталлоне о тонких губах и длинноватом носе, но искала не только эти черты, а нечто, словами не объяснимое. Если не ведьму, то злую колдунью. Во всяком случае, зловещую. Даму пик! Но ничего подобного пока не встречала.

Тем временем первый альбом был благополучно просмотрен, и Валерия не без скрежета зубовного выволокла на свет божий альбом номер два: в черных лакированных корочках, украшенных перламутровыми птицами и цветами.

– Китай! – с наслаждением провел по нему ладонью Климов. – Антикварная вещь!

– Ну, это студенческие, – бросила Валерия, втискиваясь между Евгенией и мужем (так-так…) и небрежно сдвигая целую стопу фотографий. – Это вам вряд ли интересно будет. А вот эти – уже позднейшие, когда мы в школе по распределению работали.

– Ох, нет! – с непередаваемым ужасом воскликнул Климов. – Не напоминай. Это три самых жутких месяца в моей жизни. Школа в Валдгейме! Как вспомню, так вздрогну. Давай лучше институтские фотки посмотрим.

Он потянул стопку с одной стороны, Валерия крепко держала ее с другой, а Женя с изумлением наблюдала эту короткую, но ожесточенную схватку.

Бог ты мой! Что же так старательно прячет Валерия от нее… или от мужа?

Климов, однако, оказался непрост: вдруг ойкнул, схватился за бок. Валерия с испугу выпустила фотографии, и они черно-белыми пятнами рассеялись по полу.

Женя съехала с дивана и принялась лихорадочно собирать снимки, с твердым намерением не выпускать их из рук до тех пор, пока не выяснит подноготную каждой из запечатленных там брюнеток. И вдруг замерло сердце: прямо ей в глаза улыбчиво глянул… Александр Неборсин.

Тот самый, убитый в своем синем «Мерседесе»! Уж этот вкрадчивый взор записного покорителя женских сердец Евгения успела изучить, пока готовилась к встрече с ним. Ей казалось, что Неборсина просто избаловали женщины, однако, очень может быть, этим выражением глаз он обладал с самого рождения. Во всяком случае, парню на фотографии было лет восемнадцать, а взгляд выдавал уже весьма опытного ценителя женской красоты.

И тотчас сердце пропустило еще один удар: рядом с Неборсиным – Сергей Климов! Такой же молоденький, одетый более чем странно: в жокейскую шапочку с козырьком и камзол с номером на груди. А Неборсин выглядел будто ковбой с Дикого Запада в этом своем стетсоне.

В эту минуту Валерия нагнулась с дивана, и ее желание выхватить фотографию показалось Жене столь откровенным, что она решила тактично не обратить на это внимания, однако на всякий случай поднесла фото к самым глазам, демонстрируя клиническую близорукость. В конце концов, не станет же Валерия вырывать портрет, рискуя выцарапать гостье глаза!

– О, жокей! – обрадовалась Евгения с самым простодушным видом, на который только была способна. Кто-то мог бы назвать его идиотским, но это ее мало волновало. – Помню, вы говорили, Сергей, что играли жокея в студенческом спектакле. Это он и есть?

– Господи! – Сразу помолодев, Климов выхватил у нее фотографию. – Я про эти снимки уже сто лет как забыл. Лера, смотри, это же Сашка Неборсин! Ну и рожа! – Он брезгливо дернул уголком рта. – Что вы, девчонки, в нем находили, понять не могу. Натуральный сукин сын. Кстати, это я от него научился собаками всех называть. Пристало, как зараза! Погоди, но ведь оставались и другие снимки спектакля… – Позабыв о боли, Климов самозабвенно перебирал шуршащую, будто осенние листья, охапку. – Вот еще, еще… Неужели все?!

– Да вспомни, сколько мы их раздарили, – неприязненно сказала Валерия, очевидно, почувствовав недоумевающие Женины взгляды и согнав наконец с лица встревоженное выражение. – Я вообще думала, их уже не осталось.

«Тебе этого очень бы хотелось! – уверенно подумала Женя. – Значит, вы были знакомы с Неборсиным? Как интересно-о… А почему Лере так тяжко об этом вспоминать?»

– Вот! – торжествующе возопил Климов, выхватывая из вороха большую, размером с целый лист, фотографию с обломанными уголками и любовно разглаживая ее. – Вот, Женя, посмотрите: вся наша труппа. Весь наш спектакль.

Он схватил Евгению за руку и нетерпеливо втащил на диван – по другую сторону от себя, так что все прежние маневры его жены пропали втуне.

Сделав вид, что не слышит явственного зубовного скрежета, Женя со всем вниманием уставилась на фото – и опять увидела молодого Неборсина. Он возлежал на деревянном стуле, задрав на стол сапоги с ужасающими шпорами. На сцене по мере сил и возможностей была воспроизведена обстановка американского салуна. В одной руке Неборсин держал бутылку виски (точнее, из-под виски), в другой – «смит-и-вессон» такой величины, которая сразу выдавала его бутафорское происхождение. Рядом, оседлав стул, мчался в воображаемой скачке жокей – Климов. Сбоку обнималась парочка: точеная блондинка с кукольным личиком, одетая в мини-мини-кожу и сапоги выше колен, и хилый паренек, похожий на пастора. Здоровяк в ковбойке с задиристым видом демонстрировал кулачищи. Долговязый парень в мотоциклетном шлеме, очках и комбинезоне, очевидно автогонщик, аплодировал высокой девушке с разлохмаченными волосами и в белом балахоне. Она имела какой-то мокрый вид, словно ее недавно вытащили из воды. Сказать по правде, эта девица, украшенная цветами, здорово напоминала бы Офелию, не будь столь жгуче-черноволосой. Но стоило Жене бросить один лишь взгляд на это худое, резких очертаний, зловеще-красивое лицо, как она поняла, что нашла свою роковую брюнетку.

Евгения узнала ее мгновенно, ни разу не встречая прежде, не зная имени, не услышав ни единого слова даже о ней, не то что от нее! Тонкие губы, длинноватый хищный нос, брови вразлет, сверкающие глаза… Да, это не крошка Офелия с ее песенками про незабудки и розмарин. Эта пиковая дама не боится ни бога, ни черта, иначе разве стала бы метать коротенькие стрелки-дарты в круг, прикрепленный к груди скелета с огромной косой в клешнятой руке?

– Лера, Лера, помнишь? – возбужденно верещал Климов. – Как эта пьеса называлась? «Ты проиграла, Смерть!» – так, кажется?

– Лихо! – пробормотала Женя. – А вас, Лера, почему не видно на сцене?

Это был неудачный вопрос: лицо Валерии стало ледяным.

– Потому что для меня не нашлось роли.

– Ой, Лерочка, неужели ты все еще злишься? – хохотнул Климов. – Надо не Аделаиду ругать, а себя, свою внешность. Вы понимаете, – опять обернулся он к Евгении, однако, слава богу, сообразил: приобнял за плечи жену, и ее ледяная маска мгновенно растаяла, – Лера и сейчас-то нежная и очаровательная, а пятнадцать лет назад была просто Дюймовочка. Пупсик такой розовенький. А для нашего спектакля требовались дамочки покрепче. Вот эта, Алина, – он ткнул пальцем в блондинку на фотографии, – к тому времени прошла огонь, воду и медные трубы – по жизни, ей даже играть не приходилось, изображала себя, да и все. Ну а наша Аделаида вообще родилась этакой роковухой, для себя роль и писала.

«Роковуха»! Да уж…

– Сама писала? – уважительно переспросила Женя, надеясь, что голос не дрогнул. Она разволновалась необычайно – из-за Неборсина, конечно. Еще одно совпадение: Климов был с ним знаком! – явилось очередным полновесным доказательством правоты Грушина. Да, здесь все очень далеко от чистых, незамутненных случайностей!

– Аделаида работала у нас в педе на кафедре эстетического воспитания и вела студенческий театр. Вот уж была эстетка! Вот уж была артистка! – покрутил головой Климов.

– Почему это была, интересно? – подала голос Валерия. – Артисткой она родилась – артисткой и умрет. А уж эстетка теперь стала такая, что не приведи господь.

– А ты откуда знаешь? – вскинул брови Климов, и Женя всерьез озаботилась, что ей больше не придется вести расследование: супруги все взяли на себя, работали даже без наводящих вопросов. – Мы же лет пять не общались, если не больше.

– Да я видела ее в аэропорту, когда летела во Франкфурт.

«Точно! Вот так она узнала, что Валерия улетает и можно действовать свободно!»

– А ей что делать в аэропорту? Тур?

– Встречала рейс из Амстердама. Наша-то Ада теперь знаешь кто? «Орхидея»!

– Как это – орхидея? В каком смысле? – озадачился Климов.

– В самом прямом. Видел на Покровке цветочный магазин – ну, почти возле площади Горького, в двухэтажном доме? Да где тебе видеть! Словом, уже полгода, как Аделаида купила этот дом. На втором этаже личные апартаменты, на первом – магазин. – Валерия обернулась к Жене: – Вы там не бывали? Ну, много потеряли. Это нечто! У Аделаиды последний муж был какой-то мафиози, что-то там с казино связанное. Умер от инфаркта – все оставил ей. От казино она, конечно, избавилась, живет на проценты с капитала, а для забавы держит две игрушки: магазин и любовника. Такой сла-аденький брюнетик, ну просто молоденький Ричард Гир! А ведь нашей Адочке сколько? Сорок пять, сорок шесть? Или больше?

– О господи! – вздохнул Климов. – Угомонись, чудовище с зелеными глазами!

– Да, кстати! У Аделаиды теперь зеленые глаза! – с удвоенным пылом воскликнула супруга. – Изумруды натуральные. Контактные линзы. Теперь она вообще стала вылитой ведьмой, даже жуть берет.

Климов обреченно завел глаза.

«Молоденький Ричард Гир? Забавно! – подумала Женя. – Как это Грушин описал шофера, который деньги привез? «Не шофер, а балерун какой-то». Балерун – танцор – наемный танцор – жиголо – фильм «Американский жиголо» – Ричард Гир играет в нем главную роль. Довольно четкая ассоциация. Еще одно совпадение?»

– Вы говорите, магазин «Орхидея»? – робко вклинилась она в перепалку супругов. – А не знаете, почему он так называется? Он что, специализируется на продаже орхидей?

– Именно, – кивнула разгоряченная Лера. – Аделаида самолет зачем встречала? Ей должны были семена уникальные передать. Там какую-то переорхидею вывели, супер-пупер этакий, ну а разве Аделаида переживет, если у нее чего-то этакого не будет?

«Похоже, это надолго, – вздохнула Женя. – Ненависть пятнадцатилетней выдержки может фонтанировать часами. А я сама себя в прокрустово ложе засунула: только полчаса до ухода осталось!»

– А как вы попали в Нижний Новгород, если жили на Дальнем Востоке? – не очень ловко попыталась она повернуть разговор в нужном направлении.

– Я сама родом отсюда, – пояснила Валерия. – Отец устроился в советско-японское предприятие, вот мы и переехали в Хабаровск. Он там и умер, а мы с мамой вернулись. И Сережу с собой прихватили. – Она с любовью взглянула на мужа.

– У вас тут, наверное, дальневосточное землячество? – гнула свое Женя. – Или больше никого из прежних знакомых нет в Нижнем Новгороде?

Климов с ностальгическим выражением уставился на фотографию:

– Да нет, какое землячество? Кроме Аделаиды и Сашки Неборсина, больше и нет никого. Мы практически не общаемся. Сашка и раньше был большой барбос, а теперь, наверное, и вовсе закуржавел. Конечно, я расчувствовался, когда фото увидел, но это так, мгновенный порыв. Сашка у меня невесту когда-то чуть не увел, так что, сами понимаете, радости от встречи никто не получит, правда, Лерочка?

Тут явственно просилась пылкая реплика на тему «да-да-да», однако Лера почему-то не спешила ее подавать.

Женя и Климов посмотрели на нее одинаково удивленно – и встретились с затравленным взглядом.

– Сережка, – пролепетала Лера, – я не хотела тебе говорить… я тоже не знала, но Аделаида сказала. Саша-то Неборсин умер! Ты представляешь? Совсем недавно.

– Умер? – растерянно повторил Климов. – Как то есть умер? Что ты глупости говоришь?

– Умер! – всхлипнула Валерия. – Убили его – на дороге убили. Какой-то человек подошел к машине и выстрелил в голову. Ты представляешь? Как собаку застрелил! Как собаку! – Она плакала в голос, стискивая кулаки.

– В го-ло-ву? – переспросил Климов, бледнея. – Сашку Неборсина?! Господи… «русская рулетка»… Ну что же ты так плачешь, Лера? Что ж ты так плачешь? Или… Или не зря я тогда с ума сходил? Не зря, да?!

«О господи! – с тоской подумала Женя. – Я и правда как Белая Дама. Не труп, так горе. Они ведь теперь надолго завелись. И все из-за меня!»

* * *

«Пожалуй, чем лучше, благополучнее живет человек, тем дороже он ценит свою жизнь и тем больше боится смерти. А после нее ему уже ничего, ничего не интересно! Враз обесценивается все, что еще вчера составляло глубочайший, сокровеннейший смысл его существования. Даже чувства. Даже душевные движения и высокие помыслы. Вот уж воистину: сегодня бог, а завтра – прах!

Кстати, вот что любопытно. В народе говорят: сколько богатства ни копи, ничего с собой не унесешь. Логика: копит тот, кто уверен – вместе со смертью для человека заканчивается все. А после нее – только пустота, тьма, ничто. Но ведь это противоречит всем религиозным догматам! Это противоречит истинной вере. Любопытный тест для патриархов церкви, не правда ли?»

Из дневника убийцы

* * *

Домой возвращаться не хотелось, но куда еще идти? Сидеть, ждать выдуманного Левушкиного звонка – у моря погоды?

«По-хорошему, Эмма права. Я проживаю какую-то чужую жизнь. Мне же совсем не того хочется. Каждый вечер засыпать одной, с холодным сердцем. Льву-то моя ошалелая верность совсем не нужна, иначе у нас уже давно был бы дом, куда он хотя бы иногда возвращался, хотя бы считал своим долгом возвращаться! – Ревнивые переглядки Климовых, их дети, орущие во дворе, теща с поджатыми губами и слишком жирный торт – все это промелькнуло перед ней светлым, недосягаемым видением. – Ох, господи, ну сколько можно об одном и том же!»

Она призвала в свидетели всю небесную рать, что нынче вечером в ее жизни не будет места пагубным воспоминаниям: надо работать, готовиться к визиту в «Орхидею». Среди книг, оставшихся от отца, есть шеститомник «Жизнь растений», а там хоть что-то да написано обо всяком земном (а также подземном и подводном) произрастании! А потом, около полуночи, она наденет свое новое суперплатье и поплывет навстречу дивной неизвестности…

Женя свернула во двор. Здесь было уже почти темно: величавые березы поднялись до небес. Неровные блики из окон падали на узкий тротуарчик, где асфальт уже скорее напоминал культурный слой неких полузабытых раскопок. Каждый, кто проходил здесь, думал об одном и том же: почему, когда асфальтируют улицу рядом с домом, не заглянут во дворик? Обновить здесь асфальт – плевое дело!

Женя тоже подумала об этом. А еще – как бы в темноте не оступиться и не съехать с четырех покосившихся ступенек, которые ждали впереди. Однажды с ней уже приключилось такое: ногу подвернула, каблук сломала.

Придерживаясь за стену, осторожно нашарила ступеньку, вторую, пахнуло спертой сыростью из распахнутой настежь двери общих подвалов, мимо которой она шла.

Рывок! Кто-то обхватил ее за шею, потащил!

Мгновенный приступ удушья, тьма сгустилась вокруг.

«В подвал. Все? Конец?»

Она сильно саданула ногой куда-то назад, ощутив, как острый каблук вдавился во что-то твердое. Над ухом раздался хриплый вскрик. Женя рванулась, нагнувшись, пытаясь перебросить нападающего через себя. Он был тяжел, ухватист, однако площадка возле подвальной двери, на которой они боролись, оказалась слишком узка: ноги Жени сорвались со ступенек, ее понесло вниз, в темноту.

Ступени больно били по телу, но куда важнее то, что смертельный захват ослаб. Женя умудрилась вскочить на ноги, однако тотчас рядом начал копошиться, взбугриваться мрак: это нападающий пытался встать. Он загораживал ступеньки, и Женя, оставив мгновенную бредовую идею прорваться к выходу, отпрянула и ринулась в дверь, ведущую в глубину подземных переходов.

Если он затащил ее в подвал, значит, дверь была открыта. А ключи только у жильцов дома. Видимо, кто-то есть в подвале, и если Женя позовет на помощь…

Но впереди расстилалась темнота: ни промелька света ни в одном из ответвлений. Если тьма, значит, здесь нет никого: нападающий либо подобрал ключ, либо сломал замок. Надеяться не на кого – она сама себя загнала в ловушку, и если он сообразит отыскать выключатель…

Позади громко щелкнул рубильник, и Женя невольно зажмурилась. Лампочки горели вполнакала, однако почудилось, будто стоит она по меньшей мере в центре Кремля, со всех сторон залитая потоками ослепительно яркого света.

Взгляд заметался по сторонам. Двери, дощатые двери со всех сторон, на них разнокалиберные замки, намалеваны суриком цифры…

«27» – бросилось в глаза.

Номер ее квартиры! Их с мамой сарайчик. И… на нем нет замка!

Женя бесшумно скользнула внутрь, в темноту, где белели полосы тусклого света, сочившегося из щелей. Она возблагодарила бога за то, что не метнулась в ближайший же ход, а добежала почти до конца подвала. У нее есть время хотя бы перевести дух, собраться с мыслями, пока он обойдет два других хода, заглянув во все двери, где нет замков.

Ее била дрожь. Капли пота сползали с висков. Три хода, и каждый заканчивается тупиком. В доме сорок восемь квартир, в каждом переходе подвала шестнадцать ячеек. Сколько дверей заперто? Сколько еще в доме жильцов, столь же ленивых, как Женя и ее матушка, которым проще сходить за картошкой-моркошкой на базар, чем сделать припасы, как все добрые люди?

Поодаль хлопнула дверца. Так… он отыскал одно из возможных убежищ беглянки. Если там нагромождены какие-нибудь вещи, пройдет еще несколько секунд, прежде чем он убедится, что среди них никто не прячется. А потом двинется дальше!

Безумием было надеяться, что он уйдет. После девяти вечера кому что может понадобиться в подвале? Никто не придет, никто не помешает, никто не спугнет человека, который хочет убить Женю. Или не только убить?

Она в панике огляделась, обшарила все углы. В их сарайчике пусто, отвратительно пусто. Лежат только три бумажных мешка с давно окаменевшим цементом, прикрытые какой-то дерюжкой, да стоит старая-престарая стиральная машинка без крышки, оставшаяся еще от прежних жильцов. Она слишком мала, чтобы в ней прятаться, и слишком тяжела, чтобы использовать как орудие защиты. Мешки тоже не поднять.

Раньше у них много чего тут было наставлено, мама даже держала в подвале банки с соленьями, а потом как-то вдруг заметила, что банки резко уменьшились числом. Сменили замок, и еще раз его меняли, пока не обнаружили, что дверь-то никто не открывает, зато в перегородке между их сарайчиком и соседским есть одна плаха, которая отодвигается достаточно широко, чтобы в нее мог пролезть человек, и даже не с одной банкой, а с двумя. Мама обиделась, унесла из подвала все, даже замок сняла, и теперь вороватые соседи могли сколько угодно лазить в сараюшку с цифрой «27»: ничего, кроме старой стиральной машины и цемента, здесь…

Ох, да что же она стоит, как дура? Вот же возможность спастись!

Женя припала к перегородке и зашарила по ней, не чувствуя заноз, цеплявшихся за пальцы. Неужели соседи заколотили лаз?

Нет! Доска шевельнулась! Пошла в сторону! Скорее…

Она скользнула в довольно широкую щель и торопливо задвинула плаху на место. Подпереть бы ее, но чем? Этот сарайчик тоже оказался пуст. Не из чего построить баррикаду, не подо что спрятаться. Остается только забиться в угол, затаить дыхание, не выдать себя ни звуком, ни шорохом, когда откроется соседняя дверь и туда заглянет нападавший, чтобы убедиться: и здесь никого нет, добыча ускользнула… куда?

Вот именно – куда? Что подумает он, обойдя все незапертые сараюшки? Что Женя убежала через какой-то неизвестный выход? Что спряталась в одном из запертых сараев? Скажем, у нее был ключ и она ухитрилась совершенно бесшумно открыть замок. Да, а потом – тоже совершенно бесшумно! – повесила замок на место, оставаясь при этом внутри!

«Нет, он не догадается, что где-то может быть лаз, – твердила себе Женя. – Не догадается, бомж на это не способен, у него ум убогий, пропитый…»

Бомж? Конечно, она не разглядела насильника, но от него не разило перегаром, прокисшим потом, мочой, как следовало бы, и рука, перехватившая Жене горло, была рукой сильного, крепкого человека. Просто чудо, что она вырвалась, только падение со ступенек спасло. Но если так крепко его тело, не значит ли это, что и разум достаточно крепок? И если он сообразит, что беглянка не провалилась сквозь землю, останется только один вариант: она прошла сквозь стену. И стоит ему только…

Внезапно блеклые полосы света исчезли: вокруг сгустилась тьма.

Сердце так и рванулось к горлу в новом приступе страха. Что это значит? Погас свет – почему? Что он надумал делать? Решил сдаться, уйти – и выключил электричество? Ну надо же, какая заботливость! Или он хочет внушить Жене, будто ушел, будто опасность миновала?

Она выждет, потом, не слыша никакого движения, выберется из своего убежища, дойдет до дверей, а там…

– Да нет там никого, я же тебе говорю, – раздался нервный юношеский голос. – Просто кто-то забыл погасить свет. Не волнуйся – уже заорали бы во все горло, если бы кто-то был!

А это еще кто? У нападавшего появился сообщник? Или… или какой-то рачительный хозяин все же отправился в подвал в столь поздний час? Бог его надоумил, к примеру. Но зачем погасили свет?

Надо кричать, звать на помощь!

Женя открыла рот, но не смогла издать ни звука. Все запеклось в горле – исторглось только слабое сипенье. Женя метнулась к заветной плахе, но тут ее словно кипятком ошпарило: дверь соседнего – ее, не запертого! – сарайчика медленно открылась.

Женя замерла.

– Вот и наш домик, – совсем близко послышался оживленный голос. – Давай, Нинулик, вползай.

– Темно… – отозвался голос девичий, вздрагивающий. – Ты что, забыл фонарик?

– А зачем он нам? – бодро отозвался юноша. – Я тут все наизусть знаю. Сейчас ты тоже привыкнешь к темноте. Вон там наши мешки и наше одеяльце. Иди сюда… садись. Ага. И я рядом. Нинулик…

Вздох, несколько быстрых поцелуев, вздох.

– Погоди, – наконец заговорил парень снова, и теперь голос его тоже дрожал. – Сначала мы выпьем. За нас! Сейчас, сейчас…

Что-то булькнуло.

– Дело мастера боится! Готово.

– Что это? – боязливо пискнула Нинулик.

– Кагор. Церковное вино. Мы же решили, что сегодня… у нас же сегодня как бы свадьба, да? И мы будем пить вместе. Я читал, что, если мужчина и женщина пьют из одного стакана, они будут неразлучны.

– Так ведь из стакана…

– Да какая разница – стакан, бутылка? Все равно неразлучны! За нас!

Бульканье, торопливые глотки.

– Ну, пей.

Бульканье, торопливые глотки.

– Кислое. Я шампанское люблю!

– Ну чего ты, Нинулик?

Поцелуй, долгий поцелуй, шуршание пыльных бумажных мешков.

– Нинулик… ну ты что?

– Ой, подожди!

– Не могу. Я просто лопну сейчас. Потрогай, какой я!

– Борик, я боюсь!

– Привет! Раньше надо было бояться. Ты же согласилась. Нет, ты потрогай, потрогай!

– Борик, давай как-нибудь по-другому. Я не хочу, я боюсь, мать сразу догадается, когда будет стирать. Давай по-другому, как эти… Билл с Моникой Левински.

– У меня сигары нет, дура, только это.

– Сам ты дурак, при чем тут сигара? Нет, пусти, пусти, я не хочу, пусти, порвешь, дурак, не надо, Борик, гадина, пусти!

Но Борик поступал в точности как его знаменитый тезка и в упор не слышал требований о своей отставке.

Девчонка пискнула уж вовсе дико – и тут Женю словно толкнуло. Она рванула доску и проскочила в узкую щель.

Борик оказался прав: глаза привыкли к темноте, и она сразу различила в углу две копошившиеся фигуры. Вцепилась в загривок той, что возилась сверху, дернула, потом пнула оставшуюся.

Раздался истошный вопль, и Борик свалился в угол неподвижным ворохом.

Женя схватила Нинулика за руку, тряхнула:

– Беги! Волки! – и, таща девчонку за собой, вылетела за дверь под аккомпанемент ее истерического визга.

Она знала, куда бежать, и в темноте. Но на каждом шагу этой знакомой дороги в них с Нинуликом могли вцепиться те беспощадные руки. Ужас прорвался сдавленным криком.

Женя свернула в проем двери, еще более темный, чем окружающий мрак. Ударила по стене – послушно вспыхнул свет. Она хотела оглянуться, но не было сил.

Нинулик вырвалась и, обгоняя Женю, взлетела по ступенькам. Крутанула ручку английского замка, распахнула дверь и выскочила во двор, все так же истошно, пронзительно, безумно крича:

– Волки! Волки!

– А почему волки? – спросил Грушин.

– Бог его знает, – дернула плечом Женя. – Надо бы психоаналитика спросить: может, меня в детстве ими пугали, когда мы в деревне у бабушки жили? Не знаю, не знаю. Да и не все ли равно?

– Удивляюсь, почему тебя не посадили за мелкое хулиганство.

– Я и сама удивляюсь, – вздохнула Женя. – Главное, понимаешь, я была в брюках. Они, конечно, имели тот еще вид, теперь их только под дверь бросить, ноги вытирать, да и то не дома, а на даче, но благодаря им на ногах никаких следов не осталось от того, как я по ступенькам катилась. И на руках тоже: я слишком быстро вырвалась.

– Что ж ты так? – покачал головой Грушин. – Недальновидно, знаешь ли… И что обо всем этом думаешь?

– Думаю? – Женя рада была, что шеф не видит, как ее трясет.

– Как считаешь, он хотел тебя… только придушить?

Женя поймала трубку, которая едва не выпала из рук.

– А черт его знает, чего он хотел! Да он меня, строго говоря, и не душил: захватил под сгиб руки, потащил в подвал. Все остальное происходило исключительно по моей инициативе, все эти гонки с дьяволом, а он, очень может быть, со мной намеревался просто о погоде побеседовать. Эй, ты здесь? Алло! Чего молчишь?

– Думаю, – раздался наконец голос Грушина. – Может быть, это мадам Малявина какие-то шаги предпринимает? Помнишь, надеюсь, что тебе нынче ночью на вахту заступать?

– О-ох… – слабо выдохнула Женя. Она совершенно забыла про «Санта-Барбару»! Ой, нет, стоит только представить себе, что надо выйти из дому, миновать эту дверь в подвал… Конечно, можно попросить таксиста встать у самого подъезда, и все-таки найдет ли она вообще в себе силы выйти среди ночи на улицу, где поджидает неизвестно кто? Может быть, тот человек не оставил своих намерений, может быть, милиция его просто не нашла, он все еще таится там, в подвальной тьме, и стоит Жене показаться…

– Эй, – негромко позвал Грушин. – Ты где там?

– Думаю, – уныло откликнулась Женя. – Я, конечно, ничего не хочу сказать, но нельзя ли меня сегодня кем-нибудь заменить, а?

– Я и сам хотел, – без энтузиазма признался Грушин. – Беда – некем!

– Да ладно-ка! А Олечка, Надя, Люда, Татьяна? – перечислила она своих коллег по работе в «Агате Кристи».

– Вот то-то и оно! – протянул шеф. – Олечка, Надя, Люда, Татьяна! Думаешь, почему я именно тебя на это дело поставил? Не злись, но я дал себе слово подержать тебя пока в отдалении от всего, кроме нашей «роковой брюнетки».

Женя скорчила трубке гримасу. Ладно врать-то, шеф! Можно подумать, Грушина так уж озаботила игра вокруг Климова! Все это чистой воды самодеятельные интриги, без малейшей примеси криминала, и Женю он «держит в отдалении» от других дел исключительно в карательных целях. Для трудоголика Грушина ничегонеделание было худшим из наказаний, ну а поскольку сотрудников в агентство он все-таки подбирал по образу своему и подобию, в этой воспитательной методике все-таки крылось некое рациональное зерно.

– Ну и вчера утром я еще хотел послать в «Санта-Барбару» кого-нибудь другого, – продолжал Грушин. – Но ты прикинь: Олечка еще маленькая девочка, она среди этой светской кодлы просто растеряется. У Татьяны заболел ребенок, а муж в командировке. У Нади, представь себе, нет вечернего платья! Она мне устроила натуральную выволочку: мол, я до того плохо плачу своим сотрудницам, что ей не на что зайти даже в какую-нибудь «Жаклин Кеннеди», а в том, что можно купить на рынке на Алексеевской, в «Санта-Барбару» и на порог не пустят. У Кручининой, говорит, новое платье есть – пусть она его и выгуливает. Что это у тебя там за платье такое, что о нем все на свете знают?

– А, это мы с Эммой недавно купили, – усмехнулась Женя. – Пошли за костюмом ей, а в результате купили мне роскошный вечерний туалет. Кстати, там было еще одно точно такое же, Надежде никто не мешал влезть в долги, как сделала я, но ладно, это уже технические детали. А Людмила чего отказывается?

– Ну, Людмила теперь в «Барбике» вообще персона нон грата, – с тоской ответил Грушин. – Бывают же такие девки скандальные! Она там недели две назад на провокацию работала, и начал ее снимать какой-то… к сожалению, не клиент, он на нее и внимания не обращал, за другой ухаживал. Так она от злости своего поклонника взяла на такой приемчик, что тому пришлось «Скорую» вызывать, а Людка насилу живая ушла. Вообще, я боюсь, если ребята из «Барбары» случайно встретят ее на улице, то доставят немало неприятных минут.

– Не горюй, не доставят, – утешила Женя. – Люда в вечернем макияже и Люда без оного – это две большие разницы. Ее просто никто не узнает.

Грушин хмыкнул – но как бы из вежливости, невесело. Да и Женя не испытывала особенного веселья. По всему выходило, что сегодня ночью и впрямь некому работать, кроме нее. И главное, никак нельзя пропустить эту ночь! Ибо нынче – «одна-единственная гастроль», как в старину писали на цирковых афишах, знаменитого стриптизера Стаса, московского гостя, в шоу «Дамы раздевают кавалеров». Разведка донесла, будто в ночном клубе «Санта-Барбара» ожидается нечто подобное свальному греху в скандально знаменитой московской «Дикой утке». Оголодавших дамочек ожидается море, а среди них непременно появится и мадам Малявина. Ее муж, мечтающий о разводе с этой любительницей запретных радостей, даже устроил себе служебную командировку, чтобы дать супруге возможность «оттянуться» по полной, а слежке из «Агаты Кристи» – запечатлеть ее в некоторых раскованных позах, каковые она непременно будет себе позволять. Для этого самого запечатления у Жени имелся крошечный фотоаппаратик (слово «крошечный» было ему явно великовато), вмонтированный в брошку. Как в кино про шпиёнов! И нынче ночью она намеревалась не только вволю наглядеться на выдающиеся мужские достоинства (почему бы не поглядеть за счет фирмы, ведь она уже который год видит эти самые достоинства только в унылых эротических снах!), но и вволю наиграться с японской электроникой. И к этому было единственное препятствие: страх.

– Грушин, – вкрадчиво сказала Женя, презирая себя, – может, ты со мной сходишь? А?

В трубке раздался звук, очень напоминающий интенсивный зубовный скрежет.

– Думал уже, – буркнул Грушин. – Боюсь, еще больше, чем Людмила, дело испорчу. Меня там наверняка знают. Мы ведь именно в «Санта-Барбаре» зимой «стрелку» с «Терминаторами» ставили. Неохота светиться. Это первое. А второе – у меня смокинга нет.

Тут уж крыть, что называется, было нечем, и Женя простилась с расстроенным шефом. Он, правда, обещал что-нибудь придумать, однако Женя, стиснув зубы, решила, как и всегда, полагаться только на себя. Она заказала на полдвенадцатого такси (действо должно было начаться в полночь, а ехать до «Санта-Барбары» от силы десять минут), постояла под раскаленным душем, выпила две чашки кофе и пошла надевать свое знаменитое платье.

Сказать по правде, у нее несколько отлегло от сердца и все треволнения нынешнего дня как бы попятились, когда она открыла шкаф и увидела это тускло-зеленое, слегка мерцающее чудо портновского искусства. Никаких декольте ниже пупка, грудь закрыта, пуританский воротничок-стоечка (что очень кстати, потому что сзади на шее обнаружилась-таки ссадина – след того жуткого захвата), и только плечи сильно обнажены. А плечи у Жени красивые, хоть и не очень-то беломраморные, – есть что показать! И ноги у нее что надо, хоть рекламируй в них любимые колготки «Dance». Нарочно для демонстрации прелестных ножек платье снабжено длинными разрезами по бокам. А сзади, на спине, то самое декольте, которое так и тянет накрыть суровой мужской рукой. Эх, много теряет Лев, оставаясь в такой дали от этого предивного платьица и той, что упакована в него! И даже откровенно вульгарная брошка смотрелась на фоне общего шика не столь уж пошло.

Женя была почти одета и соответствующим образом накрашена, когда вдруг зазвонил телефон. Для такси рановато, и не межгород, значит, не Лев вдруг встрепенулся, услышав ее немой призыв. Наверное, заботливый Грушин решил дать последнее наставление.

– Внимание! – сказал ледяной безжизненный голос. – Через несколько минут вас посетит Фантомас. Внимание! Через несколько минут…

Женя уронила трубку. Она и сама не подозревала, что нервы настолько взвинчены. Вот дурь собачья! Знать бы, кто это развлекается. Надо включить аппарат в гостиной, он с определителем номера. Наверняка придурок перезвонит снова.

Сделала несколько шагов и вздрогнула так, что ее шатнуло к стене: позвонили в дверь! И еще раз, и еще.

Женя, кое-как собравшись, подошла к шкафу в прихожей и взяла с полки газовый баллончик, всегда лежавший там – на всякий случай. Держа его на изготовку (в таком деле главное – не выпустить весь заряд в лицо себе, любимой, это все-таки не духи «Барбарис»!), двинулась было к двери, но тут снова брякнул телефон. Женя метнулась на кухню, схватила трубку, зачем-то наставив баллончик на нее.

– Привет, – сказал Грушин. – Слава богу, что ты еще не усвистела. Отмени такси, с тобой поедет Миша Сталлоне. Думаю, с минуты на минуту нарисуется у тебя вместе со своим «скорпионом».

– Нарисовался уже, – буркнула Женя и положила трубку, забыв сказать спасибо.

Велико было искушение все-таки пальнуть в дурную Мишину физиономию, однако Женя этого не сделала, а потом похвалила себя за сдержанность: уж больно великолепный телохранитель ей достался!

Смокинг, как перчатка, облегал крутые плечи, крахмальный воротничок подпирал волевой подбородок, роскошные черные кудри стянуты на затылке в хвост, аромат дороженных духов заставляет трепетать чувствительные женские ноздри.

– Привет, супермен! – с отвращением сказала Женя, демонстративно убирая баллончик в шкаф. – Ты кликуху решил сменить или через дефис писаться будешь? Сталлоне-Фантомас или Фантомас-Сталлоне?

Миша поджал скульптурные губы и не проронил ни слова до тех пор, пока не припарковал свой «Форд Скорпио» (в просторечии «скорпион») у сверкающего огнями входа в «Санта-Барбару». Но и тогда им было сказано только: «Вот черт!», потому что это «у входа» оказалось на самом деле метров за сто.

– Чего это все сюда слетелись, как мухи на мед? – удивлялся Миша, когда они уже шли по тротуару среди разодетых дам и лощеных джентльменов. – Мужиков голых не видели? Или, может, вход бесплатный?

Увы, вход оказался очень даже платный, а для мужчин – ровно вдвое. Благословляя предусмотрительность Грушина, Женя сунула Сталлоне несколько стодолларовых бумажек.

– Убиться лопатой! – выдохнул тот. – Так и заказчика разорить недолго! Слушай, давай я устрою стриптиз прямо здесь, за половинную цену. Уйдем богатыми людьми, ей-богу!

Женя окинула красавчика оценивающим взглядом, чувствуя, как поднимается настроение.

– А у тебя есть разрешение на индивидуальную предпринимательскую деятельность? То-то! Пошли уж, стриптизер!

Разумеется, музыка орала так, что Женя сразу почувствовала себя больной и разбитой. Ну, ненавидела она избыток децибел, ну, имелся у нее такой недостаток… Эстет звука Миша тоже поеживался и шепотом мечтал показать им это «самбо белого мотылька» в действии.

Женя, стиснув зубы, озирала тутошний бомонд. Кошмар… всюду оголодалые женские лица, да и мужские тоже мелькают. Какие-то козлобородые хиляки интеллигентного вида вкупе с жирненькими дяденьками уже недвусмысленно строили Мише глазки.

– Возьми меня под руку! – скомандовала Женя сквозь зубы и тотчас ощутила под левой грудью железные бицепсы Сталлоне, который и вообще-то был дисциплинирован, а тем паче на боевом посту. – Ой, только без синяков… Как интересно!!!

Миша ревниво проследил направление ее взгляда и тоже вытаращил глаза. Мимо с самой демократической улыбкой на отечном лице продефилировал один из кандидатов в мэры (семимильными шагами на город надвигались выборы оного). Кандидат был хорош: и биографией бездельника-скандалиста, и неудобопроизносимым отчеством, и бойко играющим глазом записного бабника, и умением сотрясать нервы аудитории при публичных кампаниях… Правда, он до того подражал Кашпировскому, что некоторых избирателей, бают, пачками свозили потом в «дом скорби» на улице Ульянова. Однако не нами ведь сказано: лес рубят – щепки летят. Женя эту простецкую лживую физиономию терпеть не могла, просто-таки до содрогания, и сейчас ощутила горячее желание использовать служебное положение в личных целях: нажать на некий брильянтик в своей знаменитой брошечке. Пара кадров с соответствующими комментариями – и этот шаман может надолго опустить предвыборный бубен. Хотя, тут же остудила она свой пыл, такой проныра все равно вывернется! Один из его лозунгов – жить одной жизнью с электоратом, а на каких скрижалях записано, что электорат только на Автозаводе горбатится или с плакатами возле здания областной администрации прохаживается? Вокруг, скажем, чем не электорат?

– Да плюнь ты на него, – стиснул ее руку товарищ по оружию. – Лучше на меня смотри!

– Я бы с удовольствием, – усмехнулась Женя, принимая от бежавшего мимо мальчика широкий, будто вазочка с мороженым, шампанский бокал, а может, и фужер. – Однако судьба мне нынче утратить правильную ориентацию и смотреть вовсе в другом направлении.

Она глотнула, ощутив привычное умиление души и тела: «Лучше шампанского может быть только шампанское!» – и огляделась, пытаясь хоть что-то различить в веселой сутолоке.

– А коммунисты говорят – нищает нация! – снова забрюзжал Миша Сталлоне, однако послушно заткнулся, когда Женя впилась ногтями ему в запястье.

Вот она! Ярко-рыжая, тощая, смуглая и зеленоглазая, похожая на экзотическую кошку, – Наталья Малявина. Объект! Красивая женщина, яркая. Вернее, ослепительная. Но куда смотрел умница Виктор Малявин, когда делал ей предложение? У бабы грех из глаз так и брызжет, и вряд ли фонтанировал с меньшей силою, когда та ходила в девицах. Эта особа, возможно, и девочкой-то невинной не была никогда. А теперь косила под известную столичную шлюху с татарской фамилией, дочь провинциального поэта, запойного алкаша и трепача.

Но даже при этом потасканном имидже, даже на традиционно-завистливый женский взгляд, Малявина была чрезвычайно хороша. И платье на ней было великолепное: этакий обманчиво-простенький лоскуток леопардовой расцветки, едва державшийся на сосках и прикрывающий срамное место ровно настолько, чтобы оно казалось прикрытым.

– Ф-фемина-а! – низко, страстно простонал Миша Сталлоне. – Жень, а как насчет провоцирующих ситуаций? Может, переориентируем операцию? Тут я смогу пригодиться, как никто! Пошли, позвоним Грушину, а?

– Угомонись, товарищ! – опять прошлась ногтями по его ручище Женя и сжала губы в ниточку, чтобы не расхохотаться. – Забыл кодекс Грушина? Не западать на клиентуру – первое правило! К тому же тут и без тебя хватает желающих побыть соответчиками на бракоразводном процессе.

Желающие имелись обоего пола. Среди них ходила черноокая, в скобку стриженная дама с лицом профессиональной плакальщицы – известная в городе поэтесса, а также два крутых мена, один бритый, другой лохматый, до противности схожие с теми двумя «новыми русскими», которые обсуждают свои дебильно-валютные проблемы в каждом втором анекдоте. Женя для очистки совести нажала на брильянтик, хотя и объект, и свита пока что вели себя более чем незатейливо. Однако дама как-то егозливо передергивала бедрами, словно трусики вдруг сделались ей тесны, и можно было не сомневаться: сегодняшний вечер предоставит массу впечатлений! Судя по рекламе и отзывам в самой демократической прессе, от гастролера Стаса дамы натурально сатанели и чуть ли не в открытую начинали предаваться всяческим вольностям с кем попало. Ходили слухи, будто некоторые срывали с себя одежду и выскакивали на эстраду, хватая стриптизера за всякие места, а потом, вспомнив о брошенных где попало платьишках, их на месте не находили и зачастую принуждены были добираться до дому в одном нижнем белье (у кого оно имелось), а то и без оного – в точности как после знаменитого сеанса черной магии в варьете.

Малявина казалась женщиной практичной: лоскутик ее платья можно было сорвать быстрее, чем фиговый листок, но среди собравшихся вряд ли отыскалась бы дама такой же субтильности, чтобы на этот клочок ткани позариться.

Женя заставила себя отвести взгляд от Малявиной и столь же пристально рассматривать туалеты других дам. В самом деле, это внимание рано или поздно покажется объекту подозрительным, как бы ее не спугнуть! И вдруг Женя получила нечто вроде крепкого удара под дых, увидев в нескольких шагах от себя пышноволосую брюнетку… точно в таком же платье, как у нее.

Тот же фасон. Тот же оттенок. И даже – ну не насмешка ли судьбы?! – столь же аляпистая брошь под воротником-стоечкой, правда, не из искусственных бриллиантов, а из не менее искусственных рубинов. «Неужели там тоже фотоаппарат?» – с ужасом подумала Женя.

Брюнетка несколько поубавила силу молний, которые прицельно метала в «соперницу», и, подхватив под руку своего долговязого кавалера, потянула его к бару, явно мечтая оказаться как можно дальше от нечаянного двойника.

Знать, на то, второе платьице нашелся все-таки покупатель!

«Это же надо! Это же надо!» – тупо твердила себе Женя и вдруг перехватила насмешливый взор Малявиной, которая, похоже, приметила мгновенную дуэль взглядов.

«Э, плохи дела!» – не на шутку испугалась Женя и взяла под руку своего спутника, желая отдрейфовать от слишком глазастого объекта (следовало вообще оставаться непримеченной!) хотя бы на время, пока не начнется представление и Малявина не позабудет обо всем на свете.

Миша, конечно, ничего не заметил. Эх, не понять мужикам, что значит для женщины увидеть на другой свое платье! Ну, почти как возлюбленного встретить с соперницей, ей-богу!

– Уж полночь близится, а Германна все нет, – сказал невнимательный Сталлоне. – «Молнию» на штанах, что ли, тренируется расстегивать?

И в ту же минуту, словно в ответ, побежали по рампе разноцветные огоньки, потом все погасло, а вслед за этим по сцене начал прицельно бить стробоскоп, в рваном свете которого забегали полуголые девки, корча из себя неудовлетворенных этуалей. Резвились они на фоне огромной желто-розовой раковины – не умывальной, понятное дело, а морской, типа какой-нибудь рапаны или птероцеры, затейливо изогнутой, вывернутой, манящей, – наподобие грота сладострастия, как именуют женскую прелесть гораздые на эвфемизмы [1] китайские и индийские любовные пособия.

И вот наконец стробоскопы перестали рвать зрение здешнего электората, музыка притихла, и луч света выхватил из темноты широкоплечую мужскую фигуру с длинными, ниже плеч, волосами.

Дамы в зале разом взвизгнули, и Женя поняла: идол появился!

Стас простер в зал руки, словно снимал мгновенно поднявшуюся сексуальную температуру, а может, давал совершенно противоположную установку, – и вдруг над самым ухом Жени раздался истерический вопль:

– Зар-рою, с-сука! Пидор поганый!

Стас уронил руки, его мраморный лик исказился.

Две какие-то темные фигуры (возможно, телохранители божества) порскнули с углов сцены в зал, взрезая темноту лучами фонариков. Дамы шарахались, визжали, а Женя тупо всматривалась в кучу малу, копошившуюся возле ее ног.

Мелькнувшее было подозрение, будто кто-то пытается оскорбить стриптизера, развеялось: на сцену пока никто не рвался, ни мужики, ни бабы, а вот дрались… дрались, однако, отчаянно!

Но Женя словно в ступор вошла, и понадобилось включить в зале свет, чтобы она поняла, кто, собственно, дрался.

Миша Сталлоне!

Миша Сталлоне отчаянно рубился в рукопашной с двумя крутейшими качками, один из которых был тот самый бритый – из свиты Натальи Малявиной!

Охрана клуба вкупе с телохранителями Стаса попыталась быстренько разобраться в свалке, однако была отброшена, словно за ненадобностью, и уж тогда взялась за дело со всем радением. В результате Миша оказался зажат в одном углу самопроизвольно провозглашенного ринга, а оба его противника – в противоположных. Один харкал кровью, а другой, бритый, шваркал разбитым носом и уведомлял рыдающим голосом всех собравшихся о своих преступных намерениях по отношению к гражданину Михаилу Кислякову по прозвищу Сталлоне. То есть это Женя потом уже догадалась, кто имелся в виду под всеми этими фраерами, бекасами, бобиками, вертухаями, дешевками, мусорами, ментами, кадетами, козлами, курухами, наседками, парашютистами и прочими падлами-легашами.

Понять причины столь внезапно вспыхнувшей ненависти было совершенно невозможно, однако она оказалась заразительна: окружающие с откровенной неприязнью косились не только на Мишу, но и на его спутницу, которую бритый, слегка отплевавшись, окрестил ментовской шалашовкой. Малявина при этом взглянула на Женю с особым вниманием, и, может быть, не одна лишь нечистая совесть была повинна в том, что Евгении в этих желтых раскосых глазах почудилась откровенная издевка.

«Вот это засветились так засветились! Не хуже Людочки!»

Появился менеджер клуба или как его там – лощеный супермен с усталыми, но добрыми глазами, и посоветовал «господам» убраться подобру-поздорову, более не беспокоить постоянных посетителей, к числу коих относился и бритоголовый, не то за дело возьмется служба безопасности клуба.

Сталлоне не стал качать права: молча подхватил Женю под руку и направился к выходу, барственным движением отметя попытки вышибалы сунуть ему в карман мятые долларовые бумажки: заведение гарантировало возврат денег уходящим до окончания представления гостям. И не прошло минуты, как Миша Сталлоне и Женя оказались перед захлопнувшейся дверью «Санта-Барбары», словно скандальная Джина и беспутный Мэйсон, которых в очередной раз выставили из дома Кэпвелов. Напрашивались также ассоциации с лисой Алисой и котом Базилио.

Из-за двери донесся усиленный микрофоном голос:

– Господа! Мы просим принять наши самые искренние извинения! Инцидент исчерпан, вернемся к нашей программе, гвоздем которой, безусловно, является…

– А, чтоб тебе тот гвоздь в задницу! – страстно выдохнул Миша Сталлоне, натурально ломая руки. – Это же надо, а? Это же надо так проколоться!

– Да что случилось-то?! – возопила шепотом Женя, ловя за рукав боевого товарища, который, ослепнув от ярости, едва не свалился со ступенек. – В чем дело?

Миша соскочил на тротуар и жалобно пробормотал, мгновенно превращаясь из Рэмбо в обиженного мальчика:

– Да ведь я у этого придурка жену увел… в смысле по ее просьбе!

Да, среди видов услуг, которые оказывала «Агата Кристи», была и такая: создание ситуации, провоцирующей нерешительного супруга к решительным действиям. Не далее как три месяца назад Миша участвовал в подставке, возымевшей сокрушительный эффект. Этот самый бритоголовый, застигнув супругу на месте преступления, сначала попытался убить ее с любовником, однако наткнулся на непреодолимые препятствия в виде Мишиных кулаков и действий охранного агентства «Терминатор», а потому рассудил, что жизнь дороже и на распутной бабе свет клином не сошелся. Он подал на развод, дама мгновенно обрела свободу и уже готовилась к новому всплеску семейного счастья. Бритоголовый доселе выглядел вполне довольным жизнью и свободой, однако вдруг его разобрало. По-прежнему ли он видел в Мише Сталлоне этакого злого разлучника или подоплека случившегося наконец стала ему понятна? Судя по репликам, последнее вполне могло иметь место. Впрочем, об истинных причинах происшедшего можно было только гадать, а заодно и лить слезы над загубленным заданием.

– Ну и что мне с вами обоими теперь делать? – спросил Грушин. – Вот уж правда что: сеанс черной магии с ее полным и окончательным разоблачением!

Все они находились в его приемной: провалившийся Миша, не выполнившая задания Женя и Эмма, которая заглянула подать кофейку, да так и застряла на пороге, бросая на виновников жалостливые взгляды, а на Же-ню – жалостливые вдвойне.

– Почему – с вами? – героически произнес Миша. – Делай со мной что хочешь, но Женька тут при чем?

– При том. При нем. При тебе, вернее! – рявкнул шеф. – Какого, спрашивается, лешего ты потащилась за ним из клуба? Не могла остаться там одна, довести до конца работу? Тоже мне, попугаи-неразлучники! Это было твое, твое, твое задание, ты его провалила – в очередной раз, заметь!

– Можешь не кричать, я и так все прекрасно понимаю, – процедила Женя, вскидывая подбородок, словно по нему пришелся удар. – Когда тот бритоголовый меня во всеуслышание пришил к Михаилу, Малявина только что в лицо мне не рассмеялась. У меня создалось впечатление, будто она ожидала слежки, знала или предполагала ее! Ты, кстати, и сам не исключал такую возможность: помнишь, говорил, что меня вечером могли подстерегать по ее наводке? Может быть, Малявин сам ей сболтнул, пригрозил… а она женщина необычайно умная и хитрая!

– Да уж поумнее некоторых… – огрызнулся шеф.

– Господи, Грушин, да что же это ты, как дикий зверь, на людей кидаешься?! – внезапно не выдержала Эмма. – Женечке и так вчера досталось. Просто чудо, что она тут с нами живая сидит, а ты…

Она подавилась всхлипыванием, а Женя даже головой покачала: ну в самом деле, кто сказал, что нет на свете настоящей, верной, вечной дружбы? Да отрежут лгуну его гнусный язык! Полчаса назад, когда она живописала в приемной свои ночные, а главное, вечерние приключения, Эмма натурально забилась в истерике. Бесчувственный Грушин даже выглянул из своего кабинета и поинтересовался, над чем они, собственно говоря, ржут, когда провалено такое дело?

Пламенный призыв Эммы возымел результаты. Грушин виновато потупился, потом взмахом руки отпустил восвояси Мишу Сталлоне – с тобой, мол, я еще побеседую! – и с неподдельным сочувствием воззрился на Женю.

– Да ладно вам, – сказала она, мгновенно устыдившись всеобщего внимания. – Пациент скорее жив, чем мертв. Вообще-то вчерашний вечер – это типичный случай того, как трагедия может превратиться в фарс. Я же вам еще не дорассказала! Вообразите: эта дура, которую я спасала, отпиралась от всего, как… ох, я просто не знаю, что и сказать! – Женя стукнула кулаком о ладонь. – Никакого насилия не было, они с Бориком просто пошли в подвал за картошкой и перепутали сараи. Как вам это нравится, а? В начале августа – в подвал за картошкой! Борик, кстати, в нашем доме, в четвертом подъезде живет, потому у него и оказались ключи от подвала. Ну а как туда тот мерзавец попал, я и представить не могу.

– Да что ты говоришь? – изумился Грушин. – А я могу. Большое дело к замку ключ подобрать! Вот он и подобрал. Затаился и ждал, пока…

– Это ты прав, – перебила Женя. – Когда на шум, который мы с Нинуликом подняли, начали соседи сбегаться, одна бабулька вспомнила, что видела какого-то мужика, который ковырялся с замком. И вроде бы он показался ей незнакомым, но тут у бабулькиного пакета ручка оторвалась, и бутылка подсолнечного масла, как у той Аннушки, разбилась. Всю юбку изгадила, уж так ругалась, так ругалась… Цитата, – уточнила Женя, увидав, как широко распахнулись иронично прищуренные глаза Грушина. – Короче, не разглядела она ничего толком, помнит, что сутулый дядька был. Мне тоже показалось, что он вроде как высокий… Но поскольку никого и ничего, кроме зацементированного Борика, милиция в подвале не нашла, очную ставку проводить было не с кем.

– Смылся он, значит.

– И, наверное, давно. Может быть, сразу, как ребята пришли. Вовремя они появились, ничего не могу сказать.

– Да, а то в конце концов он мог бы и догадаться, что ты интуитивно заберешься в дверь с номером 27, – кивнул Грушин. – Твое счастье, что не успел.

Женя взглянула дикими глазами:

– Ты понимаешь, что говоришь?!

– То есть?

– Думаешь, он ждал именно меня?

– А у тебя нет такого ощущения?

– Бог ты мой! Да с чего, с какой радости?!

– Ну, мало ли кто и почему может желать тебе смерти, – небрежно пожал плечами шеф «Агаты Кристи». – Какая-нибудь жена, лишившаяся мужа с твоей помощью в рабочем порядке, разумеется, но ведь потом она могла раскаяться! Или какой-нибудь муж, который теперь решил, что ты слишком много о нем знаешь. Вариант с Малявиной мы уже обсуждали. Да мало ли!

Несколько секунд Женя смотрела на него оторопев, потом резко отвернулась:

– Злые вы! Уйду я от вас! Ну, начальничек… Секретарша ваша все-таки гораздо человечнее, не в пример вам. Правда, Эммочка? Угадайте с трех раз: у кого шутки дурацкие?

– А если серьезно? – невозмутимо продолжил Грушин. – Ну, напряги головушку, все-таки мы какие-никакие, а детективы.

– Какой-никакой, а все-таки мужик, – пробормотала Женя.

Брови начальства полезли вверх.

– Опять цитата, – угрюмо пояснила она. – А Эн Островский, драма «Гроза», Тихон говорит. Нет, Грушин, давай серьезно, а? Зачем ты меня пугаешь?

– Не пугаю, а призываю задуматься. Например, вот о чем: ты уверена, что там, на шоссе, когда ты появилась около неборсинского «мерса», тебя никто не мог видеть?

– Привет! Как минимум три мента плюс еще двое-трое зевак. Ох, господи! Ты что, думаешь, пошел отстрел свидетелей убийства? Да ну, брось.

– Брошу, брошу, только ты мне скажи: человек, приставивший к виску Неборсина пистолет, не мог все-таки тебя увидеть? Точно не мог?

– Теперь-то я уж и не знаю, – растерялась Женя. – Если, конечно, сидел в ближайших кустах шиповника, то мог. Но ведь милиция все там обшарила и не нашла никого, кроме Гулякова. И то уже потом, после того, как я ушла, его вытащили на свет божий! Вот уж кто видел убийцу, вот кого, если следовать детективным штампам, надо убирать! Это Гуляков в опасности, а не я.

– Гуляков не в опасности, а в бомжатнике, – ответил Грушин. – Прошу не путать.

– А я была в парике! – радостно вспомнила Женя. – Исключено, чтобы он мог меня узнать, исключено!

– Убедительно, – согласился Грушин. – И все-таки, может, тебе быть осторожнее? Не оставаться одной дома, особенно по ночам.

– Собачку завести? – невинно предложила Женя. – Чтобы лаяла под дверью? Или опять Мишу Сталлоне от фоноскопии отвлечешь? Но вот тогда меня уж точно рано или поздно изнасилуют, хоть, возможно, и не убьют. Или, может быть…

Она смотрела совершенно чистым, абсолютно невинным взором, однако Грушин мгновенно помрачнел:

– Вообще говоря, я всего лишь имел в виду, чтобы ты позвонила матери в Москву и попросила ее приехать. А ты вечно все…

– Грушин, не злись, – устало перебила Женя. – Я страх как не выспалась: чуть не до утра читала «Жизнь растений». Раз уж одно дело сорвалось, надо другим заниматься. А то, что ты говоришь… Не обижайся, но, по-моему, это пустышка. Да не видела я этого убийцу толком. Не видела! Рядом окажусь – не признаю. Ну что, мне об этом объявление в газету дать?!

– Правда не видела? – обрадовалась Эмма. – Вот и хорошо, вот и чудненько. Меньше знаешь – лучше спишь. Кстати, о твоем злоумышленнике – я вот что вспомнила: в начале года во всех газетах прошла информация о маньяке, который хватал женщин за горло, вот как тебя, затаскивал в подвалы и, слегка придушив, насиловал. Живыми, к счастью, отпускал.

– А, так это «серия»! – с нескрываемым торжеством воскликнула Женя. – Слышал, Грушин? Типичная «серия»!

– Господа, господа, слушайте, чего скажу!

В кабинет ворвался Миша Сталлоне – такой веселый и радостный, словно его и не ждала разборка «на ковре» и вычет из жалованья той суммы, которую он вчера этаким небрежным жестом подарил «Санта-Барбаре».

– Все-таки умный человек сказал: что ни делается, все к лучшему! Знаете, что вчера в «Барбике» произошло, когда мы оттуда ушли? Попытка убийства – ни больше ни меньше! Только что передали по «Радио «Рандеву»!

– Что, Стаса едва не задушили в своих объятиях бабы? – пробормотала Женя. – Или состоялась дуэль на бутылках шампанского из-за последнего клочка его плавок?

– Если бы! – разочарованно вздохнул Миша. – Нет, просто некая дама пошла в туалет, а он там в полуподвальчике расположен, рядом – служебный выход, через который продукты со двора на кухню заносят. И только дама попикала и вышла в коридор, как свет погас и ворвался какой-то громила. Сгреб ее за шею и потащил на улицу, в ту самую дверь. На пороге она за косяк уцепилась, вывернулась, начала орать. К счастью, два джентльмена, которые в это время следовали в гальюн, услышали крики, засучили рукава, дамочку отбили, а злодей бежал быстрее лани – его даже и не увидел никто.

– Ага! – обрадовалась Женя. – Опять маньяк, как ты, Эммочка, говоришь! Не тот ли самый? Похоже, он вышел на тропу войны!

Эмма прижала ладони к побледневшим щекам.

– Кстати, Миха! – обернулась Женя к боевому товарищу. – Смотри, как бы в этом тебя не обвинили. Очень просто можно подумать, что ты из мести вернулся и начал куролесить, пытаясь если не убить эту особу, то хотя бы распугать клиентуру «Санта-Барбары».

– Этого мне только не хватало! – пробормотал Миша Сталлоне.

– Нет, серьезно, – не отставала Женя. – Если тот бритый наедет на свою бывшую, чтобы сказала, кто участвовал в подставе…

– Я ей позвоню, – встрепенулся Миша. – Прямо сейчас позвоню и скажу, чтоб молчала как рыба об лед!

Он поспешно вышел.

Грушин, словно не слыша всей этой суматохи, задумчиво глядел в окно.

– Ну что? – вкрадчиво спросила Женя. – Что ты там маракуешь? Почему не уверяешь, что этот маньяк и в «Барбик» ради меня пришел?

Эмма коротко вздохнула.

– Ладно, хватит! – Грушин раздраженно стукнул по столу. – Дискуссионный клуб закрыт! Ты, кажется, куда-то собиралась, агент Кручинина? Ну так иди, иди!

– Ну и пойду! Кручинина, видите ли! – Женя поплыла из кабинета, но на пороге остановилась. – Грушин, не обижайся, хорошо? Я правда ужасно тронута, что ты так беспокоишься. За это я принесу тебе самую большую целогину!

– Что?!

– Тебе не нравятся целогины? Тогда каттлею. Ну, пока!

* * *

«Теперь нам уже не нужно доказывать, что рождение – не начало нашей жизни, а смерть – не ее конец. Это истина! В ней мы убеждаемся, когда перед нашими глазами проходит весь процесс зримой утробной жизни, от зачатия до самого рождения. А после смерти… после смерти…

Порою я думаю: может быть, так и нужно жить, радуясь каждому дню и не заботясь о горе, которое точит сердце? Радость уйдет, а горе – оно со мною вечно. Ох, до чего же больно, до чего же верно сказано: «Нет большего блага, чем радоваться своим делам, ибо в этом и доля человека, ибо кто его приведет посмотреть, что будет после?..»

Из дневника убийцы

* * *

»Дендробиум, целогина, фаленопсис – это в Азии. Каттлея, эпидендрум, одонтоглоссум – в тропической Америке. Так, теперь еще не забыть все это!»

Женя тряхнула головой и, приняв вид привередливой покупательницы, обернулась к молодому человеку, который проворно заворачивал в шелково шелестящую бумагу букет гвоздик:

– Э… как вас? Магазин называется «Орхидея», а где же сами орхидеи?

– Прошу прощения, – продавец неслышно скользнул к ней по сверкающему паркету, – ждем нового привоза. Пока у нас только ассеолярия, но она вон там, в отделе «Кухня». Пожалуйста, налево.

В отдел «Кухня» Жене идти не хотелось хотя бы потому, что она только что оттуда пришла. Да и вообще она уже обшарила все закоулки магазина. Валерия не преувеличивала: это действительно было что-то особенное! Магазин представлял собой как бы огромную квартиру – со спальней, гостиной, кабинетом, кухней и столовой, детской, ванной и даже мини-спортзалом. Каждое помещение убрано соответствующими цветами в соответствующих кашпо, горшках, подставках, вазонах… Был даже декорирован крошечный уютный дворик с клумбой и куртиной! А если учесть, что мебель кругом стояла отнюдь не бутафорская, не какой-нибудь там пластмассовый «Промэкс», а самая натуральная итальянская дубовая и сосновая, да и весь декорум: ковры, лампы, обои, безделушки, посуда – тоже был настоящий, лучшего качества, оставалось только головой качать, представляя, в какую денежку все это влетело. Впрочем, похоже, расходы окупались: торговля шла весьма бойко, и хорошенькие продавщицы в изысканно-лиловых платьицах трудились как пчелки, подбирая и заворачивая букеты, упаковывая цветочные горшки, давая консультации по оформлению интерьера и просто так мило, зазывно улыбаясь. Под сенью девушек в цвету имелся только один мужчина, с ним и говорила сейчас Женя. Это был молодой брюнет, сочетавший в своем облике утонченность и распущенность. «Правда что балерун!» На черном коротком жилете, затканном серебряными цветами и надетом поверх черной же шелковой рубахи, золотом вышито: «Артур Алфеев, главный менеджер». Блестящие, зачесанные назад волосы, точеные черты, нарядные ресницы, серебряная серьга в ухе. Нет, не в правом, и на том спасибо! И при всей своей приторной сладости это, конечно, существо мужского пола: обольстительная ласковость так и льется из жуликоватых черных глаз!

– Нет, – упрямо сказала Женя, гоня прочь невольную улыбку, тронувшую губы в ответ на вкрадчивую улыбку Артура, – мне не нужны цветы для кухни. Мне нужны цветы для… для будуара!

Это ей только сейчас пришло в голову. Однако нельзя было позволить Артуру обнаружить полное несоответствие между этим изысканным словом и небрежно-джинсовым обликом покупательницы, а поэтому Женя поспешила обрушить на его голову поток информации, от которой, она знала по опыту, свежему человеку не поздоровится:

– Что-нибудь из летающих орхидей: ванду, арахнис, онцидиум…

– Летающих? – запнулся Артур. – Но как же… где же…

Наверняка он хотел спросить: где конкретно будут летать орхидеи – в квартире или на улице?

– Я имею в виду, – снисходительно пояснила Женя, – тропические роды с воздушными корнями, при помощи которых они добираются до вершин деревьев и выносят на свет свои цветы.

Конец цитаты. Главное – вовремя остановиться: за ночь Евгения набила свою головушку таким количеством орхидейной информации, что теперь она на полную катушку сплеталась всеми своими родами и видами, размахивала воздушными корнями, выносила на свет свои цветы.

Лоск самоуверенности на красивом лице Артура несколько поблек.

– Прошу прощения, – пробормотал он, украдкой озираясь и явно мечтая ретироваться, – я не специалист в лазающих… то есть летающих… извините! Вам следует поговорить с хозяйкой, с Аделаидой Павловной, если угодно.

– Угодно! – радостно согласилась Женя, которая за этим и пришла в «Орхидею». – Разумеется!

Артур, извинившись улыбкой, отошел к интеркому на стене, а Женя подумала, что поступила сейчас как одна из тех самых орхидей, которые привлекают насекомых к опылению наиболее эффективным образом: обманом. Они расставляют ловушки, из которых не выбраться без «принудительной работы» по опылению. А красавчик Артур выполнил «принудительную работу» по связи Жени с загадочной Аделаидой. Быстро же удалось добиться своего!

– Мадам сейчас не может спуститься в торговый зал, – сообщил Артур. – Быть может, вас не затруднит подняться к ней в апартаменты? Вот по этой лестнице, на площадке – налево. Благодарю вас, желаю удачи!

«Нет, это я вас благодарю, – подумала Женя, поглядывая вслед скользящему по паркету Артуру. – Обалденный красавец, Аделаиду вполне можно понять, если то, что сказала Валерия, правда. Сколько ему? Двадцать, ну двадцать два? Нехороший мальчик!»

И, мгновенно забыв про Артура, она ринулась вверх по лестнице, чувствуя себя естествоиспытателем, который подносит к лицу неизвестный экземпляр орхидеи. Спектр запахов этих цветов весьма разнообразен, как и спектр чувств, которые в данный момент волновали Женю.

Что за спектакль разыгрывает Аделаида со своими бывшими актерами? Не задумала ли она поставить и в жизни некую трагическую пьесу? Уверенная в собственной недосягаемости, не ведет ли изощренную игру с «Агатой Кристи»? Так ли уж случайно узнала о смерти Неборсина? Каким сверхъестественным образом к ней могла попасть информация о человеке, застрелившем Неборсина, – совершенно закрытая информация? А это щедрое желание спасти Климова – не есть ли оно простая обманка, отвлекающий маневр, призванный скрыть совершенно другие замыслы?.. Ведь, кстати говоря, орхидеи издавна используются для изготовления духов, а на аромат по-разному и порою совершенно неожиданно реагируют не только люди, но и некоторые животные, кони, например!

Да, трудно угадать, пахнёт ли сейчас на Женю от этой «орхидеи» гниющим мясом или повеет тончайшим, изысканным ароматом.

«Privat» [2] – было выведено изящными золотыми буквами на двери толстого богемского стекла, и Женя, невольно оробев, царапнула ее ногтем.

– Прошу, – отозвался женский голос. Толкнув дверь, Евгения очутилась в просторной прихожей и увидела покатившуюся ей навстречу инвалидную коляску.

Вот это да! Женя прямо-таки онемела. Почему Климовы не предупредили? Хотя откуда им было знать, что гостья рванет к Аделаиде! Но когда же с нею случилось несчастье? Ах, бедная женщина, с такой-то красотой…

Среди сонмища переполошенных мыслей, неприлично хихикая, промелькнуло недоумение: как же в таком случае все происходит между Аделаидой и Артуром, если она инвалид? А вот все размышления о возрастных преградах вмиг улетучились, едва Женя взглянула в раскосые зеленые глаза. Да ей не дашь больше тридцати! Колдовское лицо. И даже эти веснушки, сплошь покрывающие щеки и лоб, кажутся потрясающе пикантными при черных, отливающих рыжиной волосах. Да уж, правда что – роковая брюнетка. От такой женщины запросто можно голову потерять!

– Так вы интересуетесь орхидеями? – ласково глядя на нее снизу своими изумрудными глазищами, спросила Аделаида. – Как это прелестно! У меня так мало единомышленников! И какие же виды вас особенно привлекают?

Женя растерянно моргнула, вспоминая, зачем сюда пришла. Вот беда: все, что еще недавно казалось прочно отпечатавшимся в памяти, вдруг улетучилось неведомо куда. «Жизнь растений» уверяла, что орхидей в мире существует до 800 родов и 35 000 видов, однако Женя не могла припомнить ни одного названия. Вертелись в голове какие-то псевдобульбы, междоузлия, даже некие загадочные паренхимы, заполненные углеводами, вырвались из подсознания, – но ни одного названия орхидей! Нет, она, конечно, не забыла, что некоторые полевые цветы: ятрышник, любка-ночница, венерин башмачок, кокушник – тоже считаются орхидеями, но такого добра, когда лето в разгаре, на любой полянке найдешь, не стоит приходить за этим в фешенебельный магазин. Хоть бы одно название! Орхидеям часто давались имена богинь и красавиц – может быть, ляпнуть что-нибудь из «Словаря всемирной мифологии»? О, слава бБогу, что-то выплывает из бездн памяти!

– Интересуюсь, – отважно кивнула Евгения. – Особенно интересуюсь ризантеллой Гарднера и криптантемис Слетера. Они у вас в продаже есть?

Длинные ресницы опустились и поднялись, будто два опахала.

– Что-нибудь отыщем, – задумчиво сказала Аделаида и, ловко развернув коляску, въехала в открытую дверь, сделав Жене знак следовать за ней.

У той сразу разбежались глаза. Окна были завешены плотными тюлевыми шторами, но мягкого, рассеянного света вполне хватало, чтобы понять: она оказалась в антикварной лавке! Модерн начала века, слегка смягченный изобилием кружевных салфеточек и накидочек. На стенах множество фотографий – у Жени жадно застучало сердце. Никаких цветов, как это ни странно, даже орхидей нет. Впрочем, в углу вздымается из кадки громадный фикус. Жене показалось, что она очутилась в комнате старой актрисы, живущей только воспоминаниями. И даже лицо Аделаиды вмиг не то что постарело, но как бы подернулось патиной времени. Теперь ей можно было дать не только сорок пять, но лет на десять больше.

Женя торопливо оглядывалась, а глаза Аделаиды не отрывались от ее лица. Как магнитом, тянуло к черно-белым фотографиям, занимавшим дальний угол. Кажется, вот такой снимок она видела вчера у Климовых. Как бы к нему подобраться?

– Значит, говорите, для вашего будуара нужны непременно ризантелла и криптантемис? – Аделаида вернулась к существу вопроса, по мнению Жени, как-то слишком быстро. – К сожалению, этих видов у нас нет. Быть может, выберете что-нибудь другое? Скажем, американскую орхидею-бабочку или цирропеталум украшенный, похожий на колибри? Или масдевалию багряную?

Платье у Аделаиды было точно такого цвета, как эта самая масдевалия на картинке в «Жизни растений».

Женя испуганно стиснула руки за спиной. Под пристальным взглядом изумрудных глаз ее вдруг оставила всякая воля. Захотелось оказаться отсюда как можно дальше. Правду Валерия говорила: сущая ведьма эта Аделаида! А еще… еще она сказала, что Аделаида носит оптические линзы зеленого цвета!

От этой мысли Женя сразу почувствовала себя лучше. Не дай бог забыться и ляпнуть «да» в ответ на какое-нибудь предложение Аделаиды. Ее цветочки небось таких деньжищ стоят! Надо держаться до последнего. Те, что она назвала, в магазине Аделаиды отсутствуют, значит, Жене требуются именно они.

– Если этих цветов сейчас нет, я могу зайти в другой раз, – вкрадчиво начала она, намереваясь вслед за тем сделать комплимент интерьеру магазина и квартиры, а потом поговорить о старых фотографиях, которые создают такой удиви-и-ительный колорит.

Однако Аделаида печально покачала головой:

– Боюсь, я не смогу принять у вас заказ. Видите ли, ризантелла Гарднера считается эндемиком, исчезнувшим видом. А что касается криптантемис Слетера… Вы, конечно, знаете, что орхидеи – космополиты. Они встречаются почти во всех пригодных для обитания растений областях, от Швеции и Аляски на севере до Огненной Земли и субантарктического острова Маккуори на юге. Это крупнейшее семейство цветковых освоило почти все экологические ниши на Земле и даже под землей! Некоторые экземпляры так и называются: бесхлорофилльные орхидеи. Они лишены корней и листьев, а любоваться их цветочками возможно как минимум через хорошее увеличительное стекло. И если у вас есть такое стекло, а главное, если ваш будуар находится достаточно глубоко под землей, то вы вполне можете попытаться вывести в нем криптантемис Слетера – бесхлорофилльную орхидею!

Женя онемела. В основном от ярости на себя.

Это же надо. Вот так позор. Позорище! Не слабее, чем ночью в «Санта-Барбаре». Вот это и есть «серия»!

– А не хватит ли валять дурака? – холодно спросила Аделаида и скользнула рукой под плед, прикрывающий колени, словно прятала там пистолет. – Вы что, наводчица? Имейте в виду, грабить меня уже пробовали. Здесь такая система сигнализации, что вам руки оторвет, прежде чем вы попытаетесь – просто попытаетесь! – что-то отключить. Впрочем… – она смерила Женю взглядом, – на наводчицу вы не очень-то похожи. Давайте выкладывайте, что вам нужно. Вроде бы я вас уже где-то видела. Или вы одна из тех дурочек, которые валяются в ногах у Артура? Может быть, намерены выложить жалостную историю о своей беременности и будете умолять меня выпустить его «из моих когтей»?

Она хрипло, уничтожающе хохотнула, и Женя впервые заметила, что нос у нее и правда крючком, а губы – в ниточку. Это уже не Пиковая дама – это Баба Яга, как сказал Миша Сталлоне!

– Имейте в виду, таких историй я уже выслушала с десяток, не меньше, – не унималась Аделаида, и коляска начала угрожающе приближаться к Жене, подползать! – Выдумайте что-нибудь получше, не то…

«Конечно, я могла бы свалить ее одним ударом, но не драться же с инвалидкой! – испуганно подумала Женя. – Она слишком разъярена, чтобы вести светскую беседу о фотографиях. Я все испортила. Что делать?!»

Аделаида нажала на ручку кресла, и сиденье медленно пошло вверх. Зеленые глаза (линзы, линзы!) гипнотически мерцали. Механизм коляски издавал тихое шипение, и Жене внезапно почудилось, будто перед нею вздымается огромная кобра, раздувая свой капюшон.

Кобру надо бить прямо в лоб!

– А скажите, Аделаида Павловна, зачем вы звонили в «Агату Кристи» под видом Валерии Климовой? – спросила Женя самым скучным тоном, на который только была способна. – Неужели вам не известно, что телефонное хулиганство ныне квалифицируется как уголовно наказуемое деяние?

Кобра на миг застыла, потом капюшон опал, и она начала потихоньку опускаться.

– Ах, вот оно что! – промурлыкала Аделаида, касаясь лба худыми пальцами, унизанными перстнями. – А я-то голову ломаю, где вас видела! Конечно, в манеже! Так это вас господин Грушин послал спасать Сережу Климова? Я-то полагала, он выберет кого-нибудь… – Она тактично промолчала, только пощелкала пальцами. – Впрочем, вы справились очень неплохо. И даже до меня добрались. Через Климовых, разумеется? У меня, признаться, мелькнуло такое подозрение, когда я заметила, какие алчные взоры вы бросаете на снимки того спектакля, но в тот момент я была слишком разозлена всеми этими ризантеллами и криптантемисами.

Женя обескураженно пожала плечами.

«В манеже? Она видела меня в манеже?! Но как она туда попала, с коляской-то?»

– Ну что же, – вздохнула Аделаида, откидывая плед и открывая прелестные ноги, обтянутые черными чулками. – Поскольку мы друг друга расшифровали, больше притворяться нет смысла. Значит, вы хотите поговорить о старых фотографиях? Тогда вперед!

С этими словами она грациозно вскочила с кресла и легко направилась к стенке. Двенадцатисантиметровые каблуки делали ее походку просто неотразимой.

«Хочу быть роковой брюнеткой и чтоб мне было сорок пять!» – с завистью подумала Женя, и только тут до нее дошло, что, собственно, происходит… ходит…

Ох, Аделаида… Правильно предупреждали Климовы: артистка! Ну и артистка же!

– Это было пятнадцать лет назад, в восемьдесят третьем. Вы то время хоть немножко помните?

– А как же, – солидно отозвалась Женя. – Мне было двенадцать. Пионерский лагерь, «Зарница»…

– А БАМ? Про БАМ что-нибудь слышали?

На сей раз в голосе Жени не было особой уверенности:

– «Слышишь, время гудит: БАМ-м-м»? Это железная дорога, если не ошибаюсь? А при чем тут она? Вы ее строили, что ли?

– Нет, но после БАМа они и начались, эти кошмары. Впрочем, все по порядку.

Я тогда руководила студенческим драмкружком в Хабаровском пединституте. Почему-то вся труппа у меня подобралась с инфака. Я приехала из Москвы, Хабаровск казался мне ужасающей деревней, а с этими ребятками хоть как-то можно было общаться. В те времена английский все подряд, как сейчас, не учили, только избранные умники. Это был самый престижный факультет в городе, с огромным конкурсом. Ребята привыкали смотреть на себя как на элиту нации, тем паче что происходили не из самых простых семей: спецкоров центральных газет, вузовских преподавателей, работников крайкома партии. Дети были выхоленные, более или менее приодетые, а чтение английской литературы в подлиннике сделало их настоящими эстетами. Я была такой же эстеткой, только похлеще. Мы с ними вполне спелись, несмотря на десять лет разницы. И для постановок своих старались выбирать нечто этакое, не для «общепита»: к примеру, инсценировали отрывок из «Мартовских ид» Торнтона Уайлдера, а то варили какую-нибудь кашу из Борхеса. Я сама прикладывала к этому руку и однажды прониклась к себе таким уважением, что подумала: а почему бы собственную пьесу не написать? Да неужели я… Шапками закидаем! И все такое. Я надеялась изваять нечто столь величественное, что и в столице прогремело бы. Даже, сознаюсь, мысленно актеров для своей пьесы подбирала: Хозяйка салуна – Маргарита Терехова, Жокей – Высоцкий, Ковбой – Никитка Михалков. Однако на деле пришлось довольствоваться иным составом.

Аделаида сняла со стены уже знакомую Жене фотографию:

– Вот они мы. Все еще живы, как поется в песне, все пока еще живы. В то время, я имею в виду. Теперь-то иных уж нет, а те далече. Итак, пьеса. Пьесу я написала до того утонченную, что можно было лишь диву даться, как зрители со скуки не мерли. Наверное, антураж спасал. В те времена, если помните, люди на западные фильмы ходили не ради чистого искусства, а чтобы на ту жизнь посмотреть. На мебель. На тряпки. Вот и к нам ходили, похоже, ради незамысловатых декораций и удачно подобранных костюмов. А девчонки – еще и ради Сашки Неборсина. Потому что действия никакого на сцене не происходило.

В некоем абстрактном салуне встретились покидать дарты (пятьдесят процентов успеха! Тогда о них никто и слыхом не слыхивал, тем более в забытой богом Хабаре!) несколько человек. А хозяйка заведения – ее играла я собственной персоной – недавно спаслась чудом от смерти и в честь такого события поставила в своем салуне скелет, а на груди у него укрепила метательный круг. И тут выясняется, что всем собравшимся тоже удавалось обмануть смерть. Каждый рассказывал свою историю, потом вставал, брал одну стрелочку и, восклицая: «Ты проиграла, Смерть!» – бросал ее в грудь скелета. Все попадали в десятку – натренировались! Строго говоря, самыми выигрышными моментами спектакля были раздававшиеся при этом истошные вопли и молнии, которые периодически сверкали. Скелет дергался, шевелил руками и ногами, тряс головой и жутко выл. Трепетала, словом, Смерть от человеческой смелости и лихости. А когда Кирилл Корнюшин бросал последний дарт, слышался совсем уж жалобный вой, и смертушка-скелетушка рассыпалась на составные части. В этом и состоял жизнеутверждающий пафос нашей сценической белиберды. Из-за него-то, из-за этого пафоса, курирующие органы разрешили нам даже гастролировать со спектаклем: сперва в институтах и техникумах города, а потом и по краю.

Господи, лучше бы его сразу запретили, а меня с работы выгнали! – тоскливо прошептала Аделаида, ежась, как старушка, но тотчас встряхнулась: – Ладно, все слезы оставим на потом. А пока – немножко про ребят, про моих героев и героинь.

С Серегой Климовым вы уже знакомы. Свою роль он сам себе придумал. Помешан был на скачках и детективах Дика Фрэнсиса. Его персонаж отчасти списан с «Фаворита»: жокей падает в разгар скачек, кони бьют его копытами. Но он чудом остается жив, потому что скорее умрет, чем откажется от скачек. В этом был особый смысл каждой роли: если человек не дорожит жизнью, он становится неинтересен Смерти, и та отступается от него.

Саша Неборсин… – Аделаида со вздохом погладила мизинцем лицо наглого ковбоя. – Наш Казанова! Парень был совершенно неотразим, даже я видела его в грешных снах. Потом сны стали явью, но почему-то большой радости это не принесло. Однако я Сашу не забывала, и когда узнала, что он тоже переселился в Нижний, втихомолку следила за его судьбой. Да вот не уследила!

Итак, Сашка Неборсин играл ковбоя, у которого хобби – «русская рулетка». Знаете, что это такое? Пистолет заряжается одной пулей, человек крутит барабан, а потом нажимает на спуск. Нет выстрела – выиграл. Есть – проиграл. По роли, наш ковбой не проигрывал ни разу, а когда единственный раз все-таки наткнулся на пулю, вышла осечка. То есть он тоже обманул Смерть, а потому имел полное право в моем салуне кинуть дарт в грудь многострадального скелета.

А это – Алина Чегодаева. Девочка была – оторви да брось. Но очень хорошенькая, как видите. И единственная из всех нас по-настоящему талантливая. Ей была бы прямая дорога на сцену, но та история всю ее перевернула. Впрочем, это естественно, ведь трагедия произошла из-за нее. Она даже факультет бросила. Перешла в журналистику, живет теперь в Хабаровске, насколько мне известно, еще живет. Алина играла девицу легкого поведения, на нее призывали все кары господни за ее грехи. Однажды ее ударило молнией, ну насквозь прошило, так, что даже туфли сгорели, а она, поди ж ты, осталась цела и невредима. В Хабаровске как раз произошел такой случай с одной девушкой, я и слизала его для своей пьески.

Кирилл Корнюшин – вон, с Алиной обнимается – тоже пока жив, тоже остался в Хабаровске. Этот парень единственный, по-моему, оказался способен понять, что происходит. Во всяком случае, я ничуть не удивилась, когда узнала, что он бросил преподавание в школе и перешел работать в бюро ритуальных услуг. Ведь в нашей пьесе он играл человека, который уснул летаргическим сном и был заживо похоронен. Проснулся в гробу… жуть, правда? Однако его не успели зарыть окончательно и вовремя спасли.

Теперь о них, – Аделаида показала на парня с увесистыми кулаками и автогонщика. – Игорь Стоумов изображал профессионального драчуна, который обожал демонстрировать свою силушку и знай только улыбался после каждого удара. Дурацкая роль, однако внешне очень эффектная, потому что Игорь по ходу действия демонстрировал разные забойные приемчики рукопашного боя. Теперь мы всего этого в боевиках до тошноты насмотрелись, ну а тогда народ просто визжал от восторга.

Коля Полежаев играл гонщика, разбивавшего свои машины, горевшего, переломанного, – жившего, словом, на лезвии бритвы!

А я… – Аделаида слабо усмехнулась, глядя в свое молодое, дерзкое лицо, – а я как бы только что выбралась из страшного водоворота, не умея плавать. Просочилась у Смерти меж пальцев! Видите, какая мокрая? На самом деле, конечно, меня не поливали водой перед каждым выходом на сцену, платье и парик были пропитаны жидким клеем. Ну вот, теперь вы все про всех знаете.

Аделаида еще раз погладила фотографию и со вздохом опустилась в кресло – на сей раз не инвалидное, а самое обыкновенное, обитое золотистым шелком, – и сделала Жене приглашающий жест занять второе такое же кресло.

– И тем не менее вы еще ничего не знаете. Потому что судьба каждого из нас могла бы сложиться совсем иначе, если бы… если бы однажды мы не поехали с шефскими гастролями на БАМ, в бригаду путеукладчиков.

Вам никогда не приходилось видеть, как прокладывают железнодорожные пути? Нет? Много потеряли, поверьте. По-моему, это одно из самых сильных и впечатляющих зрелищ на свете. Вокруг немыслимая тайга, сопки…

– Сопки? – переспросила Женя.

– Так на Дальнем Востоке называют небольшие горы. Итак, сопки, покрытые красным мхом-курумником, небо, прозрачное до звонкости, безмятежно-яростное солнце. И сквозь этот пронизанный ветром и светом простор идет, идет, напористо идет огромный механический зверь. Он гремит, он грохочет, он пожирает пустоту, извергая звенья рельсов и шпал, вдавливая их в насыпь своим гигантским весом, – и снова движется дальше, вперед, оставляя за собой почти готовую дорогу. Там, конечно, работают и люди, – пафос в голосе Аделаиды несколько поутих, – рихтовщики, их труд очень тяжел и кропотлив, однако по сравнению с этими рывками путеукладчика сквозь пространство он выглядит мелким и невыразительным. Во всяком случае, так мы его восприняли. Это отчасти и предопределило дальнейшее.

Мы путешествовали со спектаклем от Тынды до Чары и Леприндо. Стоял месяц май, лиственницы нежно зеленели, розово-лиловые облака багульника реяли по склонам сопок. Но это на юге, в Тынде, а в Чаре и Хани вовсю еще лежали сырые сугробы, лишь кое-где на прогалинах синие мохнатые подснежники-прострелы, или сон-трава, мелькали под соснами среди желтых прошлогодних игл. Там, знаете ли, вечная мерзлота.

Нас принимали неплохо. Ребята старались вовсю, но не потому, что хотели порадовать зрителей. Думаю, среди этих спокойных, уверенных в себе людей они впервые ощутили себя нестоящей надстройкой, бесполезными потребителями чужой и чуждой культуры, этаким духовным перекати-полем. Мы все как-то затрепыхались, задергались, потому что мало радости чувствовать себя дрессированными собачками, о которых зритель забывает, едва выйдет из цирка. Мы-то считали себя элитой, а оказались просто даровыми клоунами. Нет, ну правда, какое им всем было дело до ковбоя, драчуна, гонщика, прочих идиотов, бессмысленно, бездарно растрачивающих жизнь? Страшно далеки они от народа – это про нас было сказано, а не про декабристов. Тут БАМ, черт побери, надо сдавать в эксплуатацию, а они про какую-то Смерть чирикают, тунеядцы!

Самое унизительное, что своего пренебрежения никто открыто не выказывал, но то, что мы здесь чужие, пыль на ветру, ощущалось очень сильно. И очень сильно угнетало.

И вот мы оказались в Леприндо. Это почти Якутия, почти север. Две бригады путеукладчиков шли через Кодарский тоннель навстречу друг другу – мы побывали в обеих. Тут-то и познакомились с Иваном.

Он был ровесник моим ребятам, может быть, чуть младше. Но в сравнении с ним все они казались пережившими себя, брюзгливыми старикашками. Их юношеское восхищение давно было убито жизнью – странно, почему именно факультеты иностранных языков формируют племя циников и злобных скептиков?! А Иван был переполнен этим восхищением. Чистая, нетронутая душа! «Иванушка-дурачок» – так сразу стали звать его мои ковбои и жокеи. А он был скорее Иван-царевич. Очень красивый: скульптурные черты, ясные глаза, великолепные губы. А рост, а плечи, а вся стать юного Геракла! Умри, Голливуд! Удивительно, что именно там, на БАМе, я видела по-настоящему красивых мужчин.

– А женщин? – не сдержав робкого ехидства, вставила Евгения.

– Женщин? – Дуги бровей пренебрежительно дрогнули. – Ну какие там могут быть женщины, в бригаде путеукладчиков?! Работяги, свои в доску – это в лучшем случае. Матерились покрепче мужиков! Да я на них, строго говоря, и не смотрела. – Аделаида пренебрежительно пожала плечами, и Женя едва успела спрятать понимающую улыбку. – Итак, Иван… Он не пропустил ни одного из шести спектаклей, данных нами в Чаре, Хани и Леприндо, и каждый вечер мы видели в толпе зрителей эти сверкающие голубые глаза, хотя от усталости у него отказывали руки и ноги, да и концы там не близкие, мотаться за нами… Однако он был молод, силен, да и влюблен к тому же по уши. Конечно, очаровала его прежде всего Алина, но и все остальные – тоже. Все мы. Спектакль, костюмы, манеры, речь… Все оптом и в розницу! Он был слишком юн, слишком неискушен, чтобы понять: мутное стекло здесь выдают за бриллиант. Ивана мы покорили с первого взгляда, он знал нашу дурацкую пьесу наизусть уже на другой день, с упоением цитировал ее, примерял Сашкину шляпу и очки гонщика Кирилла.

Его откровенное обожание вмиг залатало наше потрескавшееся самолюбие. Но вместо того, чтобы проникнуться к Ивану дружескими или хотя бы покровительственными чувствами, ребята его буквально возненавидели. В их глазах он был слишком примитивен, поэтому его восхищение не возвышало, а унижало их. Тем более что он не желал знать своего места и осмелился ухаживать за Алиной. Даже руку и сердце ей предложил!

Если бы в этой хорошенькой головке была хоть капля разума, Алина согласилась бы сразу. Она уже имела репутацию безотказной шлюхи: Хабаровск ведь небольшой город. Судьба предоставила ей шанс для очищения и счастья, но разве способна она была этим шансом воспользоваться! Где там! Кстати, насколько мне известно, она по-прежнему не замужем, – заметила Аделаида как бы в скобках. – Разумеется, она отказала Ивану. Причем сделала это так гнусно… А может быть, это Игорь все придумал, а то и Сашок, не знаю точно. Словом, после последнего нашего спектакля Алина пошла с Иваном гулять, позволила себя поцеловать, а потом завела парня так, что он уже себя не помнил. Это она умела делать в совершенстве! Алина зазвала его в наш пустой и темный вагончик и начала раздевать. Внезапно вспыхнул свет – и на полуголого Ивана, который был уже в полной боевой готовности, уставились суровые судьи. В компании с бутафорским скелетом там сидели все наши парни, которые не упаковывали в это время реквизит, как думал легковерный Ванечка, а, затаясь, подстраивали его позорище.

Женя снова повернулась к фотографии. Странно, она уже успела привязаться к этим ребятам. Ей нравился Климов, она искренне жалела Неборсина, погибшего так внезапно и нелепо. А теперь захотелось порвать фото в клочки, выбросить эти клочки, сжечь и хотя бы так отомстить той банде юных подлецов!

– Да, вы правы, – уныло вздохнула Аделаида, словно прочитав ее мысли. – Трудно себе представить что-либо подобное. Я тоже никак не могла найти обьяснение этой бессмысленной жестокости. Но, признаюсь честно, сначала это показалось мне просто глупой, глупейшей шуткой. Я… я здорово смеялась, я почти одобряла ребят: конечно, Ванечка прелесть, но куда со свиным-то рылом в калашный ряд?! Может быть, я просто ревновала, что он выбрал Алину, и, ханжески качая головой, в глубине души злорадно хохотала, представляя, как наш герой без штанов чешет куда глаза глядят.

То был наш последний вечер в Леприндо. Мы упаковали вещи, безмятежно поужинали, выпили и разбрелись по постелям: Алина с Игорем, я – с Сашенькой… Да, представьте себе! – с вызовом вскинула она голову. – Я никогда не могла долго терзать влюбленного мужчину, к тому же предпочитала молодежь.

В восемь утра за нами должны были прислать автобус – везти на станцию. Однако он запоздал, мы едва успели к отправлению, ужасно злились из-за этого и всю дорогу, все сутки пути до Тынды бухтели и презирали этот плебейский БАМ. А в Тынде, в горкоме комсомола, получая обратные билеты до Хабаровска, случайно услышали, какая трагедия произошла в ночь нашего отъезда. Парочка гуляла при луне – ночи там ясные, звонкие, студеные! – и увидела «уазик», который с безумной скоростью летел не по дороге, а по мари. И вдруг исчез, будто провалился сквозь землю. Так оно и было. Весной в вечной мерзлоте на болотах оживают такие «линзы» – пустоты, провалы. Они разные бывают: иная только колесо у машины вывернет, а в другую бульдозер осядет! Однако ходили слухи об огромных «линзах», куда автомобиль может влететь с ручками и ножками. Вот «уазик» и влетел. А знаете, кто был за рулем?

Женя медленно покачала головой:

– Неужели Иван?

– Конечно! – ожесточенно подтвердила Аделаида. – Кому же еще там быть!

– Он погиб?

– Погиб. Там же болотина кругом – в «линзах» копится вода. Под тяжестью льда продавилась кабина, потом хлынула черная, зловонная жижа…

Она зябко обхватила плечи.

– Я это представляла бессчетное количество раз. Та смерть, которая успела оскалиться ему в лицо, была не очень-то похожа на нашего дрессированного скелетика! Я почему-то думаю, что за те недолгие минуты, пока Иван еще оставался жив, он возненавидел нас еще сильнее. Мы… мы все поломали в нем. Испоганили любовь, но главное – в этой чистой душе мы нарушили некое глубинное равновесие, которое устанавливает сама природа: радость жизни должна уравновешиваться страхом смерти. Думаю, он вряд ли соображал, что делает, когда свернул с дороги на промерзшее болото. Жизни в эти минуты он наверняка не радовался – какая уж тут радость! И смерти не страшился – может быть, даже мечтал о ней. Вот она и пришла.

Аделаида нервно стиснула руки, наклонила голову.

– Понимаете, если бы он погиб сразу… но нет, я думаю, прошло несколько бесконечно страшных минут. В такие моменты человек не может думать: ну вот, наконец-то, я ждал смерть – и она пришла, какое счастье. Наверное, содрогается даже древний старец, даже мудрейший из мудрецов, фаталист из фаталистов! А Ванечке было восемнадцать, девятнадцать. И все чувства, которые только что раздирали его сердце, вдруг отступили, разлетелись в прах перед одним всепоглощающим ощущением – ужасом умирающего существа. Мы опять обманули его! Оказывается, умирать вовсе не легко, не весело, не лихо. Умирать – невыносимо, и смерть – не забава, не игра. О боже, могу представить, как он проклинал нас. Думаю, его проклятие дошло туда, где всем воздают по справедливости! И знаете что?

Аделаида вскинула голову, и Женю дрожь пробрала при виде мертвенной бледности, залившей ее лицо.

– Я почти не сомневаюсь: Иван успел, успел услышать обещание, что его проклятие сбудется!

– Ну… – слабо отмахнулась Женя, едва совладав с голосом, – это уж совсем какое-то… что-то… ну, я не знаю!

– А я знаю, – почти спокойно, обреченно-спокойно откликнулась Аделаида. – Я знаю! Потому что оно уже сбывается.

* * *

«Во всех религиях существует понятие о Судном дне, которого никто не сможет миновать. Но если христианская вера допускает прощение грехов, то остальные религии это отвергают, ибо в них не существует веры во всемогущую карму: то есть что ты заслужил во время своей жизни, то и получишь после нее».

Из дневника убийцы

* * *

Женя услышала междугородный звонок еще на лестнице, и ноги сами понеслись бегом. Рванула дверь в приемную:

– Это мне? Это меня?! – но Эмма уже положила трубку.

– Кто звонил? – тяжело выдохнула Женя.

Не говоря ни слова, Эмма встала и, приобняв подругу за талию, подтолкнула к зеркалу.

Да… вид еще тот! Глаза горят, волосы всклокочены, про помаду и думать забыто, а джинсовый сарафан скоро прирастет к телу, как вторая кожа.

– Ну ладно, – буркнула, выворачиваясь из ее рук, Женя и достала из сумки косметичку. Черт, а ведь сколько слов себе давала… – Все ясно, можешь ничего не говорить. Но это ведь межгород был?

– Да, – Эмма осторожно втиснула свою роскошную фигуру за стол. – Но звонили Грушину. Из Хабаровска.

– Из Хабаровска?! – Женя замерла перед зеркалом. – Как интересно!

– Не больно-то интересно будет, когда счета за переговоры придут. Он второй день с телефона не слазит, так что, если кто и захочет, не прозвонится к нам.

Женя слабо улыбнулась. Дай тебе бог здоровья, Эммочка, добрая ты душа. Мол, звонил, конечно же, звонил твой летающий Лев, да беда, пробиться не мог, потому что Грушин прочно подсел на трубку.

Да-да-да… Только вот беда-беда-беда: вечерами дома у Жени телефон совершенно свободен. И молчит – мертво молчит. Можно, конечно, для приличия забеспокоиться: вдруг со Львом что-то случилось, все-таки на воздушном шаре летать – не грибы собирать! Однако именно вчера Женя имела удовольствие увидеть во «Времени» сюжет об успехах наших воздухоплавателей, впервые выступивших с показательными выступлениями на каком-то французском авиасалоне. И плыл во французских небесах до слез знакомый белый шарик, расписанный силуэтами восточного города.

Франция – это ведь совсем близко. Это не тропики Аргентины, не каменистая иракская пустыня. Когда звонишь в Нижний, к примеру, из Парижа или Ниццы, слышно лучше, чем с Автозавода или из Сормова! Нет, не звонил Лев. Уплыл, опять уплыл нарядный радужный шар… а может быть, уже и лопнул мыльный пузырик Жениного счастья?

– Кстати, – сказала вдруг Эмма, – видела афиши? Недели через две, что ли, фиеста воздушных шаров начинается. Как думаешь, не нагрянет к тебе гость дорогой, который лучше татарина?

– Христос с тобой, – сказала Женя. – Уж сколько этих фиест перебывало – ты хоть раз тут видела нашего общего знакомого? Вот и нет.

– А вдруг на этот раз…

– Кручинина не пришла еще? – прервал раздавшийся из интеркома голос Грушина.

Эмма вскинула брови: мол, ты уже пришла, подруга? Господи, похоже, это единственный человек, которого всерьез волнует жизнь некоей Евгении Кручининой. Право, из-за той «подвальной» истории сама Женя и то меньше тряслась. И сейчас заботится: готова ли она к очередной начальственной выволочке?

Женя медленно кивнула: готова. Может быть, если Грушин сейчас заорет на нее, от сердца отляжет? И даже если прорвутся слезы, можно будет сделать вид, что это – от обиды на начальство. И спасет она остатки гордости. Жалкие остаточки. Довольно хилая площадка, с нее не пнешь ненаглядного Левушку так, чтобы летел – пел-пел. А очень хочется. И это единственный положительный момент.

– Пришла. Здесь, у меня, – доложила Эмма, одобрительно кивая, словно проникла рентгеновским взглядом в самую глубь Жениных мыслей.

– Давай ее сюда.

– Даю!

– Я все проверил. – Грушин, не здороваясь, резко кивнул: садись, мол. – Она была права, ты знаешь?

– Грушин… ты не рехнулся? – беспомощно пробормотала Женя. – То, что все это Аделаидин пунктик, совершенно ясно, но если еще и ты начнешь в мистику впадать…

– Нет, ты не так поняла, – отмахнулся он. – Или я не так выразился. Аделаида в том права, что убийства Стоумова и Полежаева до сих пор не раскрыты, хотя после первого прошло четырнадцать лет, а после второго – пять.

– Значит, все-таки убийства…

– Их квалифицируют как возможно непредумышленные. Я еще вчера зарядил на дознание одного своего хабаровского знакомца: он тоже частник, как мы, но ближе контактирует с органами. Его допустили до архивов. Вот только что в очередной раз переговаривались, – кивнул Грушин на телефон. – Игорь Стоумов в восемьдесят пятом погиб в пьяной драке – как раз накануне введения «сухого закона». Припоздал Горбачев на месяц, не то парень вполне мог бы живым остаться. Было ему всего-то двадцать два годочка. Дело простое: пили, потом били. Нашли Стоумова мертвым уже дня через два. Информация по делу вся. Теперь о Полежаеве. 1993 год, инфляция, безработица, зарплату не платят, учителя бедствуют. Полежаев бросает школу, идет в бригаду дорожников. Работали… Ты в Хабаровске хоть раз бывала? – прервал себя Грушин.

Женя качнула головой.

– Три горы – две дыры, его так старожилы называют. Три прямые, ровные главные улицы, а между ними – бывшие овраги, они, конечно, скованы асфальтом, но периодически размываются. Улицы, которые их пересекают, – вроде нашего Окского и Почаинского съездов – крутизна! В прямом смысле слова. И вот в конце октября ремонтировали днем и ночью сползающую в овраг обочину. Двустороннее движение, теснота, пробки, а тут гололед. Убийственная затея. Вроде бы откуда-то «москвичок» вылетел и прет прямиком на дорожников. Кто-то увернулся, а Полежаев не успел. Пока туда-сюда кидались, водитель выскочил из машины и исчез. Его даже и не разглядел никто.

– Да брось! – недоверчиво усмехнулась Женя. – Как это – исчез? С «Москвичом» под мышкой, что ли?

– Почему? «Москвич» остался. И хозяина в два счета нашли.

– Все ясно, дальше можешь не рассказывать, – безнадежно отмахнулась Женя. – «Воровка», да?

– Чистой воды. Угон, а кто угонял – неведомо. По пальцам его ни в одной картотеке не нашли. Очевидно, несчастный случай.

– Или рок, – пробормотала Женя.

– Ты чего там бурчишь? – рассердился Грушин. – Кто, интересно знать, из нас больший мистик?

– Цитата, цитата из Аделаиды, успокойся. Просто я никак не могу забыть ее доводы: Стоумов изображает в спектакле драчуна и погибает в пьяной драке. «Автогонщик» Полежаев нашел смерть под колесами автомобиля. По роли Неборсин был любителем «русской рулетки» и получил пулю в висок. «Жокея» Климова едва не забил копытом беспричинно взбесившийся конь. Кто следующий?

– В каком смысле? – настороженно поднял голову Грушин.

– Продолжаю цитировать Аделаиду, – успокоила Женя. – Она вопрошала: «Кто следующий?» И сама себе отвечала: «Я».

– Это почему это?!

– А по сюжету пьесы. Первым рассказывал в спектакле свою историю Драчун, потом Гонщик, потом Ковбой, потом Жокей и, наконец, Хозяйка. Аделаида не сомневается, что следующая очередь – ее. Говорит: «Мне суждена смерть от воды, как Бастинде».

– Это еще кто? – озадачился Грушин. – Тоже из спектакля?

– О господи, голубчик, ты где рос, какие книжки читал? – изумилась Женя. – Бастинда – это злая колдунья, владычица Фиолетовой страны из «Волшебника Изумрудного города». – И заломила руки: – «Триста лет я не умывалась, не чистила зубов, пальцем не прикасалась к воде, потому что мне была предсказана смерть от воды. И вот пришел мой конец!» Пф-ф-ф!

– А потом что? – с искренним интересом спросил Грушин.

– Потом она превратилась в грязную лужицу, в которой стояли серебряные башмачки. Да, да. Можешь мне поверить, я в детстве эту книжку двадцать восемь раз прочитала.

– Впечатляет! – хихикнул директор «Агаты Кристи». – Надо думать, эта твоя Аделаида не триста лет неумойкой ходила?

– Ох, не зря ли мы так развеселились? – вздохнула Женя. – Все это достаточно страшно. Аделаида всерьез убеждена, что она – следующая жертва.

– Чья? – быстро спросил, словно выстрелил, Грушин.

– Смерти. Смерти! Той самой, которую они когда-то оскорбили. Над которой надругались. И которой отдал свою жизнь Иван Охотников в обмен на отмщение.

Грушин мгновение смотрел на Женю молча, потом встал и открыл дверь в приемную:

– Эмма, у тебя что-нибудь есть типа валерьянки, элениума?

– Тебе плохо, что ли? – обеспокоенно приподнялась Женя, и Грушин скомандовал в приемную:

– Пока отменяется.

– Слушай, давай договоримся, что никто из нас не сошел с ума, – устало проговорила Женя. – И никто из нас не верит в призраков, явившихся с того света, во взбунтовавшуюся космическую субстанцию и в идею Смерти, которая приняла отрицательно-материальный облик. Все это очень красиво, насчет отмщения взбешенной гармонии, но я сама – сама! – видела того человека, который застрелил Неборсина. Да, человека, вполне реального человека. И не я одна, насколько нам известно. Посмотри хотя бы показания Гулякова. Предположим, у меня были глюки, и мне померещилось, будто карающая десница судьбы приняла облик человека. Но чтобы глюки были у бомжа…

– Ого! – присвистнул Грушин. – Как раз наоборот: он скорее разглядел бы целый полк зелененьких человечков, чем того мужика. Я заново просмотрел его показания. Высокий худощавый мужчина лет пятидесяти. Седые волосы, четкие черты. Я обратил внимание на фразу: «С таким профилем только на медаль!» Держался совершенно спокойно. Гуляков даже не сразу заметил, как он приблизился к обочине. Только что не было – и вот стоит, машет руками синему «мерсу». А потом он увидел, как Неборсин дернулся и завалился к дверце. Убийца медленно пошел к рощице и как бы растаял в ней.

– Это и я видела, – задумчиво подтвердила Евгения. – Он как бы растаял – вот именно.

– Опять? – свел брови Грушин.

– Сумерки, деревья… оптическая иллюзия.

– Но пуля, пробившая голову Неборсина и застрявшая в дверце, не иллюзия.

– Верно, верно. Ну что же, не сходится пока! – разочарованно передернула плечами Евгения.

– Что с чем? – насторожился Грушин.

Она посмотрела нерешительно: сказать? Не сказать? Обсмеет еще…

– Да я вчера опять побывала в манеже, – призналась робко. – Покаталась на Лотке, с девочками поболтала. Обратила внимание, что там вся новая обслуга. Девочки пожаловались, что за последнее время вообще ужас какая текучка кадров. Чуть не каждый день новый подметальщик. Там ведь нет никакого оформления документов, платят ежедневно наличкой, которую собирают с посетителей. Деньги невелики, но на бутылку-закуску хватает. Народ, конечно, перекати-поле, но попадаются и вполне нормальные люди. Дядя Вася, Ваныч, Колян. Эти трое исчезли сразу после несчастного случая с Климовым, поэтому о них я спрашивала подробнее. Колян еще совсем молодой и не седой, хотя ему-то было с чего поседеть! Врачи обнаружили у него СПИД, представляешь? Жена ушла, все рухнуло. С горя начал пить, а как допился до полного аута, удивился: что же это он все жив да жив? В минуту просветления сдал кровь на анализ, ему и говорят: «Вы что, милый? Какой такой СПИД? Нет его у вас и никогда не было!»

– О господи… – отшатнулся Грушин. – Да я бы убил своими руками того первого врача.

– Вот и Колян все время говорил: убью, мол, убью! Да, слава богу, уже и забыл, кто тот врач, где это вообще было. Во всяком случае, не Неборсин: тот по автомобильной части проходил.

Теперь дядя Вася. На этого я смогла посмотреть. Его, оказывается, из манежа какая-то бабенка забрала к себе. Там ведь частный сектор кругом. Попросила чем-то помочь на огороде – они друг другу и приглянулись. Приличный такой дядечка стал, как отъелся: маленький, лысый, на Леонова похож. Не тянет на портрет, описанный Гуляковым.

Ваныч… я его мельком однажды видела. Очень худой, высокий, сутулый, волосы седые.

– Да-а? – заинтересованно протянул Грушин. – А лицо?

– Лица не разглядела. Но девчонки уверяли, что он очень уродлив. Не отталкивающе, а как-то «жалостно». Опять не тот. Наш-то – с медальным профилем!

– Значит, что?

– Значит, убийство Неборсина никак не пересекается с покушением на Климова, – сделала вывод Евгения. – Если вообще это покушение было. Если оно имело место не только в наших воспаленных от избытка профессионализма головушках.

– И не в столь же воспаленном уме этой самой Аделаиды, – усмехнулся Грушин.

– Постой-ка, – Женя вдруг схватила его за руку. – Постой, я вдруг подумала… Как же это до меня раньше не дошло? Не иначе эта ведьма с зелеными глазами порчу напустила!

– Да полно тебе причитать, – с непривычной мягкостью улыбнулся Грушин, и Женя обнаружила, что он втихомолку поглаживает ее пальцы. – Ну, успокойся, моя дорогая.

– Я совершенно спокойна! – сухо сообщила Евгения, отдернув руку. – И потом, у меня аллергия на мануальную терапию.

Грушин нахмурился.

– Итак, – командирским тоном начал он, – до тебя в очередной раз что-то не дошло. Что же именно?

Женя чувствовала себя настолько виноватой, что даже пропустила мимо ушей этот «очередной раз».

– Аделаида сказала, что видела меня в манеже, поэтому мое лицо сразу показалось ей знакомым. Я тогда подумала, что она ходила в манеж приглядывать за Климовым, а теперь вдруг…

– А теперь вдруг тебя осенило: что, если Аделаида наняла «Агату Кристи» охранять Климова от себя самой? Так, что ли? – глянул исподлобья Грушин. – Хорошая мысль. Если так, то занятные же игры ведет эта дамочка. Жаль только, что ты раньше не спохватилась.

– Да, – уныло простонала Женя, – спохватишься тут! Ты ее не видел, не знаешь, какое впечатление она производит. Я вообще удивлена, что живая ушла, что она меня в лягушку или кошку не превратила!

– Ладно, успокойся. Твоя Бастинда изрядно задурила тебе голову, как я погляжу. Ты, конечно, можешь поспрашивать насчет нее тренеров, однако уверяю: не Аделаида опустила щеколду и разъярила Балтимора!

– Почему?

– Да потому, что этого никто не делал, вот и все.

– Ты сам себе противоречишь! То уверял меня, что случайностей не бывает, а теперь… И в Неборсина, выходит, никто не стрелял. И Стоумова не забивал до смерти. И не сшибал машиной Полежаева. И не…

– И не намерен топить Аделаиду – ты это хотела сказать? Слушай, Женя, может, тебе к какой-нибудь бабке сходить, порчу снять? Похоже, Аделаида тебя и правда заморочила. Попробуй посмотреть на ситуацию с другой стороны.

– Это с какой же?

– Исключающей связь между всеми этими смертями. И сразу все окажется очень просто. Вот пример: за те тринадцать лет, которые прошли после окончания школы, трое моих одноклассников умерли. По разным причинам. Один от рака, другой погиб в авиакатастрофе, третий оказался в Нефтегорске именно в тот день, когда там произошло землетрясение. И что? Прикажешь искать истоки этих несчастий в том, что мы когда-то дрались почем зря на школьном дворе?

Женя сидела, не поднимая головы.

– Эй… – послышался осторожный оклик. – Вздремнула, что ли?

– Да какое там, – тяжело отозвалась она. – Конечно, по-своему ты прав, Грушин. Но ведь ты не слышал, как Аделаида говорит о мстительности оскорбленной Смерти!

– Не слышал, – покладисто согласился Грушин. – А почему? Потому что никто не представил мне запись твоего разговора с мадам Пахотиной. Опять же – почему? Потому что никто, и ты в том числе, такой записи не сделал. А ведь сколько раз было говорено – счету нет!

Женя встала. Ну что она все сидит да сидит, кивает да кивает! Опять Грушин прав – вот скучища-то!

– Тогда оставим это, – сказала зло. – Забудем про рассказ Аделаиды, про убитого Неборсина, про Климова, который чудом остался жив.

– Чего ты от меня хочешь, не пойму? – окрысился Грушин. – Климова ты спасла – так? Аделаида – дамочка с придурью, согласна? Ну вот, видишь, как хорошо. А Неборсиным занимается уголовный розыск. И тут мы ничем не можем помочь.

Женя вскинула глаза, но Грушин покачал головой:

– Боже тебя упаси! Это последняя глупость, которую ты можешь спороть.

– А что я намерена спороть? – задиристо спросила Женя, у которой всего-навсего промелькнула в голове почти не оформившаяся догадка, а Грушин – вот он, тут как тут, со своей способностью читать чужие мысли. Пока и читать-то нечего!

– Ты хочешь, чтобы я позвонил моему другу в уголовку и сообщил о тех двух непредумышленных убийствах в Хабаровске, а также о несчастном случае с Климовым. И увязал бы все это с делом Неборсина. Угадал?

Женя посмотрела на него почти с ненавистью. Ну что он всегда прав, как заведенный!

– И все-таки я ему позвоню, – кивнул Грушин. – Просто затем, чтобы узнать, как продвигается расследование по Неборсину. В последний раз, когда мы общались, он уверял, что автозаводская версия заказного убийства выстраивается довольно четко. Ты угомонишься, если услышишь, что связи с другими случаями тут нет и быть не может?

– Ага, – недоверчиво хмыкнула Женя. – Ты что, духовник этого мента, что он так и выложит тебе тайну расследования?

– Он неверующий, – усмехнулся Грушин. – Да и какой из меня духовник? Но если человек тебе спас жизнь, разве ты не будешь рад выполнить его просьбу, тем паче столь незначительную?

– Жизнь спас? – недоверчиво уставилась на него Женя. – Кто кому? Ты ему, что ли? Или…

– А вот над этим, – ехидно перебил Грушин и подтолкнул Женю к дверям, – ты поразмыслишь в приемной. Шесть секунд, и я тебя покличу обратно. Пока что покури там с Эмкой.

– Да я не курю, ты что, не знаешь? – уныло ответила Женя двери, захлопнувшейся прямо перед ее носом.

– Выставил? – понимающе усмехнулась Эмма, взглянув на ее обескураженную физиономию. – Секретный звоночек? Ну до чего же наш Грушин любит тень на плетень наводить – спасу нет! Такой умный, а дурак: у меня же телефон параллельный! Только трубку не ленись поднимать. Если б хотела, сто-олько знала бы! – Эмма схватилась за голову. – Однако я живу по принципу: меньше знаешь – лучше спишь. А ты, если угодно, можешь полюбопытствовать.

Женя нервно прохаживалась по приемной. Конечно, Грушин еще тот тип! Обожает подцепить человека на крючок и дергать, и дергать… Или всерьез опасается, что Женя включит диктофон и завладеет секретами шефа? Нашел кого бояться. Если уж она начисто забыла про запись, когда была у Аделаиды, и сам бог велел подсуетиться, то ждите, вспомнит теперь-то!

Она с отвращением поглядела на телефон и вдруг, неожиданно для себя самой, сняла трубку. Однако там раздавалось спокойное гудение. А между тем из-за дверей неразличимо доносился басовитый грушинский голос. Значит, разговор все-таки имел место быть.

– Послушай, – сунула она трубку Эмме. – Наш-то герой не так прост, как кажется!

– Вот те на! – пробормотала та с негодованием. – Неужели по сотовому говорит? Разорит же контору! Надеюсь, хоть это не по межгороду?

Женя поглядывала на нее искоса. Лицо у Эммы было крупное, с резкими, выразительными чертами, и пожар негодования полыхал в этих чертах очень ярко. С чего это ее так разобрало? Неужели только из-за денег агентства? Почему именно сегодня прорезалась такая бережливость? Или Эмма раздосадована, что не может наложить лапу на этот разговор? В том смысле, что какая-то часть жизни Грушина вдруг ускользнула от ее неослабного внимания. Она любила казаться всезнающей, между делом щеголять перед другими сотрудниками «Агаты Кристи» информацией, которая могла быть доступна только директору или агентам-разработчикам. Оказывается, Эмма регулярно подслушивает разговоры шефа и даже не делает из этого тайны! С ума сошла, что ли? Если Грушин узнает, он ее мало что уволит. Эмма говорила, меньше знаешь – лучше спишь, но знала достаточно много. Может быть, дело даже не ограничивалось телефонными разговорами. Не исключено, что и сейф Грушина не так уж надежен, как ему кажется.

Женя подошла к окну, чтобы Эмма не могла увидеть выражения ее лица, и воскликнула:

– Какая потрясающая машинка!

Она надеялась, что голос прозвучит достаточно искренне, хотя мысли ее в тот момент были весьма далеки от сверкающей «Мазды» цвета морской волны с серебром.

Эмма… Она никогда не скрывала, что Грушин ей нравился. А он не только не обращал на нее никакого внимания, но явно предпочитал другую. Женю предпочитал! И вот на ее глазах искренняя привязанность Эммы к Грушину превратилась в иронически-дружеское подхихикивание. Но, похоже, Эмма смеялась прежде всего над собой. Впервые Женя задумалась, насколько искренне подруга советует ей расстаться со Львом, найти себе другого. Грушин вполне мог бы стать этим другим – его и искать не надо. Наверное, Эмме больно. Она одинока, Грушин – тоже. Эти два одиночества могли бы составить неплохую пару, не путайся подруженька под ногами.

Беда в том, догадалась Женя, что Эмма искренне желает добра всем троим: себе, ей, Грушину. И терпеливо ждет, пока все само собой образуется: Женя пошлет подальше бродягу Льва и найдет какого-нибудь абстрактного «другого», а Грушин наконец-то оценит тихую верность Эммы, что автоматом будет означать для нее награду и счастье. Пока же она старается быть как можно ближе к любимому человеку, не только сидя в его приемной и являя собою образчик незаменимости, но и вникая втихаря во все его тайны, проникаясь его внутренней жизнью, впитывая ее в себя, как наркотик.

Дверь за спиной распахнулась так резко, что от внезапного порыва сквозняка затрещали жалюзи, а с Эмминого стола взвились какие-то бумаги. Раздался возмущенный вопль.

Женя испуганно обернулась и сквозь белые вихри, реющие по кабинету, увидела, что открыты обе двери: и в кабинет, и в коридор. На пороге первой стоял Грушин с таким мрачным лицом, какого Женя у него, пожалуй, еще не видела. А в проеме второй застыл запыхавшийся юноша в черной майке и джинсах, облегавших его, словно вторая кожа. Взгляд черных блестящих глаз метался, рука, вцепившаяся в косяк, дрожала, красивое лицо исказила гримаса страха. Он был совершенно на себя не похож, и, хотя все трое сотрудников «Агаты Кристи» видели этого человека прежде, им потребовалось какое-то время, чтобы узнать его и воскликнуть изумленным хором.

– Тот самый шофер! – Это Грушин.

– Привет! Опять деньги привезли? – Эмма.

– Артур, что с вами?

Последняя реплика принадлежала Жене, потому что этот парень был не кто иной, как Артур, менеджер из «Орхидеи» и прочая, и прочая, и прочая.

Их голоса вернули Артуру подобие самообладания. Он остановил блуждающий взгляд на Женином лице и с трудом выговорил:

– Вы здесь! Слава богу! Вы мне поверите. Вы поверите, что я абсолютно ни при чем, меня там даже не было.

Губы его тряслись, поэтому казалось, будто звуки выпрыгивают изо рта и разбегаются в разные стороны. Докопаться до смысла торопливой скороговорки было нелегко.

Наконец Грушин шагнул вперед и скомандовал:

– Без истерик!

«Ать-два», – мысленно добавила Женя, увидев, как Артур вытягивается по стойке «смирно» и взгляд его приобретает осмысленность.

– В чем дело? – так же сурово рявкнул Грушин, но Артур уже опять «рассыпался» и простонал, беспомощно глядя на Женю:

– Аделаида Павловна исчезла!

Сверкающая «Мазда» оказалась на ходу столь же хороша, как и с виду. В этом Грушин и Евгения смогли убедиться сами. Автомобиль принадлежал Артуру, и тот, несмотря на дрожь в руках, оказался очень неплохим водителем. И вообще, выпалив ошеломляющую новость, он довольно быстро пришел в себя и сделался непоколебимо тверд: очень просит, умоляет детективов поехать с ним на квартиру Аделаиды, но пока ничего добавить к сказанному не может. Они все должны увидеть своими глазами. Хозяйка «Орхидеи» пропала, и у Артура есть основания думать, что она не просто так взяла и пошла погулять в неизвестном направлении.

– Что же в милицию не заявили? – обиделся Грушин. – Они там любят таких вот молчаливых!

– Потому и не заявил, – вздрогнул Артур. – Ради бога, поедемте! Вы все-таки профессионалы, вам с одного взгляда ясно будет: или я свихнулся, или Глюкиада чудит, или правда трагедия произошла.

– Кто?! – опять хором воскликнули Грушин, Женя и Эмма.

– А, Глюкиада, – махнул рукой Артур. – Это я ее так про себя называл. Ада – ее уменьшительное имя. А голову людям морочить, глюки всякие наводить она умела как никто.

– Глюки ада… – раздельно произнесла Женя, чувствуя, как пробежала по спине дрожь.

Эмма тоже зябко обхватила себя руками, а храбрый Грушин хмыкнул:

– Ну-ну…

– Хотите, на колени встану? – с отчаянием в голосе сказал Артур, и Грушин глянул недобро:

– Это еще зачем? Без надобности! Ладно, поехали.

Артур вылетел за дверь, как сухой осенний листок. Женя сунулась в кабинет, схватила сумочку и, выбегая вслед за Грушиным, успела обратить внимание на окаменевшее лицо Эммы, которая с подчеркнутой аккуратностью складывала в стопочки разлетевшиеся бумаги.

Магазин был закрыт, к сверкающей стеклянной двери то и дело подходили люди и, заметив табличку: «Извините, у нас учет!» – уходили с явным разочарованием.

– Эх, сколько покупателей упускаете! – невольно пожалела Женя. – Может быть, лучше все-таки открыть?

– Да у нас второй день учет, – пояснил Артур. – Вы что, подумали, я самовольничаю? Бог с вами, я здесь пока еще не хозяин.

– Пока? – мгновенно отреагировал Грушин. – А что, перспективы имеются?

Артур молча завел «Мазду» во двор магазина и остановился у крыльца, увитого диким виноградом. Разноцветные витражи на окнах, полускрытых листвой, напоминали диковинные тропические цветы.

Артур вынул ключ из стояка и повернулся к своим пассажирам.

– Имеются, – наконец ответил он. – В том-то и беда, что имеются!

– Хорошенькая беда, – пробормотал Грушин. – Думаю, такой беды себе очень многие пожелали бы. Дневная выручка никак не меньше трех тысяч, верно?

– Сколько? – не без презрения фыркнул Артур. – А тридцати трех – не хотите? Бывает и такое. Но не меньше трех – тут вы правы – даже в самые плохие дни. А все же беда. Да вы сейчас сами поймете. Я вам расскажу, что было ночью, а потом поднимемся, и увидите, что я нашел утром.

– Что или кого? – уточнил Грушин.

Артур с усилием перевел дыхание, но заговорил о другом:

– Ну вот… Мы с Глюкиадой, то есть с Аделаидой Павловной, по документам значимся совладельцами «Орхидеи». Ее взнос в уставный фонд по бумагам – две трети, мой – одна треть. Но это только по документам. Фактически же все деньги принадлежали ей. Глюки, в смысле Аделаида Павловна, просто оформила дело так, чтобы ее завещание выглядело более естественным.

– Завещание… – задумчиво повторил Грушин. – Ну, как же без завещания! А вы с ним, кстати, знакомы?

– Естественно, – уныло кивнул Артур. – Я ведь единственный наследник. В случае ее смерти или… – он запнулся, – все переходит ко мне: магазин, квартира, имущество, капитал.

– А что такое «или»? – вмешалась Женя.

– Их два, этих «или», – нехотя, после паузы, уточнил Артур. – Первое: если Глюки… то есть Ада…

– Не дергайтесь вы, – по-дружески посоветовал Грушин. – Называйте ее как хотите, ну какая разница? Она ведь все равно не узнает.

– Вы думаете, – выдохнул Артур, бледнея, – ее все-таки нет в живых?

– Одно из двух, – рассудил Грушин. – Или жива, или нет. Коли нет, ей уже все равно, как вы ее называете. Ну а если мадам Пахотина вдруг объявится живая и невредимая, мы ей про Глюкиаду ни словцом не обмолвимся, правда, Евгения?

Женя кивнула, пряча глаза. Грушин иногда бывал страшно циничен. Причем совершенно не сомневался в том, что небольшая доза разумного цинизма способна взбодрить человека лучше любых других средств. И верно: Артур взглянул на него оскорбленно, однако продолжил рассказывать твердо, не бекая и не мекая:

– Первое «или» – ее возможная болезнь. Глюкиада почему-то ужасно боялась оказаться парализованной, прикованной к постели или сойти с ума. В этом случае я становился фактическим владельцем «Орхидеи» и всего прочего с условием: окружить Глюкиаду всяческой заботой, сиделками, врачами, ну и так далее, чтобы она ни в чем не ощущала неудобств. Но это, что называется, ради бога. Можно было и без условий обойтись. Я ей всем в жизни обязан, и если вам потом покажется, что я вчера вел себя как неблагодарная скотина, то это не совсем так. Ну вот. Второе «или» посерьезней.

Артур опять начал хватать ртом воздух, однако наткнулся на суровый взор Грушина и собрался с силами:

– Второе «или» предполагает внезапное исчезновение Глюкиады при странных обстоятельствах. Проще говоря, пропажу без вести. Наш закон, если не ошибаюсь, предусматривает трехлетний срок, прежде чем объявляет пропавшего человека погибшим. В завещании своем Глюкиада установила срок в шесть месяцев, по истечении которых я становлюсь полноправным наследником. Ну а то, что управление всеми делами переходит ко мне с самого первого дня, – это как бы само собой разумеется. Доверенности все налицо.

«Какой мальчик-то деловой оказался! – с холодной насмешливостью подумала Женя. – С виду типичный альфонс, фигура совершенно орнаментальная, а вот поди ж ты… Обо всем позаботился, все предусмотрел. Или это Глюки… тьфу, Аделаида такой предусмотрительной оказалась?»

– Надо полагать, патронесса ваша к вам очень неплохо относилась? – негромко поинтересовался Грушин.

– Надо полагать, – уныло откликнулся Артур. – Думаю, нас многие считали любовниками, к сожалению…

– Ого! – хохотнул Грушин. – Вы и вправду об этом жалеете? Да к чему лукавить?!

– Жалею, да. Потому что я видел в ней только мать. Я был ей бесконечно благодарен, восхищался ею и обожал, был рядом с ней поистине счастлив, но…

– Если это не любовь, то что же это? – продекламировал Грушин, воздевая руки, и тут же патетическое выражение на его лице вновь сменилось сухо-деловым. – Ладно, давайте уж выберемся из мира чувств. Что все-таки случилось, ради чего мы здесь время тратим? Может быть, и правда пора в милицию бежать?

– Нет, пожалуйста, не надо! – Артур так и передернулся. – Вы что, не знаете нашей милиции?! Не хочу, чтобы мне заделали «слоника», а я потом навесил бы на себя все, чего не делал, о чем даже не помышлял.

– Сло-ни-ка? – повторил по слогам Грушин. – Що цэ таке? Я и слов-то таких не знаю!

– Ваше счастье! – с видом бывалого блатаря отозвался юный Артур. – Это когда на человека надевают противогаз и перекрывают эту штуку, через которую можно дышать. А потом бьют его почем зря! Тут не захочешь, а в чем угодно признаешься.

– В чем же ты боишься признаться?

– В том, что Глюкиаду убил. Я этого не делал! Не делал! Но сами посудите: у кого были более веские причины от нее избавиться? Мне светило наследство. Я жениться вообще-то собрался. Все видимые причины налицо: Глюкиада, к примеру, из ревности грозила, что изменит завещание, ну я и… Никто ведь не примет всерьез этой чепухи насчет материализации проклятий, которые теперь, через столько-то лет, вдруг с печки упали – и ну разить направо и налево!

– О, так вы слышали об этой истории? – вскинула брови Женя.

– Да уж, можете поверить: до одури наслушался! Вам еще повезло, вы ушли на вид вполне здоровая. У вас, наверное, натура крепкая. А я такой невропат… И как только она заводила свои песни насчет инфернальных фантомов – воплощений человеческой ненависти, которые отделяются от своих создателей и живут самостоятельной убийственной жизнью, я просто-таки помирал на месте. Без помощи всяких фантомов! А после вашего визита она вообще до невозможности активизировалась. Я пытался, конечно, вякать, но она не унималась: время от времени, мол, адские силы выпускают на свободу демонов и разят своих жертв без промаха! Ну, полная клиника – крыша в пути. Нет, думаю, надо брать тайм-аут, не то к Глюкиаде еще и Глюкиартур прибавится. И решил я сказаться больным.

У меня здесь, – Артур ткнул пальцем куда-то в вышину, что, очевидно, означало второй этаж «Орхидеи», – своя комната, чаще всего я в ней и ночевал, потому что дела в магазине заканчивались довольно поздно. А вчера уже после обеда сбежал на свою квартиру. Она, правда, недалеко отсюда, на площади Свободы, но все равно: полная иллюзия этой самой свободы. Вызвонил свою девочку…

– А квартирку, надо полагать, вам тоже Глюкиада Павловна презентовала? – с невинным видом осведомился Грушин.

Артур, сидевший вполоборота, резко повернулся к своим пассажирам спиной, но в зеркальце Жене было отлично видно, какие желваки катает он по щекам, да и плечи напряглись – ого!

– Дело не ваше, смею заметить, – буркнул наконец Артур. – Однако отвечу: вы совершенно правы. Квартиру мне действительно презентовала Глюкиада – между прочим, со словами: «Чтобы ты мог от меня иногда отдохнуть!» Так что, – Артур хмыкнул, подобно Грушину, черпая уверенность в цинизме, – я поступил всего лишь согласно ее пожеланиям. Решил отдохнуть! А как – это уж мое личное дело.

И все-таки что-то меня грызло в тот вечер. Да и девочка моя была не в настроении. Слово за слово – она и хлопнула дверью. Ну и дурак же я, думаю! Уже хотел собраться и поехать к Глюкиаде, но вспомнил, сколько верст до небес наплел, когда смывался из магазина. И грипп, и температура… целый медицинский справочник.

– «Говорят, у них ангина, скарлатина, холерина, дифтерит, аппендицит, малярия и бронхит», – вдруг затараторила Женя, и Грушин покосился на нее с откровенным неудовольствием:

– Это что? Опять «Волшебник Изумрудного города?»

– Ну, Грушин, ты даешь! – изумилась она. – Или в детсад не ходил? Это же классика, «Доктор Айболит».

– Ладно, такой уж я есть, с рождения Агату Кристи читаю и больше ничего, – огрызнулся Грушин. – Да вы продолжайте, продолжайте, Артур!

В глазах, видных Жене в зеркальце, светилась растерянность. Конечно, Артур удивился, с чего это люди, к которым он обратился за помощью, вдруг так явно впали в детство. Но что делать, если пленка в грушинском диктофоне кончилась посреди разговора и надо было срочно брать тайм-аут, чтобы ее поменять!

– Ну вот… – растерянно восстанавливал Артур нить рассказа. – Мне неловко было возвращаться, и я решил все-таки дождаться утра, а там уж появиться как ни в чем не бывало и соврать, что уничтожил весь запас лекарств, лишь бы выздороветь. Посмотрел по видику фильм и лег спать. И даже заснул, как вдруг раздался телефонный звонок. Два гудка – и все. Я проснулся, конечно. Полежал, ругая какого-то придурка, который поднял трезвон среди ночи, и вдруг меня что-то толкнуло набрать номер Глюкиады. Было полдвенадцатого – она в это время обычно еще не спала. И правда – схватила трубку сразу, будто ждала моего звонка.

«Артур! – крикнула истерически. – Артур!» И вдруг резко сбавила тон, заговорила почти спокойно. Все выспрашивала о моем здоровье. Я ей: мол, «Колдрекса» напился до тошноты, а она через минуту опять спрашивает, выпил ли я «Колдрекс»… И вдруг я расслышал чей-то голос рядом – не слова, а как бы звук. И Глюкиада, отвернувшись от трубки, пробормотала: «Подожди, еще одну минутку подожди!»

– Голос мужской был или женский? – перебил Грушин.

– Не знаю, – быстро ответил Артур. – Я и сам над этим все время думаю. Сначала-то показалось, что однозначно мужской. Вот ни фига себе, думаю, вот ни фига себе! Чуть я за порог, у Глюкиады нарисовался гость! Но сейчас не могу определенно сказать, гость или гостья. Голос мог быть и женский, только низкий и резкий, вроде как у вашей секретарши, например. Но вероятнее мужской. Короче, Глюкиада мне сказала: «Ну, Артик, уже поздно, спать пора. Очень тебя прошу, ты приди завтра рано, как можно раньше, хорошо? И сразу загляни ко мне. Спокойной ночи. Да, вот еще что: Женечке передай привет от Офелии!»

– А кто такой этот Женечка? – насторожился Грушин и удивленно покосился на свою соседку, вдруг вздернувшую подбородок.

– Не такой, а такая, – сказала она тихо. – Думаю, это я – Женечка.

– Я тоже так думаю, – сказал Артур, серьезно глядя на нее. – Потому что никого больше с таким именем у нас с Глюкиадой среди знакомых не было.

– От Офелии, значит, – задумчиво повторил Грушин. – Тебе, Женька, это что-нибудь говорит?

Она нервно сглотнула. Да? Или нет? Вроде бы это имя не звучало в их с Глюкиадой разговорах, но разве забудешь то первое впечатление от фотографии, виденной у Климовых? Она тогда сразу подумала: эта девица в мокром платье могла быть Офелией, да больно уж роковой у нее вид! Пожалуй, «привет от Офелии» ей кое-что все-таки говорит… кое-что не очень приятное!

– Давайте лучше в квартиру войдем, – сказала она, и Грушин кивнул:

– Пора бы.

– Имейте в виду, – предупредил Артур, выбираясь из машины. – Я там ничего не трогал. Все как есть.

Собственно, ничего особенного их там не ожидало, в этой очаровательной квартирке. Вещи все на местах и даже в образцовом порядке – никаких следов драки или поспешного бегства. Единственным признаком беспорядка оказалась фотография, валявшаяся у порога. Это был снимок все из того же спектакля: Аделаида, с распущенными волосами, в белом платье, весело хохочет, обнимаясь со скелетом.

Со Смертью!

* * *

«Пока смерть маячит где-то вдали, в некоем непредставимом будущем, мы даже можем подшучивать над ней. Ах, как это приятно – демонстрировать свою храбрость, цитировать Эпикура: «Не бойся смерти! Пока ты существуешь, ее нет, а когда она придет, тебя уже не будет…» Легко сказать! Ты ведь все-таки успеешь с ней встретиться и хотя бы на единый миг заглянуть ей в лицо. Возможно, этот миг окажется длиннее, тягостнее, мучительнее всей прожитой тобой жизни, которая, строго говоря, тоже миг по сравнению с Вечностью.

Да, это правда! Жизнь, долгая ли, короткая ли, была – и ушла. Ее уж нет, теперь ты навеки остался во власти Смерти. И это действительно навеки, потому что воскресения не будет никогда».

Из дневника убийцы

* * *

В «Агату Кристи» возвращались пешком. Угрюмо промаршировали по всегда многолюдной Покровке, свернули возле грандиозного замка – здания Госбанка.

– Говорят, внутри – росписи Билибина, – нарушил молчание Грушин. – Всю жизнь мечтаю туда попасть, полюбоваться, да никак. Хоть бы экскурсии какие организовывали для народа, что ли!

Женя ничего не ответила.

По тенистой Грузинской улице быстро вышли на Ошарскую, а потом переулочками к бывшему Дорпроекту.

Лифт против обыкновения работал, но к нему стояло человек двадцать.

– С ума сойти! – возмутился Грушин. – Пошли пешком.

Женя пожала плечами:

– Сейчас сколько? Первый час? Нет, я к Любавцеву пойду. Сегодня его жена из командировки возвращается, просил ей позвонить.

– Сватать будешь? – хмыкнул Грушин.

– Работа такая, – сухо ответила Женя и повернулась, чтобы уйти, как вдруг Грушин схватил ее за руку.

– Ну что дуешься, как мышь на крупу? – спросил, не скрывая раздражения. – Что я должен был сделать? Взять этого птенчика под свое крылышко? Да здесь по всем признакам налицо уголовка! Ты ведь знаешь, я стараюсь не впутываться ни в какую пакость, мы в «Агате Кристи» не боевики – мы мирные люди, психоаналитики, юристы. Наш профиль вообще – адюльтер, а не всякие эти… триллеры. Ну, что так смотришь?

Женя опустила глаза.

А может быть, Грушин прав? Может быть, Артуру ничего другого и нельзя было сказать?

«Я вам советую как можно скорее обратиться в милицию. Немедленно! Возможно, ваша трусость обернется гибелью для Аделаиды Павловны».

«Но они из меня котлету сделают!» – в отчаянии вскричал Артур.

«Не исключаю, что сделают, – неумолимо кивнул Грушин. – Если будет за что. Если Аделаида и в самом деле погибла и вас свяжут с ее смертью. Но если она еще жива и находится в руках похитителей, быстро найти и помочь способна только мощная организация. А не мы с Женькой. Мы в такой ситуации ничего не можем: ни дороги перекрыть, ни дно прочесать».

«Дно? – побелел Артур. – Почему… почему это вдруг? Какое дно?!»

Женя бросила на Грушина мгновенный взгляд. Офелия… Значит, Грушин воспринял рассказ Аделаиды гораздо серьезнее, чем счел возможным показать?

«Все, что я могу для вас сделать, – сказал тот Артуру, похлопывая себя по карману, – это предъявить в органах, при надобности, аудиокассету, из которой явствует, что сегодня в десять утра вы явились в «Агату Кристи», чтобы… ну, назовем это: передать Женечке привет от Офелии».

С тем они и ушли, оставив Артура в столбняке посреди прихожей, с фотографией в руках.

Поспешно ушли. Как будто бежали с поля боя. А что, разве не так?

– Ладно, – сказал Грушин, отводя глаза. – Я знаю все, что ты мне собираешься сказать. Я и сам себе то же самое говорю. Но в этом дельце столько всего наворочено! Вообрази, что Артурчик врет. Воспользовался тем, что Глюкиада тебе всякой мистической лапши на уши навешала, и решил использовать ситуацию в своих интересах. Полгода поизображай безутешного любовничка – и получи все, чего душа ни пожелает.

– Возможно, ты и прав, – нехотя ответила Женя. – Только ведь Артур не дурак, верно? И если у него хватило ума использовать, так сказать, глюки Ады, то мог бы догадаться и организовать себе алиби. Но он определенно сказал, что его девочка ушла, он был один, когда звонила Аделаида, и вообще весь вечер. Что же он такой глупый: идти на убийство, не позаботившись об элементарном прикрытии?

Грушин не ответил.

Они приближались к площадке четвертого этажа, где размещалась общая курилка и в воздухе реяли сизые дымные клубы. Задумано, конечно, великолепно: дойдя до четвертого этажа, человек задыхается и уже не может дышать полной грудью. «Тут-то мы вас и ждем!» – радостно ухмыляются пары никотина, врываясь в услужливо распахнутые рты и носы.

«Ну почему я не пошла к Любавцеву? – с тоской подумала Женя. – Хоть немножко положительных эмоций получила бы!»

Да, история Егора Любавцева и его жены Надежды была в своем роде потрясающей! Измучившись от бесконечной череды ссор и скандалов, но не находя в себе сил оборвать узы опостылевшего брака, Любавцев решил предоставить инициативу Надежде. Обратился в «Агату Кристи». Грушин предложил ему два варианта: опытный сотрудник приведет его жену на порог супружеской измены, или будет смоделирована ситуация его, Любавцева, собственного адюльтера. Да так, что комар носа не подточит! Любавцев выбрал второй вариант, хотя был заранее предупрежден, что все произойдет очень даже псевдо. Женя, которой предстояло играть в спектакле ключевую роль, сразу поняла, что выбор определила вовсе не ее неземная красота: просто заказчику было совершенно нестерпимо увидеть свою жену, пусть и нелюбимую, в объятиях другого мужчины.

Сцену разыграли в нужное время, в нужном месте. Надежда немедленно вышвырнула мужа из дома и сама подала на развод. Супруги официально распрощались, и счастливый Егор пустился в свободное плавание. Однако через полгода заскучал и обратился в брачную контору с просьбой подыскать ему другую партнершу. Это было самое большое бюро в городе, выбор – на все вкусы! Любавцев сообщил компьютеру все чаемые качества кандидатки в жены: внешность, характер, возраст, привычки и так далее. Компьютер принялся перебирать информацию о барышнях и дамах, грезящих о браке. Наконец Любавцев получил сведения об оптимальном варианте. Взглянув на листок, он едва не рухнул без чувств: самой подходящей кандидаткой оказалась… его прежняя жена Надежда!

Это окончательно сразило бедолагу, который и сам начал уже соображать, какого дал маху. Он позвонил Евгении с просьбой открыть Надежде тайну той роковой сцены. Она в конце концов согласилась. Судьбоносный разговор должен был состояться сегодня, и Женя почему-то не сомневалась, что ей удастся все уладить. По принципу – чужую беду руками разведу. Нет, правда: это такая редкость, когда твои действия могут хоть что-то починить, а не разрушить! Надо, надо было сразу пойти к Любавцеву, а теперь еще тащись два этажа по задымленной лестнице, потом смотри на сердитое Эммино лицо, выслушивай откровения Грушина, который поступил как подлец и, что характерно, отлично понимает это, однако все равно будет выдумывать себе философское оправдание!

Однако, если Женя была лишена возможности хлебнуть положительных эмоций, ей предстояло принять изрядную порцию удивления. Потому что Грушин не стал прорываться сквозь сизую дымовую завесу, а повернул на четвертый этаж и, пройдя почти до конца длинного коридора, открыл ключом дверь без таблички и даже без номера.

Женя с любопытством вошла. Комнатка была совсем маленькая – из мебели там поместились только стул, стол да кресло для посетителя. Впрочем, в углу еще притулился крошечный холодильник.

Грушин прошел к столу, а Жене махнул на кресло.

– Что бы это значило? – не удержалась она от вопроса.

– Извини, кофе не могу предложить, – уклонился от прямого ответа Грушин. – Разве что спрайт. – Он достал из холодильника баночку. – Кипятильником пока что не обзавелся.

– А ты Эмме позвони, – сыграла дурочку Женя. – Она быстренько спроворит.

– Ага, позвони ей! – мрачно ухмыльнулся Грушин. – Позвони ей, а потом вообще некуда деваться будет, придется у себя дома клиентуру принимать, да и то я не буду уверен, что Эмма не сняла в соседнем подъезде квартиру и не подслушивает мои разговоры через электрическую розетку!

– Да брось… – начала было Женя, но тотчас беспомощно умолкла, что было незамедлительно замечено Грушиным.

– Вот именно, – кивнул он. – Ты уже сама знаешь, только почему, интересно, помалкиваешь? Может быть, вы с ней мои секреты на двоих делите?

Женя поджала было губы и начала подниматься со стула, но Грушин так глянул, что она быстренько села. Глупо обижаться – дело слишком серьезное.

– Я это поняла только сегодня, перед самым приходом Артура. Эмма прямо сказала мне, что частенько слушает твои телефонные переговоры по параллельному аппарату. И очень рассердилась, поняв, что у тебя появился сотовый.

– Появился! – фыркнул Грушин. – Да он у меня уже давно – переговоры частных детективов, увы, слушают не только их секретарши. Кстати, они и к мобилям подобрались, правопорядчики-то. Обычным сканером работают. Перехватывают не поток цифровых данных, который у каждого провайдера сливается в единую струю, а звук, отражающийся от самой трубки. Поэтому я свои мобили и номера меняю, как перчатки.

– Да их теперь мужики по три года носят, а то и больше, перчатки, – съехидничала Женя. – Это при Пушкине только и знали, что меняли: к каждым брюкам, сюртукам, цилиндрам…

– Раньше, при Пушкине, и на дуэлях из-за женщин дрались. Но тогда были совсем другие женщины! – мстительно прищурился Грушин и продолжил: – Так вот об Эмме. Она секретарша идеальная, сама знаешь. Всю жизнь трудится на этой благородной ниве, супер, можно сказать! Но вот навоображала себе бог знает чего! – Грушин сердито засопел. – Решила, будто я ее собственность.

– А было с чего так решить? – навострила ушки Женя и получила в ответ острый взгляд.

– Ты что, ревнуешь? – спросил Грушин с надеждой, но тут же сник: – Нет, вижу. А что до Эммы… было, было… каюсь. По инициативе слабого пола. Но прекратилось примерно месяц назад: по той же, между прочим, инициативе. Ну и ладно, ради бога. Но давай не углубляться в тему! – выставил он ладони. – Знаю, ты скажешь, что она ждала от меня ответного шага. Но я этого шага не сделал – и не сделаю. Дело даже не в тебе, как ты могла бы вообразить. Дело во мне – и более ни в ком. И оставим это. Всё! Теперь о деле. Я понимаю, что у нас тут не бог весть какие секреты. Но раза три мы работали по промышленному шпионажу, по заказным убийствам тоже приходилось, да и всякие супружеские разборки можно при желании использовать, даже денежки на них кое-какие наварить. Скажем, дама хочет собрать доказательства адюльтера для суда, на сцену выступаешь ты, а супруг предупрежден и ведет себя как дитя невинное. Да зачем далеко ходить? Вспомни хотя бы ваш провал в «Санта-Барбаре»! Самой же показалось, будто Малявина что-то заподозрила. А тот бритый, который на Мишу наехал, он-то почему кричал: мусор, мол, легаш и все такое? Просто чтобы оскорбить? А не доказывает ли это, что он узнал о подставе и роли в ней Михаила?

– Строго говоря, он называл его и козлом, – ради справедливости вставила Женя. – А уж кто-кто, но Миша…

– Если бы ты не считала, что должна обязательно со мной спорить, просто ради процесса, то дала бы себе труд подумать и поняла, что я скорее всего прав.

Грушин сделал попытку нервно пометаться по кабинету, однако такие удобства здесь не были запланированы. Пришлось снова сесть за стол и продолжать уже спокойнее:

– Но зацепился я не за утечку адюльтерной информации, хотя и ее предстоит еще проанализировать. Некому – понимаешь, просто некому! – кроме Эммы, было взять у меня копию с показаний Гулякова. Помнишь, листок пропал, а потом я его в мусорной корзине нашел? Очень смешно, кстати: чуть ли не две недели эта корзинка простояла за шторой, а около моего стола появилась другая. То есть очень топорно все было проделано, даже обидно, что меня таким сапожищем считают. Подумаешь, разведчица Анна Ревельская! Но эта история меня не только обидела, но и насторожила. Я снял комнатушку для приватных бесед, а сам втихомолку наблюдал за Эммой. И вообрази…

Грушин сделал такую выразительную паузу, что Женя затаила дыхание.

– Вообрази, ни в чем предосудительном ее не заметил. И стал уже думать, что перестраховался, как вдруг узнаю сегодня, что Гуляков из бомжатника исчез.

– То есть как?!

– Молча. Нет, правда, молча, никому ни словечка не сказав. Вечером был, ночью спать ложился, а утром – коечка пустая. И это при том, что к нему был приставлен человек, вроде как охранник. Вот кто рад-радешенек небось, что из бомжатника можно убраться! Хотя за пропажу свидетеля ему долго радоваться не дадут.

– Понятно, – кивнула Женя. – Теперь понятно, почему ты из своего кабинета вылетел весь перевернутый.

– Ну да, я только что с дружком своим разговор закончил. Как раз узнал, что Гуляков у них просочился меж пальцев. Причем, что характерно, буквально через два дня после того, как его замели, я об этом просто не знал.

– Ну, может быть, он сам ушел? – с надеждой спросила Женя. – И ради бога, ты что, этих бомжеватых не знаешь? Перекати-поле! Надоели ему блага цивилизации и трезвый образ жизни – он и подался в бега. Их ведь небось еще и работать заставляли?

– А то! – кивнул Грушин. – Пытались сделать из обезьян человеков. На потеху окрестным жителям они перекапывали пустырь: якобы на будущий год здесь разобьют красивейший газон, а пока нужно очистить землю от сорняков. Вот уж типичный мартышкин труд! То есть по-человечески понятно, почему оборвался наш друг. Однако, учитывая, что он был единственным свидетелем убийства… – Да, гражданское сознание у него явно не на высоте, – хихикнула Женя и осеклась, таким бешеным взором уставился на нее Грушин.

Он всегда выходил из себя мгновенно, и, ей-богу, вполне можно было испугаться этих вспышек.

– Может быть, тебе еще чего-нибудь холодненького выпить? – спросил с клекотанием в голосе. – Может быть, у тебя от жары размягчение мозгов сделалось? Ты что, не соображаешь, что Гуляков исчез сразу после того, как у некоего человека появилась возможность ознакомиться с его показаниями? И в связи с этим – так ли уж прогуляться он удалился? Может быть, его выманили, чтобы заставить молчать? Может быть, он лежит где-нибудь в бурьяне, неподалеку от того пустыря, – или подалеку, какая разница? И теперь, хочешь не хочешь, ты остаешься единственной свидетельницей убийства Неборсина.

– А ты не допускаешь, что утечка могла произойти в милиции? – резко вскинула голову Женя.

– Допускаю, – согласился Грушин. – Только такой вариант для нас с тобой еще хуже.

– Почему? Ведь тогда, получается, Эмма ни при чем!

– О господи! – Грушин прижал кулаки ко лбу. – Ты, господи, разве не мог послать мне в предмет обожания женщину, наделенную хотя бы подобием рассудка? Чтобы я не только, извините за выражение, вожделел ее, но и восхищался блеском ее ума? Нет же, удружил ты мне! Повторяю для идиотов. Ты что, не понимаешь, что теперь, когда нет Гулякова, ты остаешься единственным свидетелем убийства?

Жене потребовалось какое-то время, чтобы осознать: сейчас Грушин обращается уже непосредственно к ней, а не к господу. И дошел до нее наконец-то смысл его беспокойства: в милиции есть не только ее показания, но даже паспортные данные, включая домашний адрес. До поры до времени приятель Грушина мог идти на мелкие грешки, прикрывая ее, но, если Гулякова не найдут, волей-неволей придется дать ход этим показаниям, ибо лучше хоть что-то, хоть самое смутное свидетельствование, чем ничего. А если утечка информации о Гулякове пошла из милиции…

– Да, да, – сурово покивал Грушин, видя, что неприятная истина наконец-то овладевает Жениным умом. – Думаешь, я просто так тебя сегодня к Любавцевым не отпустил? Ничего, можешь все их вопросы по телефону решить – в моем присутствии. А потом поедем к тебе домой.

– Зачем? – насторожилась Женя. – Будешь изображать сторожевого пса? Я к вам пришел навеки поселиться?

– Не навеки, успокойся. – Грушин умел пропускать обиду мимо ушей в интересах дела.

– А вечером что?

– Самолет на Хабаровск. И ты этим самолетом улетишь, моя радость. Потому что так мы убьем двух зайцев: уберем тебя из-под удара и сделаем упреждающий ход. Если Глюкиада – вот же черт, привязалось! – хоть в чем-то была права, следующая жертва появится в Хабаровске. Там живут Чегодаева и Корнюшин – последние оставшиеся в живых участники спектакля. Мы не можем расследовать убийства и несчастные случаи – силенки не те. И версию Глюкиады органам выложить тоже не можем.

– Почему это? Боишься, «слоника» заделают? – поддела Женя, которая просто-таки на составные части рассыпалась от огорчения, что уже через несколько часов придется отправляться в какой-то богом забытый дальневосточный городишко. А вдруг Лев позвонит именно сегодня?! И что он подумает, если ее телефон не ответит? Женя даже не сразу поняла, о чем еще говорил Грушин.

– Нет, не «слоника» боюсь. Боюсь, лицензию отберут: предполагается, частный сыщик, тем паче директор агентства, должен пребывать в здравом уме. А начни я им про инфернальные фантомы заливать… – Он безнадежно махнул рукой. – Кстати, еще два слова о фантомах – и закрываем эту тему. Как известно, просто так ничего не происходит. Если совершаются инфернальные убийства, значит, это кому-нибудь нужно! Причем меньше всего – темным силам. Нет – людям это требуется. Конкретным людям. Если за всем этим стоит маг или колдун – черт с ним. Но он прежде всего гражданин общества. Его-то мы и будем искать. Ну а фантомы, а фантомы потом, – пропел Грушин, коверкая ударения, и хлопнул ладонью по столу: – И все, поехали, отвезу тебя домой.

Женя медленно выбралась из кресла. Она была настолько потрясена внезапными инфернальными выводами, прозвучавшими из уст скептика и реалиста Грушина, что совершенно упустила из виду одну маленькую деталь.

Если убийца, как предполагается, имеет доступ к закрытой следственной информации и может познакомиться с показаниями некоей Евгении Кручининой, значит, отправляя Женю в Хабаровск, Грушин посылает ее прямиком к волку в зубы. Потому что следующие преступления, по логике вещей, должны совершиться именно в Хабаровске. Значит, и убийца отправится туда же!

Если еще не отправился. А поскольку сгустки адской тьмы обладают способностью пронизывать сознание человека и завладевать его мыслями, вполне возможно, что убийца уже в курсе планов Жени. И если он не встретит ее в аэропорту, это будет даже странно!

* * *

«Жизнь – это, конечно, тюрьма. И все мы подобны приговоренным к казни. Отличаемся друг от друга только удобством камер и длиной срока, оставшегося до того момента, как рука Великого Палача выбьет из-под ног табурет или спустит курок револьвера, приставленного к нашему виску».

Из дневника убийцы

* * *

«…Особенно страшен так называемый «пурба» – заколдованный кинжал, который приносит своему владельцу смерть. Причем совершенно необязательно, чтобы жертва держала этот кинжал в своем доме: «пурба» может таинственным образом перемещаться в пространстве и поразить намеченную цель прямо на улице. Чаще, правда, обреченному кинжал дарят или хитроумными способами заставляют кинжал приобрести. Какое-то время оружие ведет себя безупречно, но вдруг, словно повинуясь неслышному внушению, срывается со своего места и поражает несчастного владельца прямо в сердце. Иногда все происходит в присутствии очевидцев, которые после этого переживают сильнейший шок, а их рассказам никто не верит. Кроме того, вынуть подобный кинжал из раны необычайно трудно, а иногда он еще и поражает того, кто осмеливается притронуться к рукоятке, чтобы извлечь кинжал из тела жертвы».

Женя свернула газету и некоторое время посидела с закрытыми глазами. Да… жуть! Надо бы позвонить из Хабаровска Грушину и спросить, не фигурирует ли в деле Неборсина какой-нибудь саморежущий кинжал. Глупости, там даже самостреляющий пистолет не фигурирует, потому что Женя своими глазами видела того, кто нажал на спуск.

Секундочку! Она невольно вздрогнула. Это не совсем так. Она не видела, как в Неборсина стреляли. И Гуляков не видел. Гуляков, кстати, упоминал, что и звука выстрела не слышал.

Так… Женя торопливо открыла портфель. Вот ксерокопия с показаний Гулякова. Пробежала глазами размазанные строчки.

Спал на обочине, в кустах, услышал шорох травы – шаги. Потом остановился «Мерседес». Высокий седой человек наклонился, и водитель, вздрогнув, привалился к дверце. Незнакомец неторопливо отошел, так сказать, исчез из глаз. Гуляков продолжал сидеть в своей засаде, еще не совсем очухавшись от сна. Рядом притормозил «Форд». Водитель вышел, заглянул в кабину и ринулся прочь. «Форд» уехал. Тогда Гуляков, почуяв неладное, подполз к «Мерседесу» и осторожно заглянул. Увидел Неборсина с окровавленной головой и опрометью ринулся в кусты.

Женя попыталась вспомнить, как летела к «Мерседесу». Конечно, если перепуганный Гуляков действовал, как партизан-диверсант в тылу врага: подползал, осторожно заглядывал, отползал, – она вполне могла его не заметить. Гуляков, кстати, тоже ни словом не упомянул о рыжеволосой женщине, ошалело бегущей по шоссе. Им обоим было не до посторонних впечатлений, все понятно. Однако почему-то никто из читавших и перечитывавших показания Гулякова (в том числе и Женя с Грушиным) не обратил внимания на маленькую деталь: наблюдательный бомжок не только не видел оружия у «высокого седого», но и не слышал звука выстрела. Впрочем, это как раз объяснить просто: пистолета могло быть не видно со стороны Гулякова, а на ствол оказался предусмотрительно надет глушитель. Да, только это объяснение следует принимать всерьез! Иначе что же это получается? Незнакомец взглянул на Неборсина – и тот упал замертво. При этом голова у него оказалась прострелена, а в обшивке левой дверцы застряла пуля. Вот если бы пули не было… Хотя, с другой стороны, находились ведь бедолаги, которые не только своими глазами видели действие «пурбы», но и своими руками пытались извлечь его из раны.

Женя с отвращением развернула вторую газету. Она скупила в аэропортовском киоске все подряд: «НЛО», «Тайную власть», «Невероятное», «Чудеса и приключения» и прочую мутату на тему мистики и оккультизма, благо подобных изданий развелось несчетно. Или это не благо?

Она, во всяком случае, сейчас ощущает себя какой-то мазохисткой: и читать тошно, и оторваться невозможно. Вот еще история, просто чудо что такое. У молодой женщины трагически погиб муж, мучивший ее ревностью все два года семейной жизни, настоящий тиран. Вдова медленно приходила в себя. Старинный друг пригласил в ресторан – развеяться. Но там вдруг вспыхнула драка, молодой человек вмешался и был убит. Потрясенную вдову привез домой сосед, случайно оказавшийся в том же ресторане. Она билась в истерике. «Надо расслабиться!» – сказал сердобольный сосед и побежал в магазин за вином. Едва вышел из подъезда, как был сбит машиной.

Молодая женщина выскочила на улицу, когда тело забирала «Скорая». Врач пожалел рыдающую незнакомку, отвел домой, сделал успокаивающий укол. Уходя, подвернул на ступеньке ногу, скатился на лестничную площадку и остался лежать со сломанной шеей.

Злополучная женщина убеждена: все это не случайности, ревнивый муж достает ее и с того света.

«Да, – стиснув зубы, сказала себе Женя. – Всякое в жизни бывает. Ты продолжай, продолжай забивать себе голову чепухой – до того дойдешь, что попросишь этого неведомого Олега, который будет встречать тебя в Хабаровске по просьбе Грушина, зарядить пистолет серебряной пулей: а вдруг это призрак строителя БАМа, бедного Иванушки выходит из могилы и достает своих обидчиков!»

Но Аделаида, ее исчезновение… Впрочем, Грушин, возможно, прав и ничего особо ужасного не произошло? Да и Артур это предполагал. «Глюкиада чудит» – так, кажется, сказал он? Быть может, загадочная дамочка устроила еще один спектакль? Для чего? А просто так. «Для сексу», – как выразилась бы Эмма.

Ох, Эмма… Она была откровенно рада, что Женя уезжает. «Развеешься там, – шепнула. – Только на Дальнем Востоке можно встретить настоящих мужиков. Я их в свое время немало повидала. Если настоящий мужчина, так или родом из тех краев, или жил там долгие годы. С ними чувствуешь себя настоящей слабой женщиной, не то что с тутошними дохляками, которых надо на руках носить».

Впрочем, Эмма ничего не имела против, чтобы носить на руках, скажем, Грушина, другое дело, что он никогда бы такого не допустил!

Эмма, конечно, намерена во время Жениного отсутствия накрепко прибрать строптивца к рукам. Эх, не знает она, бедолага, какие тучи собрались над ее головой! Женя после разговора с Грушиным чувствовала себя предательницей – хотя обсуждалось-то как раз предательство Эммы! – и от волнения даже забыла подробнейшим образом проинструктировать ее, что сказать Льву, когда (если!) он все-таки надумает позвонить. Да – если, если, вот именно!

Ну что ж, Эмма сообщит ему, что Женя уехала в командировку на Дальний Восток. В гостинице, конечно, будет телефон, и Эмма сможет дать его Льву, а какая ему разница, в Хабаровск звонить или в Нижний? Вернее сказать, какая ему разница, куда не звонить?

Женя не глядя, кое-как, затолкала газеты в сетку переднего кресла и отвернулась к окну. Восточный человек, сидевший рядом, то и дело косил на нее свой жаркий черный глаз, а ей нисколько не хотелось вступать в какие бы то ни было переговорные процессы. Если уж совсем честно, единственное, чего хотелось, – это плакать.

Бог ты мой! Лев – ну в точности тот призрак ревнивого мужа, который приканчивал в зародыше всех гипотетических ухажеров своей вдовы! Стоит только подумать о нем (о Льве, не о призраке!), как отрубается всякое желание жить. Разумеется, и о работе думать не хочется, враз все блекнет вокруг – да, Жене всегда казалось, что только присутствие Льва расцвечивает мир и зажигает его светом, подобно тому как солнце пронизывает белый воздушный шар и превращает его в радужную восхитительную игрушку.

Женя подняла пластиковую шторку и прижалась лицом к холодному иллюминатору. Звездочки изморози кое-где украшали его, хотя огромное небо сияло солнечной прозрачной голубизной. Наверху холодно, это правда. Шар, конечно, никогда не поднимается на такую высотищу, хотя бывает, что в корзине зуб на зуб не попадает.

Ох, что же она натворила, что наделала?! Зачем ушла от Льва?

Миг отчаяния был остр и болезнен, как удар ножом, той самой «пурбой». Женя стиснула руки, расширенными глазами уставилась в голубое сияние за окном, пытаясь остановить подступающие слезы.

Самолет чуть качнуло, и сделался виден кусок географической карты, расстеленной внизу, под крылом. Зеленый ворсистый ковер тайги, кое-где простроченный серыми стежками дорог. Кое-где, вот именно. Между ними небось сотня километров, не меньше. Просторы немереные! Сибирь… Или это уже Дальний Восток? Грушин учил не путать: дальневосточники отчего-то не любят, когда их называют сибиряками.

Внизу проплыла стальная, сизая лента реки. По ней мельтешит точечка – суденышко, что ли? Господи, какая высота, высотища! Вот странно – почему-то земля, видимая из окна самолета, кажется ближе, живее, родней, чем та, на которую Женя когда-то смотрела из корзины воздушного шара. Там было ощущение полета, ощущение неба – а здесь всего-навсего перемещения над землей, вот в чем все дело.

Помнится, Данилыч говорил: «В самолете я чувствую себя белой мышью, которую в коробочке перевозят из одной лаборатории в другую». Да, был в команде такой Данилыч… умел сказануть! Впрочем, он и сейчас есть. Лет шестидесяти, загорелый дочерна, сухой, жилистый, с резкими чертами лица, он напоминал некую скульптуру, высеченную ветром и временем в скале. Кстати, шар его назывался «Эолова арфа». Данилыч придумал какую-то штуку, которая в полете при порывах ветра издавала странные звуки, напоминающие клики журавлиной стаи. Господи, какая же тоска брала Женю, стоило ей услышать, как поет «Эолова арфа»! И почему-то делалось до невыносимости жаль этого немолодого уже человека, у которого ничего в жизни не было, кроме шара и полета.

«Мой дом – небо», – любил говорить он, и простой, суровой правды в этих вычурных словах было куда больше, чем мог услышать какой-нибудь ошалелый романтик. У Данилыча и впрямь не было дома на земле, и родни никакой не было, и даже друзей: только команда шаристов, таких же, как он, бродяг, – ну всего-то разницы, что у тех внизу все-таки оставались семьи. И Данилыч, что всегда поражало Женю, был счастлив этим одиночеством. Если бы мог, он, наверное, никогда не спускал бы на землю свою «Эолову арфу», вечно ловил бы ветер в высоте. Конечно, бессмертные боги жестоко подшутили над ним, заключив душу птицы небесной в человеческое тело! Вот и Лев такой же, вдруг осознала Женя. Какой он Лев – его следовало бы назвать Орлом, Ястребом, Журавлем – кем угодно. Ему тоже нельзя было рождаться человеком, потому что главное для него – стихия небес.

Вот если бы у «Багдада» – так назывался шар Льва – была большая-пребольшая корзина, в которой можно устроить двух-, а еще лучше – трехкомнатную квартиру с просторной кухней, населить эту корзину детьми, кошкой и собакой, Женя, наверное, вполне могла бы провести жизнь там. Беда только, что в этом случае Лев непременно надул бы себе маленький, отдельный шарик, на котором пускался бы полетать в гордом одиночестве. Сперва неподалеку, в пределах видимости, а потом… Потом, в один прекрасный день, вовсе улетел бы – и не вернулся, оставив докучливое семейство дрейфовать по воле воздушных волн. Ему никто не нужен, поняла Женя с беспощадной ясностью. Всем другим ребятам их семьи так или иначе нужны. Саше Баринову нужна его Татьяна, которая летает с ним вместе… Правда, у Татьяны остаются на земле трое детей, и после каждого выступления Бариновы мчатся домой, в Москву. А Лев – это Данилыч в молодости, сбросивший на землю весь балласт в виде любви, семейных радостей (и огорчений!), брезгливо освободившийся от этой суеты. Ну а того, что вместе с балластом вылетела за борт любимая и любящая женщина, он даже и не заметил.

Вспомнилось вдруг… ни в тех ни в сех, как говорится. Однажды Евгения пришла домой и увидела во дворе толпищу народу, «Скорую» и милицейскую машину. На асфальте были обрисованы мелом очертания распластанной человеческой фигуры, и Женю пробрала дрожь, однако тотчас она заметила, что все вокруг хохочут и оживленно переговариваются. Оказывается, милицию вызвал кто-то из жильцов, увидевших, как из окна десятого этажа выбросилась голая женщина. Однако на земле оказалась… лишь пустая резиновая оболочка.

Пока несчастная летела, в буквальном смысле слова испустила дух, ведь она была не кем иным, как «бабой из секс-шопа»!

Оказывается, жительница квартиры на десятом этаже неожиданно вернулась из командировки и обнаружила супруга в объятиях надутой любовницы. «Будь она натуральная, я, наверное, сама выбросилась бы!» – со смехом рассказывала она потом. А в тот миг, лишившись разума от ревности, дама выбросила «соперницу» в окно.

Женя прижала руку ко рту. Ее затрясло… но не от неудержимых слез. От смеха!

С испугом прислушалась к себе – не истерика ли? Нет, и в самом деле смешно: ведь она всегда была для Льва чем-то вроде этой «бабы из секс-шопа». Куклой, подручным средством для телесного наслаждения, в то время как любил он всегда только полет.

Глаз отдыхает, слух не слышит,

Жизнь потаенно хороша,

И небом невозвратно дышит

Почти свободная душа!

Ах, хороши стихи… Лев вообще любил Ходасевича. Но это всего лишь слова, не имеющие отношения к жизни.

О боже, неужто это правда: она наконец-то простилась со Львом?.. Душа испуганно заметалась: чем жить теперь? За что цепляться, как переносить одинокие, пустые вечера?

Нет – выбросил так выбросил! Лети, Женька, теперь сама. И не оглядывайся на прошлое! Как там в сказках: «Не оглядывайся, не то окаменеешь!»

– Через несколько минут наш самолет совершит посадку в аэропорту города Хабаровска. Просьба застегнуть привязные ремни и воздержаться от курения. Температура в городе плюс двадцать шесть градусов.

Женя покачала головой. Грушин-то стращал, что двенадцать часов полета до Хабаровска очень трудно выдержать. Глупости какие. Женя даже не заметила, как они пролетели!

* * *

«Борхес однажды сказал: «Пока мы спим здесь, мы бодрствуем в ином мире, и таким образом каждый человек – это два человека».

Да, да… Но если раздвинуть рамки этой мысли? Смерть ведь тоже сон, вечный сон. И пока мы спим в могиле, мы одновременно бодрствуем – где? Если допустить, что каждый умерший – это одновременно два человека: мертвый и живой, – то где мы живем? Как овладеваем возможностью совершать поступки? И всегда ли их назначение – погружать и других в наш вечный сон, то есть сеять смерть?»

Из дневника убийцы

* * *

Несмотря на жару, пассажиров, прибывших из Нижнего, привезли в тесный накопитель, где и предоставили выбор: ждать выдачи багажа там или на заполненной людьми и машинами площади. Почему-то основная масса предпочла толкаться в тесноте. Женя выглянула было на площадь, но тут же испуганно отпрянула. Чудилось, она угодила в некое подобие джунглей! Солнце невиданной яркости, небо пронзительно-синее, ветер кипит в вершинах высоченных тополей, а народищу – дикого, черного, темпераментного!

– Дэвышка, нэ дорого, да?

– Падвэзу, панимаешь. Даром, да?

А один до того расщедрился, что пообещал даже счетчик выключить, да?

В Нижнем аэропорт полусонный, тихий. Народ предпочитает поезда. Здесь же, на Дальнем Востоке, авиация – основное средство связи как с Большой землей, так и с «малой», всякими там Чукотками и Камчатками, и, сколько ни дорожают билеты, аэропорт Хабаровска остается кипящим муравейником.

Строго говоря, Жене не больно-то требовалось ждать выдачи багажа: все в сумке, а сумка с собой. Но ее должны были встречать. А все, что она знает об Олеге Стрельникове, – это что он похож на Грушина. Тот сам сказал: «Олег – он вроде меня, только заводной и более рисковый». Возможно, конечно, Грушин имел в виду сходство характеров? Женя исподтишка зыркала на всех среднерослых, широкоплечих мужчин лет тридцати пяти, на чьих лицах имелся бы налет интеллекта, смешанного с глубоким пессимизмом, и уже отчаялась было вычислить этого Стрельникова, как вдруг сзади послышался вкрадчивый шепоток:

– Девушка, я извиняюсь, а шортики на вас настоящие или просто так нарисованные? Позвольте полюбопытствовать?

«Каким же образом он намерен любопытствовать?» – почему-то мелькнуло в голове прежде всего, а в следующее мгновение Женя уже получила ответ, ощутив на бедре горячую руку. Вспыхнула от ярости, но выразить ее никак не успела, даже развернуться не смогла самостоятельно – была резко повернута и сдавлена в объятиях, которые сопровождались воплями:

– Женька, радость моя, наконец-то! Ну дай же я тебя пообнимаю, истосковался – сил нет!

Ее и впрямь обнимали, тискали, ощупывали, целовали, да так стремительно и напористо, что Женя даже не успевала оказывать сопротивление. Да и эти, с позволения сказать, объятия не давали ни вздохнуть, ни охнуть, ни вскрикнуть протестующе, ни тем паче вырваться. Все, что она смогла, – это увернуться от горячих губ, назойливо рвущихся к ее губам, однако тотчас сильная ладонь нажала на ее затылок так, что Женя влипла лицом в крутое плечо, а голос насильника жарко выдохнул в самое ухо:

– Спокойно! Я от Грушина. Да не дергайся, за нами могут следить. Подыгрывай мне, ну!

Мгновенное обострение умственных способностей в критических ситуациях – непременное свойство всякого мало-мальски приличного детектива.

– Олег! – завопила Женя на весь накопитель и, надо полагать, на все прилегающие окрестности. – Наконец-то!

Больше ничего не удалось прокричать, потому что Стрельников влепил-таки ей в губы звучный чмок, а потом, очевидно, сочтя, что встреча-прикрытие проведена достаточно убедительно, поволок Женю к выходу, одной рукой подхватив сумку, а другой обнимая девушку за плечи так, что она болталась где-то под мышкой своего неожиданного знакомца.

«Такой же, как я», – сказал Грушин. Ну, это он крепко ошибся! Женя, которую ростом бог не обидел, старалась пореже появляться перед начальством на высоких каблуках, чтобы не взирать на уважаемого человека сверху вниз. А в этом Стрельникове не меньше ста девяноста сантиметров! И хватка медвежья!

Между тем на нее снова обрушились солнце, ветер и разноголосица площади. Впрочем, теперь черноглазые таксисты сторонились вывалившейся из накопителя парочки и не спешили предлагать свои услуги, так что Олег беспрепятственно доволок свою добычу до изрядно потрепанной «Тойоты» и начал открывать дверцу. Наконец-то Женя смогла отстраниться, и она сразу поняла, почему юго-восточные люди так старательно держались в стороне.

Это же настоящая белокурая бестия! Не громила – скорее сухощавый, худой, и вид более интеллигентный, чем боевой, однако что-то такое угадывается в резких чертах… что-то опасное: если не угроза, то недвусмысленное предостережение – ну а в силе этих ручищ Женя сама смогла убедиться. Волосы светло-русые, глаза серые. И не старше тридцати лет. Да уж, Грушин сделал себе явный комплимент. «Почти как я!» А может быть, это вовсе и не Стрельников никакой?!

– Секундочку! – выставила Женя ладонь, пытаясь воспротивиться напористому встречающему, который уже пытался запихнуть ее в «Тойоту» – почему-то с левой стороны.

– Что такое? – с преувеличенным вниманием глянули на нее смеющиеся глаза.

– Во-первых, почему вы сажаете меня за руль? Я ни разу не водила «Тойоту», да и города не знаю совершенно. Во-вторых, вы правда Олег Стрельников?

– Ч-черт! – Он звонко шлепнул себя по лбу. – Конечно, вы совершенно правы. Надо сперва удостовериться, кто есть кто.

Уперся в Женю указательным пальцем, и серые глаза, прищурясь, приобрели мрачно-стальной отлив (наконец-то проступило хоть малое сходство с Грушиным!).

– Вы и правда Евгения Кручинина, протеже Димки Грушина, директора частного сыскного агентства «Агафья Кристи», Нижний Новгород? Отвечайте быстро и откровенно, это в ваших интересах!

– Что-о?! – возмущенно протянула Женя. – Вы спрашиваете, как меня зовут?! А… а почему же вы меня только что лапали, как дорогую подругу, если даже не были уверены, с кем целуетесь?

Олег легкомысленно пожал плечами, и выражение сурового следователя спорхнуло с его лица.

– Ну, не часто увидишь такую форму одежды, – весело признался он. – И если я сомневался, то лишь самую малость. Во-первых, товарищ Грушин сообщил основные ваши приметы под грифом «Это что-то особенное!». Особенное, согласен. Во-вторых, я хотел проверить еще одну информацию.

Он многозначительно умолк.

– Какую же? – забеспокоилась Женя. – Проверили? Долго мы еще здесь стоять будем?

– Проверил, но пока не до конца, – загадочно ответил Олег. – Но вы правы. Пора двигать. Да садитесь, садитесь!

Женя робко опустилась на сиденье, но руля перед собой не увидела. За рулем оказался Олег, сидевший справа от нее.

– Правостороннее управление вроде бы запрещено? – сухо поинтересовалась она.

– Ну, в России много чего запрещено! – легкомысленно отмахнулся Олег, включая зажигание. – Для дальневосточников сделали поблажку, потому что практически все мы тут ездим на японском «секонд-хенде», а в Стране восходящего солнца движение, как известно, левостороннее. Ну, поехали, что ли?

В Хабаровске, однако, движение было отнюдь не левостороннее, и Женя, сидя с непривычной стороны, чувствовала себя ужасно неуютно. Однако Олег вел свою «Тойоту» удивительно изящно. Она была словно маслом смазана, потому что легко вклинивалась в поток автомобилей – и правда, сплошная подержанная Япония! – и обгоняла всех.

Дорога от аэропорта до города заняла минут десять. Сначала потянулись типичные безликие кварталы, а потом «Тойота» вдруг оказалась на такой зеленой, просторной, тенистой улице, что у Жени дух захватило от восторга.

– Вы очень устали? – спросил Олег.

– А что, предлагаете покататься? Я с удовольствием.

– Нет, по Хабаровску лучше пешком походить, город-то маленький. К тому же основные достопримечательности – парк и набережная, а там проезд запрещен. Так что экскурсия впереди. А сейчас… – Он глянул смущенно. – Я просто хотел кое-куда зарулить. Понимаете, решил купить одну вещь, а посоветоваться не с кем. Приятели мои народ суровый, немногословный, от них толку не будет. А тут внимательный, не побоюсь этого слова, женский взгляд. Сразу скажете, как эта вещь на мне смотрится. Вернее, я в ней.

«Ого, наш герой эгоцентричен! – подумала Женя неприязненно… или не очень неприязненно? – Впрочем, чего ждать от человека с такой внешностью? Как говорила Глюкиада, умри, Голливуд! Молодой Грегори Пек, только светлый вариант. Улучшенный светлый вариант!» – не могла не признать она, поскольку всегда была склонна к справедливости.

– Ну что же, давайте заедем в ваш универмаг, – согласилась Женя, проникаясь обычным женским любопытством.

– Это не совсем универмаг. Скорее частная лавочка.

– Бутик, что ли?

– Ну… как посмотреть, – после некоторого раздумья ответил Олег и свернул в боковую улицу, испятнанную солнечным светом, пробивавшимся сквозь густую завесу ветвей. Похоже было, что автомобиль плывет в прозрачной зеленоватой воде, пронизанной солнцем.

«Как хорошо! – с внезапным приливом щемящего счастья подумала Женя. – Как же здесь чудесно!»

Однако восторженное настроение исчезло так же внезапно, как и нахлынуло, потому что Олег подвел машину к приземистому одноэтажному зданию с надписью на фасаде, сделанной черно-золотистыми буквами: «Бюро ритуальных услуг «Танатос».

Надежда, что искомый бутик притулился с торца этого зловещего заведения, улетучилась в ту же секунду, как Олег стремительно вошел в дверь под мрачной вывеской. Жене ничего не оставалось, как последовать за ним.

Она никогда не бывала в учреждениях такого рода. Однако бюро ничуть не походило на морг, чего бессознательно опасалась Женя. Пахло почему-то ладаном, как в церкви, и сандаловыми курительными палочками.

Холл, оформленный в изысканных черно-белых тонах, оказался пуст: ни посетителей в креслах у камина, ни приемщицы (или как там они называются в похоронных бюро?) за изящным письменным столиком.

Огляделись. Из холла в разные стороны вели несколько дверей, и Олег, на мгновение сделав стойку, вдруг ринулся в одну из них, сделав Жене знак следовать за собой и успев при этом приложить палец к губам.

Предупреждение оказалось своевременным, потому что они очутились в просторной зале, сплошь заставленной гробами… к счастью, пустыми!

Это была грандиозная выставка последних пристанищ человека. Женя не то что никогда не видела ничего подобного – даже вообразить не могла такого разнообразия гробов, от самых простых, сосновых, белых, тщательно оструганных, до великолепных, полированных, сверкающих: красного, черного, бог весть вообще какого-нибудь палисандрового дерева. Они были усыпаны сверкающими заклепками, ручками, скобками, уголками, плюмажами, кистями, жгутами и разными прочими прибамбасами, название которым Женя затруднилась бы подобрать.

Имели место быть и гробы, обитые тканью: черной, алой, жгуче-розовой и ультраголубой, а также белым шелком. Один гроб, увенчанный белым кисейным пологом и бумажными розами, напоминал ложе Спящей Красавицы и казался до того мягким и уютным на вид, что Женя ужаснулась, ощутив внезапное некрофилическое желание испытать, так ли он хорош изнутри, как снаружи.

И тут она поняла: самое странное, что эта выставка не производит гнетущего впечатления. Слишком красивые, а порою и вычурные изделия. И некоторые из них, наверное, баснословно дороги. Вот и цены понавешаны – все, разумеется, в «у. е.»!

– Грандиозно, не правда ли? – с искренним восхищением прошептал Олег. – «Приветствую тебя, последний уголок…» Нет, я что-то напутал. Да бог с ним, с Пушкиным. Итак, приступаем к делу – выбираем гроб! Очевидно, следует покупать на вырост – то есть как минимум два метра в длину.

И он бойко засновал между гробами, заглядывая в них, чуть отстраняясь, рассматривая через кулак, словно дивные художественные полотна, меряя пядью.

«Да он сумасшедший!» – вдруг осенило Женю, и она с ужасом выдохнула:

– Олег! Угомонитесь, ради бога!

– Потерпи, дорогая! – откликнулся тот в полный голос. – Служение Танатос [3] не терпит суеты. Наше поколение вообще проявляет в этом деле преступную халатность. А вот я читал в каких-то мемуарах про одного помещика… Да, это было уважение к госпоже Смерти! Один из самых больших сараев в его имении предназначался исключительно для хранения гробов. Увлечение вот с чего началось: однажды этому господину приснилось, будто он преставился, а гроба нет. То ли столяр запил, то ли еще что. А была страшная жара. Кошмар, словом!

Проснувшись и обнаружив себя не только не разложившимся, но даже и вполне живым, помещик первым делом отправил крепостного столяра изучать тонкости грободелательного ремесла в Москву, а как только тот сделался настоящим специалистом, началась массовая заготовка гробов. Помещик оказался весьма предусмотрительным. Он был человеком высоким и худощавым, вот как я.

Олег быстро встал в позу, но тотчас продолжил прерванный осмотр, не переставая, впрочем, болтать:

– И вроде меня он принимал в расчет, что покойничек после смерти вытягивается и становится длиннее. Но вот однажды узнал, что у некоего худощавого человека перед смертью сделалась водянка и после кончины он оказался чуть ли не вдвое толще, чем был при жизни. К нему также поступила информация про другого страдальца, которого продолжительная болезнь настолько источила, что после смерти он сделался даже ниже среднего роста. Вследствие этих соображений герой моего повествования стал заказывать гробы на различный рост и объем тела. Стоп, – внезапно притормозил сам себя Олег. – Похоже, вот этот вполне сгодится, только плечи, боюсь, застрянут. Скажем, вдруг водянка? Или жара, как сегодня? Нет, пожалуй, пройдут плечики-то.

Он в сомнении заглянул в огромную коричневую домовину, сверкающую от всяческой бижутерии, как перстень торговца мандаринами, и вдруг повелительно спросил:

– Эй, милейший! У вас имеется аршин? Или, на худой конец, сантиметр портновский?

Женя растерянно хлопнула глазами.

«Ты совсем спятил? Ну откуда у меня аршин?!» – едва не воскликнула она, как вдруг до нее дошло, что Олег обращается вовсе не к ней. В самом деле – уж она-то, во всяком случае, не «милейший».

Женя оглянулась и невольно ахнула. Довольно тихо, во всяком случае, неожиданно вошедший человек ее не услышал. Да он сейчас, наверное, и выстрелов не услышал бы, потому что все его внимание было приковано к Олегу.

А у Жени мелькнула мысль, что за основу дизайна этой погребальной конторы были, пожалуй, взяты два цвета не как обозначение света (жизни) и тьмы (смерти) и даже не как намек на траурные цвета европейцев и некоторых восточных народов, просто интерьер явился отражением внешности хозяина. Ей еще никогда не приходилось видеть столь мертвенно-белого лица, чудилось, лишенного всех красок жизни. Это недвижимое пятно белело в обрамлении тускло-черных, гладко зачесанных назад волос, черной бороды и черного костюма. Траур был полным – отсутствовала даже белая рубашка. Двумя бесцветными нашлепками казались прижатые к груди руки. У незнакомца были черные глаза, которые могли бы показаться просто дырами, просверленными в голове, если бы не выражение возмущения и ненависти, которое мерцало в них, напоминая, что в выставочном зале возник не призрак, восставший из могилы непосредственно после захоронения, а относительно живой человек.

Вот именно – относительно, судя по тому, какими вялыми были его движения и какое слабое шипение вырывалось из горла:

– Что вы здесь делаете?

– Как – что? – изумился Олег, на которого зловещий незнакомец, судя по всему, не произвел никакого впечатления. – Гробик выбираем. Однако аршина у вас, как я вижу, нет. Но что же делать? Нельзя же такую вещь покупать без примерки. Это ведь на всю жизнь… в смысле на всю смерть… словом, ясно. Делать нечего, придется уподобиться вышеописанному помещику: когда у него бывали гости, он приводил их в сарай с гробами, в которых лежало сухое сено, и, чтобы показать, как ему будет после смерти ловко и покойно в них, укладывался то в один гроб, то в другой.

С этими словами Олег проворно, будто месяц предварительно репетировал, вскочил в приглянувшийся ему гроб и затих.

Черно-белый человек сорвался с места и ринулся вперед с выражением такой ярости на лице, что Женя всерьез испугалась за своего нового знакомого. Однако Олег уже выметнулся из гроба, как чертик из табакерки, и стал по другую сторону постамента, будто в окопе с высоким бруствером. Налетев на гроб, черно-белый человек замер, вцепившись в этот зловещий предмет и продолжая потрясенно выдыхать:

– Что вы? Да как вы?

– Не переживайте, бога ради, – дружески посоветовал Олег. – Вы что, думаете, я хулиган какой-нибудь, для которого нет ничего святого? Ошибаетесь. Просто решил позаботиться загодя. Нынче баксы есть, а завтра, не дай бог, ударит какой-нибудь очередной кризис, банк сгорит и… – Он выразительно присвистнул. – А ведь когда привыкаешь к определенному уровню комфорта в жизни, с ним уже трудно расстаться и после нее. Вот и надумал прицениться. Четыре тысячи у. е. – это, конечно, круто, но уж больно вещь хороша! – Он помуслил пальцами край гроба, словно полу пиджака в магазине готового платья.

«Четыре тысячи долларов?! – Впечатление, произведенное на Женю этими словами, заглушило даже испуг. – Да… вот это и есть загнивающий капитализм!»

– Нет, к такому ответственному делу, как смерть, надо подготовиться загодя, – продолжал Олег, глядя столь простосердечно, что даже возмущенный похоронщик не находил в себе сил прервать эту задушевную речь. – Как говорил классик, беда не в том, что человек смертен, – беда в том, что он внезапно смертен! Скажем, сегодня молодой юноша накушался до полного одурения какого-нибудь «Солнцедара» (или что там вообще пили, в боевом восемьдесят пятом?) и полез махать кулачищами с явным намерением проломить кому-нибудь башку, а через два дня его самого находят в заброшенном доме с проломленной головой. Или дорожник ремонтирует себе какой-нибудь отрезок пути, думая лишь о том, как вечером пойдет с женой в драмтеатр, а тут ба-бах! – потерявший управление «москвичок» бьет его в спину с такой силой, что он влипает головой в асфальтовый каток и планы его становятся навеки неисполнимы. А то, к примеру, некий бизнесмен катит на своем «мерсе», останавливается на светофоре, но…

– Пошел вон! – вдруг выкрикнул гробовщик. – Вон отсюда! – Он сунул руку в карман. – Кто тебя послал? Ты откуда взялся, гад?!

– Кирилл Петрович, вы здесь? – послышался безмятежный женский голос, и немолодая женщина в строгом темном костюме заглянула в зал. – Извините, я выскочила на минутку, тут в «Дары природы» привезли дешевых кур, вам не надо? Ой, у нас клиенты…

– Пока нет, – улыбнулся Олег. – Пока заказчики, и то потенциальные. Мы, пожалуй, забежим позднее, уже с деньгами. Извиняйте, если что не так!

И, проворно лавируя между гробами, он вылетел из зала, прихватив за руку Женю.

– Вы что?! – начала было она возмущенно, едва очутившись на улице, но Олег, бросив на ходу:

– Все потом! – втолкнул ее в «Тойоту» и с места рванул так, что под колесами засвистело.

Женя стиснула кулаки, чтобы унять дрожь. Олег покосился на нее и выключил кондиционер. – Я тоже… замерз, – сообщил он, и Женя впервые обратила внимание, что ее бравый спутник несколько побледнел. Можно себе представить, как выглядела она сама. Но лучше не надо.

– Не пора ли объясниться? – спросила она, напряженно глядя вперед, но уже не замечая расстилавшихся перед ними тенистых, уютных улиц.

– Пора, – согласился Олег, вытаскивая из кармана смятую рекламную листовку. – Вот, взгляните.

«Ритуальные услуги», – прочла Женя. Так, это уже известно. Часы работы – с семи утра до полуночи, надо же, какое трудолюбие! Богатый ассортимент гробов – что верно, то верно, богатый. Перечень видов услуг… жуткий, конечно, перечень, включающий такие штучки, как хранение, гримирование и бальзамирование.

Женя двумя пальцами вернула Олегу листок, испытывая тот вполне объяснимый страх, который посещает всякого человека при мысли о неизбежности применения тех или иных услуг к нему самому, однако Стрельников покачал головой:

– Не все прочли. Переверните.

Женя послушалась с такой опаской, будто на обороте ее ожидало… ну, не знаю что! Воплощение кошмара, что ли!

И не очень-то ошиблась, хотя слова выглядели на первый взгляд вполне обыденными:

«Используйте смерть, ибо это великая возможность.«Бардо Тодол».

– «Бардо Тодол»?! – с ужасом повторила Женя.

– Тибетская Книга Мертвых, – пояснил Олег, осторожно въезжая во двор, образованный каре изрядно облупившихся, но еще довольно симпатичных «сталинок».

Он выключил мотор и обернулся к Жене. Лицо его утратило бледность, и Женя робко понадеялась, что и сама выглядит уже не как набальзамированный труп.

– Разумеется, нет ничего удивительного, что человек, посвятивший себя служению Танатос, сделал своей настольной книгой «Бардо Тодол», – сказал Олег. – Это литература высшего класса, хотя, я бы сказал, ее следует изучать врачам и духовникам, ибо это напутствие еще живым, а не уже мертвым. Но о вкусах не спорят, и все было бы нормально, если бы не одна маленькая, ну очень маленькая деталь: нашего нового знакомца зовут Кирилл Корнюшин.

Если Женя не хлопнула себя по лбу, то лишь потому, что побоялась показаться полной дурой.

– Да, конечно! Она же назвала его Кириллом Петровичем! Конечно… Я видела его на фотографии восемьдесят третьего года, но никогда ни за что не узнала бы. Хотя, припоминаю, в нем и тогда было нечто зловещее. Или мне так кажется теперь?

– Наверное, кажется, – согласился Олег, приотворив дверцу. Теплый ветерок ласково прильнул к Жениному лицу. – Не знаю, какое фото имеется в виду, но я видел их несколько, и до девяностого года Корнюшин был вполне похож на человека.

– А что случилось в девяностом?

– Трагическая случайность – железнодорожная авария. Товарняк столкнулся с электричкой, переполненной дачниками. Погибло народу – ужас. От первых трех вагонов практически ничего не осталось. Корнюшин вышел в тамбур покурить – это его и спасло. Ранен был, но чудом выжил, а вся его семья: отец, мать, молоденькая жена… можно сказать, и ребенок, потому что она была беременна… – Олег тяжело махнул рукой. – Вот где кошмар! Его можно было только пожалеть: в двадцать шесть лет потерять в жизни все! Он долго болел, потом ушел из школы, в которой работал, запил… Подрабатывал от случая к случаю в бригадах могильщиков на кладбищах. Этот бизнес золотым считается, в него попасть всегда было трудно, однако Корнюшина почему-то брали – на подхват, разумеется. Потом, в 1993 году, он вдруг словно заново родился. Прошел кодирование, бросил пить совершенно. Продал все свое имущество, большую квартиру, купив себе «хрущевку», только дачу отцову оставил, и стал компаньоном в той фирмочке, где мы побывали. Это одно из лучших заведений такого рода в городе, там народ обычно стеной стоит, удивляюсь, почему нам так сегодня подфартило. Из-за смены правительства помирать перестали, что ли? Я-то, наоборот, надеялся застать Корнюшина в деле, показать, так сказать, товар лицом. Зрелище в своем роде замечательное! Служитель культа! Но вот, видите, пришлось импровизировать, чтобы вызвать в нем подобие человеческих чувств.

– Вы думаете, он готов был стрелять? Так угрожающе сунул руку в карман…

– Да нет, едва ли. Не стал бы поганить храм своего искусства. Да и разрешения на ношение оружия у него нет, проверял. Вот газовый баллончик всегда носит при себе, это доподлинно известно.

– Постойте, – вдруг осенило Женю. – Вы сказали, Корнюшин пил, а в девяносто третьем году вдруг резко взялся за ум. Но ведь именно в девяносто третьем погиб…

– Погиб Николай Полежаев, да, знаю, – кивнул Олег. – Ваш начальник изрядно напичкал меня информацией. Ну что ж, дело простое!

– В каком смысле?

– Думаю, убийцу мы только что видели, – просто ответил Олег. – А теперь, может, хватит в машине сидеть, побеседуем на свободе?

Женя как-то не сразу осознала, что путешествие закончилось: Олег уже доставал из багажника сумку.

– А в гостиницу? – спросила не без удивления.

– Бесполезно, – покачал головой Олег. – Летом в Хабаровске номер снять – это нереально. Заказ-то я в принципе сделал, как только Грушин сообщил, что ты приезжаешь. Может быть, завтра, если захочешь…

– То есть? – изумилась Женя. – Предполагается, что я предпочту спать на вокзале?

И еще больше изумилась, обнаружив, что они вдруг перешли на «ты».

– Ну, бог тебя знает, – как-то неуверенно отозвался Олег. – Просто я хочу пока поселить тебя в квартире брата – она пустая. Брата сейчас нет. Там тебе будет удобно. Опять же это близко от наших точек слежения, от квартир Корнюшина и Чегодаевой. Впрочем, у нас в Хабаровске все близко.

– Да! – спохватилась Женя. – Еще ведь и Чегодаева! Давай оставим вещи, я быстренько приму душ – и поедем к ней.

– Бесполезно, – ответил Олег, быстро поднимаясь по широким ступеням сумрачно-прохладной лестницы. – То есть душ – это да, сколько душе угодно, а до Чегодаевой мы сегодня не доберемся. Завтра открывается выставка в Доме журналистов, а там самое интересное в экспозиции – ее работы, так что наша дама до ночи провозится с оформлением и размещением. Паспарту, то да сё… Один мой знакомый фотокор тоже там выставляется, он и сказал, что все эти жрецы объектива будут камлать чуть не до полуночи. Там появляться смысла нет: не пустят. Будем рваться – только зря засветимся. А вот завтра в одиннадцать утра открытие – придем и поглядим на Чегодаеву и ее работы.

Олег открыл дверь. Квартира оказалась просторная, обставлена просто, но приятно. Книг море: несколько стеллажей от пола до потолка – основной предмет мебели. Не меньше десятка картин: все больше закат над огромной рекой. Это, наверное, и есть Амур, которого Женя еще не видела. Если он и вполовину так же красив в действительности, как на картинах… Скорей бы на него посмотреть!

Она с любопытством оглядывалась, бессознательно отыскивая следы присутствия женщины. Похоже, их нет. Довольно чисто в отличие от большинства квартир одиноких мужчин, но брат Олега явно не принадлежит к сибаритам.

– Он не женат? – спросила Женя, бредя за Олегом, который открывал дверь за дверью: «Вот кухня, вот ванная…»

– Был, теперь нет.

– Развелся, что ли? А дети?

– Да, нет, – рассеянно ответил на оба вопроса Олег, заглядывая в холодильник.

– Он на тебя похож? – спросила Женя, сама не зная зачем.

– Да мы практически близнецы, – буркнул Олег. – Чай, кофе?

– Если можно, сначала душ.

– На здоровье. Вот сюда.

Практически близнецы… Сказать по правде, ее очень мало интересует, похож ли Олег на своего брата и наоборот. Но не спросишь же вот так, прямо, о том, что в действительности интересно: «А ты сам-то женат?» Хотя что особенного в этом вопросе? Почему ее беспокоит, как бы Олег не услышал в нем чего-нибудь такого? Естественно попытаться узнать как можно больше о друге своего босса, о своем будущем партнере, однако… Нет, она не спросит. Достаточно того внезапного и совершенно необъяснимого разочарования, которое она испытала, узнав, что Олег привез ее на квартиру брата, а не к себе домой. Ну, все понятно: там жена, дети, теща какая-нибудь (образ семейства Климовых отчетливо вырисовался перед глазами).

«А чего бы ты хотела? – ожесточенно спросила она себя, подставляя лицо под упругий прохладный дождик. – Чтобы он сказал: «Никаких гостиниц! Я решил – ты останешься здесь!» Вот именно: чтобы он решил за тебя, свалил бы тебя в постель, избавил от этих мучений, душевных и плотских. Чтобы именно он вынудил тебя сделать это, а не ты сама отважилась, чем скорей, тем лучше, поставить крест на прошлом. Вот уж воистину: башмаков не износила, в которых шла, в смысле в которых летела в самолете, прощаясь со своей великой любовью! А уже мечтаешь оказаться в постели первого встречного!»

Нет, ведь истинная правда: первого встречного. Другое дело, что попался ей какой-то ходячий секс-символ, но это совсем не означает, что он призван быть также психо– и физиотерапевтом.

«Я вообще-то зачем сюда приехала?» – с ожесточением подумала Женя, презирая себя за то, что надевает юбчонку еще более «нарисованную», чем шортики, а также козырный топик, не достигающий пупка. Без лифчика, естественно. И практически без трусиков, потому что юбка облегает, как перчатка.

«Работать, работать я сюда приехала, а не… Ладно – замнем, как говорится, для ясности!»

Ее ждал кофе.

– Ты, наверное, есть хочешь? – спросил Олег. – Тут кое-что есть в холодильнике, но лучше сходим в китайский плавучий ресторанчик: там потрясающая еда и река вокруг. Я туда чуть не каждый день наведываюсь.

– Жена не обижается?

Не удалось-таки удержаться от вопроса, но тотчас захотелось откусить себе язык!

– На что? – вскинул брови Олег.

– Ну, что дома не ешь, – неуклюже объяснила Женя, и он усмехнулся:

– Нет проблем!

Ну, спасибо и на том. Хорошо, хоть прямо не спросил: «А твоя какая печаль?»

На улице ясность мысли постепенно вернулась к Жене. Да, определенно с ее головушкой что-то не так, если она пропустила мимо ушей прозвучавшие недавно слова: «Убийцу мы только что видели».

Обернулась к Олегу:

– Что ты имел в виду?

– Ты о чем? – глянул тот с улыбкой. – О моем сходстве с братом? Или о китайской кухне, которую я обожаю? Или…

– Насчет Корнюшина, конечно! – пискнула Женя, впадая в панику от его проницательности.

– Ах вот оно что! Ну, это очень просто. Когда был убит Неборсин? 20 июля? Так, а 18-го того же месяца Корнюшин улетел в Москву. То есть утром 20-го вполне мог оказаться в Нижнем. Думаю, двинул он через Москву только потому, что рейс на Нижний – раз в неделю, а билеты чуть не за месяц разбирают: там же по пути две посадки, сама знаешь. Да и на всякий случай, элементарная осторожность. Я поузнавал: Корнюшин брал отпуск на две недели за свой счет. Потом дал телеграмму, что задерживается. А прилетел знаешь когда? – Олег сделал выразительную паузу. – Только вчера. Около двадцати четырех часов ночи. А это значит – что?

Женя тупо качнула головой.

– Это значит, – терпеливо пояснил Олег, – что Корнюшин, как псих, улетал из Москвы в девять утра!

– Ну и ради бога! Что же тут психического? А почему так долго летел – с посадками, что ли?

– Восемь часов – разве долго?

– Как это – восемь? Пятнадцать! С девяти-то утра до двадцати четырех!

– У вас у всех, кто из России прилетает, проблемы с математикой. – Олег снисходительно погладил Женю по голове, и она невольно замерла под этой ласковой ладонью. – Разница во времени. Девять утра по Москве – это шестнадцать в Хабаровске. Плюс восемь часов перелета – вот и получается двадцать четыре.

– Ах да, – с понимающим видом кивнула Женя, пытаясь прорваться сквозь комок в горле.

Это же надо… Она и сама не подозревала, что до такой степени измучилась от одиночества. Нет уж, держи себя в руках, если не хочешь сделаться посмешищем. А вот интересно, как бы он воспринял, если бы залетная гостья вечерком предложила ему… задержаться? Ну что тут особенного, что? В конце концов, Женя в Хабаровске больше чем на неделю не останется. Улетит – и они забудут друг о друге. Судя по внешности, Олег не испытывает недостатка в дамском внимании. А судя по тому, как по-свойски хозяйничает он в квартире брата, она знакома ему, как своя. Наверняка запросто бывает на холостяцкой территории не один! Женя вспомнила кровать, на которую Олег бросил пакет со свежим, только что из прачечной, бельем. Сноровисто так бросил. Потом в памяти возник огромный разлапистый диван. Заслуженная, много повидавшая на своем веку мебель!

Ей вдруг стало тошно. И стыдно – так стыдно, как будто она уже предложила Олегу «задержаться», а тот прямо и грубо сказал: «Извини, я бы с удовольствием, но меня дома ждут!» Или, еще хуже, согласился, но потом вдруг вскочил, глянул на часы и с воплем: «Боже мой! Да мне жена голову оторвет!» – ринулся в бегство…

– Эй! – Большая теплая ладонь стиснула голое плечо, и Женя так и подскочила. – Ты где?

Да, по части моделирования собственного беспросветного будущего Женя за последние годы сделалась настоящим мастером! Мгновенно мобилизовала внутренние резервы гордости, стыдливости и самолюбия – то есть проделала привычный, будто чистка зубов, аутотренинг.

– Ну, я… – отозвалась с максимальной глубокомысленностью, – я думала! Что-то не получается с Корнюшиным. Аделаида Пахотина пропала позавчера, то есть двадцатого августа, ориентировочно в полночь. Артур говорил с ней в двадцать три тридцать, и в это время она еще была жива. В девять утра – самолет из Москвы. Сомнительно, чтобы Корнюшин – предположим, что это он! – успел покончить с Аделаидой и добраться до Москвы. Поездов в это время нет. Самолетов – тоже. Надо, значит, ловить попутку или заранее нанимать машину. Это баснословные деньги. Конечно, за пять-шесть часов можно домчаться до Москвы, но это если и правда мчаться сломя голову. Теоретически возможно, а практически…

– А практически – еще возможнее. Если предположить, что Артур не врет и по времени все обстояло так, как он сказал, то Корнюшин просто не тратил ни минуты даром. Прихватил жертву с собой и прикончил по дороге.

– А свидетеля – тоже прикончил?

– Какого свидетеля?

– Привет! Частника! Шофера! Или ты предполагаешь, что у него в Нижнем был сообщник, который и Аделаиду помог прикончить, и в Москву Корнюшина отвез?

– Насчет сообщника вариант хороший, однако, мне кажется, Корнюшин и сам с усам. Ведь пропала не только эта ваша Глюкиада, но и ее «Вольво». – Олег усмехнулся, взглянув на изумленное лицо Жени: – Предваряя твой вопрос, скажу, что мне об этом сообщил Грушин, разбудив по телефону среди ночи. Только он проводил тебя в аэропорт, как позвонил Алфеев, обнаруживший исчезновение машины. Почему-то раньше ему, придурку, в голову не пришло в гараж заглянуть! Может, если бы по горячим следам дали машину в розыск… Хотя какие там горячие следы, если увели «Вольво», грубо, в полночь, хватились вечером другого дня, а искать вообще надо в Москве.

– Да, красиво получается, только понять не могу: зачем Корнюшину столько народу убивать? Ну невозможно же, в самом деле, поверить, будто он решил принести в жертву обожаемой богине Танатос всех святотатцев, некогда издевавшихся над Смертью в том детском спектакле!

– А почему бы и нет? Люди, знаешь ли, и не так с ума сходят, а после того, что пережил Корнюшин, он вполне мог спятить очень круто. Не удивлюсь, кстати, если следующей жертвой буду я сам – за то, что валялся в гробах и проявлял великую непочтительность к загробному миру. Вот только одна загвоздка: если я все же прав и Корнюшин убийца, после гипотетической гибели Алины настанет его очередь. То есть он должен покончить с собой. Вряд ли его жертвенность окажется простерта до такой степени. И много можно будет позадавать ему интересных вопросиков на тему, почему он остается жив там, где погибают все.

– Климов тоже остался жив, – напомнила Женя.

– Если не ошибаюсь, чудом: благодаря тебе и Аделаиде. И то ему досталось. Быть может, у Корнюшина зарок: не трогать второй раз того, кого Смерть, так сказать, простила.

– Похоже, ты уже смирился с тем, что Чегодаева обречена, – неприязненно взглянула Женя.

– Совсем нет. Но ей сегодня совершенно ничто не грозит: товарищи по работе присматривают, а завтра с утра пораньше мы ее возьмем под свое крылышко. Но, если честно, меня до сих пор не оставляют сомнения: не играем ли в пустышку? Причина смертей уж больно выспренна, психопатична и литературна. Это версия не твоя, не моя, не Грушина. Это версия Аделаиды, а мы тащимся у нее на поводу, как… Читала «Убийце Гонкуровская премия»? Вот то-то и оно!.. Ну ладно. Технический перерыв. Ты, кстати, обратила внимание на город, по которому мы только что шли? Нет? Я так и думал. Посмотри хоть на Амур!

Да… Амур! Вот это Амур так Амур!

Женя как вцепилась в парапет набережной, так и не могла оторвать потрясенного взгляда от свинцово-коричневого разлива.

Течение – будто у горной реки, а ширина… настоящее море! Едва различим плоский Левый берег, но в стеклянном, чистом воздухе с необычайной четкостью видны очертания синих гор.

– Синие горы… – завороженно пробормотала она. – Сказка!

– Сопки, – уточнил Олег. – Это местное слово.

Да, Аделаида, помнится, говорила о сопках. Так вот это что такое! Мягкие очертания непрерывной синей волны.

– Почему же они синие?

– Загадка! – пожал плечами Олег. – В Приамурье все сопки такие. Это, наверное, объяснимо какими-то атмосферными штучками, но я точно не знаю и знать не хочу. Такого нет нигде. Тут много есть, чего нигде нет. Если захочешь, свожу тебя на рыбалку. Сейчас как раз кета идет – эх, золотая пора, вернее, серебряная!

– Почему же все-таки не золотая?

– А знаешь, как рыба в сетях кипит? Чистое серебро играет! Или просто сходим в тайгу, если интересно. Конечно, в сентябре вообще что-то неописуемое будет, но в этом году рано осенеет, еще успеешь наглядеться на истинную красоту. У вас в России такого нет. Уедешь – будет что вспомнить.

«Уедешь», значит… Да Олегу, похоже, не терпится ее спровадить! Женя стиснула зубы. Ну конечно, а ты бы хотела, чтобы он сказал: «Вдруг тебе так понравится Дальний Восток и дальневосточники, что и уезжать не захочешь!» Эх… дурость немереная! Нет, пожалуй, не услышит Олег вечерком откровенного: «Может быть, задержишься?» Тем более что он этого и не ждет!

* * *

«Конечно, когда человек испустил дух, первое, что он ощущает, – это неуверенность и страх. Не пугайся! Ты – умер. Самое страшное уже произошло. Пойми это, не цепляйся за ушедшее, не береди чувств, не давай им разыграться, поглотить себя. В страшные места могут увлечь нас волны переживаний!

Соберись. Не пугайся. Ничто не может тебе повредить, ибо тебя уже нет!»

Из дневника убийцы

* * *

»Джонка» оказалась обыкновенным дебаркадером, стоящим впритык к набережной среди пяти или шести таких же. То, для чего, собственно говоря, и предназначены дебаркадеры: посадка и высадка пассажиров, осуществлялось только на одном. На прочих красовались вывески гостиницы «Альбатрос», кафе «Чайка», туристического бюро и чего-то там еще. «Джонка» выгодно отличалась от соседей ярким антуражем: бумажными китайскими фонариками, дракончиками, гирляндами и всем таким прочим, празднично-новогодним, даром что лето на дворе.

Там, где сходни касались борта, стоял высокий худощавый парень в изысканном сером костюме, совершенный европеец с виду, однако жестко-черная шевелюра, оливковое лицо и тяжеловатые веки выдавали присутствие в нем восточной крови.

– А, ходя-ходя! – Олег весело хлопнул по протянутой ладони. – Как оно ничего, Ваня-Ваня?

– Сибко холосо, капитана! – складывая ладони и кланяясь, пробубнил парень, а затем продолжил нормальным русским языком: – Привет, Олежка, сто лет тебя не видел!

– Это я тебя сто лет не видел, – уточнил Олег, улыбаясь так широко, что и без комментариев было ясно: встретились если не друзья, то добрые приятели. – Как ни зайду, тебя все нет да нет.

– Да, Таечка говорила, что ты нас не забывал, – улыбнулся черноволосый и перевел взгляд на Женю: – Ты сегодня в компании? Добрый вечер. Надеюсь, он будет для вас действительно добрым на борту нашей уютной «Джонки» и оставит незабываемое впечатление!

Пока он нес эту рекламную чепуху, сопровождаемую улыбкой, будто слетевшей с коробочки «Аквафреш», его удлиненные глаза смотрели холодновато-оценивающе.

– Сашка, да пошел ты! – сморщив нос, по-свойски сказал Олег. – У меня от твоей пропаганды аппетит пропадает. Лучше посади нас с прелестной девушкой где-нибудь по левому борту, чтобы мы могли наслаждаться красотами заката, вкушая дары загадочной страны Чин. И познакомьтесь: это Саша, это Женя. Оба вы хорошие люди, поэтому перестаньте колоться взглядами.

Саша усмехнулся и двинулся вперед, на просторную веранду, делая интернациональные жесты всех метрдотелей:

– Сюда, пожалуйста. Вот твой столик, Олег, располагайтесь.

Он отодвинул стул для Жени, та села, но Олег замешкался.

– Сюда? – пробормотал он. – Может быть, лучше… А впрочем, какая разница!

– Вот именно, – спокойно кивнул Саша. – Тут или там – все равно не спрячешься! Тогда уж вообще не надо было приходить, или…

Он не договорил, развернул перед Женей бесподобно красивое черно-красно-золотое меню и, пожелав приятного аппетита, поспешил к сходням, по которым поднимались другие клиенты.

Женя огляделась. Веранда была прелестно декорирована: может быть, слишком в драконьем духе, но ей понравилось. Все вокруг чуть-чуть покачивалось: буйный человеко-зверь Амурище легонько ворочался, играючи подталкивал скорлупку дебаркадера своим скользким боком. Дальние сопки колыхались – вверх-вниз. Солнце клонилось к закату, и на округу медленно опускался золотистый туман. Небо из ослепительно голубого сделалось зеленовато-лазурным, и бледно-лиловая полоса обозначилась на востоке, тогда как запад сверкал расплавленным червонным золотом.

Смертельная красота!

– Уже выбрали? Что будем заказывать?

Высокий женский голос прозвучал так неприязненно, что Женя вмиг очнулась от созерцательной задумчивости. Возле их столика стояла несравненная красавица из сказок Поднебесной империи и цедила сквозь зубы:

– Могу рекомендовать юн пао, ю дзу хао мин, чоп сви, ю сцу хао ханг, ча ен тан, чоу фан…

Эта тарабарщина слетала с рубиновых уст с невероятной скоростью, подобно автоматной очереди, и, что характерно, все выстрелы были направлены в Женю.

Она вдруг с изумлением поняла, что красавица вполне может крыть отборным матом, пользуясь тем, что для Жени это воистину китайская грамота. Крошечный алый ротик аж дрожит от ненависти, раскосые глаза мечут молнии, и вообще – такое впечатление, что эта миниатюрная девочка, прелестная, будто Серебряная Фэй [4], сейчас выхватит из высокой затейливой прически шпильку и вонзит прямо в горло Жене! Что это ее так разбирает, интересно?

– Таечка, ну чего ты тараторишь, будто… не знаю что? – миролюбиво, вкрадчиво спросил Олег, и Женя обратила внимание, как ласково глядит он на разъяренную официантку. – И зачем спрашивать? Сама знаешь, что я выберу. Принеси нам коктейль «Шанхай», ю дзу хао мин и ю сцу хао ханг. Это для начала. А там поглядим. И попроси Лао, чтоб поторопился: мы голодны, как красные волки.

Девушка, не удостоив его взглядом, резко повернулась и застучала каблучками по металлическим плитам, покрывавшим пол. В удаляющемся цокоте Жене опять послышались слова, звучавшие как экзотическая брань: «Чоп сви! Тань су ю!»

– Коктейль – это хорошо, – сказала она, радуясь, что хоть что-то поняла. – Ужасно пить хочется.

Олег, фыркнув, взял пластиковую бутылку с надписью: «Даурский источник» и быстро наполнил стоящий перед Женей стакан.

– Лучше утолите жажду минералочкой, «Шанхаем» не больно-то напьешься. Его, правда, подают в бокалах, однако готовят из куриного мяса, ломтиков ананаса, тушеных шампиньонов и зеленого салата. Все это залито йогуртом, майонезом и чуточкой белого вина, однако его просто так не отхлебнешь: присутствует еще и довольно крепкая горчица!

– Не пугайте, – растерянно отозвалась Женя. – А то, что вы заказали… всякие там юдзу… это часом не ласточкины гнезда, тухлые яйца и маринованные собачьи уши?

– Слабо отведать? – поддел Олег.

– Ну… я как-то еще не готова морально. Может быть, для начала какой-нибудь лангет или хотя бы сосиску? – с нарочито испуганным выражением пробормотала Женя.

– Это все дело привычки. Китайцы ведь не едят наши сыр и масло – называют их испорченным молоком. А яйца подают вовсе не тухлые: просто их несколько месяцев выдерживают в специальном растворе из соли, извести, древесной золы. Однако тебя я не буду мучить этой экзотикой. Попробуем жареную лапшу и зеленый стручковый перец с мясом. Это потрясающе.

«Стало быть, потрясающе. Очень ценные сведения», – уныло подумала Женя. Можно было задавать новые и новые идиотски-наивные вопросы и выслушивать столь же идиотски-обстоятельные ответы, однако Жене вдруг осточертело все вокруг. И псевдокитайская бутафория, и золотое свечение на горизонте, и незнакомый пряный запах, вздымающийся из трюма дебаркадера, где, очевидно, размещалась кухня. А прежде всего – точеная фигура в обтягивающем алом платье, которая застыла возле стойки вполне европеизированного бара, даже не делая вида, будто чем-то занята, а в упор уставившись на Олега.

– Таечка – от имени Таисья? – не сдержалась Женя, приложив, однако, все усилия, чтобы голос звучал ровно.

– Ее настоящее имя Тао Тай, – ответил Олег с совершенно невозмутимым видом. – Она китаянка, а вот Сашка Лю наполовину русский, потому и получился такой красавец. Среди китайцев вообще красивы в основном женщины, а вот мужчины… – Он пожал плечами. – Зато Таечка могла бы представлять свою страну на каком угодно конкурсе национальных красавиц. Знаешь, какой у нее размер ножки? Тридцать четвертый! Это при росте 165 сантиметров! Китайцы просто помешаны на миниатюрных женских ножках. В старину девочкам нарочно туго-натуго пеленали ступни, чтобы не росли. Младенческая ножка была одним из основных признаков женской красоты!

– Вы рассуждаете, как знаток и ценитель, – процедила Женя, незаметно убирая ноги как можно дальше под свой стул.

Тридцать четвертый размер… убиться веником! У нее тридцать девятый при росте 172. Нет, это полная безнадега… Что именно, кстати? «Да все! – со странным отчаянием ответила она сама себе. – Все, все, все!»

Ужасно захотелось убраться отсюда. Пойти в гостиницу, съев по дороге какой-нибудь вульгарный, презираемый хот-дог. Привычно поразмышлять о проблемах российского воздухоплавания. Это же просто клиника, до чего ей не везет! «Непруха», – частенько говорила Эмма. Вот именно – полная, тугая непруха. Олег даже и не заметил, что они опять перешли на «вы»: сидит, рассеянно поглядывая на холм – пардон, на сопку, гори она огнем! – на которой поднимает к небесам свою чашу, похожую на экзотический цветок, местная телевизионная «Орбита».

Вдруг, неведомо из каких бездн, выплыло неприличное воспоминание о серебряных шариках, которые китайские сладострастницы кладут себе в… ну, куда надо, туда и кладут, перед тем как предаться любви, и таким образом доставляют себе и мужчине несказанное наслаждение, после которого любовник и не посмотрит на другую.

Женя оглядела Тао Тай, которая продолжала демонстративно бездельничать, так пристально, словно намеревалась открыть все ее сексуальные секреты. Да что там особенно раскрывать-то? У девчонки на лбу написано, что она взбесилась от ревности! Все совершенно понятно насчет нее и Олега. Вот почему он растерялся, когда Саша посадил их за этот столик, и реплики Саши понятны: Таечка их все равно увидела бы, надо уж было поостеречься приводить девицу на обозрение ревнивой китаянке!

– Водички подлить? – спросил Олег как ни в чем не бывало. Его словно бы ничуть не беспокоили ни ужимки Таечки-фуфаечки, ни то, что Женя близка к голодной смерти. Привел – так позаботься хотя бы накормить!

Олег не глядя потянулся к минералке, но круглая пластиковая бутылка внезапно выскользнула из его рук, крышка слетела, и пенистая струя, вырвавшись на свободу, окатила Женю.

Она сидела дура дурой, слушая, как слабенько шипят газовые пузырьки на ее топике и юбке. Ветерок холодил мокрую кожу. Тао Тай, тоже как дура, пофыркивала в своем уголке от удовольствия – достаточно громко, чтобы быть услышанной. Да, две дуры, вот именно!

Женя двинула стулом, порывисто вскочила, чувствуя себя невыносимо униженной. Юбка с лайкрой – сохнуть будет ужасно долго. Так ей и идти с пятном на неприличном месте. Перевернуть задом наперед – еще хуже!

– Погоди, – поймал ее за руку Олег, – ну извини, извини, пожалуйста! Таечка! – окликнул повелительно.

Китаянка подошла довольная – спасу нет!

– Дай Жене во что переодеться, а юбку высуши утюгом. Только не прожги, а то знаю я тебя, диверсантку!

Все это он пробормотал быстро, негромко, совершенно равнодушно, однако при этом так властно, что ни одна из девушек даже не подумала перечить. Послушно двинулись к люку, ведущему в кухню. В смысле Тао Тай демонстрировала восточную покорность большому белому господину, а Жене просто некуда было деваться.

Они спустились по узенькой металлической лесенке, причем у Жени окончательно испортилось настроение при виде легкости, с которой Тао Тай пересчитала крутые ступеньки своими высоченными каблучищами.

Облако ароматного пара окутало их. Жара ударила страшная – они оказались непосредственно в кухне. Докрасна раскалены электрические горелки, трещит жир на сковородках, бурлит кипящая вода. Какие-то фигуры снуют туда-сюда. Пахнет соевым маслом, чесноком, луком, бобовым соусом, перцем, чаем, свежим тестом, еще чем-то крепким, дразнящим. У Жени подвело желудок.

«Хот-дог! – подумала с ненавистью. – Нет, два хот-дога!»

Стало чуть легче, когда Таечка свернула в узенький коридорчик и дверь в кухню-искусительницу захлопнулась.

По обе стороны коридора тянулись двери. Каюты, как на теплоходе. Таечка сняла с запястья, украшенного золотым браслетиком-змейкой, ключ и нарочито неторопливо открыла одну из дверей.

Женя терпеливо ждала, чувствуя себя, как известный буфетчик Соков, невыносимо неудобно во всем мокром. Она не сбежала только потому, что жутко захотелось увидеть, какое платье даст ей Тао Тай. Фигуры у них приблизительно одинаковые, и что-нибудь вот этакое, с драконами, фениксами и золотыми хризантемами, будет великолепно смотреться на Жене!

Вошли в каютку. Теснота, стать негде, но кровать есть. Женя поджала губы.

Тао Тай распахнула шкаф, почти сливающийся со стеной, и на Женю резко пахнуло холодноватым, изысканным ароматом. «Барбарис», любимые духи! Значит, Тао Тай предпочитает их же? Да, вкусы схожи, и совсем не удивительно, что они обе…

Тут ненужные мысли мгновенно улетучились из головы, потому что Тао Тай выхватила из шкафа и небрежно бросила на кровать отнюдь не модельное платьице вроде своего и даже не домашнее кимоно, а белый халатик, похожий на докторский, только до того потрепанный частыми стирками, что стало ясно: в нем занимались своим нелегким ремеслом почти двадцать поколений судомоек. Впрочем, халатик был совершенно чист и даже похрустывал крахмалом, а уж «Барбарисом» благоухал так, что Женя немножко успокоилась и, стиснув зубы, стоически разделась под бесцеремонным, оценивающим взглядом китаянки, а потом напялила на себя халат.

Да… Пожалуй, хорошо, что официантка пожмотилась и не дала свое платье. Даже халат оказался безнадежно субтилен и едва сошелся. Вспомнив Алису с ее бриджами, Женя выдохнула сколько могла и осторожно свела полы. Так… застегнута одна пуговица, другая, третья, на животе их вовсе нет, а на груди из трех удалось всунуть в петлю только одну. Китаяночка-то совершенно плоская, доска доской!

Женя вызывающе выпятила грудь и повернулась к зеркалу. Ну что ж, если Тао Тай и похихикивала раньше, то сейчас победительное выражение слиняло с ее кукольного личика. Пусть Женя выглядит в этом халатишке до нелепости экзотично, однако и весьма эротично, нельзя не признать.

– Ну что, пошли? – задорно тряхнула она головой, не размениваясь на такие мелочи, как благодарность, и вдруг насторожилась: – Эт-то что такое?

Выстрел! Где-то наверху грянул выстрел, потом другой, и вот зашлась настоящая перестрелка!

Побледневшая Тао Тай, пробормотав что-то по-китайски, рванула ящик шкафа, нырнула туда рукой и выдернула пистолет.

Ого! «Магнум» с навинченным глушителем. Женька, ты куда попала?!

Тао Тай метнулась мимо, вылетела в коридор и сделала попытку захлопнуть дверь, оставив Женю в каюте, но та как-никак работала не официанткой. Через секунду Тао Тай обнаружила себя полулежащей на кровати, без оружия, а свою гостью – бегущей по коридору.

Женя, не оглядываясь, мчалась вперед. Которая дверь? Вроде эта, повыше других.

Ворвалась в кухню, в последний момент сообразив опустить пистолет, не проделывая спецназовские страховочные пассы, а то еще навернут по башке сковородкой!

На нее, впрочем, не обратили внимания: весь кухонный персонал собрался возле лестницы, испуганно глядя вверх, где грохотали шаги и прыжки по захлопнутому люку.

Так, назад, здесь толку не добьешься. Но не может же быть, чтобы из трюма на палубу вел только один ход!

Женя выскочила в коридор и нос к носу столкнулась с Тао Тай. В тот же миг она получила неслабый удар в подвздох, согнулась и ощутила, как пальцы китаянки проворно освободили ее от тяжести «магнума».

Одновременно с приступом боли Женю пронзила мысль: Таечка отнюдь не заботится о безопасности гостьи, просто хочет как можно скорее оказаться наверху, там, где Олег!

Вспышка ярости мгновенно вернула силы, однако дыхание удалось восстановить не сразу. Прежде чем Женя успела сделать хоть шаг, китаянка добежала до противоположного конца коридора и исчезла за какой-то дверью.

Кашляя, Женя ринулась следом. Сюда, что ли? Нет, заперто. И здесь заперто, и здесь! Но не просочилась же Тао Тай сквозь стену! Смутное ощущение заставило Женю всем телом удариться в первую дверь, которая сначала показалась запертой, и она с маху вылетела в еще один коридор. Все правильно: остальные двери открывались наружу, а эта внутрь. Над головой раздается дробный перестук – это китаянка несется по лестнице.

Женя ринулась туда же, но Тао Тай замерла, загородив путь. Женя бесцеремонно рванула ее за подол, но девушка словно и не заметила, завороженная происходившим на палубе. И вдруг с криком выскочила из люка, а грохот ее каблучков потонул в грохоте стрельбы.

Женя осторожно выглянула. Господи!

Несколько человек, посетителей «Джонки», сгрудились за перевернутыми столами. Кругом разбитая посуда. Саша Лю распластался на полу, лицо окровавлено, однако жив: видно, как вжимается в пол, словно пытаясь слиться с ним. Рядом валяется какой-то смуглый, из простреленного плеча так и хлещет. Двое громил, схожих с ним, будто близнецы, залегли у трапа, прикрывая руками головы, а один притулился за стойкой бара, торопливо вгоняя новую обойму в револьвер. Женю словно в сердце ударило: Олег стоял на коленях, укрываясь за одним из столбов, исполнявших на «Джонке» роль колонн. Одной рукой он поддерживал навалившуюся на него Тао Тай, другой тщетно пытался сменить обойму своего пистолета.

Итак, у противников одновременно кончились патроны, вот почему воцарилась эта мгновенная, мимолетная, оглушительная тишина.

Женя с отвращением взглянула на окончательно одуревшую китаянку, как вдруг поняла, что Таечка ранена. Да, по руке, бессильно царапающей пол, ползет алая струйка! Значит, девушка бездумно выскочила на палубу и тотчас получила пулю.

Женя уловила какое-то движение сбоку, повернула голову и чуть не вскрикнула, увидев, что человек, укрывшийся за стойкой, уже управился со своим револьвером и приподнялся, готовясь к стрельбе, в то время как Олег…

И тут что-то черно, тускло блеснуло неподалеку. «Магнум» валяется на полу!

Не раздумывая, Женя метнулась из-под прикрытия люка, зацепилась за что-то, грохнулась плашмя, да так, что дыхание занялось, но успела-таки в этом безумном броске дотянуться до «магнума» и толкнуть его вперед. Крутясь волчком, револьвер заскользил по гладкому металлическому полу вперед – к Олегу!

Выстрел, чудилось, прогремел еще прежде, чем пальцы Олега сомкнулись на рубчатой рукояти. Из-за стойки раздался вопль – и пальба смолкла, однако насладиться тишиной никому не удалось: взревывая сиреной, на набережную вылетел милицейский фургончик, и сквозь толпу, собравшуюся напротив дебаркадера, заскользили внушительные серые фигуры.

Те двое, что лежали у сходен, вскочили было, но лишь затем, чтобы снова распластаться на палубе с заломленными за спину руками.

Олег выхватил из нагрудного кармана красные корочки и махал ими, как машет обходчик своим сигнальным фонарем, пытаясь остановить несущийся на всех парах экспресс. «Экспресс» в лице серого огромного омоновца и впрямь несколько притормозил, однако револьвера не опустил и поглядывал в корочки только одним глазом, не отрывая другого от Олега, который, бережно опустив на пол Тао Тай, метнулся к Жене, вздернул ее, будто тряпичную куклу, встряхнул:

– Ты как? Ну ты как?

Она, ничего не соображая, стояла на коленях и неподвижно смотрела в его встревоженное лицо.

– Женя, Женька!

Его голос медленно проник в сознание. Женя слабо кивнула, утверждаясь в мысли, что Олег жив, не ранен, а кровь на рукаве – кровь китаянки.

Вцепилась в его плечи, прижалась, но тотчас, спохватившись, отстранилась. Олег легонько провел губами по ее лбу и шепнул:

– Застегнись, а то вон у командира глаза выскакивают.

Женя тупо уставилась на омоновца, который покраснел, но не отвернулся, потом опустила глаза и тихо ахнула, обнаружив, что верхняя пуговица проклятущего халатика вырвана с мясом и вся грудь наружу. Запахнулась, вскочила, чувствуя, что задыхается от стыда.

Олег медленно поднялся, стал рядом, неловко коснулся ее руки:

– Да брось ты.

– Это все она! – трясясь от ненависти, сварливо пробормотала Женя, но тут взгляд упал на бледную, неподвижную Тао Тай – и от нового прилива стыда она онемела.

Омоновец, растерянно переводивший взгляд с нее на Олега, пожал плечами и махнул кому-то:

– Капитан!

Приблизился невысокий крепыш с жестким, недобрым лицом. За ним спешил человек в белом халате – да, на набережной уже стояла «Скорая». Врач наклонился над китаянкой, а капитан неприязненно взглянул на Олега:

– Опять ты здесь? Какого черта?

– Поужинать пришел, – хмуро отозвался тот. – Нельзя, да? Нельзя мне и моей девушке поужинать?

– Эта, что ли, девушка твоя? – Капитан бесцеремонно уставился на Женю, которая изо всех сил пыталась стянуть полы халатика. – Ври больше. Документы? От какой фирмы работаешь?

Это уже явно адресовалось Жене.

– «Агата Кристи», – с трудом справилась она с дрожащими губами.

– Мать честная! Чего только не придумают! – покрутил головой капитан. – Неужто старушка тоже этим делом промышляла?! Кто такие, почему не знаю? Эскорт-леди или сама по себе таскаешься?

– Эй ты, Егоров, угомонись, – негромко предостерег Олег. – Придержи язык. Женя, покажи ему документы.

Женя растерянно огляделась, вспоминая, где бросила сумку.

Ясно где! В Таечкиной каюте!

– Они внизу, – проговорила, все еще вздрагивая. – Я там переодевалась, потому что облилась водой. Если надо, принесу.

– Ладно, потом, – отмахнулся капитан, демонстративно теряя к ней интерес. – Что тут было-то – объяснит мне кто-нибудь или нет?

Подошел Саша Лю. Он стер кровь с лица, и стало видно, как распухли губы.

– Опять хулиганствуешь, Лю? – несердито спросил омоновец. – Я же тебя прошлый раз как человека спрашивал: достают? И что ты ответил, ходя? Хао, хень хао! [5] А теперь что скажешь?

Саша криво усмехнулся:

– Ох, капитана, мало-мало холосо! А правду говорят, будто Кабана положили?

Егоров напрягся:

– Откуда знаешь?

– Сообщили! – Саша угрюмо махнул рукой на двух громил, которые спускались по сходням, подталкиваемые в спину автоматами. – Кабан всегда тихо приходил, знал, что и я шуметь не стану, а эти… наехали, как в кино, только что стволами не махали еще на набережной. Убит, говорят, твой Кабан, теперь нам будешь платить. Я говорю: кто босс? Они: вон, в «Патроле» сидит. – Саша повернулся, оглядел набережную: – Да где там, будет он ждать! Умотал, конечно.

– Какой номер, не заметил? – насторожился Егоров.

– Нет, помню только, что «Патрол» побитый, облезлый такой. Да ты их спроси, они лучше знают, – кивнул Саша на задержанных, которые уже грузились в автобус.

– Ага, – Егоров дернул углом рта. – Ждите ответа! Ну, что дальше было?

Саша рассеянно потер лоб, потом, спохватившись, обернулся к врачу:

– Таечка как?

– Руку немножко задело, ерунда, – легкомысленно отозвался тот. – Нет, правда ничего страшного, уже приходит в себя. Вон тех, – махнул в сторону раненых, – куда крепче приложило. Это вы поработали? – Он с интересом оглядел Олега.

Тот пожал плечами:

– Стреляли…

– Так, Лю, давай колись, что потом было? – нетерпеливо хлопнул в ладоши капитан.

– Я им отдал рубли – по курсу, как всегда, – зачастил Саша, – а они: «Ты что, гад, в лесу живешь, не знаешь, что курс сегодня уже двенадцать рублей?» Я говорю: «Мужики, но ведь Кабан должен был приехать 17 августа, и я приготовил по тому курсу». Они говорят: «Нам гони по двенадцать». Я: «Завтра будет двадцать – вам что, по двадцать отдавать?» – «И по пятьдесят отдашь», – отвечают так ласково – и в зубы мне! И еще раз! Я упал, Олег подскочил, хвать за руку того, кто меня ударил, завернул за спину, а вон тот, – Саша брезгливо кивнул на раненого, все еще лежащего за стойкой, – выхватил пушку и начал палить.

– Ясно-о, – со скукой кивнул Егоров. – Он первый начал, а вы со Стрельниковым только защищались. Это я уже который раз слышу. Ладно, иди с богом, – махнул на Олега. – Я теперь человек ученый, больше цапаться с тобой не буду – опять ведь генерал из воды сухим выведет! Вали отсюда, пока я добрый! И забери с собой эт-ту… – пренебрежительное движение подбородка в сторону Жени, – сестру милосердия.

– Она очнулась? – спросила Женя.

Олег кивнул:

– Да.

Это были первые слова, которыми они обменялись за довольно долгое время. В угрюмом молчании поднялись к «Орбите», потом вошли в парк. Парк был просторен, красив, но Жене было как-то не до его тенистых аллей. И даже восхитительный утес с Ласточкиным гнездом не произвел на нее особого впечатления, даже скелет кашалота возле краеведческого музея, даже просторные набережные огромного стадиона. Ее знобило: погода испортилась, небо обложило тучами. Олег предложил поймать такси, но она покачала головой и шла, зябко обхватив плечи.

Олег беспомощно покосился, пробормотал:

– Был бы пиджак…

Но пиджака не было. Не снимать же ему последнюю рубашку ради какой-то там… Существует, конечно, старый дедовский способ согреть озябшую девушку – обнять ее, просто, без затей, обхватить за плечи, но Олег до этого не додумался, а Женя, понятно, не стала проявлять инициативу.

– Да не волнуйтесь так! – не выдержала наконец молчания. – Врач же сказал: только руку оцарапало.

Олег покосился недоумевающе:

– Ты о чем? О Таечке, что ли? О господи, да конечно, это чепуха. Тая привычна и не к такому, даром что нежная, будто цветок.

Показалось или голос его и впрямь совершенно равнодушен?

– Где же она успела привыкнуть?

– Да здесь, в Хабаровске, где еще? Китайцев в городе вдруг образовалось слишком много, закрепиться пытаются как могут, а тут и без них белые с черными делят сферы влияния так, что Амур выходит из берегов. Сашка – он родился здесь и вырос, а и то чужаком считается, потому что желтый. А уж приезжие… Таечка такую школу жизни прошла, что не дай бог.

– Она отлично говорит по-русски.

– Ну да, учили все, кому не лень, – флегматично отозвался Олег.

«И без тебя тоже не обошлось!» – с ненавистью подумала Женя, сообразив, какой именно лексикой лучше всего владеет «нежная, будто цветок», Тао Тай, не считая, конечно, узкоспециальной, кулинарной. И то, что она произнесла затем, было вызвано к жизни даже не интуицией, которая сегодня дремала (очевидно, из-за разницы во времени), а именно этой неприязнью:

– Интересно бы знать, чего ради ты на меня бутылку опрокинул? Хотел, чтобы мы с этой китаяночкой поближе познакомились?

Олег, по счастью, пропустил мимо ушей нотки оголтелого расизма и взглянул на Женю с искренним удивлением:

– Не думал, что ты догадаешься. Извини, ничего лучшего в голову не пришло, чтобы побыстрее вывести вас из-под обстрела. Я ведь не знал, что вас опять принесет наверх – да в самый разгар! Впрочем, тебе-то я могу за это только спасибо сказать.

– Как то есть вывести из-под обстрела? Ты знал, что начнется пальба?!

– Догадался, – скромно ответил Олег. – Или, если угодно, предположил. А что я мог еще предположить, когда увидел одного из этих качков, у которого на морде написано его криминальное прошлое, настоящее и будущее, в дружеской беседе… ни за что не угадаешь с кем! С Корнюшиным!

– Как же он туда попал?

– Ну, откуда мне знать! – дернул плечом Олег. – На прогулку вышел, наверное. Только вот попутчики у него шибко нервные оказались. Честно говоря, я сначала решил, что эти лихие ребята явились по нашу душу, требовать компенсации за ущемление чести и достоинства господина грободела, и даже малость растерялся, когда они к Лю подступили. Впрочем, может быть, Корнюшин велел им совместить приятное с полезным.

– Корнюшин? То есть ты предполагаешь, что их загадочный босс, который потом исчез…

– А что толку с моих предположений? Одно могу сказать: всякое в жизни бывает, и чем дальше, тем больше этот слуга Танатос мне не нравится. Ого!..

Наконец-то! Наконец-то Женя оказалась в его объятиях! Она даже не сразу поняла, что обязана этим не взрыву чувств Олега, а взрыву в небесах.

Гроза ударила с внезапностью божьей кары. Черные тучи на мгновение расступились, пропустив ослепительную стрелу, которая вонзилась в свинцовые, вздыбившиеся волны Амура. И тем же путем, прорвавшись из хлябей небесных, хлынул на землю ливень.

Рухнул!

И вмиг все исчезло, смазалось в серой, плотной пелене дождя. Какое-то время Олег и Женя смотрели друг на друга испуганными, остановившимися глазами, но длилось это недолго: дождь сек лица, будто град.

– Бежим! – выкрикнул Олег и закашлялся, хлебнув воды.

Особых приглашений и не требовалось: Женя уже кинулась вперед. Но через пять-шесть шагов едва не упала: ноги плясали в хлюпающих босоножках и норовили подвернуться, да и лайкровая юбчонка, намокнув, уменьшилась размера на два и липла к коже, сковывая движения.

Олег изо всех сил тянул ее за руку. Мчались, ослепнув, прямиком по лужам, впрочем, весь стадион в одно мгновение превратился в сплошную пузырящуюся лужу.

«Пузыри – значит, дождь быстро пройдет, – мелькнула мысль, но Женя взглянула на небо, на котором, клокоча, бились не на жизнь, а на смерть черно-синие тучи, и поняла, что это вряд ли. – А может, наоборот – пузыри к затяжному дождю?»

Громы били почти безостановочно, молнии бликовали в лужах. Казалось, Олег и Женя бегут по огню. С треском обламывались ветви. Поначалу Женя вздрагивала и в ужасе озиралась: чудилось, молнии бьют где-то рядом, метя в нее, а попадая в деревья, – но потом поняла, что ветви рушатся под тяжестью массы воды.

Олег подтолкнул ее к широкой белой лестнице, уходящей, казалось, куда-то в тучи, подобно кавказской вершине. На первых же ступеньках Женя запыхалась и еле ползла, ощущая себя пловцом, который никак не может подняться со дна к поверхности. Но вот забрезжила во мгле уютная площадь, ряд зданий за оградой с выпуклыми чугунными звездами, а потом, о чудо, – каре желто-белых обшарпанных домов, такое родное! Женя по-щенячьи взвизгнула и, по щиколотку в мутном пузырящемся потоке, путаясь в ногах и босоножках, влетела в подъезд.

Лифт! Быть не может! Как же она его в первый раз не заметила? Загрохотали двойные двери – экое старье. Олег ткнул пальцем в кнопку – железная сетка, еле различимая в мутном окошке, затряслась и потащилась вниз, а трясущаяся коробочка, натурально, вверх.

Женя отлепила от лица мокрые пряди и посмотрела на Олега. Это же водяной, сущий водяной, только что восставший из волн. Сейчас глаза у него совершенно зеленые, а лицо посинело от холода. Надо думать, она и сама выглядит не лучше.

Засмеялась, но из горла вырвалось бульканье. И тут ее забил озноб, да так, что зубы начали выбивать громкую дробь.

В глазах Олега мелькнула тревога.

– Кранты! – выдохнул он, тоже булькая. – Заморозил девку! Сейчас будем отваривать тебя до готовности.

Заслуженный старикашка лифт дополз-таки до верхнего этажа и замер со вздохом неподдельного облегчения.

Кое-как сладив с дверцами, выбрались на площадку.

Женя оглянулась: на полу лифта темнели две неприличные лужицы. И нечто подобное начало образовываться и на площадке.

Олег, сам трясясь в ознобе, нестерпимо долго тыкал ключом в скважину.

«Может, он не так уж часто здесь бывал?» – с внезапной надеждой подумала Женя, но тут же прокляла себя. Уставилась на странно взбугрившуюся на спине Олега рубаху. За пояс джинсов засунут пистолет, вот что!

Наконец замок сдался, дверь открылась. Женя с трудом переступила порог и привалилась к стенке – силы вдруг иссякли. От голода пошумливало в голове. Так и не удалось ей отведать чоп сви или как его там!

– Не спи, замерзнешь!

Олег схватил ее за руку, проволок по коридору, втолкнул в ванную, а потом как-то одновременно умудрился повернуть кран и поставить Женю в просторную ванну.

– Ты что, я же одета! – пискнула она, когда горячий дождь обрушился с потолка.

– Какая раз-з-зниц-ца! – проклацал зубами Олег, сдирая прилипшие к телу рубашку, джинсы, отшвыривая на полочку пистолет и в одних плавках запрыгивая в ванну.

Обхватил, прижался:

– Стой, не дергайся, а то тесно!

Жене пришлось обнять его за талию. Голова легла на грудь. Жизнетворящее тепло нисходило с небес, и постепенно оба перестали стучать зубами и конвульсивно содрогаться.

– Все, хана твоим вещичкам, – пробормотал Олег прямо в ухо. – Как думаешь, не полиняют?

– Не знаю, – выдохнула она, как можно крепче стискивая веки.

– Может, лучше на всякий случай снять?

– Наверное…

Одной рукой он потянул вверх топик, другой вниз – юбку. Женя покорно вскинула руки, потом переступила ногами.

Мокрое тяжело шлепнулось на пол.

Вода в ванне поднялась почти до колен.

Олег снова прижал ее к себе и прерывисто вздохнул.

– Ты что? – пробормотала Женя ему в грудь, как во сне ощущая его ладони на своих бедрах. Догадка, что трусики сползли вместе с юбкой, имела смысл лишь потому, что сам Олег оставался хоть частично одет. Впрочем, она не чувствовала никакой преграды меж их прильнувшими друг к другу телами. «Он хочет того же, что и я!» – осознала вдруг – и ноги подогнулись.

Олег осторожно опустил ее в воду. Его лицо придвинулось, медленно сомкнулись ресницы. Женя обреченно закинула голову, зажмурилась изо всех сил – и тотчас ее оцепенелая от одиночества плоть наполнилась жаром, горячие губы прильнули к губам, а руки его, казалось, были везде. У нее помутилось в глазах.

* * *

«Может быть, мы боимся не столько смерти, сколько кары за свои грехи? Конечно, боимся! Хорошо было бы жить вечно, чтобы это наказание никогда не грянуло. Однако, пожалуй, тогда жизнь напоминала бы вечное заключение. Может быть, это и есть самое страшное: жить вечно и знать, что никогда не умрешь».

Из дневника убийцы

* * *

Над диваном висела картина. На диване лежала Женя и вот уже несколько минут неотрывно смотрела на эту картину. Собственно, ничего особенного в полотне не было: очень недурно написанная тайга, из которой выламывается на берег реки человек в изодранной одежде, с изможденным лицом. Женя потому пялилась на этот экзотический сюжет, что боялась взглянуть вправо от себя. Там, по идее, должен был лежать Олег, и…

Что-то шевельнулось рядом, тепло придвинулось, обняло:

– Добрый вечер!

У Жени словно бы запищало в душе: по-девчоночьи, по-детски, по-щенячьи восторженно, – и она рванулась на этот голос, в кольцо этих жарких рук, к ласковым губам.

– Почему вечер? – спросила наконец, когда смогла говорить.

– Да потому, что прошли уже ровно сутки с тех пор, как ты прилетела, – сейчас четыре часа, а это, согласись, гораздо ближе к вечеру, чем ко дню.

Сутки?.. Да… хорошо же она их провела! Съездила, называется, в служебную командировку. Если вчера часа два еще были, с натяжкой, этой самой службе отданы, то вся ночь… Этот диван, и кровать в соседней комнате, да и вся мебель имели такой вид, будто здесь три мушкетера отбивались от гвардейцев кардинала. Да… ночью все нашло свое применение! Они с Олегом сошли с ума, просто с ума сошли!

– Еще странно, что соседи не пришли, не устроили скандал. Репутация твоего брата в их глазах безнадежно испорчена.

– Чихать я хотел на его репутацию! – жизнерадостно сказал Олег. – Давай, давай, вставай по-быстрому!

И, сдернув Женю с постели, понес ее в ванную.

Она долго стояла под душем (на сей раз одна). Теплые струйки бежали по телу извилистыми ручейками, сливались причудливыми потоками. И в сердце так же причудливо сливались счастье и печаль. А что еще можно чувствовать после такой безумной, самозабвенной ночи? Как давно Женя не испытывала ничего подобного! Велико искушение признаться, что не испытывала никогда… нет, правда, столько времени минуло, что «давным-давно» стало почти синонимом «никогда». Как говорится, тело заплывчиво, а дело забывчиво.

Олег небось успел тихонько позвонить домой, предупредить жену, что задерживается «на задании» или где-нибудь там еще. «Не волнуйтесь, тетя, дядя на работе, а не с кем-нибудь в кино!» А, ладно! Она постаралась не пропускать в сознание разлагающие, язвящие мысли и вышла из ванной с самым счастливым видом. Прежде всего потому, что была воистину счастлива.

На столе дымились сосиски и сахарно розовели небрежно разломанные огромные помидоры.

– Ешь давай, – проворчал Олег с набитым ртом. – А на ужин еще чего-нибудь купим. Я понимаю, тебе надоело, но уж не взыщи, больше нет ничего.

Да, эти сосиски и помидоры они ели всю ночь, потому что приступы страсти перемежались приступами лютого голода, особенно у Жени. Еще хорошо, что в холодильнике был немалый запас этого добра. Вот именно – был.

– Ну, я готова, – отложила она вилку. – Пошли?

Олег не шелохнулся – глядел на нее.

– С ума сойти, – пробормотал наконец. – У меня еще ночью возникло подозрение, что в эти сосиски что-то подмешано. Или в помидоры впрыснуто. Я вот именно что готов. Если б не панический страх перед Грушиным, который с десяти вечера начнет обрывать телефон, я б тебя сейчас…

Он быстро, жадно поцеловал Женю, постоял минутку, тепло дыша ей в волосы, а она слушала, как колотится его сердце. Или собственная кровь клокотала?

«Пусть хоть так, – тихо молилась Женя, прильнув щекой к его груди. – Пусть будет как будет! Все равно ненадолго. Два-три дня – и все. А потом я уеду, мы больше никогда не увидимся, никто ни о чем не узнает».

Она не ожидала, что мысль о неизбежной разлуке причинит такую боль. Загнала ее поглубже, будто занозу в рану, и прошептала:

– Пошли, ну пошли.

И они пошли.

Вернее, поехали. Дом журналиста, сказал Олег, находится не очень далеко, однако, по признанию того же Олега, у него ноги подкашивались. Женя испытывала те же ощущения, поэтому никак не возражала против поездки.

Чтобы занять себя, не позволить беспрестанно бултыхаться в сладком сиропе воспоминаний, постаралась вызвать в памяти карающий образ Командора-Грушина и спросила:

– Ты эту Алину Чегодаеву хорошо знаешь?

– Так, здрасьте – до свиданья. Один раз она умудрилась на корню загубить дело, над которым я работал. Строила из себя неистовую репортерку-правозащитницу. Ненавижу таких стервоз! Конечно, как фотограф она очень талантлива, но писать не умеет, а главное – этакая ненавистница всех подряд. И какая-то вся немытая, табачищем пропахшая.

– Да ты что? – изумилась Женя. – Я видела ее студенческое фото – там она просто девочка с рекламного плаката!

– Не обольщайся, – усмехнулся Олег. – У нее тощее личико, жидкие волосенки, куриная грудь. Извини, конечно, тебе, наверное, ужасно, что я так отзываюсь о женщине, но это и не женщина вовсе. Фурия фуриозо! Думаю, в том, что ей лучше всего удаются фотографии именно молний, психоаналитик мог бы много чего усмотреть!

– Молний? – Женя даже отпрянула. – Ты это серьезно?

– А вот сейчас сама увидишь.

«Тойота» остановилась перед двухэтажным кирпичным особнячком, притулившимся на косогоре. Впрочем, Грушин оказался совершенно прав: в Хабаровске все улицы, кроме трех главных, – косогоры, и эта, улица Запарина, не была исключением.

Табличка «Хабаровское отделение Российского Союза журналистов» выглядела довольно убого в соседстве с десятком вывесок всяких ООО, АО, ЗАО и ТОО.

Олег не без усилия сдвинул с места огромную дверь, потом другую такую же. Вошли в просторный полутемный вестибюль. Несмотря на изобилие «жильцов», в здании царила тишина, и Женя со стыдом вспомнила, что на дворе шестой час. Все добрые люди уже закончили работу, а она свою еще не начинала!

– Минуточку! – воскликнул Олег. – Это еще что?!

Он возмущенно глядел на табличку, которая покачивалась на веревке, протянутой поперек коридора, и гласила: «Выставка закрыта».

– Опоздали, – с ужасом выдохнула Женя. – Грушин убьет.

– Ты что – опоздали! Да после пяти тут самый народ должен быть! Наверное, нарочно закрылись пораньше и квасят потихоньку, обмывалку вернисажу устроили. Прорвемся!

Он высоко занес длинную ногу, перемахнул заградительное сооружение и сделал Жене знак следовать за ним.

Фотографии были развешаны уже вдоль лестницы, но Олег не дал Жене полюбоваться на таежные пейзажи, звериные ужимки и пляски аборигенов, что составляло основу сюжетов, а сразу потащил к десятку-двум огромных, формата А1, снимков, развешанных в самом выгодном месте зала.

Это были портреты молний. Никакое другое слово для них просто не годилось: именно портреты неких живых существ – страдающих, торжествующих, проклинающих, карающих. Они застыли в причудливых позах посреди небес, однако даже в их вынужденной неподвижности чувствовалась скрытая пульсация жизни. Чудилось, это не изображения, а сами молнии – живые, но застывшие на миг.

Некоторые фотографии могли быть названы уникальными, и оставалось лишь диву даваться, как Алина умудрилась поймать эти мгновения.

Например, там была фотография мальчишек-футболистов, отпрянувших от «мяча», которым вдруг пожелала стать шаровая молния.

Был снимок самолета, вставшего дыбом перед чащобой зарниц, вдруг возникших на его пути.

Самое поразительное впечатление производила фотография человека, бегущего под дождем к машине. Это был, строго говоря, бег мертвеца, потому что в темя ему уже уткнулся карающий перст молнии.

– Может быть, монтаж? – шепнула Женя, не в силах оторвать глаз от жутких кадров.

– Бог его знает, – тоже почему-то шепотом ответил Олег. – Алина клянется, что видела все это своими глазами. Она буквально не расстается с фотоаппаратом, особенно в грозу. А если та разразится ночью, не уходит с балкона до тех пор, пока не снимет каждую молнию.

Да, Женя обратила внимание, что на нескольких фотографиях повторяется один и тот же пейзаж: плоский берег, река, размытые силуэты дальних сопок.

– Алина, как бы я к ней ни относился, настоящий профессионал, а по большому счету – жрица молний. Она, кстати, из тех счастливцев, которым удалось заснять «красных призраков» и «синие струи». Для этого надо было подняться на самолете самое малое на девяносто кэмэ. Вот, видишь?

«Синие струи» являли собой сказочно красивое зрелище, подобное северному сиянию самых разных оттенков синего и фиолетового цветов. А описать «красные призраки» одним словом было невозможно. НЛО, деревья, человеческие фигуры, резвящиеся меж облаков.

– В древности их называли «огненными элементалями» – духами небесного пламени, – тихо молвил Олег. – Да, она не просто профессионал – она из посвященных. Молнии считают ее своей, оттого и открываются так… почти бесстыдно. Ну ладно, пошли дальше. Вон кабинет секретаря Союза. По-моему, там наличествует типичный Петр Петрович Наливайко, он же Михал Михалыч Квасов.

Женя с трудом оторвалась от фотографий, но не переставала оглядываться.

Да… Похоже, тот старый спектакль оказался для его участников событием куда более роковым, чем могла себе представить даже Аделаида-Глюкиада! Ее душой вдруг овладела странная жалость к этой неведомой Алине. Чего ищет она в жадной, исступленной охоте за молниями? Только ли эффектных кадров, которые приносят деньги и славу? Жене приходилось читать о поразительных случаях, когда человек, в которого ударяла молния, не умирал, а обретал некие необычайные свойства. Старику, давно ослепшему и оглохшему, молния вернула зрение и слух. Женщина после удара небесным огнем стала ясновидящей и теперь точно может указывать на карте местонахождение давно пропавших людей. С другой женщиной произошел типичный случай реинкарнации: она возомнила себя королевой древних кельтов и, забыв современный английский, разговаривает только на кельтском, которого, разумеется, не могла знать прежде. Еще какой-то человек сделался воистину сексуальным гигантом, начал даже подумывать о переезде на Восток, принятии мусульманства, чтобы обзавестись на законных основаниях гаремом и дать выход своей небывалой энергии.

Алина ловит молнии, в этом Женя не сомневалась. Ищет не созерцания их, но встречи с ними.

Почему? Чего ждет от этого свидания, которое может оказаться роковым?

Может быть, искупления ищет ее душа? Невероятной встречи с давным-давно умершим, которого она сама толкнула в объятия смерти? Или та старая история уже забыта ею и не осталось ничего, кроме вечно неудовлетворенного тщеславия, непременного свойства и истинного художника, и обычного честолюбца?

Из-за двери, к которой они крадучись приблизились, доносились приглушенные голоса и – Олег не ошибся! – звон стекла.

– Я же говорил! – усмехнулся он и осторожно, словно опасаясь спугнуть добычу, потянул на себя дверь. Открыл ее почти наполовину, но люди, собравшиеся в кабинете, его не замечали.

Женя изловчилась и, потеснив Олега, тоже заглянула внутрь.

Здесь и правда пили: человек пять потрепанных мужиков сгрудились вокруг журнального столика, уставленного бутылками и кульками с какой-то закуской, и торопливо, даже не чокаясь, угрюмо осушали рюмку за рюмкой. Еще несколько человек тихо беседовали. Все курили, и сквозь густую сизую пелену не сразу можно было разглядеть на письменном столе большой фотопортрет, подпертый со всех сторон стопками книг и коробкой с шахматами, чтобы не падал.

Очевидно, фотографию только что поместили в рамку под стекло: мужчина в синем рабочем халате аккуратно собирал со стола обрезки стекла и инструменты.

Это был портрет совсем еще молодой женщины, судя по одежде, сделанный лет десять назад. Хотя время и успело ожесточить ее черты, оно еще не настолько изменило их, чтобы Женя не смогла узнать ту развеселую девицу, которая так беззаботно улыбалась в «салуне» Глюкиады. И здесь Алина еще молода и столь же улыбчива, но боже мой, как же старил, как гробил ее этот тусклый, безжизненный взгляд!

Казалось, она только притворяется молодой – молодой, веселой, живой.

Невысокая седая женщина приблизилась к фотографии, критически оглядела ее, зажав в углу рта нещадно дымящую сигарету, а потом вдруг с необычайным проворством, прямо-таки жестом фокусника, нацепила на край портрета черную ленту, завязав ее небрежно-изысканным бантом, слишком красивым для траурного знака.

* * *

«Кто-то сказал: «Смерть страшна только телу, душа ее не мыслит». Рассказывайте! Может быть, и не мыслит, но ждет, непрестанно трепещет в ожидании ее, только тем и существует, что надеждою: нет, с кем угодно, но уж со мной ЭТОГО никогда не случится!..

А в чем, собственно, ужас? Если благо – жизнь, то благо и смерть, составляющая необходимое условие жизни, во всяком случае, ее логический конец».

Из дневника убийцы

* * *

– Бог наказал, чего же еще?

Олег и Женя переглянулись. Они уже с полчаса топтались у подъезда серо-голубой блочной девятиэтажки в Прибрежном микрорайоне. Две куцые лавочки были облеплены бабулями. Однако это племя, обычно столь разговорчивое и, судя по книжкам, просто-таки обязанное удовлетворять потребность государственных и частных сыщиков в информации, на сей раз держалось отчужденно и непривычно молчаливо. Может быть, конечно, они уже устали отвечать на вопросы любопытных: ведь трагедия произошла еще ночью, с утра бабки заступили на нелегкую вахту у подъезда, а сейчас как-никак уже шесть вечера. Поневоле устанешь!

И вот наконец одна расщедрилась на словечко: бог, видите ли, наказал. Перехватив быстрый взгляд, которым обменялась досужая парочка, усмотрела в нем недоверие и обиделась:

– А чего же? Молния – это только для дураков электричество, а для умных она – перст божий. Коли человек нечестив и грешен, не миновать ему небесной кары. Второе пришествие Христово будет как молния!

– Ну, пока до него еще время есть, – улыбаясь с некоторым ехидством, сказал Олег. – Но почему вы думаете, что эту несчастную бог покарал? За что, собственно?

– Грешила покойница, царство ей небесное, – сурово сообщила информаторша. – Любодействовала без меры, буйствовала плотью, учиняла шум.

– Да молчала б ты, Людмила Васильевна, – не выдержала другая бабуля, не столь аскетичного облика и с не выцветшей еще человечностью в глазах. – Молодая женщина померла все-таки, а ты ее честишь. Сама-то и не такое небось в молодые года проделывала. Одинокая она была, бессемейная, а с одиночки что за спрос?

– А я говорю – перст божий! – гнула свое Людмила Васильевна. – Потому как молния, гром, гроза для того господом сотворены, чтоб человек смирялся в страхе! Услышал гром – затвори окна, двери, сотвори крестное знамение, умоляй господа нашего Иисуса Христа и Пресвятую Деву о милосердии в те поры, когда бьет он грешных и полчища врага рода человеческого. А эта… покойница что выделывала? Выйдет на лоджию – и ну божьи дива фотографировать! Тут небось вся нечисть за ее левым плечом сбиралась, злорадствовала на неверный промысел, на слабую для бесовских ков душу любуючись! И то чудо, что господь ее давным-давно не покарал, ну да он ведь многотерпеливец.

Проповедь вполне могла затянуться до бесконечности, да, к счастью для слушателей, непреклонная Людмила Васильевна воздела очи горе – и в ее, фигурально выражаясь, зобу дыханье сперло:

– Опять! Опять они по крышам лётают! Черти окаянные!

Олег и Женя снова быстро переглянулись, в полной уверенности, что проповедница, хлебнув через край религиозного экстаза, погнала гусей, однако, к их изумлению, возмущением зажглись и взоры прочих бабок:

– Руфоры чертовы!

– Переломают ноги, поубиваются!

– Серафима, а ты куда глядишь? Твой Санька вовсе от рук отбился, скоро вообще с крыши слезать не будет!

– Да ты на своего Серегу посмотри, чего меня честишь? Сам мало что двоечник, так еще и ведро всегда мимо мусоропровода вываливает. Давеча я ему говорю: «Подбери, Сереженька, чего грязищу развел?» А он мне: «Тебе надо, ты и подбирай!»

Олег подмигнул, и Женя осторожно шагнула в сторону. Их уход остался незамеченным.

Около соседнего подъезда лавочек не было, поэтому там царило относительное безлюдье, а пышные кусты сирени с лилово-бурой уже привядшей листвой создавали надежное укрытие от рентгеновских старушечьих взглядов.

– Вот так вот, – тихо сказал Олег. – Перст божий, ни больше ни меньше.

Она молча кивнула. Тяжко на сердце было именно потому, что Алина Чегодаева погибла этой ночью, когда бушевала гроза – та самая гроза, которая и бросила Олега и Женю в объятия друг друга. Правду говорят: что одному жизнь, то другому смерть…

Конечно, вполне может быть, что ее поразила одна из первых молний, та, что разорвала небо над Амуром, пока Олег с Женей неслись сломя голову по набережной. Если бы Женя знала, что это именно так, она чувствовала бы себя лучше. Вроде бы не очень виновата. И все равно: если бы они с Олегом вчера думали не о том, как бы затащить друг друга в постель, а вспомнили о цели Жениной командировки, если бы все же встретились с Алиной, она, возможно, осталась бы жива. Позаботилась бы об осторожности, не вышла ночью на балкон, не приняла бы в голову убийственный заряд – очередного проклятого, рокового совпадения не случилось бы.

– Нет, я все-таки не понимаю! – упрямо сказала Женя. – Ну, пусть божий перст, это, в конце концов, неважно, но ведь здесь – та же самая смерть! Та, от которой ее героиня спаслась в пьесе! И все чисто, без обмана. Молния есть молния. Ладно – такая судьба, рок человека ищет и тому подобное. Но почему это случилось именно сегодня? Ведь она лет десять непрерывно охотилась за молниями, не пропускала ни одной грозы. Почему ее убило как раз теперь, когда, по пьесе, настал ее черед рассказывать историю своего спасения? Именно после Стоумова, Полежаева, Неборсина, Климова, Аделаиды Пахотиной? Как же так могло случиться?!

Олег помолчал, потом сказал:

– Думаю, этого и не случилось. Это произошло.

Несколько мгновений Женя пыталась вникнуть в разницу между этими двумя синонимами, потом ее вдруг осенило – нет, ударило догадкой. Она резко отстранилась:

– Ты серьезно?

– Ну, более или менее, – уклончиво ответил он, запрокидывая изо всех сил голову и глядя на верхние этажи дома.

В ряду грязно-белых балконов и лоджий один, на восьмом этаже, смотрелся страшно: с черными, словно обугленными полосами. Когда Алину ударило молнией, она вцепилась в металлические перила. Это удвоило силу удара.

– Мне хоть и не удалось узнать в милиции ничего толкового – несчастный случай да несчастный случай, – продолжал Олег, – все же одно я выяснил наверняка: ее ударило в голову, в макушку. Но ты посмотри: она жила на восьмом этаже. Сверху – еще один балкон. И никто даже не упомянул о том, что молния разрушила там бетонный пол и прошла насквозь, чтобы добраться до Алины. Да и про громоотводы все-таки забывать не стоит. Вот если бы ей в лицо попала шаровая молния…

– А может быть, и правда – шаровая? – с надеждой спросила Женя. – Ну что мы вообще знаем о молниях?! Тут уж наверняка нужна серьезная экспертиза, а мы можем только предполагать, только догадываться.

– Да, – сказал Олег, – уж этого нам никто не запретит. А потому предлагаю немножко покататься на лифте. Нет, не в этом подъезде. В следующем.

И он потащил Женю за собой.

Она попыталась было расспрашивать, однако в подъезд следом за ними вошел бородатый мужик с собакой, и Олег предостерегающе стиснул Жене руку.

– Вам какой? – спросил мужик, ловко зажимая своего бульдога в угол тесного лифта и занося палец над панелью с выжженными и почернелыми, словно в них тоже било молнией, кнопками.

– Нажимайте, – обаятельно улыбаясь, предложил Олег. – Нам выше.

– Выше меня только крыша, – гордо сообщил попутчик. – Вы что, тоже из руферов? Вроде староваты…

Женя открыла было рот, чтобы спросить, кто, в конце концов, эти самые руфоры или руферы, но Олег снова сжал ее кисть, да так, что Женя невольно пискнула.

Попутчик подозрительно покосился на нее, но Женя уже стояла с каменным лицом. На счастье, вдруг заскулил пес, и хозяин тотчас переключился на него:

– Тихо, Атос. Уже скоро! – И пояснил: – Не любит лифтов. Мы как-то раз с ним часа на два застряли – вот было смеху! Так вы на девятый этаж к кому? К тете Кате, насчет комнаты?

– Мы из отдела по работе с несовершеннолетними, – изрек Олег, сурово глядя на попутчика. – Пора с вашими руферами разобраться!

– Давно пора! – последовал восторженный отклик. – Убьются же когда-нибудь, придурки. И еще поди знай, просто так они у тебя над головой носятся или просматривают квартиры верхних этажей. Я уж не раз говорил: ребята, ведь если кого, не дай бог, грабанут, вас первых в наводчики запишут, не отмоетесь потом. Нет, до них не доходит, у них извилины в ногах. Ну, шли бы в секцию альпинизма, если уж тянет высота, так нет же – по крышам гонять!

– Руферы, как правило, упертые урбанисты, – усмехнулся Олег. – Кстати, вы не знаете, где найти ключ от чердака? Обычно хранится у кого-нибудь из верхних жильцов.

Лифт остановился.

– У меня раньше и хранился, – сообщил попутчик. – Да замучился замки менять. Не поверите: штук пятнадцать навешивал – все сворачивали! И во всех ближних домах то же самое. Конечно, если бы жильцы против них объединились да в один прекрасный день позапирали все чердачные люки, перерезали бы им, так сказать, коммуникации, тут-то они поплясали бы! Бегайте по крышам, пока не посинеете, а спуститься не моги!

– Нет, это не метод! – возмутилась Женя. – Они полезли бы на балконы девятых этажей, чтобы пройти через квартиры. Вот прямой путь к преступлению! А если бы кто-то сорвался с балкона?!

– Это в вас педагог говорит, – с сожалением вздохнул словоохотливый собеседник. – А также работник милиции. Но вот пожили бы на девятом этаже…

Безнадежно махнув рукой, он вошел в дверь своей квартиры, а Олег с Женей уставились на чердачный люк, который мало что не был заперт – распахнут настежь!

– Мы что, туда полезем? – робко спросила Женя.

– Обязательно, – с видимым удовольствием кивнул Олег. – Но если ты боишься высоты…

– Боишься высоты! – покровительственно усмехнулась Женя. – Было б чего бояться! Ты лучше скажи, кого мы ловим? Кто такие эти руферы?

– Давай полезем, вся информация по пути, – шепнул Олег. – А то, может, наш попутчик подслушивает под дверью. Дико – чтоб работник милиции не знал о руферах!..

По узенькой лестнице взобрались на так называемый технический этаж, а по-старому – чердак, и, почему-то пригибаясь, хотя вполне можно было идти в полный рост, побрели среди балок и стропил, высматривая ход на крышу.

– А разве в Нижнем пацаны по крышам не бегают? Roof – это по-английски крыша.

– Как это – бегают? – растерялась Женя. – Вы что, все серьезно говорите?

– Да куда серьезнее! Это уже чуть не официальный вид спорта! У руферов даже соревнования свои проводятся – туры. Правда, я думал, они предпочитают крыши старых домов: островерхие, скользкие. Но гляди, и на здешних, плоских водятся. Интересно!

Люк на крышу оказался откинут – сверху доносилась музыка.

– Я построил на песке чудесный город… – подтягивали, не попадая в лад певцу, ломающиеся голоса.

– Красные гуляют! – хмыкнул Олег. – Ладно, вперед. И не робей – я с тобой. И побольше улыбайся, главное. Пацаны-то они пацаны, но все-таки мужского рода.

«Пацанов мужского рода» на крыше оказалось трое. Двое меланхолически валялись рядом с магнитофоном, прямо на раскаленном толе, третий бродил туда-сюда, глядя себе под ноги так внимательно, словно искал клад.

– Эх, красота! – Олег уставился в небо, словно не замечая мальчишек.

Женя посмотрела вверх с опаской. Она сейчас напоминала себе человека, который идет, скажем, по болотцу, где недавно провалился и едва спасся. И теперь не знает, минует ли опасное место или снова ухнет в топь. Вся разница в том, что ее «болотце» не внизу, под ногами, а вверху – над головой.

Да… небо! Небушко! Голубое, щемяще высокое, с белым призрачным кругляшком луны над горизонтом. Ох уж этот гипнотизирующий, пьянящий простор…

Она закрыла глаза, пытаясь осознать, что чувствует. Так чудом исцелившийся человек иногда вслушивается в свои ощущения, пытаясь понять: не вернулась ли прежняя боль?

Нет, пока тихо, вроде не ноет нигде…

– Эй, ты что? – Голос Олега. – Ты как?

Женя не успела ответить.

– Тетенька, у вас головка закружилась? – хихикнул кто-то рядом. – Сюда слабонервные не ходят!

Она открыла глаза. Рыжий, конопатый, долговязый мальчишка лет пятнадцати озирает ее с ехидной усмешкой.

– Сам ты слабонервный, – сказала она, подходя к парапету и сильно перегибаясь вниз. – Подумаешь, высота! Было бы от чего кружиться!

Ребята как по команде вскочили и ринулись к ней. Олег мгновенно преградил им путь.

– Спокойно, – сказал предостерегающе, сунув руки в карманы. – Спокойно, дети!

– Это кто здесь еще дети? – противным голосом протянул черноволосый малек, его резкие, словно углем намалеванные брови вмиг вызвали в Жениной памяти нахмуренный лоб пророчицы Людмилы Васильевны.

– Ты Сергей? – спросила Женя, глядя на него с самым озабоченным видом. – Там твоя бабуля подговаривает остальных подняться на крышу и погнать вас отсюда.

Сказано было, конечно, для хохмы, но Серегино лицо выразило подлинный ужас. Похоже, он и впрямь считал Людмилу Васильевну способной на такие подвиги!

– Серега! – Рыжий погрозил ему кулаком. – А ну дуй вниз! И сиди сегодня дома. Не хватало нам тут еще бабы Люды. Забыл, что в прошлый раз было, когда она вышла из тумана?

Однако Женя ненароком угодила не в бровь, а в глаз! Серега мгновенно исчез в люке.

– И еще Санькина бабка бушует, – сообщила она, серьезно глядя на рыжего, в котором с первого взгляда угадывался коновод. – Кто из вас Санька?

Белобрысый паренек без слов провалился сквозь крышу.

– А ты своей бабки не боишься? – усмехнулся Олег.

– А я не местный, я с Первого микрорайона. Там у нас одни панельные пятиэтажки, никакого кайфа, потому и тусуюсь здесь, – охотно отозвался рыжий.

– Я думал, вы только по старинным крышам гоняете, – со знанием дела продолжил Олег. – А тут что за кайф?

– Амур красивый, – махнул рыжий в сторону реки. – К тому же нас сейчас в центре гоняют – одурели все! Стоящие крыши только на Карла Маркса да на Серышева, а там менты секут – будь здоров. Совсем некуда бедному руферу податься.

– Тут один мужик советовал вам в альпинисты, – осторожно сказал Олег.

– В горы? В снег?! – Рыжий так и передернулся. – Не-а, я холода терпеть не люблю! И вообще я раб городских трущоб. Даже за городом, на так называемой природе, плохо себя чувствую. Воздух там не человеческий какой-то.

– Эх ты, жертва цивилизации! Не пойму, что за радость в этих крышах, – пожала плечами Женя. – Вот парашют – это да. А еще лучше – воздушный шар.

– Парашют не прикалывает, – категорически рубанул ладонью рыжий руфер. – Не-а! Летишь к земле, как дурак. Что за интерес? Вот воздушный шар – это уже лучше, он владеет высотой, но его же просто так в лавочке не купишь. Разбогатеем через сто лет – скинемся на шарик. А пока будем здесь кайф ловить. Ничего, в такую грозу, как вчера была, и эта крыша – находка!

– О, так вы и под дождем лётаете? Но ведь мокро, скользко.

– Нет, вам не понять! Мы сливаемся со струями дождя, мы…

– Какая строка, бог ты мой! – восхищенно перебил Олег. – «Мы сливаемся со струями дождя!» Застрелись, Верлен! Тебе, брат, стихи надобно писать.

Рыжий стал красным.

– Ну, не дуйся. Для многих дождь, гроза – это кайф величайший. Помню, я в юности купаться любил в грозу. Знал, что смертельно опасно, а не мог себя удержать.

– О, у меня дядька такой же! – просиял рыжий. – Только он не просто купается, а ныряет с аквалангом. Всякий по-своему оттягивается. Слышали, наверное: тут женщину убило, которая молнии фотала. Царство небесное! – Он умело, размашисто перекрестился и с равнодушным спокойствием бессмертной юности продолжал: – А есть люди, которые просто так ходят, ходят по улицам в грозу. Такой небольшой туризм. Человек вообще от грозы дуреет. Я видел этой ночью, как один дядька рыбу с балкона ловил.

И захохотал, явно наслаждаясь выражением лиц слушателей.

– И… много наловил? – наконец выговорила Женя, с опаской поглядывая на жизнерадостного подростка: не спятил ли часом, до воды метров двести – это какая же леска должна быть?!

– Да не в реке ловил! – хихикнул рыжий. – И, может, вообще не рыбу. Знаете, как англичане описывают сильный ливень? Мы говорим: лило как из ведра. А они: дождь шел кошками и собаками. Вот этой ночью именно так лило – кошками и собаками. Может, тот дяденька на них охотился? И что-то он поймал, точно! Во всяком случае, я видел, как на конце лески что-то чернело.

– А-ах! – с силой выдохнул Олег. Женя обеспокоенно обернулась к нему, а рыжий воспринял это как знак недоверия:

– Клянусь крышей! С балкона на девятом этаже ловил. Идите сюда!

Он перебежал к другому краю крыши и перевесился через парапет так, что пятки повисли в воздухе.

Олег ринулся следом. Женя тоже навалилась на парапет и уставилась на балкон девятого этажа.

Балкон да и балкон. Полно алых и розовых гераней в горшках, пол застелен резиновым ковриком.

Олег нашарил ее руку, тихонько сжал. Женя усмехнулась было, решив, что он остерегает не наклоняться слишком низко, как вдруг увидела, куда он показывает глазами.

Левее, на этаж ниже гераней, находился черный, обугленный балкон, на котором убили Алину Чегодаеву.

Убили, да… И молния была тут совершенно ни при чем.

– Разумеется, это и в голову никому не взошло, – быстро говорил Олег, пробираясь по чердаку. – Если бы милиция опросила ребят, подозрения неминуемо возникли бы. Но, может быть, еще дойдут до этого. Только, боюсь, поздновато будет.

– А ты когда догадался? После слов рыжего о рыбной ловле?

– Честно говоря, меня эта жуткая Людмила Васильевна надоумила. Помнишь ее первые слова: «Молния – это только для дураков электричество». Может, я, конечно, и дурак, но ведь все равно – электричество! На что больше всего похожи признаки поражения молнией? На сильнейший удар током! Все правильно, ведь наш герой не воспроизводит в точности судьбу сценического персонажа, а имитирует ее.

Женя споткнулась так, что Олег едва успел подхватить.

– Ты что трясешься? – прижал к себе. – Замерзла или боишься?

– Сама не знаю. – Она обняла его, успокаиваясь в этой теплоте. – Ты опять ведешь к спектаклю…

– Я веду! – невесело усмехнулся Олег. – Жизнь ведет. Вернее, смерть. И хоть ты посмеялась давеча: мол, что за чушь, будто кто-то мстит за оскорбленное достоинство Смерти, очень похоже, так оно и есть. Это все напоминает ритуальное жертвоприношение, знаешь ли. И проделывается человеком изощренным, изощреннейшим! Думаю, мы с тобой вот так, навскидку, вряд ли сможем постичь его тайный замысел. Но чем дальше смотрю на все это, тем сильнее убеждаюсь: он мстит не конкретным людям – он утверждает некую идею.

– Идею торжества смерти…

Женю опять начала бить дрожь.

– А может, он просто псих? – с надеждой выбила зубами морзянку.

– Тогда это еще хуже, потому что предполагает отсутствие всякой постижимой логики. То есть со своей точки зрения, конечно, он будет поступать вполне логично, однако пойди-ка проберись по лабиринтам его сознания!

– Да мы и сейчас не больно-то пробираемся, – уныло вздохнула Женя. – Мы не способны его опередить, потому что, если честно, еще вчера не способны были поверить во все это. Алина была обречена, мы могли ее спасти, но…

– Ты сто раз права, – угрюмо кивнул Олег. – Знаешь, на что это похоже? Вот я читал… Где-то в Америке однажды сообщили о смерти подростка, жаловавшегося на жуткие кошмары. Родители отделывались ссылками на переходный возраст. Парень пил кофе и старался не спать ночами, хотя ужасно мучился. Вызвали врача, тот прописал снотворное. Мальчишка отказывался его принимать, но родители заставили – буквально силой. Он погрузился в тревожное забытье. Посреди ночи родители были разбужены диким криком сына. Прибежав в его комнату, они увидели, что мальчик бьется в предсмертных судорогах. Дело было закрыто за недостаточностью улик.

– Ты хочешь сказать…

– Ну да, мы вроде этих неверящих родителей. Мы принимали и понимали только реальность дня и ясного сознания. Но реальность ночи и замутненной психики (болезнью, страданием, местью – чем угодно!) для нас не существовала, хотя мы вроде бы на полном серьезе обсуждали возможности Корнюшина совершить или не совершить преступление. А в мотив поверить не могли, оттого и бездействовали. И вот вам результат: сколько негритят пошли купаться в море? Остался последний негритенок, он же подозреваемый.

Олег спустился на площадку девятого этажа, помог сойти Жене и заботливо снял клок паутины с ее волос.

– Я не очень чумазый? Ну что, пошли?

– Погоди! – Женя поймала его руку, занесенную к звонку. – А вдруг он сейчас там?

– Исключено. Зачем? Вспомни, что сказал мужик с бульдогом. «Вы к тете Кате, насчет комнаты?» Значит, тетя Катя опять сдает жилье! Нет ни малейшего сомнения, что ее квартирант, этот р-рыболов-любитель, – в горле Олега что-то заклекотало, – съехал нынче же утром, ни свет ни заря. Так что, увы, встречи на Эльбе не произойдет.

И он решительно вдавил палец в кнопку звонка.

Именно этими словами: «Ни свет ни заря!» – сообщила им о съехавшем жильце маленькая, мягонькая, словно тряпичная кукла, тетя Катя.

У нее были заплаканные глаза, руки дрожали, а все доброе, сдобное личико выражало такую печаль, что Жене стало неловко. У бедняжки какие-то неприятности, а тут еще они явились голову морочить!

Олег и правда морочил: начал так шумно восхищаться сдаваемой комнатой, что хозяйка даже забеспокоилась.

– Вы бездетные? – спросила подозрительно. – А то знаете как бывает: сговоришься на одно, а получаешь другое. Явятся с дитем и ну права качать: мол, взяла задаток, так и помалкивай.

– Нет, детей у нас нет, – покачала головой Женя, и в ее голосе невольно прозвучало такое сожаление, что хозяйка безоговорочно поверила.

– Переезжать когда думаете? – спросила, ощутимо смягчаясь.

– Если решим окончательно, то завтра, – сказал Олег, озирая чистенькую комнатку, в которой рука заботливой хозяйки, к сожалению, не оставила ни следа прежнего жильца. При такой страсти к порядку тетя Катя вполне могла и дверную ручку спиртом протереть – Женя этому ничуть не удивилась бы! – А какие проблемы?

Тетя Катя смущенно поджалась.

– Да мне бы задаток… За свет надо платить…

Олег не раздумывая вынул из кармана десятку.

– Что, пенсию задерживают?

– Это само собой! – Тетя Катя потянулась было к деньгам, но отдернула руку: – Нет уж, как окончательно сговоримся, тогда и возьму. А пока тряхну заначкой. Главное дело, позавчера только расплатилась и за квартиру, и за свет, и за коммунальные услуги, и за телефон, а сегодня глядь – на счетчике аж двести киловатт откуда ни возьмись! Да я и за три месяца столько не выжгу. Молния их, что ли, съела?

Олег незаметно пошевелил пальцами, и Женя вмиг смекнула, чего он хочет.

– А вид с балкона какой открывается? – спросила она, и тетя Катя послушно ринулась вперед.

– Вид хороший, просто замечательный! Амур – он и есть Амур. Хотя у нас тут еще Уссури – Амурская протока по-нынешнему. Вы не бойтесь, в окна не сильно задувает. На зиму я, конечно, заклеиваю, да и топят хорошо. А вам надолго комната нужна?

– Пока не знаю. Мы квартиру собираемся купить, но сейчас такой тарарам, никто курса не знает, все конторы зажались. И вообще, долларов в банках не продают, а у спекулянтов дорого.

– На то они и спекулянты, чтоб у них дорого было! – рассудила тетя Катя. – У нас в универсаме сахар по старой цене которые проворные расхватали, потом на базаре его же, фасованный, магазинный, втридорога гнали!

Женя с тоской оглянулась, и, словно услышав ее немой призыв, в дверях стал Олег.

– Да, вид потрясный! – сообщил он столь жизнерадостно, что у Жени екнуло сердце: значит, что-то нашел. – Ну, давайте сделаем так: мы подумаем, а завтра вам позвоним. У нас еще одна квартирка на примете, обещали сегодня подъехать посмотреть.

– Смотрите, конечно, – с обиженным выражением разрешила тетя Катя. – А квартирка та где будет?

– На Масложиркомбинате, – не моргнул глазом Олег.

– На Масложиркомбинате?! – ужаснулась тетя Катя. – На повороте, что ли, в «хрущевках»? Да вы что, отцы родные! Там же экология вся насквозь гнилая, шум с утра до ночи, а ехать до города сколько? То ли дело у нас, в Прибрежном: красота, тишина, воздух чистый. Я к своим квартирантам не лезу, у вас и холодильничек будет, старенький, правда, «Саратов», но свой, и шкафчик для посуды. И телефоном я пользоваться не запрещаю, звоните сколько хотите.

– Вы с телефоном поосторожнее, – сердобольно посоветовала Женя. – А то знаете какие люди бывают: наговорят на миллионы, а хозяева потом расплатиться не могут.

– А у меня племянница в междугородке работает! – с торжеством сообщила тетя Катя. – Я всегда все про своих квартирантов знаю. Вот как звонил мой-то последний в Нижний Новгород на прошлой неделе, так Лариска мне сразу и доложила.

Звонил в Нижний Новгород! Женя нервно стиснула руки. Стоп… На прошлой неделе! Но в это время Корнюшин и сам был в Нижнем – во всяком случае, в этом уверен Олег.

– Да он и не отказывался платить, – продолжала тетя Катя. – Человек тихий был, приятный, даром что урод, каких свет не видывал!

– Урод, говорите? – рассеянно переспросил Олег, роясь по карманам пиджака. – Книжка… телефончик ваш записать… А что ж в нем такого уродливого?

– Да как сказать… Пол-лица как у человека, красавец, да и только, а пол-лица все перекорежено, изрезано, выдавлено. Жуть!

– И долго он жил у вас, этот урод? – спросил Олег, бросив Жене недоуменный взгляд.

У хозяйки опять сделалось обиженное лицо:

– Снял комнату 15 июля на три месяца, а сам почти сразу уехал в командировку. Не было его неделю, потом появился, опять уехал, опять появился, пожил недельку, а сегодня утром и говорит: «Извините, Катерина Андреевна, обстоятельства переменились, не поминайте лихом!» – и сгинул. – Она длинно, горестно вздохнула. – Что же, я понимаю. Нынче у всей страны враз обстоятельства переменились. Говорю: «Ну что ж, Игорь Иваныч, мне это, конечно, не так чтобы радость, ты уж извини, но задаток я тебе не отдам, потому что, по нашему соглашению, ты предупреждать должен был, что съезжаешь, заранее, за…»

– Нашел! Записную книжку нашел! – перебил Олег, с торжеством выхватывая из кармана такой пухлый органайзер, что не найти его с первой попытки мог только слепой или безрукий. – Телефончик ваш? Ах ты, черт!

Органайзер выскользнул у него из рук, по полу рассыпались листки, визитки, старые проездные. Олег и Женя проворно собрали этот деловой мусор. Тетя Катя не осталась в стороне: подняла упавшую аккурат к ее ногам фотографию бледного, черноволосого и чернобородого человека, глянула с любопытством:

– Папаша ваш? Нет, вроде непохож.

– Двоюродный дядя, – буркнул Олег, небрежно запихивая в карман фото, и у Жени мороз по коже прошел: она ни за что не захотела бы иметь даже мифическим родственником человека, изображенного на снимке, ибо это был не кто иной, как Кирилл Корнюшин.

Олег тем временем записал телефон тети Кати, сто раз пообещал, что о решении своем насчет квартиры сообщит сегодня же вечером, вытолкал Женю за дверь, а сам замешкался на пороге:

– Стоп! Вы сказали, квартиранта вашего Игорь Иваныч звали? А фамилия его как? Не Литвиненко? Я потому спрашиваю, что знал одного Игоря Литвиненко, вот уж урод так урод, что моральный, что физический.

– Нет, фамилия его была Стоумов, – сообщила тетя Катя. – А на Масложиркомбинате еще и криминальные структуры окопались, так что вы лучше возвращайтесь ко мне!

* * *

«После смерти все твои ощущения, чувства счастья и страдания – лишь отражение худого и доброго в тебе. Будь особенно осторожен в чувствах, придерживай их, как лошадей, рвущих поводья.

Будь терпелив и осторожен! Можно возродиться в том состоянии, которое ты проклянешь и будешь проклинать всю свою последующую жизнь. Можно вообще не воплощаться вновь. Можно воплотиться для радостной жизни. Можно… многое можно! Не торопись. Тут некуда и незачем торопиться: ты уже умер!»

Из дневника убийцы

* * *

Дар речи они обрели только в лифте.

– Да… а он очень даже не дурак, – выдавил Олег. – Хитрый Митрий! Сказать, что это убийство с заранее обдуманным намерением, – значит просто ничего не сказать. Еще как обдуманным!

– Стоумов, Стоумов! – прошептала Женя. – Игорь Стоумов! Но он же в драке убит. Или не убит? Слушай, нельзя ли уточнить, в самом деле тогда погиб именно он? Тот самый Игорь Стоумов?

– Ну, уточнить, конечно, можно. Однако я сам проверял его судьбу по просьбе Грушина всего несколько дней назад. Умер, умер. Хотя… мертвые иногда имеют обыкновение воскресать, что да, то да! Но почему тебя так заинтересовал Стоумов?

– То есть? – озадачилась Женя.

Не отвечая, Олег вышел из подъезда и чуть ли не бегом ринулся через двор. Женя едва поспевала за ним.

– Почему – зачем? – спросила, задыхаясь не столько от бега, сколько от волнения, но Олег ответил, лишь когда добежал до «Тойоты» и прыгнул за руль.

– Сейчас, вот в эту данную конкретную минуту, для меня важно одно: убийца не Корнюшин. Во всяком случае, Алину убил не он. Кто – мы еще успеем разобраться. Ничего, разберемся! – упрямо ответил на недоверчивый Женин взгляд. – Гораздо интереснее другое: если Корнюшин не палач, то почти наверняка – следующая жертва. И поскольку мы с тобой ничего не знаем о нем со вчерашнего вечера, вполне возможно, что казнь уже свершилась.

Женя сжалась в комок на сиденье, обхватила плечи ладонями. Олег, не выпуская руля, содрал свободной рукой с себя пиджак, протянул ей:

– Надень. Это тебя, наверное, на крыше продуло. Хорошо бы, конечно, полечиться добрым, старым, проверенным методом, но, увы, недосуг.

В его глазах таилось беспокойство. Женя кивнула: если бы вчера Олег не был так уверен, что Корнюшин и есть убийца, все могло сложиться иначе. А теперь… целый день прошел!

Поток автомобилей к вечеру несколько поиссяк, и «Тойота» в считанные минуты прошила крутые улицы, врезалась в уже знакомую Жене тенистую аллейку и замерла как вкопанная у крыльца «Танатос».

На крыльце дама в черном костюме запирала дверь.

– Минуточку! – крикнул Олег, выскакивая. – А где Кирилл Петрович?

– Ушел часа два назад, – ответила дама, вынимая ключ из замка и пряча в сумочку. – Придется вам прийти завтра.

– Послушайте… – Понизив голос, Олег сделал шаг к крыльцу и так взглянул на эту немолодую, захлопотанную, увешанную сумками тетку, что Женя задохнулась от ревности. – Послушайте, вы не впустите меня? Я был здесь вчера и забыл одну вещь… выронил…

«Не тот ли самый органайзер, который искал у тети Кати?» – мысленно хихикнула Женя, выбираясь из машины, однако в следующую минуту ей стало не до смеха.

– О, ну конечно, а я-то думаю, где вас видела! – обрадовалась дама. – Но не беспокойтесь, вашу записную книжку нашел Кирилл Петрович. Только-только вы ушли, он мне говорит: «Лидия Сергеевна, этот господин выронил книжку, я попытаюсь его догнать, там может быть что-то важное!» И сразу уехал, ну прямо за вами следом. Значит, не догнал?

– Увы, – медленно выговорил Олег, с трудом сгоняя с лица обалделое выражение. – Значит, не догнал.

– Но вы не беспокойтесь, книжечка ваша никуда не денется, Кирилл Петрович никогда ничего не теряет. Завтра придете – и получите ее в целости и сохранности.

И Лидия Сергеевна шагнула с крыльца, лучась улыбкой и явно направляясь к «Тойоте».

Олег с вожделением оглядел запертую дверь, над которой уже светился синенький скромный глазочек включенной сигнализации, и, словно невзначай, загородил дорогу Лидии Сергеевне.

– Завтра, говорите… – пробормотал задумчиво. – Завтра, завтра… а сегодня никак нельзя? Я бы и домой к нему съездил. Больно уж записи у меня там важные!

– Ах, как жаль! – Лучась улыбкой, Лидия Сергеевна ловким маневром подобралась к «Тойоте» еще на шажок. – Кирилла Петровича и в городе-то нет, на дачу уехал. Все-таки придется вам до завтра подождать. А сейчас вы в какую…

Тут она наконец-то заметила стоящую около машины Женю и осеклась, воззрившись на нее с таким гневом, будто обнаружила ее не рядом с чужой «Тойотой», а в собственной супружеской постели.

– Спасибо, огромное спасибо, преогромнейшее! – успел вклиниться в образовавшуюся паузу Олег, прижимая руки к груди и кланяясь, будто японец или ванька-встанька. – Тогда до завтра! Счастливо! До свидания!

Он оказался за рулем столь стремительно, что Женя едва успела вскочить в машину, прежде чем та сорвалась с места. Лидии Сергеевне подобный кульбит оказался не по силам, и ее остолбенелая фигура так и осталась у крыльца.

– Такое впечатление, что ты сбрасываешь балласт, – покосилась Женя на хмурое лицо Олега. – Или я ошибаюсь, или ты готов был уехать без меня.

– Имел такое намерение, – спокойно признался он. – Хотя и достойное осуждения. Вот ключ, возьми, сейчас подвезу тебя домой, а сам…

– А сам – на дачу к Корнюшину, – понимающе кивнула Женя. – Только не трать время на высадки и пересадки: я не останусь. Поедем вместе.

– Это далеко, часа два идти на скорости, – предупредил Олег. – И дорога не из лучших.

– Ничего, я пристегнусь, – успокоила его Женя и в самом деле заключила себя в объятия ремня безопасности.

– Ох, – обреченно выдохнул Олег, – это ведь может быть опасно.

– Ты подозреваешь, этот Стоумов или как его, убийца, уже там?

– Не исключено. Хорошо хоть, что два часа назад наш друг Корнюшин определенно был жив. И сейчас он только-только добрался до Маньчжурки – если, конечно, его не сняли по дороге, как Неборсина.

– Ты забыл, – сказала Женя. – Он должен погибнуть иначе. Не хочется уточнять как…

Олег притормозил, подъехав к кромке тротуара:

– Все, давай решай: может, выйдешь? Я серьезно, Жень. Там я буду слишком занят, чтобы присматривать за тобой.

– За собой присмотри! – окончательно обиделась она. – Вспомни, что могло случиться вчера, если бы я не появилась в нужное время в нужном месте.

– Резонно, – согласился Олег. – Так и быть, поехали. Все-таки мы… – он запнулся, – деловые партнеры.

Женя прижала руку к груди, силясь удержать это ощущение. Сердце трепетало, словно бабочка, накрытая ладонью. Какое счастье, какое счастье… какое счастье, что она, еще не до конца избавившись от вчерашнего озноба, надела джинсы, кроссовки и плотную футболку вместо невесомых одежек! Не то Олег уж наверняка высадил бы ее. А сейчас форма одежды вполне подходит для «делового партнера». Только, во имя углубления образа, надо согнать с лица это выражение влюбленной восьмиклассницы и завести какой-нибудь сугубо деловой разговор:

– А откуда ты знаешь, где дача Корнюшина? Что за Маньчжурка такая?

– Это дачный поселок Союза художников на протоке Маньчжурке, больше сотни километров во владивостокском направлении да еще пятнадцать или двадцать по проселочной дороге. Волшебное местечко! Отец Корнюшина был неплохим художником – кстати, у меня есть одна его картина. Да ты ее как раз и видела: река, заблудившийся человек… Помнишь? Весьма животрепещущий сюжет: река в тайге – это жизнь, выведет к людям, если кто заблудился, должен искать реку.

Женя взглянула на него дикими глазами.

«У меня», он сказал: «у меня», а не «у моего брата»! Что бы это значило? Да скорее всего самое простое: оговорку. Или, например, картина принадлежит Олегу, а держит он ее у брата. Скажем, жена Олега не любит картин. Бывают такие несчастные! А то, вполне возможно, нет ни жены, ни брата, и ночь с Женей Олег провел в своем собственном доме. Но почему тогда… Значит, его молчанию есть причины. И пока он сам не скажет, Женя не должна спрашивать. И не будет. Ей ли не знать, что мужчину, который тебе дорог, нужно принимать таким, какой он есть, или вообще не принимать, а уходить от него! От Олега она не уйдет – просто однажды улетит, это судьба, никуда от нее не денешься, так стоит ли обременять себя щемящими, ненужными подробностями? Лучше опять вернуться к делу. К делу, к делу… Что бы еще сказать такого – сугубо делового? Ах да! Самое главное!

– Ты что-нибудь нашел в той комнате, когда мы с тетей Катей выходили на балкон?

– Ух ты, совсем забыл! – вскинулся Олег и, извернувшись, зашарил в нагрудном кармане своего пиджака. Поскольку пиджак был надет на Женю, выходило, что он шарит по ее груди.

Она затаила дыхание, однако Олег нашел то, что искал, слишком быстро.

Это оказался обрывок бумажки, покрытой убористым английским шрифтом, насколько удалось разобрать Жене, кусочек инструкции к электрошокеру.

– Наверняка это принадлежало нашему рыболову-любителю, – сказал Олег. – Вряд ли тете Кате мог понадобиться электрошокер.

– Думаешь, это и был его «улов»?..

– Почти не сомневаюсь. Леску не разглядишь в потоках такого ливня, какой был вчера, все сидели дома, носа никто не высовывал. Он почти не рисковал.

– И дождь усилил разряд…

– Не настолько, как ты думаешь. Электрошокером человека не убьешь, если только не прижмешь его к сонной артерии или прямиком к сердцу. И то зависит от крепости организма, от силы разряда. Сильнейший шок – это да. А здесь было сделано все, чтобы малейшее касание (невозможно ведь рассчитать порывы ветра, движения Алины по балкону) оказалось смертельным. Вспомни «пропавшее электричество». Молния утянула, по словам тети Кати? Ну что же, она оказалась права, потому что эти пропавшие киловатты, очевидно, и стали той самой молнией, которая убила Алину.

– Бог ты мой… – прошептала Женя. – То есть какой-нибудь генератор работал или как это называется?

– Что-то в этом роде, – нахмурясь, кивнул Олег. – Я вообще не представляю: тут ведь надо, по идее, два проводника, землю. Впрочем, я в электричестве разбираюсь только на уровне пользователя. Но шокер, очевидно, был преобразован особым образом, чтобы смог выдержать такое могучее накопление энергии. Мы можем только предполагать, какую дьявольщину измыслил этот придурок. Нет, конечно, придурком его не назовешь, наоборот – перед нами человек умный, хитрый и совершенно беспощадный. И чем дольше я над этим думаю, тем больше возникает вопросов. И самый главный: почему между убийством Стоумова и Полежаева прошло восемь лет, потом опять пятилетний перерыв, а потом вдруг посыпалось как из рога изобилия (извини за идиотский юмор): Неборсин, Климов, Пахотина, теперь Алина.

– Может быть, убийца не знал, где их искать? Ведь те трое переехали в Нижний, разве так просто найти?

– Не исключено. – Олег вдруг резко свернул с шоссе и углубился в переулки. – Давай все-таки проверим, нет ли Корнюшина дома. Мало ли что он мог наплести этой тетке с сумками!

– Или она – нам, – добавила Женя. – Тебе не кажется, что мы напрасно уперлись в одного человека? Их вполне может быть двое: один действует здесь, другой в Нижнем. А то и несколько!

– Ну да, а милейшая Лидия Сергеевна – их пособница, – хмыкнул Олег. – И бедняга Корнюшин сейчас лежит в свежевырытой могилке во дворе бюро и читает сам себе отходную молитву. – Он передернулся. – Нет, Лидия Сергеевна слишком торопилась приготовить ужин. И меня кадрила так явно лишь затем, чтобы я ее тяжеленные сумки до дому довез. А вот насчет того, что в команде не один человек, – тут ты, возможно, права. В конце концов, звонил же «Стоумов» кому-то в Нижний! Надо, кстати, будет попытаться выяснить номер, это вполне реально, особенно если племянница тети Кати подсобит. Мы не должны сбрасывать со счетов, что Корнюшин, еще неизвестно, жертва или преступник. Или и то и другое!

Олег остановил машину рядом с серой «хрущевкой», спрятавшейся среди разросшихся тополей.

– Так что придется быть с ним поосторожнее. А потому я сейчас к нему на квартиру сбегаю, а ты меня подождешь!

И он выскочил из «Тойоты» так проворно, что Женя и слова не успела молвить.

Взмахнул пультом, злорадно усмехнулся – она даже не стала дергать ручку двери, поняв, что заблокирована в машине.

С силой сцепила пальцы, пытаясь успокоиться. Какое, однако, низкое коварство! Это Олег за нее как бы беспокоится. Ну что ж, очень трогательно. Но впредь она сама должна не разевать рта и опережать его, когда вздумает проявлять такую же заботливость на даче Корнюшина. Если Олег благополучно вернется, конечно. Вдруг на него сейчас обрушился предательский удар – и некому подстраховать, прийти на помощь!

Женя схватилась за дверь, но опомнилась, сложила руки на коленях.

Ну зачем он так?! Можно же было по-человечески, наверное… К примеру, договорились бы, что она ждет десять-пятнадцать минут, а потом или идет проверять, в чем дело, или сразу зовет на помощь. Ведь уже не меньше получаса прошло, а она сидит тут, как мышь в мышеловке в ожидании хозяев. Вдруг с Олегом что-то случилось, и вместо него появится…

Женя отогнала черную лавину мыслей, вяло удивившись тому, как мало взволновало ее гипотетическое появление кого-то неведомого и как сильно – беда, которая может случиться с Олегом. Ну что ж, они как-никак деловые партнеры, имеет она право переживать?

О господи, да где он там?! Взглянула на часы и ожесточенно застучала по стеклу ногтем, изумившись, что стрелка отсчитала не тридцать-сорок, а всего лишь пять минут после ухода Олега. Часы явно остановились! И вдруг вскинулась, подалась вперед.

Он идет!

Олег подбежал к машине, схватился было за дверцу, потом вспомнил про пульт. Оказавшись рядом с Женей, вдруг сграбастал ее в объятия, забормотал в макушку:

– Знаю, знаю, что скажешь, только не надо, ладно? У меня насчет тебя какой-то рефлекс срабатывает, я бы прямо счастлив был, если б мог тебя высадить сейчас и заставить идти домой, меня ждать…

«Идти домой, меня ждать…»

Интересно бы знать, какая все-таки дурь занесла ее в «Агату Кристи»? С чего возомнила, что способна быть хотя бы бледным подобием детектива, если единственное, чего ей хочется в жизни, это идти домой и ждать?..

– Больше не сердишься? – отстранился Олег. – Все, не дуйся, времени нет, полетели!

– Ты меня на даче так же запрешь? – настороженно спросила Женя.

– Нет, если будешь слушаться.

– Я ли тебя не слушаюсь?!

Олег сверкнул улыбкой:

– Когда как! А вообще-то я серьезно говорю: возможно, там мне понадобится подстраховка, так что ты, сделай милость, не фантазируй. Сориентируемся по обстановке, конечно, но имей в виду, там могут быть всякие неожиданности.

Женя кивнула, подтверждая готовность играть вторую скрипку. Хотя «играть» – громко сказано. У нее даже оружия нет. Тут главное – не быть помехой Олегу. Но как же он – фактически в одиночку?

– Слушай, – спохватилась Женя, – Грушин, помнится, говорил, что ты работаешь в контакте с милицией. Но, как погляжу, ты еще больший солист, чем он. Не пора ли нам все-таки привлечь дополнительные силы? Сам говоришь, всякое может быть, а у нас один пистолет на двоих.

Олег, не ответив, лихо обошел на повороте «КамАЗ» и помахал озверевшему шоферу.

«Тойота» шла в гору.

– Как тебе сказать… – задумчиво проронил Олег. – Времени терять не хочется, говоря по правде. Думаешь, я только свистну: «Сарынь на кичку!», как тут же сбежится мне на подмогу вся милицейская рать? Ага, конечно! Пока их вразумишь, не только Корнюшина прибьют, но и нас с тобой заодно, и знать не будешь, свои или чужие. Это какая-то патологическая традиция: частный детектив избегает контакта с официальными органами. Чаще всего, конечно, в интересах клиента, иногда – и в своих шкурных. А еще чаще потому, что заранее уверен в безнадежности этого контакта. Или в его резиновости. Что же до меня… Заметь, мы с тобой бегаем по городу, как юные тимуровцы, из чисто спортивного интереса. Никому не обещано ни маломальского гонорара, я забросил все свои прочие дела. Саша Лю, к примеру, Христом богом просил вычислить нового «босса», который наложил лапу на «Джонку», а я…

– Но ведь этим «боссом» вполне может оказаться Корнюшин, так что еще неизвестно, где найдешь, где потеряешь.

– Резонно, – кивнул Олег. – Я и забыл. Про Корнюшина вообще думать долго неохота, у меня от этого мороз по коже бежит. Ну до того он похож на ожившего покойника, который явился мстить своим обидчикам, что просто не верится, будто это живой человек.

Женя нахмурилась. Не слова Олега поразили ее, нет… «вещий холод на голой руке», как сказал поэт. Только бы еще догадаться, что именно вещует эта дрожь! Так себе, мелькнуло озарение – и исчезло, не оформившись в мысль.

– У меня и впрямь были раньше не слабые отношения с родной милицией, – продолжал Олег. – Я ведь когда-то и сам в органах служил, да комиссовали по ранению. Давно это было, теперь я, условно говоря, здоров, но обратной дороги нет, да и не больно-то охота, если честно, дураков слушать. Добро еще, если дураков, а то и сволочей. Знаешь, как сказал на днях главный российский мент: «Нищий милиционер – это потенциальный преступник!» Вот же сука, и это по телевидению, на всю страну ахнул! Дерьму индульгенцию выдал, а всех честных замазал: на посту убитых, подранков молодых, каким и я был, и тех, которые сейчас насмерть стоят. Не только за деньги, смею тебя заверить! Этот жирненький, розовенький, этот авианосец непотопляемый, какого пороху он нюхал? Кто в него из-за угла стрелял? Над чьим трупом он клялся мстить? Ужас в том, что на стульях руководящих слишком много таких, как он, сидит. Их пример развращает, уродует. Не сержантам и лейтенантам, знаешь ли, не дает спать мысль о том, что в органах платят мало, а в криминальных структурах – больше. Мы – псы сыскные, сторожевые, натасканные так, что только пуля собьет на бегу, но если тебе каждый день начальство показывает, как надо брать на лапу, как сводить концы с концами, внушает, что нераскрытое преступление не потому трагедия, что убийца не найден, а потому, что «висяк» статистику портит… Нигде так, как в милиции и армии, не нужны герои, идеальные начальники, отцы-командиры! Я лет пять-шесть только и делал, что лечился, а когда заглянул опять на эту кухню… Нет, ребята, думаю, лучше не надо, лучше уж я сам. Единственное, чем богат, – это возможностью проверить или получить нужную информацию: остались все-таки друзья. Ну и некий генерал имеется, который меня прикрывает, когда уж совсем зарвусь. Профессионал, не трепло. Я сегодня утром попозванивал кое-куда, порасспрашивал насчет Корнюшина. Вроде бы чистой воды гробовщик, никаких посторонних контактов. Правда, говорят, в последнее время круг его интересов расширился, но след оказался настолько зыбок, что и говорить пока не о чем. Однозначно не рэкет, хотя, если вспомнить вчерашний вечер…

Женя так глянула на него, что Олег удивленно повернул голову:

– Что смотришь?

Она уставилась на дорогу.

– Понимаю, – усмехнулся Олег. – Как пишут в романах, со вчерашнего дня словно бы целая жизнь прошла. Да, товарищ Дима Грушин придал моей судьбе особое ускорение, попросив присмотреть за своей «сотрудницей особого назначения». В связи с этим вертятся у меня на языке некоторые вопросы, но пока не уверен, имею ли право их задавать.

Женя молчала. Ждала, что Олег еще раз спросит: «Так как, имею?» – и тогда она позволит ему эти вопросы задать, но он ничего не сказал. Может, ждал от нее поощрения? Но отчего-то стало страшновато. Конечно, насчет Грушина скрывать нечего, да и о чем говорить! А вот если Олег захочет окинуть окрестности ее жизни более пристальным взглядом… Молчать о Льве или нет? А если нет, что открыть? Вчера рыдала в самолете над своей разбитой любовью, а сегодня вся дрожишь от нежности к другому. Или, учитывая разницу во времени, рыдала она все-таки позавчера? Ну, это в корне меняет дело!

«Тойота» пожирала шоссе, словно гоночный автомобиль. Стоило глянуть в окно, как ощутимо ощущался свист, с которым проносились мимо темно-зеленые заросли. Там уже довольно часто мелькали желто-красные, а то и фиолетовые пятна. Да, осень подступила в этом году рано.

– Это место, где мы едем, как называется? – нарушила молчание Женя.

– Хехцир. Тайга тут уже довольно серьезная. Хорошо, пожары сюда не дошли. У нас этим летом горело довольно крепко. Конечно, пожары каждый год вспыхивают, но таких крутых с семьдесят шестого не было. Тогда вообще повыжгло… – Он махнул рукой. – Рассказывают, огонь шел по тайге вместе с ветром, а ветер был штормовой. Рыба варилась в речках, можешь себе представить? Несколько поселков дотла сгорело. Потом долго еще было жутко в тайгу заезжать. Но сейчас старые раны затянулись. А вот Маньчжурку ни разу не жгло.

Темнело с каждой минутой. Стены леса вдоль дороги смыкались неразличимо, небо еще светлело, но сумеречно, блекло, а когда свернули с шоссе на грунтовую дорогу, и вовсе почудилось – ночь.

Олег резко сбавил скорость.

– Помнишь, у Гоголя, что ли, сказано, будто дороги расползлись в темноте, как раки? Вот уж воистину! – И умолк, тихо зашипев от боли, потому что прикусил язык на предательской выбоине.

Минут через пятнадцать впереди в свете фар что-то блеснуло.

– Ага, приехали! – Олег всмотрелся. – Ворота, конечно, закрыты. Стоило бы оставить машину и пойти налегке, но неизвестно, вдруг срочно потребуются колеса. К тому же нас уже заметили.

У ворот замаячила невысокая тщедушная фигура – снимала цепь замка, растягивала в стороны тяжелые створки, махала рукой: проезжайте, мол. Рядом скакал, разевая пасть, пес: мощная, убойная смесь кого-то с кем-то.

– Ого, сторож, – сказала Женя. – Серьезные порядки. В случае чего быстро в ворота не проскочим.

– В случае чего – это если будем за кем-нибудь гнаться? – глянул на нее Олег. – Это да… Но, с другой стороны, тот, кого будем преследовать, тоже с налету не проскочит – тут и встретимся.

Женя не ответила. Она-то имела в виду совсем другую ситуацию. Если их будут преследовать.

Даже странно: откуда вдруг такие пораженческие настроения, почему подступила дрожь? Но нельзя, невозможно даже намекнуть на свой страх Олегу. Стыдно, глупо – после того, как камнем на нем висела, лишь бы остаться. И если сойти с дистанции, он окажется один перед встречей вообще неизвестно с кем только потому, что его «деловым партнером» вдруг овладел нестерпимый дамский страх.

Да это и не страх даже. Просто твердая уверенность, что они прямиком следуют в лапы к опасности.

«Ну да, а ты надеялась, что это и в самом деле будет одно удовольствие – на дачку съездить, свежим воздухом подышать, цветочки понюхать…» – попыталась Женя найти спасение в ехидстве.

Сторож опять махнул – Олег послушно притормозил около. Опустил стекло и, не дожидаясь вопроса, обезоруживающе улыбнулся:

– Добрый вечер. Не подскажете, как до Корнюшина доехать?

Настороженное лицо бесцеремонно заглянуло внутрь:

– А чего от него надо? В кои-то веки человек отдохнуть приехал, так мало, что с ним какой-то притащился, – вы еще!

– Все очень просто, – не моргнув, пояснил Олег. – Он заготовил образцы древесины для гробов, а в город не везет: тяжело, говорит, и муторно. Вот его партнеры и съезжаются, чтоб на месте посмотреть, что кому может понадобиться. Так что вы лучше ворота не закрывайте, еще должны люди подъехать.

Сторож дико глянул на него, даже пес неодобрительно тявкнул.

– Нет уж, голубок, я лучше лишний раз встану да открою, а то время лютое, не знаешь, кто набредет. Вон, проезжайте до конца дороги, а там увидите теремок – это и есть его дачка!

Олег кивнул, повернул от ворот налево. Мелькнул небольшой домик, аккуратная поленница, «уазик» около забора.

– Ты его напугал, – сказала Женя.

– Переживет. Ишь, как заботится о покое своих подопечных! Или это только о Корнюшине такая печаль? А интересно, кого это привез к себе Кирилл Петрович?

Ехали по дороге уже минут пять, не меньше. Жене стало казаться, что сбились с пути, но из тьмы снова и снова выступали очертания дачных домиков – от самых примитивных до вычурных, затейливых.

– С ума сойти, – сказала она растерянно. – Это что же – в Хабаровске столько художников?

– Дела давно минувших дней, – сказал Олег. – Преданья старины советской. Тут и писатели, и журналисты пристраивались втихаря. Повоздвигли хоромин, а теперь у многих даже на билет, чтобы сюда доехать, нет денег. Видишь, дачки сплошь пустые да темные?

И в самом деле – редко-редко где мелькало освещенное окошко. А впереди, там, куда они направлялись, и вовсе царила глухая тьма.

Сбоку мелькнул проулок, и Олег резко свернул.

– Как думаешь, не стоит афишировать свое прибытие? – Он затормозил. – Согласен. Тогда пошли, разомнемся.

Осторожно, стараясь не шуметь, вышли из машины.

Ночь оказалась удивительно теплая – словно бы и не конец августа.

Олег несколько раз оглянулся, запоминая дорогу. По счастью, как раз у поворота стояло огромное дерево.

– Жаль, что не береза, ствол белел бы в темноте, хороший ориентир, – шепнула Женя.

– Вот именно что береза, – возразил Олег. – Только черная. Дерево такое у нас тут водится – черная береза. Белая, кстати, тоже имеется.

Прошли метров пятьдесят – что-то смутно-серое возникло впереди. «Волга»!

– Ага! – выдохнул Олег. – Это Корнюшина. О, гляди: чем не терем?

Глаза уже слегка привыкли к темноте, и в бледном звездном свете замаячили затейливые башенки, флюгер, навершия.

– Надо же такого понастроить! – восхищенно шепнула Женя. – Два этажа, и оба с выкрутасами. Смотри, еще и статуя на балконе.

– Где? – насторожился Олег.

– Нет, показалось, наверное. Или это человек был?

Замерли, всматриваясь, но балкон, залитый бледным лунным светом, был пуст – только играла на перилах тень разлапистого дерева.

– Будем считать, показалось. Тихо, тихо…

Подошли к забору и двинулись вдоль него, ведя по штакетнику руками и пытаясь нащупать калитку.

– О, живым запахло! – обрадовался Олег.

Да, с противоположной стороны террасы обнаружилось освещенное окно. И сразу ладонь Жени провалилась в пустоту – калитка не заперта, очень удачно.

Под ногами слегка шелестела трава, но ветер беззаботно гулял в вершинах, не заботясь о тишине, и всю округу наполнял только его вольный, ровный шум, заглушавший все остальные звуки.

Вокруг террасы белели звездочки душистого табака, благоухали исступленно, сладко. Где-то вдали внезапно заорали лягушки и разом стихли.

Подкрались к террасе.

Олег махнул Жене, потом перебежал, согнувшись, под освещенным окном, она – следом. Осторожно подняли головы, но ничего не увидели: мешали полузадернутые шторы. Окно закрыто плотно, ни звука не слышно. Может, там нет никого?

Нет, вот в просвете между штор появился Корнюшин.

Стоит, мрачно смотрит куда-то в угол. Бледно усмехнулся, шевельнул губами. Что-то говорит! Да, похоже, он не один.

Олег стиснул руку Жене и попятился от окна.

Одним прыжком перемахнули освещенное пространство, затаились за кустом. Шиповник, как выяснилось, – колючий. Ничего, перетерпится.

В самом деле, какой смысл сидеть под окошком, если ничего не слышно и видно чуть? Отсюда обзор лучше, хотя это скорее получается театр теней.

Черный, как дьявол, Корнюшин мечется по комнате, оживленно жестикулируя, иногда замирает, обращаясь к кому-то незримому: ждет ответа? А собеседника не видно. Не сам же для себя произносит эту речь Корнюшин!

Остановился, устало опустив голову. Махнул безнадежно и вдруг метнулся вперед, хищно вытянув руки.

Мгновение Олег и Женя ошеломленно смотрели на опустевшее окно. Вдруг на занавесках нарисовались две сцепившиеся фигуры. Топтались, покачиваясь, потом рухнули.

Женя схватила Олега за руку, почувствовав, как весь он напрягся, но Олег нетерпеливо освободился от ее дрожащих пальцев.

– Мы зачем сюда пришли? – блеснул сердито глазами и выдернул из-за пояса пистолет. – Пока не высовывайся.

Шагнул вперед, но тотчас отпрянул: на террасе загрохотали шаги, метнулась тень.

Корнюшин! Да, это его профиль: кудлатая голова, окладистая борода. Вцепился в столбик, подпирающий крышу, замер, смертельно бледный в бликах света.

Он, точно. И пока вполне жив. Женя перевела дыхание.

Корнюшин вдруг насторожился, вскинул голову, спрыгнув с крыльца, ринулся, не разбирая дороги, в сад, и растворился в темноте.

Но калитка вроде бы в другой стороне. Значит, Корнюшин помчался не к машине. А куда? Или сам не понимал, что делает?

– Пошли, – шепнул Олег. – Поглядим. Только тихо. Он-то удрал, а кто-то остался. Смотри, не высовывайся!

И одним прыжком вскочил на крыльцо.

Женя осторожно шагнула на ступеньку – и сразу заскрипело под ногой. Замерла.

Олег обернулся, зыркнул на нее, потом махнул рукой и скрылся за дверью.

Женя не поняла, что значил этот жест: стой? Иди за мной? Подумала – и двинулась вперед, обмирая при каждом шорохе.

Тяжело, как медведица. Так, по крайней мере, ей казалось. Олег же летел по коридору, будто сухой осенний лист, почти бесшумно. Вот его силуэт мелькнул в освещенном проеме – и тотчас прянул в комнату.

Женя кинулась за ним, забыв о всякой осторожности, каждое мгновение ожидая стрельбы, криков, – и замерла на пороге, увидев, что Олег склонился над человеком, лежащим в углу, прямо на полу.

От Жени его загораживал стол. Она только и видела поджатые ноги, бессильно простертую руку, плечо и неловко вывернутую голову, прикрытую другой рукой.

– Мертв?!

Олег быстро прижал пальцы к шее неизвестного, обернулся:

– Скорее жив.

Женя кивнула, сделала шаг вперед – и в то же мгновение боковым зрением уловила промельк за окном.

Оглянулась – и издала дикий крик, увидев прильнувшее к стеклу лицо.

Чудилось, человек силится разглядеть, что происходит в комнате: приник изо всех сил, расплющив нос и щеки, странно таращит глаза. А руки, сложенные козырьком над бровями, причудливыми тенями коверкают черты, страшнее которых Женя, кажется, в жизни не видела!

Лицо вмиг исчезло, спугнутое ее криком, но перед глазами все еще маячили эти омертвелые, искаженные то ли напряжением, то ли ужасом, то ли буйной жестокостью черты.

– Корнюшин? – резко обернулся Олег, но в окне уже никого не было.

Олег кинулся из комнаты. Женя метнулась было за ним, но он уже канул с крыльца, бросив шепотом:

– Жди здесь!

Женя попыталась крикнуть, остановить его, но голос не повиновался. Хотела бежать следом, однако Олег словно растворился в темноте. Где-то далеко-далеко прошелестели по траве шаги – и все стихло.

Она вцепилась в резной столбик – ноги подкашивались. Прикосновение полированного дерева, еще хранившего дневное, живое тепло, вернуло подобие самообладания.

Лучше закрыться в доме. Там лежит этот человек. Начнет приходить в себя – может понадобиться помощь. Да и осмотреть его не мешает – вдруг ранен.

Честно говоря, она заботилась не о нем. В доме, под защитой стен и дверей, рядом с человеком, кто бы он ни был, спокойнее, чем в этой огромной черной ночи.

Шагнула в коридорчик, притворив за собой дверь. Нашарила внутренний замок и после некоторого раздумья тихонько заперла его.

Если вернется Олег, она откроет. Если не Олег, успеет удрать через окно, прежде чем Корнюшин справится с дверью. Или может появиться еще кто-то? Лицо в окне… оно мало напоминало Корнюшина, разве что мертвенной бледностью. Об этом Женя и пыталась сказать Олегу, да не смогла. Впрочем, он не слушал.

Отошла от двери, чувствуя себя и под защитой замка совершенно беззащитной. Ужасно не хотелось идти в комнату. Сжаться бы в комочек, залезть куда-нибудь под стол…

Язвительно усмехнувшись своей унизительной трусости, шагнула через порог – и опять застыла, с опаской оглядываясь.

Другая комната? Нет, те же полузадернутые шторы, тот же стол. Несколько минут назад около этого стола, в углу, безжизненно лежал человек, а сейчас его нет.

Женя прижалась к косяку.

Окно прикрыто изнутри – он где-то в доме, затаился.

Он… кто?

Ответ прост. На кого мог так яростно, исступленно наброситься Корнюшин? Только на того, кто угрожал его жизни. На убийцу!

Значит, убийца сейчас в доме.

Женя перестала дышать, вслушиваясь в тишину. Это вздыхает старый дом, это потрескивают, отходя от дневного жара, деревянные стены и перекрытия или кто-то осторожно ходит по второму этажу?

Уставилась в потолок.

Тихо… Почудилось? Нет, опять! Скрип, другой – почти неразличимые шаги, Женя их даже не слышит, но ощущает всем существом своим. И вдруг она уловила какое-то движение в углу комнаты. Там дверь… да, понятно, комната проходная. Дверь вроде бы дрогнула. Тоже почудилось?

Женя смотрела неподвижными, расширенными глазами, не замечая, что все плотнее вжимается в стену.

Дверь… да, шевельнулась. Медленно приоткрывается.

«Сквозняк? Может быть, сквозняк?» – мелькнула безумная надежда, и Женя тихо ахнула, ощутив какое-то шевеление там, в темноте.

Кто-то осторожно открывал дверь.

Она оттолкнулась от стены и вылетела из комнаты. Проскочила коридор, вцепилась во входную дверь, мгновенно покрывшись ледяным потом, когда та не открылась.

Замок!

Крутанула его что было сил, выскочила на крыльцо и с силой захлопнула дверь за собой. Но в то же мгновение по ту сторону зазвучали торопливые шаги, уже не скрываясь, уже не осторожничая. Ее преследовали открыто!

Замок его не остановит!

Женя спрыгнула с крыльца, согнулась в три погибели за каким-то кустом. Ее не видно в темноте. «Не видно, не видно, не видно!» – твердила, как заклинание. И в то же мгновение над крыльцом вспыхнул мощный фонарь, нет, прожектор – захлестнул светом двор, сад.

Все вокруг побелело, словно внезапно выпал снег. Женя словно со стороны увидела свою нелепо скорчившуюся фигуру – черную, нестерпимо, опасно черную, ясно различимую среди сияющей белизны.

Громко клацнул замок, открываясь, но за миг до того, как распахнулась дверь, Женя опрометью метнулась за границу светового поля – в темноту.

* * *

Она бежала, ничего не видя, слепо выставив руки, но все казалось, что свет не выпускает ее из своих сетей, словно бы раскинувшихся по всему саду. Везде, куда ни глянь, мелькали бледные блики.

Женя бежала не оглядываясь, пока не перехватило дыхание, пока не ощутила, что трава заплела ноги. Сгоряча проскочила еще несколько метров – и уткнулась в дерево.

А, понятно. Сначала она бежала по тропинке, но где-то сошла с нее. Или тропа кончилась.

Постояла, тяжело дыша, ощупывая дерево. Прохладная шершавая кора. Береза, что ли? Только черная, о которой говорил Олег.

О господи! Олег! Он вернется к даче, а там…

Надо отыскать тропу, затаиться где-нибудь, слушать шаги, вглядываться во тьму. Как только появится Олег…

Женя обернулась. Деревья загораживают дом – не видно света. Шагнула в сторону, еще раз. Темно. Странно! А эти блики вокруг откуда? Луна взошла, вот оно что – это луна играет на блестящих листьях! А там, на даче, прожектор, очевидно, погасили – со всех сторон темно. Или все-таки густые ветви не пропускают свет? Но тогда как долго она бежала и куда забрела? Да нет, глупости, сад не может быть настолько велик.

Сад?.. Она метнулась туда-сюда, натыкаясь на толстые стволы. Это не садовые деревья. Березы неохватные, а между ними подлесок чуть не в человеческий рост, да такой частый, что ступить некуда.

Это не сад. Она уже в лесу!

Но как же? Не было же никакой калитки, никаких ворот. Или проскочила, не видя, ослепнув от страха?

«Ничего, ничего, – говорила себе Женя. – Надо поскорее отыскать тропу, а по ней вернуться – делать нечего».

Так… почему она остановилась? Налетела на березу. Но до этого еще несколько шагов бежала, путаясь в траве. Тропа где-то совсем рядом. Кажется, вон та береза…

Женя провела ладонью по шершавому стволу, пытаясь вспомнить свое ощущение. Похоже, очень похоже. Значит, где-то здесь. Осторожно сделала шагов пять. Трава, опять трава!

Побродила в разные стороны, согнувшись, пытаясь разглядеть тьму под ногами. От луны не было никакого толку: блики мельтешили по листьям, рябили в глазах. Земля казалась от них еще темнее.

Нет, не та береза все-таки. Женя резко шагнула к другому дереву, как вдруг нога сорвалась и по щиколотку провалилась в воду.

Вскрикнув от жгучего холода, она рванулась, и в то же мгновение в воде оказались уже обе ноги.

Попрыгала туда-сюда, вздымая брызги, и наконец-то выскочила на берег.

Да что такое? Откуда здесь вода?

Речка, словно по волшебству возникшая из зарослей, серебряным чешуйчатым существом разлеглась почти у самых ног. Здесь она разливалась метра на два по песчаному дну, оттого и не было слышно течения, а чуть подальше бежала, журча по камням, узехоньким проворным ручейком.

Странно, как Женя ее не услышала. Понятно – была далековато от речки, когда начала бродить между деревьев. Заблудилась в трех березах! Ну, теперь понятно: надо повернуть спиной к воде и тогда уж точно выйдешь на тропу или прямиком к дачам.

Но вот такой вопрос: на который берег выскочила Женя? На тот, откуда сорвалась, или на противоположный? Она не следила за течением. Ну, придется понадеяться на удачу.

«Этот берег, этот, – утешала себя Женя. – Вот и березы… правда, здесь кругом березы, и все как одна. А может, это и не березы вовсе?»

Она пошла вперед, широко открытыми глазами глядя в пряно, зелено пахнущую ночь, выставив перед собой руки.

«Этот берег, этот!»

Прошло не меньше получаса, прежде чем она смогла поверить в то, что ошиблась.

Самым разумным было бы застыть на месте этаким терпеливым столбом и ждать рассвета. Тогда скорее всего буквально в двух шагах обнаружится дачный поселок. Или в двух километрах, панически заорал кто-то в мозгу. Неизвестно ведь, сколько она бежала по тропе, потеряв от страха голову. И неизвестно, в какую сторону брела потом. Если бы вернуться хотя бы к речке, но ее-то и в двух шагах слышно не было, что ж теперь говорить? К тому же ветер шумит все сильнее, заглушая все прочие звуки.

Клочья облаков неслись по небу, перекрывая луну. Женя взглянула на нее с надеждой. Вроде бы луна, как и солнце, восходит на востоке. Или на западе? Ну, допустим все-таки на востоке. Что проку от этого? Как определиться по сторонам света, если она не в силах вспомнить, где находилась луна, прежде чем начался этот дурацкий бег? И совершенно не способна сообразить, с какой стороны от поселка садится солнце. Закат – это запад. Потрясающее открытие. Но Жене сейчас было не до географических изысканий: всю ее поглотили мысли об Олеге, страх за него.

Олег! Ее затрясло. Кончились интеллектуальные игры с «инфернальными фантомами» – началась игра жестокая, опасная, может быть, даже смертельная, и в ней Олег остался не только один на один с неведомым противником, но еще и обремененный докукой в виде «делового партнера», потерявшего с перепугу голову. Нет, вообще потерявшегося! Камень на шее, сеть на ногах, кандалы на руках – это все о ней.

Жене было необычайно худо сейчас: не только от стыда, что оказалась не подмогой, а скорее помехой, но и от тоски, что не до нее сейчас Олегу, не до тревог и поисков: если он встретится с Корнюшиным, если оба столкнутся с убийцей, ему придется забыть о такой мелочи, как пропавшая невесть где «партнерша», и делать свое дело. Может быть, даже уехать в город.

Все стиснулось, все сжалось от этой мысли, все в душе вскричало, что он не сможет так поступить, не оставит ее на произвол судьбы, но Женя заставила себя смириться с худшим. В самом деле, где Олегу искать ее, если она и сама не знает, куда забрела.

О господи, как страшно, как жутко в этой живой, непроницаемой, вздыхающей, шумящей ночи! В элементарный курс ее подготовки входили и навыки некоторых единоборств, и прицельная стрельба. А вот ориентироваться в ночной тайге… В школу выживания ее не отправили, а зря. Неведомо ведь, что ждет! Уже сейчас хочется есть. Что там приучаются потреблять потенциальные робинзоны? Кузнечиков? Ужас… Хотя кузнечиков-то она хотя бы способна отличить от других насекомых. Насчет грибов куда хуже: наверняка узнает только мухомор. Что же до ягод, то, пожалуй, отличит клюкву от голубики. Но они растут на болотах.

Женя обхватила плечи руками. Какое счастье, что Олег отдал ей свой пиджак! Его тепло греет и тело, и душу. Вдыхая еле уловимый мужской запах, неведомо как и почему ставший родным, Женя вдруг преисполнилась уверенности, что Олег ее не покинет. Как бы там ни складывались дела, он будет ждать ее или искать. Он не бросит! Ее и так слишком часто бросали, не может быть, чтобы и он!

Сморгнув слезы, Женя нагнулась и попыталась разглядеть, где она, собственно, стоит. Почему-то все казалось нестерпимо сырым. Ну, разумеется, когда кроссовки полны воды и даже джинсы намокли чуть ли не до колен! Потянулась пощупать землю, но боязливо отдернула руку. Еще наткнешься на что-нибудь.

Выпрямилась, огляделась растерянно. Нет ли поблизости полянки посуше?

Легкое облачко слетело с луны под порывом ветра, и Жене показалось, будто меж деревьев и впрямь мелькнул какой-то просвет. Словно бы чаша, наполненная лунным светом. Прогалина, полянка? Или крошечное озерко? Главное, не ввалиться в него на полном ходу: это ведь еще счастье, что речушка оказалась воробью по колено, а то можно ухнуть с ручками и ножками!

Ничего, она теперь ученая. Раздвигая гибкий, неподатливый подлесок, Женя осторожно шагнула вперед, нащупывая ногой дорогу.

Так… твердая земля, а тут вязко. Шаг в сторону… бревно трухлявое, тьфу, гадость, нога в него проваливается, перешагнуть… хорошо, хорошо… что такое?

Трава не плетется вокруг ног, земля твердая, утоптанная – тропа, что ли?!

Рванулась вперед – и остолбенела, оказавшись на краю поляны.

Деревья далеко отступили от кучки деревянных чурбаков разной величины, сгрудившихся посередине аккуратно расчищенной, утоптанной площадки. Луна чисто, незамутненно сияла в небесах. Что-то странное почудилось Жене в очертаниях обрубков, и она осмелилась подойти поближе.

Сначала показалось – просто искромсанные топором столбики. Всмотрелась: сплетения ветвей, лиан, листьев, орнаменты. Вот змея выпукло вьется, птица распахнула крылья. Ничего себе столбики! А это кто такие? Тонконогие безрукие человечки с едва намеченными щелями глаз и рта, в шапках конусом. Один – побольше, потолще, покрепче, вместо шапки увенчан целым гребнем из крохотных деревянных существ.

Да ведь это идолы, осенило вдруг. Идолы, божки! Какое-то местное капище!

Сейчас откуда ни возьмись появятся хранители древних тайн… Может быть, уже в эту минуту кто-то невидимый стоит за спиной, невесомой рукою касаясь плеча…

Женя резко обернулась – так, что шатнулась в сторону и невольно вцепилась в загривок тигра. И хорошо, не то наверняка упала бы, где стояла, заметив шевеление ветвей на краю поляны.

Замерла с приоткрытым ртом, не дыша.

Ветер сколько угодно мог играть ветвями, на него Женя уже не обращала внимания, но в этом движении было что-то особенное. Ветер не мог проникнуть так близко к земле, он не мог дуть из чащи, пригибая тонкие деревца, сминая траву. Кто-то шел к поляне из темноты, сливаясь с нею.

Женя прижала руки к горлу, давя крик, впилась взглядом в нечто смутное, почти неразличимое. И вдруг лунный луч резко, предательски высветил блеклое пятно меж листвы.

Лицо!

Изломанные, искаженные черты, кривая щель рта, бело-серебряные глаза, исполненные невыразимой злобы…

Рука взметнулась ко лбу, прикрыв лицо от бледного света, который в ночи казался слепящим, и Женя узнала его!

Человек или призрак, кем бы он ни был, но она уже видела это лицо, прижавшееся к окну дачи Корнюшина.

Он преследует ее!

Вся душа словно вырвалась из тела в истошном, нечеловеческом крике, и Женя, круто повернувшись, ринулась сломя голову в ту страшную тьму, которая теперь казалась единственным спасением.

Ужас ее искал выхода в крике, но голоса уже не было, и кошмар немо, ожесточенно грыз сердце, пока не измучил его настолько, что объятое безумием тело лишилось дыхания и безжизненно рухнуло в послушно расступившуюся траву.

* * *

«…Здесь все обострено: и чувства, и мысли. Мозг странно ясен, и молитва, просьба заключают в себе силу заклятия. Готовься, готовься – и ты не минуешь, непременно окажешься здесь! Но вот что странно: ты как бы на распутье… Не стану долго говорить о двойственности природы умирающего: в нем еще сохраняется любовь к родным, но он уже не властен победить в себе отрешенность и даже злобу, действует порою как зомби смерти. Это одно. Но в то же время – и это самое удивительное! – по мере продвижения к вратам царства мертвых тебя по той или иной причине останавливают на полпути, и ты имеешь еще возможность вернуться обратно!»

Из дневника убийцы

* * *

Она открыла глаза и зажмурилась: нестерпимо яркий свет! После мгновенного опустошительного изумления – боже мой, она ничего не помнит, даже имени своего, тем более не соображает, где находится! – мгновенно, как ударило, вернулась память, и Женя в ужасе зашарила по земле, пытаясь вскочить и снова бежать от этого блеклого пятна, которое настигало, неумолимо настигало ее…

Вскочила – но не бросилась опять куда глаза глядят, а заставила себя осмотреться.

Что такое? Вот уж воистину – из света в тень перелетая, в смысле наоборот. Только что, когда она ударилась в бег, кругом царила ночь, а теперь день, солнце бьет сквозь кружево листвы. Или это произошло не столь уж мгновенно, как ей кажется?

Взглянула на часы. Ничего себе! Второй час, и, судя по всему, не ночи. А ведь, самое позднее, она оказалась возле капища приблизительно в полночь. Да, выбрала время, когда приближаться к заповедным местам, нечего сказать! Неудивительно, что призрак оказался тут как тут.

Сейчас она могла даже растянуть губы в подобии усмешки, хотя и бросила вороватый взор в чащу.

Это что же получается – она больше двенадцати часов провалялась (то-то тело затекло!) или в беспамятстве, или в глубоком сне, напоминающем забытье? Что-то летаргус стал входить у нее в привычку! Но если вчерашняя затянувшаяся сонливость была хоть как-то объяснима переменой времени и… и всем прочим, что за этой переменой последовало, то уж сегодняшний провал…

А впрочем, перемена-то времени никуда не делась, попыталась сама перед собой оправдаться Женя. И, конечно, реакция на пережитое потрясение сделала свое дело. Господи, так страшно ей никогда не было!

Женя уняла дрожь. Огляделась.

Она стояла на дне неглубокого, в рост человека, овражка. То-то помнится, что как будто летела в черную бездну, но казалось, это бездна беспамятства. Впрочем, не обошлось и без этого, но наяву все объясняется проще: сорвалась с обрывчика, и это оказалось последней каплей в море потрясений и страхов. А призрак либо в азарте овражек бестелесно перемахнул, как это им, призракам, свойственно, либо сбился со следа. И вообще – возможно, правы мудрецы, уверяющие, что призраки и прочая сила нечистая являются лишь тем, кто способен в них поверить, кто подсознательно готов к встрече с потусторонним. Советуют же тем, кто вознамерился общаться с духами, непременно касаться их собственной тенью: в человеческой тени, мол, они различимы, тень для них – это свет. Женя убежала, потом сознание выключилось – и призрак исчез. Перестал существовать?

Дал бы бог! На всякий случай она выбралась из овражка и постаралась встать так, чтобы не касаться своей тенью зарослей. Не ровен час…

Огляделась. Да, забавно вспомнить, как лихо она намеревалась отыскать дорогу, чуть взойдет солнце! Кругом так плотно сомкнулись деревья, словно только тайга и занимает теперь весь мир. Конечно, ведь совершенно невозможно представить, сколько вчера отмахала Женя в своей заполошной гонке и сколько времени эта гонка продолжалась.

Да, кажется, дела плохи… плоховаты дела-то!..

Из-под ладони уставилась на солнце. Теперь понятно – восток там. Если вспомнить вчерашние астрономические изыски (астрономической степени дилетантства!) и принять их за основу, то луна шла во-он с той стороны и была слева. Значит, если, не тратя времени, повернуть так, чтобы солнце оставалось справа, и двинуть в этом направлении, то есть хотя бы отдаленный шанс куда-нибудь выйти.

– Помогите! – выкрикнула она неожиданно для себя самой. – Есть тут кто-нибудь?

«Выкрикнула» – это, конечно, громко сказано. Голос прозвучал гораздо тише – слабым шипением. Да, накрепко сорван, тут не больно-то поаукаешь, даже если человеческие голоса услышишь. Надо рассчитывать только на себя – и идти.

Господи, господи боже, что там думает Олег!

Стиснула руки на груди, как бы прижимая к себе драгоценные воспоминания. В глазах защипало.

Такое ощущение, что на всей Земле остался один-единственный человек, а Женю оторвало от него жутким ураганом, унесло неведомо куда. Ну вот, какая перемена мировосприятия! А ведь раньше казалось, что единственный человек на Земле как раз и улетел неведомо куда, а Женя осталась.

Впрочем, сейчас не до психоанализа. Сейчас ей смертельно важно знать: Олег есть, он ищет ее, с ума сходит от беспокойства, пытается нашарить ее в беспредельности тайги обострившимся лучом встревоженного сознания – и найдет, найдет, особенно если она сама приложит к этому максимум усилий.

Да… где только взять силы? Есть-то как хочется!

Женя поглядела себе под ноги, однако переплетение травы днем не выглядело более аппетитным, чем ночью. И никаких грибов, даже тех самых мухоморов. А жаль, кстати, ведь это прекрасный галлюциноген: многих людей именно во сне и галлюцинациях посещали великие открытия, так что, может быть, кусочек гриба помог бы разгадать, кто все-таки обрывает одну за другой нити жизней людей, по молодой дурости оскорбивших Смерть?

Ну, пациент скорее жив, чем мертв, если начал размышлять о деле! Но все-таки нельзя ли отыскать хоть чего-нибудь съедобного?

Теплый ветерок давно уже дразнил обоняние, но только теперь до Жени дошло, что пахнет чем-то сладким. Да ведь это малиной, малиной пахнет.

Сделала несколько шагов против ветра, запоминая направление. И тихо ахнула: такого ей никогда не приходилось видеть!

Небольшая полянка сплошь поросла огромными кустищами. Они напоминали некое зеленое облако, плотно оплетенное какой-то вьющейся колючкой, но все усеянное переспелой, темно-малиновой ягодой.

Женя завороженно приблизилась, сорвала одну ягодку, положила в рот. Переспелая? Так вот, оказывается, какой должна быть настоящая малина!

Следующие несколько минут она только и делала, что ела, обирая ягоду горстями и закидывая в рот. Где-то на обочине сознания мелькнула мысль о расстройстве желудка и повышении температуры, но Женя продолжала есть до тех пор, пока рот не сковала приторная судорога.

Да… похоже, ей не скоро захочется малинки снова! Во всяком случае, до будущего лета – уж наверное. Учитывая, что сейчас август… Поразительно: на исходе лета – такой урожай! Неужели в этом лесу не нашлось других сладкоежек?

И тут же они появились – эти другие.

Треск раздался так близко и так внезапно, что Женя не успела метнуться в чащу и просто присела среди колючих ароматных зарослей, глазея сквозь кружевную, зеленую завесу листвы.

На полянку вывалился какой-то черный клубок. Прокатился по траве и почти рядом с Женей развернулся, встал на черные мохнатые лапы, задрал лобастую голову.

Медвежонок! Первое чувство – восторг, умиление, затем нахлынуло удивление: неужели правда – настоящий медвежонок?

Зверь поднялся на задние лапы и с необычайным проворством принялся грести ягоду своими небольшими, но по-взрослому когтистыми лапами. Женя смотрела на него, затаив дыхание. Мысль о бегстве мелькнула и пропала. Во-первых, страшно совершенно не было, а во-вторых, где-то она читала, что от медведя, конечно, нужно держаться в стороне, но ни в коем случае нельзя опрометью бежать от него – если не нападает, разумеется! Но этот дитёнок и не думал нападать – он видел только малину.

Новое движение на поляне! Из зарослей стремглав, заплетаясь в собственных лапах, выскочил другой медвежонок – похоже, полнейший близнец первого – и ринулся к брату, а может, к сестре, кто их там разберет.

«Ого, – с восторгом подумала Женя. – Да у них тут целый детский сад!»

В кустах затрещало громче, и мощная черная тень выметнулась на поляну.

Вскинула широколобую голову, подергала черным блестящим носом, повела маленькими, глубоко запрятанными глазками.

И в это мгновение что-то заверещало у ног Жени. Она испуганно вскрикнула, опустив глаза, и увидела первого медвежонка, который залез в глубь куста так, что почти наткнулся на нее.

Медведица одним прыжком одолела поляну, но Женя не вспоминала больше никаких наставлений бывалых людей: круто повернувшись, ринулась в тайгу. Наткнуться на медведицу с медвежатами… Да ведь она опаснее, чем шатун по весне!

Трава, подлесок, кусты послушно расступились. Мимо шумно пронесся черный клубок, развернулся, упал на бок, жалобно попискивая.

Женя шарахнулась в сторону, сообразив, что медвежонок катится так легко потому, что они оказались на склоне.

Склон становился все круче, Женя неслась вниз огромными прыжками, и ей казалось, что медведица уже дышит за спиной, занося над затылком когтистую лапу…

Ноги подкосились, упала, прокатилась кубарем, прикрывая голову локтем; вскочила, не сразу осознав, что лес кончился, впереди расстилается галечная отмель, а за ней играет под солнцем, серебрится неширокая река.

«Река в тайге – это жизнь… Если кто заблудился, он стремится выйти к реке, потому что она приведет к людям».

Река в тайге – это жизнь, но до этой жизни еще надо добежать!

Она ринулась по отмели. Ноги разъезжались, не слушались, а сзади приближался грохот гальки, разбрасываемой сильными, ритмичными прыжками зверя.

Оглянулась – и ноги подкосились: медведица была совсем близко. Женя поскользнулась, плюхнулась, запаленно дыша широко открытым ртом, сгребла в пригоршню камни, швырнула бестолково, заелозила, пытаясь отползти.

И тут ударил выстрел – пуля чиркнула по камню, выбила искру совсем рядом с Женей. И еще, еще выстрел…

Похоже, медведица очень хорошо знала, что это такое, потому что мгновенно развернулась и рысью понеслась в тайгу. Теперь медвежата не поспевали за ней, и она то и дело швыряла вперед лапой то одного, то другого, так что перед ней непрерывно катились два больших черных шара.

Женя недоверчиво смотрела вслед.

Громкий треск гальки под чьими-то быстрыми шагами заставил ее обернуться. И тотчас она вскочила, ринулась вперед на подгибающихся ногах – и забилась, зашлась в рыданиях, стиснутая крепкими объятиями Олега.

Он ничего не говорил, только глубоко вздыхал, все сильнее прижимая ее к себе, прильнув щекой к макушке.

Женя мгновенно обессилела от счастья, от облегчения – если бы Олег не держал так крепко, наверное, упала бы. Но волны страха то и дело пробегали по телу, и тогда она цеплялась за него, ощупывала его плечи, словно не веря, что все кончилось, что он нашелся… или это она нашлась?.. и снова успокоенно замирала, уткнувшись в его насквозь мокрую на груди рубаху. Это ведь от ее слез.

Он что-то пробормотал, но Женя не расслышала: помешал стук его сердца. Чуть отстранилась, хрипло выдохнула:

– Что?

– Ничего, ничего, – слабо улыбнулся он. – Ничего существенного.

И оба снова умолкли, оглядывая друг друга так пристально, словно восстанавливали давно забытые черты.

– Что так смотришь? – Женя представила, какое у нее сейчас лицо: измученное, зареванное, волосы не причесаны… – Не узнаешь?

– Припоминаю с трудом, – кивнул Олег. – Увидел тебя с берега, думаю: где-то я эту барышню встречал. Потом смотрю: родной пиджак. Ну, тогда вспомнил: да ведь это Женька!

– Если бы не твой пиджак, я бы совсем замерзла, – потерлась щекой о его плечо Женя.

– Понимаю! – откликнулся Олег с таким выражением, что она взглянула внимательнее:

– А ты ночью где был?

– Да где еще? – пожал плечами. – По лесу шастал, тебя искал.

– А Корнюшина нашел?

– Никого я не нашел, – со вздохом признался Олег. – Он от меня с такой скоростью ломанул сквозь траву, что только треск пошел. А потом вдруг стихло все. Я пробежал через деревянный музей, побродил еще, потом вернулся… Ты что? – покрепче обнял он Женю, которая вдруг сильно вздрогнула.

– Какой еще деревянный музей?

– А, это примерно в полукилометре от поселка есть такая полянка, там резчики понаставили всяких деревянных фигурок, наподобие местных божков. Целое капище. Всякие сэвены, бурханы, идолы. Во главе с сэвен-дусэ, или амбой, как его нанайцы называют, – богом-тигром.

– Значит, это все не настоящее? – выдохнула Женя.

– Как не настоящее? Все деревянное, выстругано точь-в-точь по всем шаманским правилам, только лучше, потому что работали настоящие художники.

– Я думала, это древнее, подлинное капище. Испугалась страшно, особенно когда увидела его.

– Кого? – насторожился Олег.

– Того же, кто смотрел в окно, за кем ты погнался. Это был не Корнюшин, я еще там, на даче, хотела тебе сказать, но не успела. Это совсем другой человек – и ростом повыше, а главное, у него такое лицо… Это… О господи!

Ее опять затрясло. Зажмурилась, но снова поплыло перед глазами то блеклое, мертвенное, пугающее пятно.

– Ну, тихо, тихо, – опять стиснул ее в объятиях Олег. – Теперь бояться нечего, я же с тобой.

– Да, – счастливо выдохнула она. – Как ты меня нашел? Как понял, что я в тайге?

– Кричали, – ответил Олег флегматично.

– Кто?

– Ты, надо полагать, кто же еще?

– Да я же горло сорвала – слышишь, как хриплю? Еще когда эту рожу увидела на поляне, где капище, так закричала, что до сих пор голос не вернулся.

– Ну, не знаю, – покачал головой Олег. – Уверяю, что очень даже слышал твой крик, на него и выбежал. И тогда, ночью, тоже слышал тебя: с тех пор и прочесывал этот несчастный участок, от реки до поселка, туда-сюда. За ночь раз двадцать его прошел, странно, что мы нос к носу не столкнулись!

Женя, отстранившись, уставилась на него недоверчиво:

– Тут что, совсем близко поселок?

– Километра два.

– О господи… А мне-то казалось, что забрела в самую глушь.

– И запросто, – кивнул Олег. – Умница, что нигде не свернула на юг. Могла бы бог знает сколько отмахать – тут-то вокруг тебя и начались бы дебри Уссурийской тайги. Оттуда, очевидно, и забрело медвежье семейство. Ну, храбрецы… Хотя, конечно, поселок практически заброшен, кругом безлюдье. Но как же ты не слышала: я кричал, стрелял!

– Не слышала, – пробормотала Женя, стыдливо умалчивая о том, что на юг не отправилась не от большого ума, а совсем наоборот: потому что дуракам счастье. – Я, по-моему, сознание потеряла, когда его увидела… того, кошмарного…

Олег так прижал ее к себе, что у Жени пресеклось дыхание.

– Ох, боже мой, – прошептал глухим, незнакомым голосом. – Я тут совсем было с ума сошел. Не поседел, ну-ка, погляди?

Наклонился, а когда Женя доверчиво подняла к нему лицо, припал к ее губам.

Она задохнулась, повисла в его руках, ничего не сознавая. Небо опрокинулось, что-то больно вдавилось в спину, но тотчас Женя забыла обо всем, ощутив его руки на своем теле.

Они вцепились друг в друга, обезумев от пережитого, повинуясь сейчас не столько страсти, сколько инстинктивному желанию как можно скорее разжечь в сердцах и телах искру жизни, почти угасшую этой мучительной ночью. Было не до того, чтобы снимать с себя одежду, но тела, спаявшиеся друг с другом, ощущали это соприкосновение не менее остро, чем если бы они были обнажены. Несколько мгновений торопливых, исступленных судорог, острое, как боль, наслаждение – и они замерли, лишь изредка слабо, конвульсивно вздрагивая, не размыкая рук, не открывая глаз, ловя дыхание друг друга, не чувствуя своего каменистого, грубого ложа, – не чувствуя ничего, кроме сокрушительного, блаженного покоя.

Солнце уже начало клониться к закату, когда они ушли с берега. Одежда выглядела изжеванными тряпками, потому что, утолив первый, торопливый голод, они все-таки разделись, устроили из своих вещей некое подобие постели и улеглись на нее, предавшись долгой, неспешной любви. Костер разожгли – теперь можно было поддерживать медленное пламя, неторопливо ворошить угли, подбрасывать новые и новые поленья… Они уже успели узнать друг друга и теперь наслаждались не открытиями, а утверждением этого знания. Ничто за кромкою колючего галечника не существовало для них в те минуты, плавно перелившиеся в часы. Вечно, ритмично вздыхала река в такт их дыханию, ветерок ласкал разгоряченные тела, заставляя их содрогаться – и теснее, еще теснее приникать друг к другу в поисках все того же животворящего огня.

Изредка проносились над головами птицы, и одна – сорока с золотисто-зеленым, нарядным отливом восхитительного оперения – села на коряжину и долго косила бусинкой глаза на бьющиеся в судорогах тела, исторгающие хриплые крики, – бесстрашно смотрела, и только когда Олег, перекатившись на камни, бессильно раскинул руки, птица вспорхнула, вспугнутая, и, сделав прощальный круг, улетела к лесу, откуда тотчас разнесся пронзительный, захлебывающийся стрекот.

Они посмотрели друг на друга – и зашлись в бессильном хохоте.

– Теперь всем расскажет! – выдохнула Женя. – Всему лесу!

– Да, проходу нам точно не дадут, – усмехнулся Олег. – Придется убраться, пока тут не собрались все лесные обитатели, а то еще притащатся твои знакомые, медвежье семейство, в качестве полиции нравов, а у меня в обойме выстрела на два осталось.

– А запасная?

– А запас карман уже не тянет. Я все за ночь расстрелял. И зря, как выяснилось. Тебя не нашел, зато спугнул, похоже, всех, кого только мог. Единственное, что теперь остается, – это подозревать, зачем Корнюшин явился на свою дачу. Думаю, тот человек, которого он так чувствительно приложил, – его подельник, по-нынешнему – бизнес-партнер. Знать бы еще, в каком бизнесе! Они не поладили, повздорили, Корнюшин его успокоил – неведомо только, навсегда или на время.

– На время, – сказала Женя. – Когда ты ринулся в лес, я вернулась в дом, но того человека в комнате уже не было. Он прятался в соседней, а когда начал открывать дверь, я от страха потеряла голову и ринулась прочь. Вдобавок он включил прожектор, освещающий сад, и мне просто некуда было деться, кроме как бежать в тайгу.

– Понятно, – протянул Олег. – Во всяком случае, хотя бы на время Корнюшин от подельника освободился. Конечно, точно сказать нельзя, но, по-моему, у него здесь была назначена еще одна встреча, на которую он хотел явиться без партнера. Я слышал шум мотора, потом голоса – вскоре после полуночи, но еще до того, как ты закричала. Потом, когда я начал стрелять, катер ушел, однако еще дважды пошумливал у берега ночью, словно пристать не решался. Вообще этой ночью в тайге было большое движение! Но если тут намеревались что-то сгрузить, я их, конечно, напугал своей пальбой. Вполне может быть, конечно, что это никакого отношения к Корнюшину не имеет. Во всяком случае, ясно одно: у нашего гробовщика теперь два серьезных неприятеля: тот мужик, который валялся на даче, и тот, за которым я бежал, твой урод.

– Урод! – вскинулась Женя. – Тетя Катя так и сказала, помнишь: урод!

И замерла, нахмурясь. Это воспоминание о словах тети Кати вспыхнуло так ярко, что затмило другую картину, только что медленно оживавшую в памяти: человек лежит в углу комнаты, одна рука прикрывает голову, другая бессильно откинута… Что-то было в этом, что-то было… но что?

Женя сердито мотнула головой: нет, не вспомнить! И разочарованно взглянула на Олега:

– Но, судя по показаниям Гулякова, тот, кто убил Неборсина, – видный, красивый человек. Он что-то такое даже сказал: профиль, мол, как на медаль.

– Или их там целая банда крутится, или, как и предполагает наш друг Дима Грушин, который, боюсь, на нас с тобой уже во всесоюзный розыск подал, все эти убийства никак между собой не связаны. Цепь совпадений, не более! – отозвался Олег, но тут же осекся: – Хотя Алина… Да, все еще больше запутывается. А у вас там по разработкам, связанным с этими смертями, не мелькал никакой урод?

Женя прижала руку ко рту.

– Ваныч! – выговорила невнятно. – Как я сразу не вспомнила! Девчонки в манеже говорили, что Ваныч, один из подметальщиков, которые исчезли сразу после несчастного случая с Климовым, был на редкость уродлив. Они его жалели. Но как же он мог оказаться здесь?

– Думаю, без самолета не обошлось, – хладнокровно сообщил Олег. – На крайний случай, без поезда.

– Да это же бомж, бродяга, откуда у него деньги! – вскричала Женя, но потом сама поняла, что говорит глупости.

– Кстати, – прищурился Олег, – не много ли в этой истории бомжей? Ваныч, потом Гуляков… А он сам, тот Гуляков, из себя каков был? Ты его не видела?

– Нет, как-то не пришлось. А потом он пропал.

– Да, интересно. Дал какие-то показания – и сгинул. Теперь, значит, убийцу Неборсина можно искать только на основании его показаний. А если у него что-то со зрением? Если вообще извращенный вкус? Ишь ты, медальный профиль! Ну ладно, вставай, моя радость, пошли, труба зовет. Если мы упустили всех персонажей этого представления, может быть, еще не остыли хоть какие-то их следы?

* * *

Так сказал Екклезиаст. Так сказал бы и я, да он успел раньше».

Из дневника убийцы

* * *

Таежную полосу, которая вчера представлялась Жене непроходимой, нескончаемой чащобой, они прошли за какие-нибудь сорок минут. Причем вся она оказалась испещрена паутиной едва заметных тропинок, в которых Олег совершенно свободно ориентировался.

– Ты что, бывал здесь раньше? – спросила наконец Женя.

– В доброе старое время, – сверкнул он улыбкой через плечо. – Хорошее местечко, особо памятное… Меня ведь здесь и убили.

Женя споткнулась.

Олег обернулся, подал ей руку:

– Не бойся. Сейчас я вполне живой, в чем ты недавно сама могла убедиться. Но тогда до города меня довезли уже не живым. Правда, повезло. Как раз в это время в военный госпиталь с показательными выступлениями приехала из обеих столиц бригада реаниматоров, напичканная всяческими новациями. Вынули парнишку с того света…

Женя резко шагнула вперед, прижалась, но Олег нетерпеливо отстранился:

– Без драм, ладно? Если ты даже шрама не заметила, то о чем вообще беспокоиться? – И опять двинулся вперед.

Женя промолчала. Ого, не нашла! Но почему-то постеснялась спрашивать.

Жутко! «Здесь меня убили…» Помнится, он говорил, что ранен был давно, лет десять назад. Сколько же ему тогда было: двадцать два, двадцать? Да, почти ровесник тех ребят, которые гастролировали по БАМу со своим забавным и опасным спектаклем, почти ровесник того парня, который из-за этого спектакля… Как странно мешается со смертью жизнь, как невыносимо! Дико думать, что Женя приехала бы в Хабаровск и бродила здесь одна, без Олега. То есть она никогда не встретила бы его, даже не знала бы, а на хабаровском кладбище…

Железная пирамидка с красной звездочкой и овальной фотографией молодого, смеющегося Олега так ясно возникла перед глазами, что она опять споткнулась.

Олег обернулся:

– Что? Да не думай, не думай ты о всякой ерунде! Думай лучше о том, как это ваш Ваныч мог здесь очутиться.

– Совпадение, – пробормотала Женя первое, что пришло в голову.

– О-ох, – вздохнул Олег. – Совпадение на совпадении сидит и совпадением погоняет. Пришли, кажется.

Да, пришли. Проволочный забор, а в нем калитка. Очевидно, та самая, в которую Женя ночью вылетела как пуля. И поскольку пуля не может влететь обратно в ствол, она бы тоже не вошла обратно в эту калитку без посторонней помощи.

– Так, кто-то здесь был, – сказал через несколько шагов Олег, и Женя разглядела меж деревьев затейливый корнюшинский теремок. Днем он смотрелся еще краше, но по спине все равно побежали мурашки. – Когда я в очередной раз тут метался, уже где-то около десяти утра, свет горел и на веранде, и в окошке, дверь стояла нараспашку. А теперь либо лампочки перегорели и ветер постарался, либо кто-то позаботился запереть и свет погасить. Не думаю, что плата за электричество волновала бы дядьку, которого избил Корнюшин, или того, другого, под кодовым наименованием Урод. Скорее всего хозяин возвращался. Но что же он всю ночь в лесу делал, интересно? Неужели тоже заблудился или катер и впрямь за ним приходил?

Постояли, пригнувшись, за кустами пышно разросшейся облепихи, вглядываясь в теремок, но не уловили ни малейшего движения ни снаружи, ни внутри. А приблизившись, увидели, что дверь заперта на засов и висячий замок.

– Сейчас сколько? – спросил Олег, заботливо притворяя за собой калитку. – Седьмой час? Ну и работнички мы с тобой! Еще слава богу, что не дышит в спину разъяренный заказчик или начальство. Грушин, конечно, оборвал провода, ну да ладно, с ним-то мы как-нибудь сговоримся. Придется наверстывать упущенное, гнать в город на всех парусах или, вернее, на всех колесах, искать Кирилла Петровича.

Он осекся. Женя из-за его плеча заглянула в проулочек, где вчера была оставлена «Тойота», и в первую минуту ничего не поняла. Машина на месте, все вроде в порядке. И только спустя минуту сообразила, что «Тойота» как-то нелепо перекосилась на правый бок.

– Талантливо, – пробормотал Олег, опускаясь на корточки и тыча пальцем в спущенные колеса. – Я предполагал какую-нибудь мелкую пакость, но чтоб такое…

Да, над покрышками постарались отменно. Это с какой же силой и яростью надо было их кромсать, чтобы резина клочьями повисла?!

– Топором рубили, не иначе, – покачал головой Олег. – Притом востреньким! А ведь можно было просто проколоть – эффект тот же, мы обездвижены. Нет, видимо, кого-то мы вчера крепко достали! Корнюшин нас не видел, разве что слышал мою пальбу, а вот те двое… Ладно, поговорим потом. Не грусти, дорогая! – погладил он «Тойоту» по пыльно-голубой крыше. – Я к тебе вернусь и обновочки принесу, но пока, извини, вынужден тебя покинуть.

Достал из бардачка какие-то бумаги, сунул в карман, захлопнул дверцу. Постоял минуту, задумчиво оглядываясь, бросил Жене:

– Подожди! – и побежал к даче Корнюшина.

Женя бессильно привалилась к боку автомобиля, только теперь ощутив, как устала. Нет, измучилась! А впереди… У них практически никаких шансов попасть сегодня в город. До шоссе, где можно поймать попутку, километров пятнадцать. Или все-таки двадцать? Ну что же, часа за три-четыре пройдут. Но это уже будет ночь, тьма, и разве можно вообразить придурка, который в двухстах километрах от города, на пустынном шоссе, пустит к себе в машину оборванную парочку самого подозрительного вида? Даже и не тормознет! А с рассветом что изменится?

Появился Олег с двумя огромными бутербродами в руках, и еще пакет под мышкой зажат. От одного бутерброда он откусывал на бегу, другой сунул Жене.

– Откуда? – только и выдохнула она, впиваясь в наслоения сыра, масла, хлеба и колбасы.

– От верблюда, конечно, – пожал плечами Олег. – Кирилл Петрович, на наше счастье, оказался запаслив, как бурундук!

– А замок? – еле выговорила Женя с набитым ртом.

– На месте, на месте, – успокоил Олег. – Он забыл форточку на втором этаже закрыть, а зря: там до шпингалета достать – делать нечего. Да ты ешь, не болтай, а то подавишься.

Бутерброда хватило надолго. Олег вынул из пакета еще и баночку спрайта. Женя взглянула на него с обожанием:

– У тебя там средство передвижения случайно не спрятано?

– Только мелочь, – Олег побренчал в кармане. – В пиджаке была какая-то бумажка, если ты ее, конечно, не потратила в лесу. Но той сотни все равно мало.

– Мало на что?

– Чтобы уговорить сторожа дать нам свой «уазик», вот на что.

Женя чуть не хлопнула себя по лбу. Правда! Вчера в темноте у забора мелькнул «уазик»! Нет, вряд ли за сотню сторож согласится. И она с дураков забыла вчера кошелек в квартире Олега!

– А может, он захочет прийти на помощь правосудию?

– Во-первых, не правосудию, а расследованию, – уточнил Олег, обшаривая карманы. – А во-вторых, ты ночью где-то посеяла мои корочки – с той самой сотней, кстати говоря. Так что мы теперь ничем не сможем доказать свое высокое предназначение. Можно, конечно, подавить на психику, рассказать про нашу бедную «Тойоту», потребовать возмещения ущерба: мол, на вверенной ему территории… Слушай! А это мысль!

– Думаешь, у него найдутся четыре запаски? – недоверчиво глянула Женя.

– А то! – хлопнул в ладоши Олег. – Значит, дело такое: сейчас идем к этому дядьке и устраиваем скандал. Ты проводишь его сюда, а я тем временем выгоню за ворота «уазик» и спрячу где-нибудь неподалеку. Потом буду вас ждать как ни в чем не бывало. Пока он спохватится, что чего-то не хватает…

– Ты что, хочешь угнать машину? – ужаснулась Женя.

– А ты что, хочешь пройтись пешком до Хабаровска?! – вскричал Олег с таким выражением, что Женя невольно рассмеялась.

Да… кажется, это и называется: сделаться рабом обстоятельств?

Наскоро распределили реплики, обсудили план действий.

Ну, хоть здесь они не опоздали! Сторож запирал дом, «уазик» стоял перед распахнутыми воротами. Похоже, еще минута – и угонять было бы просто нечего.

Женя напялила на лицо самое растерянное, огорченное выражение, но Олег выступил вперед, оттесняя ее:

– Не подвезете нас? Машину какие-то гады раскурочили, а тут такие дела…

Женя облегченно вздохнула: кажется, удастся договориться по-хорошему, обойдется без уголовщины.

– Машину раскурочили? – Сторож подозрительно оглядел измятую парочку. – А вы где в это время были?

– Да вот… – промямлил Олег. – Подвезите хоть до шоссе.

– Сколько? – спросил сторож, оценивающе глядя сверху вниз.

– Увы! – со вздохом развел руками Олег. – А в долг не получится?

– Сдурел?! – изумился сторож. – И вообще я в другую сторону.

– Слушай, – настаивал Олег, – подвези до города, очень прошу. Отдам, сколько попросишь. Ну, пятьсот устроит? Очень важно, ей-богу!

– Отдашь! – хмыкнул сторож. – Ты меня где-нибудь на подъезде бац по башке – и в кювет. Нет, ребята, в город я всяко не поеду, хоть озолотите, так что топайте отсюда, не договоримся.

Олег обреченно вздохнул:

– Ну хоть телефон у тебя есть?

– Откуда? – буркнул сторож, спускаясь с крыльца. – В деревне телефон, десять кэмэ.

– Кошмар! – так и взвился Олег. – А если человеку станет плохо?

– Это кому же? – полюбопытствовал сторож, подходя к «уазику». – Тебе, что ли?

– Да мало ли! – сияя улыбкой, Олег подошел поближе.

– Сказал же: валите отсюда, сейчас собаку спущу.

Сторож не договорил, а как-то странно икнул и вдруг сунулся вперед; стукнувшись лбом в боковое стекло, начал сползать.

Олег ловко перехватил его и уложил на обочину.

– Ну, вот беда! – покачал головой. – Телефона нет, и «Скорую» вызвать невозможно!

Из будки донесся лай, грохот цепи, но Олег, присвистнув, метнул туда пакет, который до этого держал под мышкой. Лай перешел в радостное ворчание.

Женя с ужасом уставилась на лежащего:

– Что ты… Что ты ему сделал?!

– Ничего страшного – легкая отключка, – блеснул улыбкой Олег, доставая из кармана сторожа связку ключей и отцепляя от нее один. – Очнется через три, максимум четыре минуты, поэтому не будем их транжирить. Ну что ты так смотришь? Я же просил его по-хорошему, разве нет? Он сам не захотел – так получи, фашист, гранату. Да не смотри ты так! Ладно, дадим ему еще шанс.

Опять сунулся в карманы пиджака, вытащил ручку и свой знаменитый органайзер, выдрал страничку и написал, прислонившись к капоту, повторяя для Жени вслух:

«Извини, друг, но ты все же позаботься о телефоне! Тебе стало плохо, мы уехали вызывать «Скорую». Не волнуйся, машину верну».

– Могу, если хочешь, и телефон оставить, и адрес, – предложил, глядя на Женю ясными глазами. – Но ему все равно неоткуда позвонить и не на чем приехать.

С обочины послышался легкий стон: да, сторож приходит в себя.

– Ну что, едем? – нетерпеливо спросил Олег. – Время не ждет!

Не ждет, видите ли! Там, на берегу, они даже не думали о времени! Наверное, бывают мгновения, когда человек не властен над собой, над своей сутью. Вот и они оказались бессильны. А теперь в ход пошли крайние меры!

– О господи! – вздохнула обреченно. – Ну поехали, поехали!

И, чтобы не видеть этих насмешливых глаз, первая взобралась в «уазик».

Первую часть пути молчали. Олег гнал на полной скорости, швыряло так, что без риска для языка и зубов слова нельзя было сказать. У Жени от этой тряски даже сонливость прошла.

Однако, когда выскочили на шоссе и машина пошла ровнее, Олег не нарушил молчания. Женя изредка косилась на него, и странная тревога прокрадывалась в душу.

Слабые отсветы от приборной доски выхватывали из тьмы только подбородок Олега и крепко стиснутые твердые губы.

О чем он думает, напряженно глядя на дорогу? О дороге, конечно, попыталась успокоить себя, о том, как они приедут, что будут делать.

А интересно, что они будут делать сначала: искать Корнюшина или по телефону звонить? В смысле, не притормозит ли Олег у первого же автомата, не сообщит ли домой, супруге и детям, что командировка затягивается, ему ужасно жаль, душа болит, но дело не велит?

Она тоже стиснула губы. Да смотри ты на жизнь проще, здесь никто ничего никому не обещал! Сама ведь тоже не с неба упала, и если бы он вдруг вздумал спросить о…

– Слушай, все собираюсь спросить, – внезапно заговорил Олег, – Грушин и ты – это что-нибудь значит?

Женя так вздрогнула, что невольно схватилась за сиденье. Вот это называется: мысли сходятся!

– А ты почему спрашиваешь? – выдавила, насторожившись.

– А ты что, не можешь ответить просто, да или нет?

– Нет, – быстро ответила она.

– Почему?

– Ну, не знаю, – пожала плечами. – Не склеивалось как-то, да никто и не склеивал особенно, если честно. Стоп, – спохватилась вдруг, – а «почему» – это к чему относится?

Олег резко повернулся – губы дрогнули в улыбке – и снова уставился вперед:

– Начнем сначала. Насчет Грушина: да или нет?

– Нет.

– Точно нет? Ты… уверена?

Что-то такое было в этой заминке.

– Это в смысле не вру ли я? Уверена: нет.

– Извини, я вообще не должен был спрашивать. Все, что происходило до меня, меня не касается, ничего об этом и знать не хочу. Просто должен быть уверен, что это во время меня не происходит. Не привык прыгать в окошко, когда неожиданно появляется муж или любовник.

Женя затаила дыхание. Она ждала этого разговора и боялась его так же сильно, как ждала. Что делать? Если спрашивает он – значит, как бы дает право спрашивать и ей.

– А мне прыгать в окошко не придется? – произнесла со старательной насмешливостью. – Квартирка твоего брата высоковато расположена, до земли лете-еть… И хоть тебе чихать на его репутацию, все же…

– Не волнуйся ты о моем брате! – отмахнулся Олег. – Он еще такой младенец, что о репутации рановато заботиться.

– Он младше тебя? Намного?

– На тридцать два года, – нехотя ответил Олег. – Вообще говоря, он так и не родился.

– То есть?! – Женя не знала, то ли ужасаться, то ли хохотать.

– Да все очень просто: у матушки должны были родиться близнецы. Я благополучно вылупился, а он – нет. Пуповина горло перехватила. Родился мертвым через час после меня. Но я его, как ни странно, помню. Говорят, близнецы необычайно ощущают друг друга. Он для меня иногда как живой, честное слово. Ну, и общаюсь с ним, как с живым. Когда смотрюсь в зеркало, первым делом с ним здороваюсь: «Привет, Гоша!» Его Георгием собирались назвать. Помню, когда в реанимации лежал, он ко мне заглянул: «Ты что, говорит, с ума сошел? Помирать собрался? А кто за нас двоих жить будет?» Пришлось поднапрячься и выжить.

– Так это квартира, выходит, твоя? – спросила Женя самым равнодушным голосом, на который была способна, с усилием подавляя дрожь, охватившую ее при словах: «Помирать собрался?» Нет, ему неприятна жалость, значит, на нее даже намекнуть нельзя!

– Выходит, так.

– А почему ты?..

– Почему сразу не сказал? Неужели не понятно? Хотел, чтобы ты сама все решила. Понимаешь, Грушин ведь меня предупредил, чтоб не вздумал…

– То есть у тебя такая лихая репутация, что предупреждать надо? – с холодком спросила Женя.

– Ага! – весело оскалился Олег. – Жуть, а не репутация! Нам с Гошей одинаково плевать на это дело. А Грушин меня знает как облупленного. Ну, вот и допредупреждался. Я бы, может, и не осмелился к тебе подступиться, да уж больно вытаращенными глазами ты на меня в аэропорту смотрела. И потом, на «Джонке»… Нет, я не смеюсь! – торопливо успокоил он, хотя Женя и звука не издала: видимо, ее молчание было достаточно красноречивым. – Я тебя туда нарочно повел: пока ты в ванной была, успел позвонить ребятам и попросил Таечку что-нибудь такое изобразить.

– Что-о?! – выдохнула Женя. – Ты меня что, провоцировал?!

– Ага, – совершенно спокойно, даже не повернув к ней головы, кивнул Олег. – Так точно! Заметь, я мог бы ничего тебе сейчас не говорить. Но я как начал еще в аэропорту совершать всяческие глупости, так до сих пор не могу остановиться. И боюсь, что приедем сейчас в город, позвоним Грушину, а он первым делом спросит: «Ты о моей просьбе, надеюсь, не забывал?» – а я не буду знать, могу ли сказать…

– Да ты что? – вспыхнула Женя. – Собрался Грушину докладывать?! Какое вы вообще имеете право меня делить: это с ней можно, а это нельзя! Грушин меня в Нижнем достаточно донимал, чтобы я еще и тут под его дудку плясала!

– Ты не поняла, – вздохнул Олег. – Это я должен был под его дудку плясать. Мы ведь друзья. И если бы я почувствовал, что ты его, и мизинцем бы тебя не тронул. Но… – Он помолчал, потом нерешительно выговорил: – Что-то произошло. Понимаешь?

– Между нами? – тихо спросила Женя. Глупо, конечно, но она не могла не переспросить! Ведь смысл этих слов был глубже, гораздо глубже их реального значения. Достаточно она потратила в жизни времени, истолковывая в свою пользу все, что только можно и нельзя. Результат известен: разбитое корыто. И еще раз начать выдувать радужные мыльные пузырьки из своих сумасшедших надежд – этого она больше не хочет. Олегу только кажется, будто она все решила сама: нет, просто Женя обратилась на время в самую чуткую из всех существующих в мире антенн, которая способна уловить не то что намек – его легчайшее дуновение. Намек на намек. Конечно, вся ее душа жаждет услышать «да». Но если прозвучит «нет», это лучше, чем сладкая лживая неопределенность.

Настрадалась, хватит. Больше никаких песен Сольвейг, никаких облачных замков. И что бы ни сказал сейчас Олег…

Внезапно Женя осознала, что Олег молчит как-то очень давно: поглядывает в зеркало заднего вида и жмет что есть силы на газ, а стрелка спидометра зашкаливает за сто двадцать.

– Что там такое? – спросила, чувствуя острую ненависть ко всему окружающему миру, который осмелился помешать им. Земля перенаселена и суетна! Корзина воздушного шара – вот идеальное место для выяснения отношений!

– За нами минут уже двадцать бежит какая-то «волжанка», нипочем не отстает, – вдруг сказал Олег. – Я ведь на пределе иду, а она как прилипла.

– Неужели нас кто-то выследил в поселке? – вяло удивилась Женя. – Или Корнюшин там оставался?

– Вряд ли: его машины не было. Да и сейчас за нами хоть и чешет «Волга», но другой модели. Поселок тут ни при чем, но мы как раз минут тридцать назад проскочили пост ГАИ, то есть этих, как их там… Может, им чем-то не понравились? Но вроде никто отмашки не давал, там вообще тихо было, темно, я подумал, спят, сердешные.

– Наверное, у этого поганого сторожа все-таки был телефон! – догадалась Женя. – Не мог не быть, ведь поселок престижный. И он позвонил в милицию.

– Похоже, – согласился Олег. – Вот идиотство, я ведь ему поверил! Но дело в том, что лет десять назад, когда поселок и впрямь был престижный, телефона там точно не имелось. Неужели теперь вдруг поставили? – С сомнением покачал головой и вдруг насторожился: – С ума сойти… вторая «Волга» появилась!

Женя поглядела в боковое зеркальце со своей стороны. Так и есть. Мельтешат огонечки, крутится синяя мигалка, а вот и сирена взрыдала!

– Водитель «УАЗа» 28-40, остановите машину! – Пронзительный вой сменился громоподобным голосом. – Водитель «УАЗа» 28-40…

– Может, это и не нам вовсе? – хмыкнул Олег, не делая ни малейшей попытки затормозить. – Я, сказать по правде, не имею привычки смотреть на номера тех машин, которые угоняю. Сел да поехал – что мне, молодому, неженатому?

Блеснула его улыбка – и Женя ощутила вдруг такое неправдоподобное облегчение, что даже глаза повлажнели. Он не просто так это сказал, а наконец-то ответил на ее мучительный, невысказанный вопрос! Ч-черт, она даже не осознавала, что эта мифическая жена Олега так мешала ей жить! Хотя, казалось бы, кто в наше время обращает внимание на такие мелочи? Но вот обращают же некоторые «частные детективщицы». Ей-богу, это работа наложила на нее свой отпечаток. Покрутилась в «Агате Кристи» – вот и видит в адюльтере чудище обло, огромно, стозевно. Впрочем, так ведь оно и должно быть, по жизни-то!

– Водитель «УАЗа» 28-40, остановите машину! – взревело снова, да как-то уж слишком близко и громко.

Сверзившись с небес на землю, Женя глянула в зеркальце – и заслонилась ладонью: отраженный свет так и хлестнул по глазам!

– Не сдюжим, однако, – озабоченно пробормотал Олег. – Поджимают: у «студера» мотор втрое!

– Может, остановимся все-таки? – заикнулась Женя.

– А потом что? Думаешь, сразу дадут позвонить моему генералу? Пока добьешься от этих столбов придорожных толку, мохом обрастешь. А если сдадут какому другому подразделению, худо выйдет мне, бедному! И вообще… что-то здесь не так, не мог сторож позвонить, не мог! – бормотал Олег, терзая педаль газа.

«Выскочи сейчас на дорогу кошка – и все, конец, – подумала Женя, с ужасом впиваясь глазами в бешено летящее под колеса гудроновое полотно. – Хотя откуда тут взяться кошке, в тайге? Разве что тигр, но он ведь не дурак…»

– Водитель «УАЗа» 28-40! – взревело опять, а потом вдруг прокатилась волна отборного мата, завершившегося словами: – А ну, стой, не то все причиндалы пооборву, сука!

– Несочетаемые родовые понятия! – усмехнулся Олег, но в этот миг правая «Волга» словно прыгнула вперед. Женя успела увидеть взбешенное усатое лицо, а потом «Волга» бортанула их так, что «уазик» завис на левых колесах и несколько бесконечных мгновений так и катил по шоссе, пока не плюхнулся вновь на правую половину, не выровнялся – и не понесся дальше еще быстрее, чем прежде.

– Андрюхин! – заревела ночь сразу на два голоса. – Стой! Стой, гадина! Стреляю!

– Ты не Андрюхин? – Олег мельком глянул на Женю. – Нет? И я нет! Значит, им нужны совсем не мы, а сторож, так, что ли? Не пора ли развеять недоразумение?

Он начал притормаживать, прижимаясь к обочине, но было уже поздно: погоня, похоже, преисполнилась ярости настолько, что оставила всякие компромиссы. Виртуозно извернувшись – на такой скорости это мог проделать только истинный каскадер! – первая «Волга» внезапно подрезала «уазик». Олег едва успел вывернуть руль и избежать столкновения.

Женя дико вскрикнула, ожидая, что сейчас они опрокинутся в кювет, но «уазик» только подскочил, опять накренился налево и, резко свернув, слетел с шоссе на проселочную дорогу, внезапно вывернувшуюся справа. По сравнению с ней ухабистая грунтовая рядом с дачным поселком казалась американским хайвеем.

– Fuck! Fuck! Ну и гад ты, Андрюхин! – прокаркал Олег – ничем иным звуки, вырывающиеся из его горла, нельзя было назвать. – Ссоришься с ментами, так хоть оба моста включи!

Да, «уазик» ощутимо оседал, однако по этим разъезженным колеям все равно мог дать «Волгам» солидную фору, и у Жени мелькнула некоторая надежда. Но через несколько мгновений сзади раздался звон, а потом звякнуло спереди – и Женя увидела точнехонько посередине ветрового стекла аккуратную дырочку, окруженную паутиной трещин. Поскольку теперь разглядеть хоть что-то сквозь стекло стало невозможно, Олег уткнулся в первый же ухаб, и «уазик» тряхнуло так, что бывшее лобовое стекло рассыпалось на тысячи крошек.

– Не трогай, порежешься! – крикнул Олег, когда Женя попыталась смахнуть их с колен, словно ядовитых насекомых. – Пригнись, сядь на пол!

Она не успела пригнуться, как мимо щеки что-то просвистело. Звона стекла она больше не услышала, потому что уже разбилось все, что только могло разбиться, но из «матюгальника» раздался довольный хохот:

– Андрюхин! Стой! Следующую в башку влеплю!

– Да пробей ты ему баллоны! – проорали из второй «Волги», и совет был принят к сведению: «уазик» подскочил, вывернулся на обочину, резко накренился на нос, словно готовясь к оверкилю, и в это мгновение Олег, перегнувшись, ударил по ручке дверцы и с такой силой выпихнул из машины Женю, что она какие-то мгновения летела по воздуху, прежде чем сырая, холодная земля мощно ударилась в ее распростертое тело.

* * *

«Проход по узкому карнизу над пропастью для многих совершенно невозможен. Если же на высоте груди человека протянуть шнурок, хотя бы настолько слабый, что он заведомо не сможет выдержать тяжести человеческого тела, то головокружение и страх исчезнут. Шнурок действует как контрвнушение, вызывающее чувство безопасности.

Совершенно по-разному ведут себя на высоте предсмертия люди религиозные и атеисты. Уверенность в посмертном воскресении или перерождении – хотя бы надежда на это! – как раз и исполняет роль того самого страховочного тросика, благодаря которому человек спокойно и с достоинством проходит над огнедышащей пропастью, лежащей между жизнью и смертью, чтобы увидеть и узнать: на том берегу… на том берегу…

Каждый увидит там свое, и никто не оглянется, чтобы дать напутствие идущим вослед!»

Из дневника убийцы

* * *

– Да ну, все с ней в порядке!

Голос врезался в уши, а под ребро врезалось что-то тупое, но настолько болезненное, что Женя не сдержала жалобного стона.

– Ну вот, я же сказал! – воскликнул тот же голос. – Живая и вполне пригодная к употреблению!

– Заткнись, Салага, – пробасил рядом другой голос, и Женя почувствовала, как грубые руки рывком заставили ее сесть.

Перед глазами прошла кровавая мгла, к горлу подступила тошнота, и в эту же минуту под левую грудь кольнуло, да так, что остатки беспамятства мгновенно схлынули. Женя осознала себя сидящей на земле, причем руки ее были высоко вздернуты и зажаты в тисках железных пальцев, обладателя которых она не видела, зато видела другого человека, который колол ее ножом, пристально заглядывая в лицо.

Встретившись с ней взглядом, он мрачно дернул углом рта:

– Ну вот и хорошо. Теперь вижу, что очнулась. – И, отведя нож, целомудренно одернул ее футболку, а потом кивнул напарнику.

Руки Жени упали, как плети, да она и сама упала бы лицом вперед, но невероятным усилием удержалась, сообразив, что всей тяжестью напорется на нож.

Угрожающе навостренное лезвие, чуть запачканное красным, поплыло влево, потом вправо. Женя сцепила зубы, силясь остановить головокружение. По животу щекочуще, липко змеилось что-то.

«Кровь, – поняла она, но не ощутила никакого страха. – Это ничего. Главное – не упасть».

И вдруг как током прошило: где Олег?!

– Не дергайся, – велел человек с ножом, уловив ее попытку обернуться. – Успеешь, наглядишься еще.

Женя уставилась на него, удивляясь, почему по немолодому, усатому лицу этого милицейского прапорщика бегают такие странные тени. Сзади тянуло жаром.

«Костер, – вяло подумала она. – Ну конечно, потому и светло».

И обмерла, внезапно догадавшись, что это горит.

Прапорщик отвел глаза:

– Сам виноват. Кричали же вам, стойте да стойте!

Женя медленно обернулась и как-то враз охватила взглядом глубокую черноту леса, на фоне которого поблескивала белыми боками видавшая виды «Волга» с синими и красными полосами, ярко освещенная уже догоравшим костром.

Догорал «уазик»…

Женя рванулась с криком, но прапорщик вцепился ей в волосы, повернул к себе:

– Сидеть! Ничего там не осталось, так бабахнуло, что…

Слова доходили как сквозь вату, а смысл их Женя и вовсе едва улавливала. Все было бессмысленно, все: эти слова, выражения лиц. Огненные сполохи промелькнули в черной тьме вверху – нелепые содрогания жизни рядом с огромной, спокойной, непостижимой смертью.

Она больше не кричала. В глазах помутилось. Женя слепо потянулась вперед, нашарила руку прапорщика, ощутив острую боль в ладони, потянула к себе эту руку с зажатым в ней ножом, но тотчас пощечина сшибла ее наземь.

– Да ты что, Сидоров? – недовольно заблажил Салага. – Пускай! Раз сама хочет, нам же легче!

– Заткнись! – угрюмо бросил Сидоров и новым рывком заставил Женю сесть.

– Поддержи ее, – скомандовал напарнику, и тот упер колено в спину Жени, мешая завалиться навзничь.

Прапорщик сгреб футболку у горла и стиснул, не давая упасть вперед. Напряженно глядя в лицо, спросил:

– Где Андрюхин? Куда вы его дели? Где товар?

Женя смотрела незряче, слезы ползли по щекам. Новых пощечин почти не ощутила: просто Сидоров почему-то качнулся из стороны в сторону. Наконец кое-как справилась с прыгающими губами, выдавила:

– Где… Олег?

– Сама видела, – огрызнулся Сидоров. – Хочешь, к нему брошу?

Она кивнула.

– Живую? – Сидоров передернулся. – Потом, ладно… А пока говори: где Андрюхин? Где товар?

Женя качнула головой:

– Не знаю.

Салага с силой вцепился ей в волосы:

– Вы что, с неба в его «УАЗ» упали? Говори, был товар в машине?

– Да, – выдавила Женя, не понимая, о чем ее спрашивают.

– Мать твою! – ошеломленно вызверился Сидоров. – Это же на десять тысяч баксов сгорело добра! Ну, Андрюхин…

– А сам, сам он где? – надсаживался Cалага, все сильнее дергая Женю за волосы, но даже эта мучительная боль не могла пробиться сквозь оцепенение, владевшее всем ее существом. – Где Андрюхин? Сторож с Маньчжурки.

– Дома, – с трудом пробормотала она.

– Живой, что ли?! – недоверчиво ахнул Салага.

Женя попыталась кивнуть, но только слабо дернула головой.

– Живой Андрюхин, слышь! – обрадовался Салага. – То-то мы его сейчас за жабры! Сколько баксов живьем погорело!

– Погоди, – насторожился Сидоров, устремляя взгляд на костер. В них тотчас вспыхнули хищные звериные огоньки. – Если товар там был, почему паленым не воняло?

Его напарник встрепенулся и даже отпустил Женю.

– Сидоров, ты башка! – выкрикнул восхищенно. – Ну ты башка! Значит, она врет? Ты врешь, что ли?

Вцепился Жене в плечи, вывернул руки назад. Она упала на спину, а сверху навалилось ненавидящее лицо:

– Ну, говори! Говори, кто товар взял? Ты с подельником? Другие? Говори, а то сейчас всю глотку искромсаю! Сидоров, дай нож!

– Дурак, она смерти ищет, ты что, не понял? – почти миролюбиво отозвался Сидоров. – Ты с ней поговори по-мужски, авось столкуетесь.

Салага тупо моргнул, потом ощерился в улыбке:

– А что, давай… – Задумчиво взялся за ремень: – А ты глядеть будешь, да, Сидоров? Порно-шоу, да?

– Зачем глядеть? – Сидоров уже расстегивал брюки. – На пару попользуемся. Нет, погоди-ка. – Он вынул из кармана платок и, сильно сдавив Жене щеки, сунул в рот вонючий комок.

Она забилась, давясь, и Сидоров слегка вытянул кляп.

– Вот так. Ничего, не задохнешься. Слушай сюда! – призвал он, тыча пальцем почему-то в расстегнутую ширинку. Объяснил обстоятельно: – Мы сейчас тебя траханем, сколько сил будет, а потом спросим… Скажешь – твое счастье, легко умрешь, а нет – продолжим, но не сами, а подручными средствами. – Он подхватил с земли толстый сук. – Видала имитатор? А это видала? – Поднял еще один: – А это видала? Замучаешься господа о смерти молить!

– Сидоров, ты чо? – слабо проблеял Салага, но тот занес увесистый кулачище:

– Заткнись! Тебе что сегодня было сказано? Жить надоело?! Мало, что катер дважды сгоняли попусту, так еще и Андрюхин пропал? Давай ложись, а я к ней сзади пристроюсь. А ты, б…, снимай штаны, чего валяешься, как на пляже?

Женя с трудом села. До нее наконец начал доходить смысл того, что здесь происходило. И все-таки не могла поверить.

«А потом кинут в костер, – медленно проплыло в голове. – Туда, к нему. Хорошо. Я лучше сейчас все скажу, может, убьют сразу…»

Резко выдернула изо рта платок – и замерла, встретив бесконечно удивленный взгляд Сидорова. Похоже, дерзость пленницы ошарашила его.

– Жив ваш Андрюхин, – торопливо выговорила Женя, боясь, что ее остановят. – Мы угнали его машину, потому что…

И осеклась, потому что Сидоров вдруг рухнул на колени, а потом повалился лицом вперед – Женя едва успела отдернуть ногу, чтоб он не уткнулся лицом.

– Сидоров! – взвизгнул Салага, но в это мгновение раздался глухой хлопок – и с него соскочила фуражка.

Салага накрыл голову руками и припал к земле.

– Спокойно, ты вполне жив и пригоден к употреблению, – послышался голос.

Какая-то фигура неторопливо двигалась от кустов, поигрывая пистолетом.

– Ну, гад, всю жизнь теперь думать будешь, нарочно я промазал или нечаянно! – В голосе зазвенела насмешка.

Женя недоверчиво смотрела, как высокий человек приблизился, мельком глянул на нее, но тотчас снова уставился на Салагу.

– Гюльчатай, открой личико! – сказал вроде бы даже не сердито. – Расстегни ремень, перетяни ему правое предплечье. Ничего страшного, готов спорить, что пуля попала, как принято выражаться, в мякоть.

Салага с совершенно мертвым лицом медленно сдвинулся с места… руки его не слушались, и прошло немалое время, прежде чем он смог перевернуть тяжелое тело Сидорова на бок и своим ремнем перетянуть ему руку поверх куртки. Сняв ремень с Сидорова, подал Олегу и покорно повернулся к нему спиной.

Олег кинул свой «макаров» Жене – она машинально поймала.

– Прикрой меня, – попросил скучным голосом.

Сноровисто охлопал бесчувственного Сидорова, потом его ошалевшего от ужаса подельника. Все трофеи: два пистолета (выбив из них обоймы), нож, кастет – зашвырнул в кусты, но не рядом, а в разные стороны, сопроводив ласковым присловьем:

– Летите, голуби!

Сноровисто – ноги к рукам – связал Салагу, свалил рядом с Сидоровым:

– Пока что полежите, ребята. Но если кто-то из вас пикнет, это самое «пока» мгновенно иссякнет.

Женя вдруг выронила пистолет, схватилась за горло, ощущая, как все вокруг затягивается серым маревом, но Олег стиснул ее пальцы и не более нежно, чем в свое время Салага, вздернул на ноги. Потащил за собой. Она покорно брела – без мыслей, давясь криком.

Олег опустился на корточки, заставил Женю нагнуться, тыкал в догорающий черный скелет «уазика»:

– Смотри! Вон там кабина, вон там я сидел, вон там ты, видишь? Я тебя вытолкнул и сам успел выскочить, ясно! Машина взорвалась, когда меня там уже не было. Ты видишь? Видишь меня?

Повернул к себе, схватил за запястья, провел ими по своим щекам:

– Узнаешь? Это я, я!

Женя всматривалась, вслушивалась.

– А я? – спросила, еле шевеля губами.

– Что? – сдвинул брови Олег.

– Я с тобой?

– Ну да, ясно же!

– Где… я где? Мы?

– Здесь, здесь, – тяжело вздохнул Олег, – пока не там, уверяю тебя.

Она опять недоверчиво провела пальцем по его щеке, улыбнулась слабо, еще не в силах постигнуть случившееся.

– Погоди-ка, – сказал Олег и потащил ее к милицейской «Волге», по пути еще раз оглядев пленных.

Сидоров, похоже, собирался очнуться еще не скоро, а Салага на их приближение среагировал правильно: старательно уткнулся носом в землю.

– Вот хитрецы, – проворчал Олег. – Вторую-то машину на повороте поставили. Кто увидит пожар, вздумает сунуться – а тут на тебе, уже менты оперативно работают. Хотя перестраховались: ну кто сюда потащится, какой такой больной?

Сунулся в кабину, пошарил одной рукой, так и не выпуская Жениных пальцев, вынырнул с довольной улыбкой:

– Вот оно!

Потряс перед Жениным лицом фляжкой:

– Полнехонька, гляди! Моя милиция меня бережет!

Быстро глотнул – и брови изумленно взлетели:

– Да это же греческий коньячишко ростовского разлива! «Арго»… нет, «Александр». Эстеты… – Оглянулся на два покорно-неподвижных тела: – Кто бы мог подумать?! Или реквизнули у кого-то? А впрочем, какая разница! Пей, – скомандовал Жене и, когда та замешкалась, всунул горлышко чуть ли не в зубы: – Пей, тебе говорят!

Она послушно глотнула, не ощутив никакого вкуса, только горло обожгло.

– Еще пей! – приказал Олег.

Женя отстранилась:

– Почему?

– Что?

– Почему ты такой?.. – У нее перехватило горло.

Мгновение Олег смотрел растерянно, потом по лицу прошла судорога:

– А нарочно. Чтоб не думала, будто я призрак. Я же понимаю, что… – Задохнулся, глотнул из фляги: – Понимаю, что ты испытала. Я сначала тоже валялся без сознания, странно, что они на меня не наткнулись, а потом никак не мог найти позицию, чтобы стрелять и тебя ненароком не задеть. И чтоб наверняка: патронов-то всего два было! Повезло, слава богу! – быстро перекрестился фляжкой, расплескивая коньяк. – Ужасно боюсь, что у тебя сейчас начнется истерика, а как в чувство приводить? По щекам тебя и так достаточно хлестали сегодня. Тем же способом, что на берегу? – попытался усмехнуться, но получилось плохо. – Тоже, знаешь, нагляделась ты на мужиков… Не могу, чтобы ты меня и их рядом видела, понимаешь? Так что выпей лучше еще – и поедем. Надо отсюда убираться, лететь, словно на крыльях!

– На чем? – спросила Женя, послушно сделав глоток, и второй, и третий, но не ощутив даже ожога в горле. – Лететь будем на чем?

Олег не отвечал: стоял, чуть согнувшись, прижав руку к груди. Покачнулся…

Женя, выронив фляжку, метнулась к нему, подхватила.

– Ничего, – выдохнул он, сильно жмурясь. – Сейчас… пройдет. Говорил мне Степан Федорыч Крашенинников, великий хирург: «Не пей, братец!» И далее по тексту. Нельзя мне коньяк, ты уж приглядывай за мной, а то напьюсь – буянить буду, еще зашибу ненароком.

Помолчал, медленно выпрямился. Открыл глаза:

– Это ты? А я… где?

– Как это? – растерялась Женя – и вдруг, сообразив, залилась тихим, захлебывающимся смехом: смеялась да смеялась, никак не могла остановиться.

– О господи, – вздохнул Олег. – Так это за тобой, оказывается, надо приглядывать, чтоб не напилась! Пошли, горюшко мое.

– Сейчас, – пробормотала Женя, не двигаясь с места, глядя на него, трогая, но все еще не веря, не веря…

– Ну хорошо, – кивнул Олег. – Только один разок – и сматываемся отсюда, пока еще какие-нибудь коршуны не налетели. Только, чур, не плакать, ладно? Очень тебя прошу!

– Не буду, – шепнула Женя, поднимая к нему лицо.

Приблизился и впился в рот жестко, грубо, до боли, потом вдруг, словно спохватившись, начал целовать ее дрожащие губы ласково, едва касаясь.

– Ну, – выдохнул чуть слышно, – теперь узнала? Это я?

– Ты… ты…

* * *

– Сигналя во всю мочь, с включенными фарами, я ворвалась на Пулаковскую, как четыре всадника Апокалипсиса, вместе взятые… – пробормотала Женя, едва слыша свои слова за ревом сирены.

Однако Олег расслышал, покосился изумленно, но тотчас кивнул с улыбкой:

– Классика? Да уж, весьма похоже!

Весьма, что и говорить! Олег включил сирену «Волги» и мигалку метров за двести до стоящего на въезде в Хабаровск поста ГИБДД, однако напрасно старался: пост оказался не столько стоящим, сколько мирно спящим. И сколько ни всматривались они потом в четыре глаза в зеркальца, ожидая позади новой погони или хоть какой-то суеты у поста, так и не дождались. Впрочем, едва оказавшись в черте города, Олег убрал все шумовые и световые эффекты, и они пролетели по главному шоссе почти бесшумной стрелой, вскоре, впрочем, свернув с него в сумятицу переулков. Погасив все фары, Олег нырнул в первый попавшийся двор и притулился в густой тени раскидистых тополей, приоткрыв дверцу и чутко прислушиваясь к ночным звукам.

Тишина. Не ревут сирены, не орут «матюгальники», только изредка свистят по асфальту колеса запоздалой машинки. Пожалуй, погони все-таки нет, а это значит, что пожар на шоссе спокойно погас и никто не хватился бросивших свой пост Сидорова и его напарника, который вовек останется в памяти Жени безымянным Салагою.

Она передернулась. Вовек, еще чего недоставало! Вовек бы его не знать, вот что. И забыть как можно скорее!

Неожиданно вякнула рация, но Олег, не глядя, стукнул по ней кулаком, и опять воцарилась тишина.

– Та-ак, – шепнул возбужденно. – Пока тихо. Кажется, можно двигать дальше.

– Куда едем? – бодро спросила Женя, на которую коньяк оказал поистине магическое действие, заставив забыть об усталости.

– Для начала заглянем домой к Корнюшину, а там посмотрим. От «Волги» надо бы избавиться. Должны же мои бывшие братья по разуму когда-нибудь очухаться!

И вдруг засмеялся, приобнимая Женю за плечи:

– Пьяному море по колено, да? Помнится, мой дед Макар, царство ему небесное, рассказывал… Дело было в сорок четвертом, где-то в Венгрии. Взяли они железнодорожную станцию и там, на солдатское счастье, обнаружили цистерну со спиртом. Шли в наступление, пить было некогда: наполнили фляжки под горлышко и погнали фрицев дальше. Однако атака выдохлась: войско окопалось и стало ждать подкрепления. И тут фашисты пошли в контратаку, авиация крыть начала. Сидят ребятки, затаились, а Макар мой Лаврентьевич вспомнил про флягу – и для сугреву прихлебывает да прихлебывает.

Очнулся – лес, тишина кругом. И никого, главное! Не бомбят, свои рядом в окопе не лежат, да и окопов следа не видно! Где он – в толк не возьмет. Решил идти на восток: всяко наши там, а нигде иначе. Довольно долго шел и, к его великому удивлению, выбрался-таки к линии фронта, но только со стороны немецкого тыла.

Ну, как дед через фронт перебирался, как два ранения получил – это совсем другая история.

Добрался до своих раненый, попал в медсанбат, потом еще полечился – но так и не мог вспомнить, что с ним происходило. А когда вернулся в свою часть, ребята-сослуживцы рассказали, как было дело…

Когда тот налет кончился, кончился и боезапас во фляжке. Выскочил Макар Лаврентьевич из окопа в полный рост и с криком: «За Родину! За Сталина!» – рванул вперед. Да этак зажигательно, что за ним все в атаку бросились. Мало того, что контратаку фашистов отбили, так еще и стратегическую высотку заняли. А дед, видимо, так разогнался на выпитом горючем, что еще километра три-четыре пробежал. За тот подвиг его, кстати, к ордену представили!

Женя откинулась на спинку, блаженно смеясь:

– Это про меня! Заяц во хмелю, вернее, зайчиха. Ну, пробежать я три-четыре километра вряд ли смогу, однако на колесах – хоть триста!

– Зачем так далеко? – успокоил Олег. – Дом Корнюшина рядышком, не заплутаться бы только в проулочках.

Да, поплутать пришлось… Дома черными громадами бесконечно высовывались из тьмы, «Волга» переваливалась с боку на бок по выбоинам, порою не уступавшим давешним проселочным колеям, но вот наконец Олег облегченно вздохнул:

– Достигли цели, слава те…

Женя узнала место, где вчера сидела, заблокированная в «Тойоте», – и выскочила наружу еще раньше Олега.

Он ничего не сказал на это – только головой покачал и выдернул из-за пояса пистолет.

Единственным их трофеем (кроме машины, разумеется!) был электрический фонарик, и он здорово пригодился сейчас: свет в подъезде не горел.

Бесшумно поднялись на третий этаж.

Олег осветил дверь квартиры Корнюшина и прищелкнул пальцами. Это был условный знак Жене: затаиться, не высовываться. Она послушно отступила, успев, однако, увидеть то, что насторожило Олега: темную щель возле косяка.

Дверь-то не заперта, даже наоборот…

Неужели они опять опоздали? Неужели сейчас войдут, а там, в углу, скорчившись…

И опять ударило по глазам воспоминание: поджатые ноги, угловато выставленное плечо… тот человек на даче. И дверь, которая медленно приоткрывается, а за ней…

Она встряхнулась: Олег вошел в квартиру. Тут уж Женя ничего не могла с собой поделать: бесшумно взлетела на площадку, прижалась к стене, ловя каждый звук, доносившийся из темного дверного проема.

Вернее, не доносившийся. Звуков не было слышно никаких. И когда эта неестественная тишина окончательно вывернула Жене нервы наизнанку и она почти поверила, что Олег, едва войдя, получил удар, был подхвачен убийцей и брошен где-то в углу, рядом с Корнюшиным, тогда-то и послышался тихий свист.

Все в порядке! Это сигнал ей: можно войти!

Ноги от облегчения подкашивались, когда она переступала порог. Олег оказался тут как тут: ладонью заботливо заслонил ей глаза, а сам включил свет в прихожей. Щелкнул замок.

Женя вывернулась из-под его руки, огляделась, щурясь:

– Ого! Это ты споткнулся?

Дорожка смята комом, обувь раскидана.

– Чуть было не… – кивнул Олег. – Чудом не растянулся. В квартире такой тарарам, однако ни души.

– А Корнюшин?

– Нет ни живого, ни мертвого. Пошли в комнату, мне позвонить надо. Только, ради бога, ни к чему не прикасайся: пальчики, пальчики… Совсем ни к чему, чтобы все происшествия сегодняшнего вечера связали еще и с этой квартирой.

Женя перебралась через свалку в прихожей, потом через свалку в комнате и притулилась на ручке кресла. Олег тотчас выключил свет и, помигивая фонариком, начал набирать номер, держа трубку платком. Женя съежилась. Несмотря на духоту, ее все еще знобило. К тому же табаком воняло одуряюще. Некоторые сорта она просто не выносила, сразу начиналась аллергическая тошнота. «Примой», что ли, разит? Кто в наше время курит «Приму», интересно? Ничего, надо потерпеть.

– Сашка? – быстрым шепотом спросил Олег. – Привет, извини, что разбудил. Просыпайся побыстрее, ладно? Твоя «Тойота» стоит в Маньчжурке, где дачи художников, практически без колес. Голубая, голубая, не бывает голубей! Нет, я все оттуда забрал, но если магнитофон вынут, сочтемся. Конечно, езжай туда не один, возьми Лао или Костеньку-костолома. Чем скорей, тем лучше. Со сторожем будь поосторожнее – большая тварь! Кстати… посмотрите для начала, жив ли он вообще. Нет, не я. Не я, говорю же! Там и без меня на него знаешь какие зубы точат! Теперь дальше. Позвони Катерине, пусть сразу с тобой свяжется с чистого телефона. Да, у нее сегодня дежурство. Попроси для меня срочно проверить пост ГИБДД километрах в пятидесяти от Маньчжурки. Прапорщик Сидоров и его напарник – молодой, по прозвищу Салага. Все, что есть на них. Еще какой криминал! Такие волчары… Кстати, сторожа с Маньчжурки зовут Андрюхин: среднего роста, не плечистый, не крепкий, лет пятидесяти – больше не знаю о нем ничего, а хочется. Пусть Катя соберет все, что можно и нельзя. Тоже к утру. Ну, Сашка, пока, удачи. Будь осторожен, слышишь? Как вернешься, немедленно звякни. Кто, Женька? Со мной, где же еще. Спасибо. И тебе.

Положил трубку, и Женя почувствовала его взгляд:

– Тебе привет от Саши Лю. Я набрался смелости и передал ответный.

– Правильно сделал. Так это что, его машина?

– Конечно. Она числится в угоне, только не голубая «Тойота», а серая. Я уже полгода на ней гоняю, рекордный срок! Ездил по доверенности Сашкиной матери – «Тойота», собственно, на нее оформлена. У меня, конечно, своя тачка есть, даже не одна, но я периодически «угоняю» машины у друзей. Они в это время раскатывают на моем автопарке. Какая им разница, на чем ездить? А я ничем не рискую. Представляешь, если бы «Тойота» по документам принадлежала мне? Все, от сегодняшней разборки не отмазался бы, когда Андрюхин заявил бы про угон «УАЗа». А так – дело простое: с гаишниками ралли устраивал неведомый злодей, а Сашка сам нечаянно нашел потерянную машину.

– Хороший у тебя друг.

– Надо самому быть хорошим другом, и тогда у тебя будут только хорошие друзья, – сообщил Олег наставительно, но тотчас голос его упал: – Увы, это не аксиома! Но с Сашей у нас все как надо. И с Катей… Опережая твой ревнивый вопрос, докладываю, что это девочка с нашего двора, подружка детства моя и Сашкина. Работает в… некоей конторе. Правильная барышня, все понимает. Надеюсь, с ее помощью мы с тобой к утру разберемся, в какую кучу малу ввалились ненароком.

– Ты помнишь, что сказал Сидоров? Катер ночью приходил дважды. Значит, он не к Корнюшину приходил, а к Андрюхину!

– Одно другое, кстати, совершенно не исключает. Товар, товар… Что они там насчет товара бубнили? Я почти не слышал.

Женя напряглась, пытаясь вспомнить, но тут ее снова затрясло, и Олег вскочил, притянул к себе:

– Не надо, не думай, это все совершенно не важно. Все, забыли, все!

– Забыли, – с облегчением улыбнулась Женя. – А теперь мы куда?

– Сначала в милицию позвоню. Пусть приедут, посмотрят, что здесь и как. Не пойму: то ли искали что-то, то ли дрались, то ли просто в безумной ярости свалку устроили. Но мы с тобой ждать не будем, быстренько свалим отсюда.

Набрав 02, Олег неразборчивым стариковским голосом забубнил, что вышел среди ночи покурить на площадку и увидел соседскую дверь открытой, заглянул, а там все вверх ногами и хозяина нет. Продиктовал адрес и, смеясь, бросил трубку:

– Ходу, ходу!

Отступали с теми же предосторожностями. Подъезд по-прежнему был безлюден, но Женя свободно вздохнула, только оказавшись в машине. «Волга», присвистывая на поворотах, опять пошла нырять из улочки в улочку, из переулка в переулок. Женя уже начала привыкать к городу и, когда слева внезапно воздвигся белым затейливым призраком театр музкомедии, догадалась:

– Мы в «Танатос» едем?

Олег свернул в тень, приткнулся к тротуару:

– Здесь оставим машину, дальше пешком. Давай проверим – может быть, с Корнюшиным все в порядке и он в фирме? Мало ли какие дела… Гроб к завтрашнему достругать надо, то-се… Не исключено, квартиру вскрыли в его отсутствие. Обратила внимание, как там разило табачищем? А ведь Корнюшин не курит. Кстати, бросил после гибели своей семьи. Он ведь жив остался лишь потому, что вышел покурить в тамбур! У меня такое чувство, будто он жалеет, что остался жив. И, возможно, не он один. Да, заглянем в фирму. Даже не знаю! Если не сюда, так надо прямиком на кладбище ехать, свежую могилу искать.

Женя покрепче сжала его руку.

Прокравшись в узорчатой тени, свернули за угол. Ветер усилился, как всегда ночью, раскидистый клен махал своими пятипалыми растопыренными листьями по стене и двери «Танатоса», словно требовал, чтоб его непременно впустили.

Синего огонька сигнализации над входом видно не было.

– Кто-то там есть, внутри, – шепнул Олег.

– Но в окнах темно.

– Ничего не значит. Его кабинет во двор выходит, а в половине помещений вообще окон нет. Пошли, со двора посмотрим.

Свернули за очередной угол и долго шли между домами – как показалось Жене, в совершенно противоположном направлении, – пока не уткнулись в вертикально стоящую бетонную плиту. Забор!

Олег велел Жене остаться, сам сбегал куда-то, но почти тотчас вернулся и сообщил, что калитка заперта, ворота – тоже, но около них стоит снаружи темно-серая «Волга».

– Здесь Корнюшин, ну, стало быть…

– Домой теперь? – перебила Женя, дико зевая, что она беспрерывно проделывала последние пять-десять минут.

Олег глянул в замешательстве:

– Господи, я тебя замучил. Ну, потерпи еще шесть секунд, я хоть глазком гляну, как он там, бледнолицый брат наш.

Женя резко тряхнула головой, прогоняя внезапно навалившуюся усталость. С ума она сошла, что ли?! Квартира Корнюшина разгромлена, вокруг него раскручиваются какие-то явно криминальные гадости, глухой ночью его «Волга» стоит возле похоронного бюро, а Женю, видите ли, в сон потянуло!

Сказала, не скрывая смущения:

– Извини. Что-то нашло вдруг. Я с тобой.

– Ничего. – Олег слегка коснулся пальцем ее щеки. – Ты еще будь здоров держишься. У меня никогда не было женщин в напарниках, но вы, оказывается, не так уж плохи!

Может, это была грубая лесть, но Жене для взрыва бодрости вполне хватило даже намека на то, что она у него первая – пусть хотя бы в качестве боевой подруги.

Олег выбрал местечко потемнее, отошел, разбежался с невероятной, как показалось Жене, прыгучестью и, сделав два-три шага вертикально вверх по стене, оседлал ее. Всмотрелся во двор, обернулся к Жене и шепнул:

– Разбегайся и прыгай, руки вверх. Я тебя поймаю, здесь не так уж высоко.

Женя еще несколько мгновений отходила от только что увиденного. А высоко, по его мнению, – это сколько шагов вверх? Нет, надо и ей не оплошать. В конце концов, это, наверное, ненамного сложнее, чем заскочить в корзину шара, который уже отрывается от земли.

Она разбежалась, оттолкнулась, почувствовала, как Олег поймал ее запястья и резко рванул вверх, полежала немножко животом на холодном бетонном гребне и благополучно перевалилась во двор.

– Кто-то там есть, – шепнул он, ставя Женю наземь. – Я слышал какой-то треск, будто дрель работала, только очень тихо.

Подкрались к крыльцу. Олег пощупал дверь и кивнул: не заперто. Опять! Ох уж эти незапертые двери.

Изогнувшись, вынул из-под ремня пистолет и ногой тихонько подтолкнул створку.

Дверь подалась внутрь без скрипа – тяжело, мягко, и сразу в лицо ударил знакомый душноватый запах. Сандал, свечи, табак…

Табак?!

Женя быстро коснулась Олегова плеча, но тот уже и сам насторожился: помахал возле носа ладонью, показывая, что почувствовал этот неожиданный запах.

Кругом царила полная тишина и абсолютная, ничем не нарушаемая тьма. Ни из-под одной из множества дверей, которые, как помнила Женя, выходили в холл, не сочился свет. Так что, Корнюшина здесь нет, что ли? А кого ждет «Волга»? И что за звуки слышал Олег?

Постепенно глаза привыкали к темноте, и она казалась вовсе не такой уж кромешной, как сначала. Под одной из дверей угадывалось еле заметное золотистое мерцание.

Вот сюда им и надо!

Олег легонько ткнул ее в плечо, давая знак перебежать под защиту стены. Женя послушалась.

Золотистое свечение усилилось – это Олег приоткрывал дверь, вглядывался, сам оставаясь незримым под надежной защитой тьмы. Вдруг резко рванул дверь – да и застыл на пороге, так что Женя, ринувшаяся следом, наткнулась на него – и тоже остолбенела.

Это был тот самый демонстрационный зал, где Олег нахулиганил во время первого визита, но теперь нагромождения «богатого ассортимента» не было видно: оно таилось в тени, и только один великолепный темно-коричневый гроб блистал позолотой и полировкой в сиянии множества свечей, расставленных в изысканном беспорядке. Кое-где по углам тускло мерцали, будто светлячки, огоньки курительных палочек. В лампадках – Женя только сейчас заметила на стенах несколько икон – тоже трепетали язычки пламени.

Она вгляделась в темноту, невольно отыскивая какого-нибудь монаха, которому предстояло читать здесь Псалтырь над гробом, подобно небезызвестному и многострадальному Хоме Бруту.

Олег тихо кашлянул, пытаясь разогнать оцепенение, постепенно завладевшее ими.

– Тот самый гроб, помнишь? – шепнул, подходя ближе. – Так его никто и не купил. Четыре тысячи у. е. – это вам не кот начихал. А тут что? Новый ценник?

Снял с ручки бирочку, поднес к свече и недоуменно обернулся к Жене:

– Взгляни.

На кусочке картона была нарисована белка – та самая, которая песенки поет да орешки все грызет, в обрамлении довольно неуклюжих букв: «АОЗТ «Таежное золото» Хабаровск…» – и дальше адрес так мелко, что и при свете не разобрать.

– Таежное золото? – пожала плечами. – Эй, ты что?

Олег, сунув пистолет за пояс, пытался поднять крышку гроба, но ему не удавалось.

– Зачем его закрыли, интересно? Чтобы никто из посетителей не вздумал отдохнуть на халяву? Накрепко привинчено.

И вдруг, хрипло чертыхнувшись, с силой рванул крышку на себя.

Женя подбежала с другой стороны, попыталась помочь, но и это оказалось безрезультатным.

Олег, растерянно оглядевшись, поднял с пола какой-то предмет, от которого к розетке тянулся длинный шнур. Электрическая отвертка! Так вот оно что… Раздался негромкий скрежет – Олег ткнул отвертку в один поблескивающий винт, в другой…

Наконец, отшвырнув инструмент, с силой толкнул крышку – и она с грохотом съехала на пол, открыв человека, лежащего в гробу со скрещенными на груди руками.

Это был Корнюшин.

Женя вцепилась в его запястье и тотчас выпустила: как лед! Рука безвольно упала. Но Олег откинул его голову, прижал пальцы к артерии.

Секунды шли…

– Он жив.

Приподнял, затряс что было сил:

– Кирилл Петрович, очнитесь! Корнюшин, вы меня слышите?

Голова безвольно моталась из стороны в сторону.

Олег хлестнул его по щеке, еще и еще раз:

– Очнитесь же! Вы живы, откройте глаза!

Женя невольно прижала к щекам ладони, остро вспомнив, как несколько часов назад ее приводили в чувство таким же образом. Что-то царапнуло кожу. Да это бирочка с белкой! Белка… таежное золото… мех…

Ее вдруг словно ударило догадкой!

– Товар – это мех! – выкрикнула, хватаясь за Олега. – Сидоров говорил: если бы он сгорел, пахло бы паленым. Мех!

Олег обернулся к ней, в глазах вспыхнуло понимание, и вдруг он вздрогнул, стиснул руку Жени. Где-то вдали хлопнула дверь.

– Жди здесь! – бросил, выскакивая в коридор.

Она мельком глянула на Корнюшина – все еще бледен, но ресницы вздрагивают, значит, приходит в себя! – и ринулась вслед за Олегом. Оставаться рядом с этим ожившим покойником было выше ее сил!

Дверь в конце коридора настежь – туда… Силуэт мелькнул в калитке. Через минуту ее проскочила и Женя, сразу наткнувшись на Олега, застывшего посреди улицы. «Волга» Корнюшина уже взвивала вихри далеко впереди, выворачивая на главную улицу.

Олег оглянулся:

– Ты здесь? Ну, бегом!

Какой-то миг Женя тупо смотрела на него, решив, что Олег надумал догонять «Волгу» на своих двоих, однако тотчас вспомнила про угнанную машину и припустила со всех ног.

Но за ним было не угнаться. Вот уже взревел впереди мотор. Взлетела на крышу мигалка. «Волга» тронулась, у Жени ухнуло сердце: неужели уедет один?! – нет, машина сдала задним ходом, затормозила рядом:

– Садись! Ну!

Она упала на сиденье. Олег, не глядя, бросил:

– Пристегнись! – и пригнулся к рулю.

«Волга», взревев, вылетела из-за поворота. Опять мелькнула музкомедия, чем-то похожая на пагоду, потом ограда стадиона, черный силуэт памятника Пушкину около пединститута, а потом обочины слились в нечто неразличимое.

Олег пощелкал тумблером на панели приборов, поднес к губам микрофон:

– Водитель «Волги» 42-12, остановите машину!

Повернулся к Жене, сверкнул яростной улыбкой:

– Тебе это ничего не напоминает? С точностью до наоборот, а? – И опять: – Водитель «Волги» 42-12, остановитесь!

Взвыла сирена, ей отозвалось эхо, и вдруг… и вдруг, обгоняя их, на магистраль вылетел серый патрульный фургончик, рассыпающий по сторонам брызги синего света и орущий:

– Водитель автомашины 42-12, примите к обочине!

– Мама дорогая, – растерянно сказал Олег, роняя микрофон на колени, – разве я звал на помощь?

«Рафик» был, видимо, бодр и свеж, как этот утренний воздух, и, являясь достойным соперником корнюшинской «Волге», шел почти вровень с ней, надсаживаясь:

– Водитель автомашины 42-12, примите к обочине! Вынужден буду применить оружие!

– Молодой ишшо, – проворчал Олег, вслушиваясь в высокий, захлебывающийся от азарта голос. – Ну куда разогнался, сила нечистая?!

Он прибавлял и прибавлял скорость, однако Сидоров с напарником вряд ли холили и лелеяли в свое время казенное имущество, да и бой быков на владивостокском шоссе плюс последующая скачка с препятствиями сыграли свою роковую роль. «Волга» громыхала, стонала, кряхтела – и безнадежно отставала.

– Хоть бы спросил, кого гонит, куда, зачем! – сокрушался Олег, тащась в кильватере погони, которая жила теперь совершенно самостоятельной, независимой от него жизнью.

Редкие автомобили, попадающиеся навстречу, жались к обочине.

– По-моему, это дорога в аэропорт, – пробормотала Женя.

– Да. Но неужели он настолько глуп? Ночью ведь нет рейсов. Разве что на первый московский рвется? Этому шалому щенку никто не мешает вызвать по рации подмогу, нашего подопечного зажмут в аэропорту в такую «коробочку», что… Ага! Этого я и боялся!

Темно-серая «Волга» резко вильнула на просторную развязку, слетела под мост, вынырнула с другой стороны и, пропылив по пустырю, скрылась во дворе многоэтажки, позади которой толпился еще с десяток таких же, схожих с ней, как близнецы.

«Рафик» рванулся следом, за ними – Олег, резко сбавивший скорость.

– Быстрей, да быстрей же! – застонала Женя.

– Ты что, хочешь объясняться с нашим добровольным союзником? – огрызнулся Олег. – Все, погоня закончена, упустили мы его. Выходим, только тихо.

Он бесшумно побежал через двор, держась в тени. Женя плелась следом, начиная понимать, что произошло. Да, ведь этот неизвестный, убийца, не полный идиот. «Волга» 42-12 уже наверняка пуста. А ее водитель, который ну никак не хотел «принять к обочине», канул в безнадежное никуда.

Дойдя до угла дома, Олег приостановился, выглянул. Женя пристроилась рядом, вытянув шею.

Ну да, так оно и есть. Вот пресловутая «Волга» – дверца нараспашку, вот «рафик» в аналогичном состоянии, рядом топчется юношески-худощавая фигура.

– Наберут детей во флот! – вздохнул Олег. – Ну что ж, когда Корнюшин очухается и заявит об угоне, все, может быть, и встанет на свои места, а пока у этого мальчишки долго будет крыша ехать. Ладно, пошли. На сегодня все. И на вчера тоже. А также на позавчера.

– У меня такое ощущение, что я в Хабаровске не три дня, а уже три года, – бессильно вздохнула Женя. – И за все это время мне ни разу не удалось ни поесть, ни поспать!

* * *

«Cмерть – это лучшее из утешений, которое только может быть. Все проходит! Все беды минуют, обиды иссякнут!»

Стоит осознать это – и легче становится на душе. Древние осознавали это еще лучше, чем мы:

Разве долго продлится пора гостеванья земного?

Время, как сон, промелькнет —

И «добро пожаловать!» – скажут

В полях Заката пришельцу!

Из дневника убийцы

* * *

И в эту ночь заснули не сразу, но все-таки еще задолго до того, как за окном начал брезжить поздний августовский рассвет. Впрочем, в Хабаровске по сравнению с Нижним вообще светает поздно. И только, чудилось, смежила Женя ресницы, как некая злая сила начала прошивать реденькое полотнище дремоты стежками телефонных звонков: тр-рр! тр-рр!

Один раз Женя дернулась было встать, но Олег слегка похлопал по бедру: лежи, мол! – и она уснула накрепко, с блаженной улыбкой: я не одна, он рядом, он все сделает сам, какое счастье! Ибо нет на свете сильной женщины, которая не мечтала бы стать слабой.

Ее разбудили голоса: бубнили да бубнили за стенкой, словно два больших сердитых шмеля.

Женя открыла глаза, с трудом подняла затекшую руку, взглянула на часы: ого, двенадцать! Какой прогресс! Позавчера она проснулась в четыре, вчера – в два, сегодня – в полдень. Кажется, разница во времени постепенно перестает оказывать свое разлагающее влияние!

Села, чувствуя себя совершенно отдохнувшей и только традиционно зверски голодной. Вспомнила, что вчера ночью подъели подчистую все сосиски и помидоры (а поскольку в них было что-то подмешано и впрыснуто, долго не могли потом угомониться). Огляделась в поисках Олега и нахмурилась, увидев на полу посреди комнаты свою сумку, собранную, будто для дороги. Хотя ведь ее до сих пор не удосужились разобрать. Но вроде бы она стояла еще вчера в углу? Что бы это значило?

Дверь на кухню была плотно прикрыта, там-то и бубнили мужские голоса. Женя в полном недоумении прокралась под душ, потом обратно. Интересно, какая сегодня боевая обстановка, как одеваться? Хорошо бы универсальные джинсы, однако они за последние сутки пришли в совершенно безобразное состояние. Кроссовки тоже, но их можно быстро отмыть, что и было сделано. Джинсы сунула на дно сумки, надела маечку и легкие вельветовые брюки: и красиво, и опять можно галопировать по тайге. Господи, помилуй!

Тут из кухни выглянул Олег:

– Привет! О, уже готова к труду и обороне? У тебя батюшка часом не военный был?

– А что? – осторожно спросила Женя, подозрительно косясь на Сашу Лю, который сидел за кухонным столом, прихлебывая кофеек и сильно откусывая от чего-то большого и пышного, вроде сдобной булки.

О, так они, выходит, не все приели нынче ночью? Оставалась какая-то заначка?

– Больно быстро собираешься, – сказал Олег. – Такая выучка обычно в офицерских семьях: готовность номер один. Или, может, у тебя не отец, а…

– Не была, не состояла, не участвовала, – сухо ответила Женя. – У нас гости, я вижу?

Тотчас вспыхнула, прикусила язык. Черт знает, как сорвалось это «у нас»! И черт знает, почему вдруг подползли, опутали все былые комплексы, вроде бы напрочь изгнанные, как бесы.

– Пошли кофе пить, – как ни в чем не бывало сказал Олег. – Сашка там кучу всякой еды приволок.

Сыр, масло, свежайшие булочки, кофе… У Жени разбежались глаза, комплексы тоже.

– Вы машину-то забрали? – спросила наконец, когда смогла говорить.

Все это время мужчины поглядывали на нее с великолепной снисходительностью, словно сами не выпили чашки по три кофе, не съели по шесть или семь бутербродов. А Олег вообще пил кофе с молоком! Ну что ж, не она одна проголодалась.

– А то! – кивнул Саша. – Рано-рано поутру ваш знакомый сторож едва глаза продрал. Ох, и материл же он меня! Ну а про вас и говорить нечего. Потом мы с ним почти сдружились на почве общей беды, причиненной одной и той же бандой угонщиков машин. Просил сообщить немедля, если что-нибудь узнаю про его «уазик».

«Значит, Андрюхин еще не подозревает, что произошло на шоссе», – поняла Женя.

Олег кивнул, словно прочитав ее мысли:

– К тому времени до него еще не долетела молва. А вот к этому – очень может быть. И единственное средство для Андрюхина отмазаться от этой грязи – как можно скорее замазать нас: подать заявление об угоне.

– Может, он и заявил уже, – кивнул Саша. – Мужик швыдкий!

– Тут вот какие новости, – глянул с улыбкой Олег. – Катя сообщает, что никто в ГИБДД знать не знает никакого Сидорова. Вообще нет у них человека с такой фамилией, ни прапора, ни генерала. А пост на том повороте вообще снят три месяца назад, одна будочка осталась. То-то тьма там такая стояла! И все это значит, что мы с тобой натолкнулись на вольных стрелков, одиноких волков, а вернее – шакалов. И все прибамбасы на «волжанке» были отнюдь не казенные, так что не обязательно было ее кидать посреди улицы. Эх, знал бы, сразу загнал в свой гараж, еще бы не раз пригодилась для гонок по ночному городу! Сплоховал я тут. Во всем и всегда нужно идти до конца, и неуважение к закону – не исключение.

– А вдруг она там стоит еще, около стадиона? – с надеждой спросила Женя. – Вдруг еще не поздно?

– Увы! – махнул рукой Олег. – Уже бегал, глядел. При мне ее и отбуксировали. А знаешь, что самое смешное? Тянул нашу тачанку-растачанку серый омоновский «рафик», а рядом суетился этакий худенький Павка Корчагин. И что-то в его облике показалось мне до боли родным и знакомым.

– Думаешь, тот самый полуночный ковбой? – невольно улыбнулась Женя.

– Уверен. Ай молодец мальчик. Нет на него угомону! Глядишь, и к нам с тобой подберется. Дай ему бог здоровья и долгой жизни, на пулю не нарваться, нюх не потерять, не скурвиться и генералом в отставку выйти! – пожелал вдруг Олег с такой обезоруживающей искренностью, что даже Саша Лю спрятал ухмылку, и только узкие глаза его вовсе потонули в тяжелых веках.

– А про Андрюхина выяснили что-нибудь? – спросила Женя.

– Какой он Андрюхин? Ворон, а не мельник! Десятник его фамилия, Десятник Семен Семенович, 1944 года рождения, бывший… нет, не зек, как можно было предполагать, а совершенно даже наоборот, вертухай [6], списанный вчистую по болезни: якобы чахоточный. Знаем мы этих чахоточных, еще твой земляк Сергей Васильевич Максимов описывал в «Каторге и ссылке», как все это делается. А знаешь, кто рекомендовал его на теплое и уютное местечко в Маньчжурку? Кирилл Петрович Корнюшин, наш знакомец! И если вспомнить известную тебе бирочку… Ладно, – прервал Олег сам себя, – если заведусь описывать ход своих мыслей, получится, как у Пуаро: долго, цветисто и занудно. А через полчаса начинается регистрация на рейс Хабаровск – Москва.

Женя почувствовала, как похолодели щеки.

Так вот оно что… Нет, не может быть, чтобы уже сейчас, чтобы вот так сразу!

Саша Лю глянул на нее исподтишка – и вдруг резко встал, пошел к выходу:

– Ну ладно, ребята, я в машине подожду. Только давайте побыстрее, чтоб не в обрез, а то угодим на Гаражной в пробку – и все, хана, сейчас время самое пробочное.

Повозился с чем-то в прихожей и вышел, хлопнув дверью.

– С чего это так вдруг? – выговорила наконец Женя и даже сама удивилась спокойствию своего голоса.

– Грушин звонил сто раз, – Олег суетливо убирал со стола. – Я ему поведал обо всех наших приключениях. И так, похоже, поседел мужик за эти сутки, а тут и вовсе волосики начали опадать, как листья дуба с того ясеня. Криком кричит, чтоб ты возвращалась немедленно.

– А как же Корнюшин?

– Что Корнюшин? – Олег пожал плечами. – Он жив-здоров. Братья по разуму нашли-таки его в «Танатосе», отвезли в больницу, на Серышева, 36. А, ты ведь не знаешь! В Хабаровске сказать: на Серышева, 36 – все равно что у вас в Нижнем Новгороде – на Ульянова или на улицу Июльских дней, а в Москве – на Канатчикову дачу. Пациент скорее жив, чем мертв, однако от шока отойдет не скоро. Главное же, туда к нему только группа «Альфа» смогла бы прорваться, но ее, говорят, распустили. То есть Корнюшин сейчас в полнейшей безопасности. И вообще, если судить по случаю с Климовым, эта бомба дважды в одну воронку не бьет. Важно, что соблюден ритуал: похороны заживо. Ведь задержись мы минут на двадцать – похороны и впрямь состоялись бы!

– То есть Грушин считает, что мне здесь больше делать нечего? – с ломким спокойствием спросила Женя.

– Вроде так.

– И отдал распоряжение возвращаться?

– Скажем, настоятельно просил. Впрочем, можешь сама ему позвонить. Он, собственно, даже просил, чтобы ты позвонила. Бедолага за вчерашний день обшмонал по телефону все хабаровские гостиницы, ни в одной тебя, естественно, не нашел, ну и вообразил черт-те что. Я ему все путем объяснил: мол, вернулись из рейда под утро, чуть живые, о каких гостиницах могла идти речь?

– Так и сказал? – бледно усмехнулась Женя.

– Ну да.

– А про меч не забыл сообщить?

– Что?!

У Олега брови взлетели выше лба, но Женя уже выскочила из кухни.

Что, что! Книжки читать надо, вот что! Меч, тот самый, который благородный рыцарь Тристан положил между собой и златокудрой Изольдой, и когда ревнивый король Марк увидел их спящими на одном ложе (а меч, как «Ленин с нами», лежал посредине), то сразу смекнул: клятвопреступления и адюльтера не произошло. Ну и дурак, потому что все уже имело, имело, имело место гораздо раньше!

Женя не глядя смела всю косметику со стеклянной полочки в ванной и так рванула «молнию» косметички, что отломился язычок. Да ладно, какая разница!

Запихала косметичку в сумку, окинула взглядом комнату: не забыла ли чего? В принципе черт с ним со всем, но не хочется, не хочется оставлять здесь на память ни-че-го!

Взор упал на картину над диваном: человек с ошалело-счастливым лицом рвется из зарослей к сверкающей реке.

Обманка все это! Блуждающий болотный огонек! А ведь вчера вечером она была уверена, что вышла, вышла наконец к той реке, куда стремилась всю жизнь…

Значит, не вышла. Ну что ж, не повезло. Бывает!

Вцепилась в сумку, поволокла, но вышел из кухни Олег, перехватил:

– Да ты что? Я сам. Спускайся, садись в машину, там Сашка ждет, я только сдам квартиру на сигнализацию.

«Ишь ты, о сигнализации вспомнил! Наверное, собирается поздно вернуться. Проводит меня – и закатится к какой-нибудь подружке детства или к этим… с серебряными шариками… Но зачем терять время, меня провожать? Что я, сама до аэропорта не доберусь? А, ну да! Товарищ Дима Грушин может отчета потребовать за особо ценный груз! Интересно, предупредит ли он меня на прощание, чтобы я не расстраивала дорогого шефа и не болтала о том, о чем лучше поскорее забыть и никогда не вспоминать?»

Саша Лю приглашающе махнул из окна самодовольного, как сытый бегемот, темно-синего «Чероки».

Женя забилась на заднее сиденье, в самый угол. Чтобы не выглядеть в этих узких глазах совершенным уж посмешищем, поскребла в сусеках вежливости, помела в амбарах человечности:

– Как там ваша красавица?

– Таечка? – Саша глядел с явной подковыркой. – Все в порядке, через неделю выйдет на работу.

Появился Олег – и у Жени в очередной раз упало сердце: в руках у него только ее сумка. А ведь еще была надежда, что появится со своими вещами, скажет: «Да нет, ты не поняла, мы едем вместе…»

Не скажет.

Олег мельком взглянул на Женю, бросил сумку на заднее сиденье, а сам сел рядом с Сашей.

Так… И это тоже еще надо переварить. Значит, даже такой малости у нее не будет, чтобы последние полчасика посидеть рядом с ним.

Но как же можно было вот так, сразу, обрубить?! Выбросил, будто… Ну, не первый же раз ее выбрасывают, пора бы привыкнуть. Только раньше лозунгом была чистая egalitй, а теперь мужское fraternitй [7] – из лозунгов Великой французской революции, в смысле – бескорыстная дружба мужская.

Клубилось в голове и душе такое, что Женя прикрыла глаза. Ничего, все терпимо, все можно пережить. Но что случилось? За что, почему?!

Открыла глаза.

Вчера по этой же самой трассе неслись три машины, как три стрелы. «Водитель автомашины 42-12, примите к обочине!»

Если тот молоденький Павка Корчагин и впрямь такой гончий пес, как подозревает Олег, он не сойдет со следа, будет упорно искать тех, кто выставил его дураком. Вопрос времени, когда он доберется до аварии на шоссе, а через нее и на Андрюхина и получит портрет разбойников, которые угнали «уазик». А ведь за этим обугленным «уазиком» может потянуться и ночная пальба. Зацепят, зацепят Олега, как пить дать! Ему бы самое время сейчас уехать из Хабаровска. Куда угодно! Во Владивосток, в Москву, в Нижний Новгород.

Да ну, чепуха какая. Никто его не найдет, никто ни с чем не свяжет. Видно же: Олег чувствует себя абсолютно спокойно, неуязвим, защищен от всего… от всего!

А вот и аэропорт. Знакомая сумятица автомобилей на площади, толкотня. Пузатый стеклянный ресторан за деревьями. «Аквариум», вот дурь-то!

Саша подрулил к самому входу:

– Ну вот, долетели с ветерком!

Женя выскочила, выдернула сумку – сама успела все-таки, потому что не сумка это была, а остатки собственного достоинства.

– Саша, спасибо вам, рада была познакомиться. Всего доброго, Таечке от меня привет, пусть не поминает лихом! Олег…

Повернулась к нему, улыбаясь так, словно к ушам были пришиты завязочки, за которые кто-то сейчас тянул изо всех сил.

Он стоял с непроницаемым лицом. Подбородок вздернут, руки в карманах.

Саша фыркнул, подошел к багажнику, достал еще одну сумку, шлепнул оземь. Хлопнул по плечу Олега, потом Женю – ее шатнуло:

– Ребята, видел я придурков, но таких… Мало-мало холосо! Чао, капитана! Чао, рюськи мадама!

Вскочил за руль – и «Чероки» растворился в вихре автомобилей.

Женя проводила его взглядом и уставилась на сумку – ту, другую, не свою.

– Это чье?

– Мое, – ледяным тоном отозвался Олег.

– Ты что, куда-то ехать собрался?

– Лететь, потом ехать, – уточнил Олег. – До Москвы, потом поездом в Нижний. Мы, кстати, опаздываем на регистрацию.

Женя уставилась на него:

– Нет, правда?

Он только дернул углом рта.

– А почему же?.. – пробормотала Женя жалким голосом. – Я же не знала… Ты же не сказал…

– Дар речи отшибло, вот и не сказал! – огрызнулся Олег. – Честное слово, если бы Сашка не уволок мою сумку из прихожей, я и в аэропорт не поехал бы!

– Но я же не знала!..

– Хорошо бы сообразить, – процедил Олег, – кто что с тобой сделал, что ты и меня заодно сукой считаешь? Или, может, я не понял чего-то? Может, это просто дымовая завеса, чтобы тебе отступить достойно? Может, тебя там будут встречать с цветами и духовым оркестром? Тогда лучше сразу скажи. Я вернусь без звука.

Женя, не отвечая, подхватила его сумку и ринулась вперед так резво, что Олег догнал ее только у стойки регистрации.

– Между прочим, я тебе самую главную новость не успел сообщить, – сказал, все еще отводя глаза и подрагивая ноздрями. – Грушин нашел ее, эту вашу фею Мелюзину!

– Кого-о?!

– Ну, как ее там… Глюкиаду!

– Глюкиаду? Аделаиду?! Она…

– Жива и здорова. В том и фокус!

* * *

Всю дорогу под крылом самолета, как принято выражаться, о чем-то пело зеленое море тайги, а над этим самым крылом сияла хрустальная голубизна стратосферы. Однако на подлете к Москве захмарило, задождило, и прилетели они из сверкающего, солнечного августа в август мокрый и студеный. Уже в аэропорту пришлось доставать из сумок свитера и ветровки, да и то изрядно продрогли, пока ждали багаж: Олег не рискнул везти то, что обычно носил за ремнем джинсов, с собой. Долго добирались до аэровокзала, потом до Казанского вокзала. Взяли билеты на Нижний, бродили по Москве, ели (весь этот длинный-предлинный, опять-таки благодаря разнице во времени, день они только и делали, что ели, наверстывая упущенное), потом сонно сидели в вокзале, ожидая отправления «Ярмарки», дорогущего фирменного поезда. «Ярмарка» уходила в девять с небольшим, поэтому и решили потратиться на нее: ждать чуть не до полуночи, когда пойдет более демократичный «Нижегородец», сил не было. Правда, как ни хотелось спать, они все-таки не преминули воспользоваться удобствами отдельного двухместного купе в СВ, отчего в половине шестого проводница добудилась их, только пустив в ход последнюю и самую страшную угрозу: после Дзержинска санитарная зона, туалеты будут закрыты!

Нижний подъехал как-то странно быстро – откуда ни возьмись вдруг против окна возник модернизированный скользкий перрон, а на нем, в сутолоке народа, – невысокая фигура в черном плаще с поднятым воротником, в дымчатых, несмотря на абсолютно бессолнечную погоду, очках.

Итак, их все-таки встречали – пусть не с цветами и без оркестра.

– Спокойно, – произнес Олег, услышав, как ахнула Женя. – Я ему все скажу сам. И вообще – почему мы ведем себя так, будто это какая-то статуя Командора? Не похож!

Вблизи Грушин оказался на статую Командора похож еще меньше, чем издали. И никаких признаков облысения Женя у него не заметила. Напротив, шеф даже как-то помолодел и лучился неприкрытым довольством. Впрочем, ему было чем гордиться!

Однако Грушин смог сдержать бьющую через край профессиональную гордость на пару часов, чтобы дать Жене с Олегом возможность позавтракать, принять душ и переодеться. Увы, предлог «с» в данном конкретном случае оказался не более чем привычной грамматической формой. Грушин, мгновенно приняв командование на себя, довез Женю до дома и так браво и стремительно выкинул вместе с сумкой у крыльца, таким непререкаемым тоном сообщил, что Олег остановится у него, что никто и глазом не успел моргнуть, а соединительный предлог «с» оказался уже неактуален.

Женя едва успела перехватить растерянный взгляд Олега, и «Фольксваген» Грушина скрылся за углом, оставив вместе с облачком бензинового перегара указание в форме приказания: через два часа быть в фирме, не ждать, чтобы за ней заезжали, потому что «ты близко живешь, а нам еще в Печеры пилить да пилить».

«Ну и не пилили бы! – яростно подумала Женя. – Что, у меня нельзя было кофе выпить? И сразу Грушин все понял бы».

Конечно, расстраиваться было решительно не с чего, а она расстраивалась. Не меньше получаса простояла под раскаленным душем, прежде чем вспомнилось спасительное: все, что ни делается, делается к лучшему! Может быть, Олег сейчас поставит все точки над i в отдельном мужском разговоре. Все-таки есть ощущение, что он еще не до конца верит, будто Грушин для Жени – только старший товарищ, отец и брат. Нет, не то чтобы не верит, но остается у него некоторое сомнение. В очередной раз Женя удивилась, почему такой красавец, молодец и, по всему видно, любимец женщин до такой степени в себе не уверен, что, кинувшись в омут и погрузившись с головой, вдруг спохватился: а не зашиб ли кого, пока летел с обрыва? Впрочем, запоздалая осторожность – чисто мужское свойство. И еще одно «впрочем»: а разве Женя сама так уж уверена в нем… и в себе, если на то пошло?

И тут ее словно обожгло: а если Грушин расскажет про Льва? Ведь он всегда полагал, что Женя отвергает его именно из-за Льва. И начнет живописать, как она бросается на каждый телефонный звонок, приходит на работу с заплаканными глазами, то оживает, то впадает в уныние при самом легком намеке на воздушные шары, пусть даже те, которые продаются на улицах накануне бывших и нынешних общенародных праздников.

Она выскочила из ванны и ринулась к телефону, чтобы немедля позвонить Грушину и попросить его держать рот на замке, но вовремя отдернула руку. Если Грушин хотел что-то такое сказать, то уже сказал. И вообще, должен же Олег когда-нибудь узнать о Льве! В конце концов, он же сам говорил, что прошлое его не интересует. А в окошко прыгать ему не придется, это Женя может гарантировать!

И все-таки ее ощутимо потряхивало, пока она бежала по Ошарской в агентство. Может быть, оттого и потряхивало, что оделась слишком легко, не по погоде. Но этот синий, тускло мерцающий костюм шел ей бесподобно! И юбочка у него была какая надо – нарисованная.

«Немец» Грушина уже торчал на полупустой по раннему часу стоянке. Женя взбежала на крыльцо и едва успела шарахнуться в сторону, чтобы не зашибла уборщица, нещадно елозившая шваброй по стеклянным дверям. Россыпь грязных капель, оказавшаяся на светло-сером плаще Жени, ничуть не смутила виновницу.

– Нечего шастать, – люто сказала она. – Гребете денежки лопатой, а нам зарплату уже третий месяц не платят. Давно надо вас всех гнать отсюда, арендаторы чертовы!

Не пытаясь уловить связь между причиной и следствием, Женя метнулась к лифту под неодобрительным взглядом вахтера. Чудо! Очереди не было – вообще никого не было около лифта! Женя вошла, нажала кнопку шестого этажа – и тотчас кто-то вскочил в кабину следом.

Обернулась. Высокий седой мужчина стоял к ней боком, отряхивая куртку, на которой красовалась (ничего себе!) еще более обширная россыпь грязно-мыльных пятен.

– Вас тоже зацепило? – дружелюбно спросила Женя. – Не трите так, грязь размажете. Пусть лучше высохнет, потом щеткой смахнете – и все.

Попутчик глянул на нее искоса, кивнул и с новым ожесточением принялся втирать грязь в куртку.

Женя пожала плечами: на здоровье! – и нетерпеливо вздохнула. Лифт необычайно долго готовился к подъему. Может быть, просто боялся высоты? Обычно кабина успевала набиться до стонов и охов, до предупредительного зуммера, пока лифт вот так стоял с распахнутыми дверцами, ибо вскочить в него не успевал только ленивый.

На сей раз, по слишком раннему времени, ленивым, кроме Жени и упрямого незнакомца, оказался только худощавый лохматый парень среднего роста и возраста.

Женя уставилась на него с любопытством. Это был знаменитый в Нижнем художник, давно затмивший заслуженных мэтров, сантимэтров и децимэтров, истово и уныло запечатлевавших каждую травинку, каждый кустик, каждую лужицу родной земли. Удачно избежав так называемого поп-арта, поскольку был талантлив и имел отличный вкус, художник рисовал летающие среди звезд грибы несравненной красоты, спящих в лесах крутобедрых дев, печально-мудрых котов, ожившие пеньки, петухов – хранителей Вселенной и прочую сказочную прелесть. Художник был классный, вдобавок еще молодой, из себя интересный, даром что худющий, как карандаш, и Женя невольно принялась косить на него глазом. Однако, несмотря на славу записного донжуана, знаменитость на нее даже не взглянула, а, воткнув палец в кнопку с цифрой 4, уставилась на их общего попутчика буквально вытаращенными глазами. Человек в испачканной куртке сверкнул недобрым взором и еще круче отвернулся к стене, а его четкий, скульптурный профиль начал медленно багроветь.

«Может быть, он тоже какая-нибудь знаменитость? – подумала Женя, шныряя взглядом с одного профиля на другой. – Но не любит, когда на него обращают внимание. Ну, приобщилась, слава богу, хоть не зря на лифте проехалась!»

Лифт, кстати сказать, долго запрягал, да быстро погонял, и вот уже на табло над дверью высветилась четверка. Художник вышел, все еще оглядываясь, и исчез на этаже.

«Наверное, он этого дяденьку рисовать хотел, в натурщики думал пригласить, да меня постеснялся, – подумала Женя, набираясь терпения: лифт опять готовился к подъему. – Да, с такого профиля можно хоть греко-римского полководца писать!»

И вдруг она спохватилась, что находится на том самом этаже, где Грушин снял комнату для особо важных переговоров. Если неприятности с Эммой не исчерпали себя, очень может быть, что Грушин с Олегом ждут Женю как раз на конспиративной квартире. И она выскользнула из лифта почти в ту минуту, когда дверцы с протяжным вздохом начали смыкаться.

На площадке уже закипала обычная жизнь: начинали курить, болтать, разгадывать кроссворды и украдкой переодевать поползшие колготки. Как выяснилось, Женя покинула лифт совершенно напрасно: на явке никого не оказалось. Ей пришлось возвращаться через весь коридор. Знаменитый художник мелькал впереди, расцеловывался со всеми встречными девочками. Очевидно, был своим человеком что в газете, что в компьютерном центре, потому что все его называли запросто Лёнечкой, ну и он тоже не скупился на уменьшительно-ласкательные суффиксы, сверкал очами, оглаживал все подряд стройные и не очень стройные талии, болтал, интересовался здоровьем детей, мужей. Женя замедлила шаги, не в силах оторвать взор от блеска славы.

У окна две девицы томились над кроссвордом.

– Лёнечка, имя римского двуликого бога, сначала олицетворяющего вход и выход, а затем лицемерие, из четырех букв, – спросили они с надеждой, однако гений кисти передернул тощими плечами:

– Девочки, вы что, я ведь читать не умею, это всем известно. Чукча не читатель, чукча художник!

– Янус, – не удержалась и шепнула Женя, проходя мимо, за что и удостоилась одобрительного взгляда Лёнечки.

– Двуликий Янус, – пробормотал он. – Вот именно!

«Может быть, я подсказала ему тему нового полотна?» – оживилась Женя, увидев, что великий человек воздел очи горе. Впрочем, тут же выяснилось, что он внимательно изучает ножки дам, идущих по лестнице. Женя удостоилась своей порции внимания и, невольно улыбаясь, пошла к себе на шестой этаж. Почему-то именно эти два пролета выбрали несколько уборщиц, слесарь и сантехник, чтобы посудачить насчет невыплачиваемой зарплаты, недееспособности президентов всех сверхдержав и бардака в стране, так что Женя добралась до места, чувствуя себя изрядно подковавшейся политически.

На площадке у окна сутулилась фигура, показавшаяся Жене знакомой. Да ведь это угрюмый попутчик! А может быть, он пришел в «Агату Кристи»? Трудно, правда, представить себе, что мужчину с такой внешностью могла обмануть жена. Несмотря на густую седину, он еще довольно молод, никак не старше тридцати пяти. Не спросить ли, кого он ищет? Нет, как-то неловко. Но если Эмма уже на работе, надо выслать ее в коридор, она потенциальных клиентов за версту чует!

Эмма оказалась на работе, однако при взгляде на нее Женя забыла про всех потенциальных клиентов, вместе взятых. За каких-то несколько дней ее подруга изменилась разительно! Роскошная фигура резко похудела, лицо осунулось, сделалось землистым, глаза запали. Вид у нее был мало что больной – какой-то потерянный, и Женя не сдержала изумленно-сочувственного возгласа.

– Эммочка, ты что? – спросила шепотом, даже забыв поздороваться. – Ты не заболела? Или что-то случилось?

Та взглянула тоскливо, глаза заплыли слезами, но тут же пухлые губы сложились в привычную усмешку, символ пофигизма:

– Села на диету, а поскольку три бутербродика с маслом и сыром теперь с утра категорически нельзя, то тонус упал, и иногда просто-напросто хочется повеситься. Но как подумаю, что веревка может не выдержать моих шести пудов…

Какие там шесть пудов! Чуть не вполовину меньше! Но если Эмма не хочет говорить о своих проблемах, это ее дело, Женя не будет настаивать, да и недосуг. Скорее всего Грушин был прав: имел место быть откровенный шпионаж, а теперь дело выходит наружу или даже вышло, вот Эмма и приуныла.

– Да все в порядке, уверяю тебя! – еще шире усмехнулась Эмма. – Слушай, там Грушин привел совершенно потрясающего мужика, этого своего хабаровского приятеля. Не знаешь, его колени в данное время как – свободны? Нельзя ли на них пристроиться хорошенькой похудевшей девушке без комплексов?

Женя вспыхнула, и от сочувствия к Эмме остался только легкий пепел, который тотчас развеялся по ветру ледяной неприязни.

– Заняты! – бросила она. – Заняты, понятно?

И влетела в дверь грушинского кабинета как могла стремительно, чтобы не успеть выговорить какой-нибудь совсем уж откровенной гадости, вроде: «Пудов в тебе еще многовато для его колен!»

Но стоило ей увидеть Олега, как всякая ерунда вроде Эммы и ее настроений вылетела из головы.

Нет, ничего, никаких пакостей не наговорил ему Грушин! Вон как засветились его глаза, какой радостью озарилось лицо при виде Жени! Да и почему Грушин должен был трепать языком? Он ведь тоже чудесный человек и смотрит без всякой ревности или зависти, как добрый дядюшка (отец родной, брат, сват – нужное подчеркнуть)…

– Грушин, что ты сделал с Эммой? – спросила Женя из чистого приличия, чтобы хоть как-нибудь занять губы и не дать им сказать Олегу о том, как несусветно она соскучилась. Из тех же соображений, чтобы занять руки и не вцепиться в него, долго снимала плащ, перекидывала его через спинку то одного стула, то другого.

– Об Эмме разговор особый, – сухо ответил Грушин. – Там есть о чем поговорить! Но сначала о деле. Тебя вообще интересует Глюкиада или нет? – спросил, обиженно набычась, и Женя поняла, что настал миг, когда личное должно склониться перед общественным.

– Знаю, ты считаешь меня сухарем и сапогом, – скромно начал Грушин и выставил ладонь, пресекая возможные возражения. – И, по большому счету, ты права. Однако именно эти свойства моей натуры помешали мне зарыдать над участью злополучного Артура Алфеева и заставили не поверить ни единому его слову или почти ни единому.

Понимаешь, я ведь уже видел его раньше: в образе якобы шофера якобы Валерии Климовой. Приходил смирный, затюканный, знающий свое место мальчик. Шаркал ножкой, хлопал глазками – тише воды ниже травы. А тут вдруг ворвался этакий Родион Раскольников, мучимый раскаянием относительно убиенной старушки-процентщицы и сестры ея Лизаветы. Волосики дыбом, губоньки скачут, рученьки трясутся. Ну сильно, очень сильно переживал! Однако исповедь была построена безупречно, разве что немножко педалировал «слоника» и прочие страсти-мордасти. Ну ладно, слаб человек. Я даже несколько засомневался в собственном сомнении. И «жучка» ему в авто пристроил не столько из врожденной подозрительности, сколько из чистой вредности, можете также назвать ее профессионализмом.

– Как это пристроил «жучка»? – всплеснула руками Женя. – У тебя что, карманы ими набиты? А почему я ничего не заметила?

– Не знаю! – искренно удивился Грушин. – Вот уж не знаю! Впрочем, ты с головой погрузилась в этот мистический триллер, который выдавал Артур, где тебе было обращать внимание на прозу жизни! Кстати, ты проморгала и второго «жучка», которого я подселил в квартиру Аделаиды, но Артур, похоже, что-то заподозрил, потому что все эти четверо суток (а он в своей холостяцкой квартире больше не появлялся, дневал и ночевал в «Орхидее») мы с Мишей Сталлоне слушали его совершенно напрасно. А вот «жучок» в «Мазде» однажды поймал-таки муху. По сотовому.

До этого у Артура шли сплошь деловые беседы, и единственное, что меня держало настороже, – это что наш красавчик так и не пошел в милицию. Дурень не сообразил: или я ему поверил и тогда обязательно проверю, подал ли он заявление об исчезновении Аделаиды, или не поверил, а значит, буду удивляться – со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Получается, не настолько уж она боялась за собственную жизнь, наша Глюкиада, – не без некоторой обиды сказала Женя. – Получается, она просто использовала нас?

– Или побуждала к действию, – отозвался Олег. – Тут такой вопрос: почему она выбрала именно вас? Ведь ничуть не сомневалась, что завязывается смертельная игра, однако не пошла в настоящее, крутое агентство, где ей дали бы такую охрану, что бояться практически было бы нечего, а к вам! Я ничего не хочу сказать, но ведь у тебя нет отряда боевиков, да, Грушин?

– У меня даже одного боевика нет, – сообщил Грушин. – Разве что Миша Сталлоне, который у нас и швец, и жнец, и на дуде игрец. Что поделаешь, цели и задачи у нас изначально не боевые – вернее, не были таковыми до последнего времени. А окружность, в которую вписываются все побудительные причины действий Аделаиды, очень, скажу тебе, широка, – настолько, что я предлагаю о единственной причине у нее прямо спросить, а пока…

– А пока рассказывай, что дальше было!

– Позавчера вечером Артур сел в машину – и вдруг дал сигнал пейджер. – Грушин хохотнул. – Я в таком замоте был из-за вас, пропавших, что сначала даже за свой карман схватился: думал, это мне кто-то сообщение бросил. Тут, смотрю, Миша Сталлоне аж скачет в своем кресле: пошел, мол, звук, пошел!

Артур принял сообщение, чертыхнулся, схватил свой сотовый и начал набирать номер. А дальше сами послушайте.

Он вставил кассету в магнитофон. Женя сделала испуганную гримасу, семафоря ладонями в сторону двери, но Грушин только одобрительно кивнул и прибавил звук.

– Алло? – послышался негромкий женский голос, глухой и едва различимый.

– Это я, привет. – Артур.

– Милый мой! – Женский голос мгновенно приблизился: похоже, сначала говорившая просто прикрывала трубку платком. А теперь ясно: Аделаида!

Женя только головой покачала: ну артистка.

– Что случилось? – Опять Артур, недовольно. – Мы же договорились.

– Ну не ворчи, мой дорогой мальчик. Я ужасно соскучилась, хотела услышать твой голос. Ты все-таки иногда позванивай, а то мне, знаешь, до того одиноко на этой высоте!

– А ты ходи в деревню, гуляй. Подумаешь, каких-то три кэмэ.

– Хожу, гуляю. Там, кстати, очень недурной магазин, даже киви продают, представляешь? Но в деревне так на меня смотрят. Знают и всех своих, и окрестных дачников, а я чувствую себя американской шпионкой.

– А ты туда не ходи в шляпке с вуалеткой, только и всего. Платочек какой-нибудь, вместо туфелек на каблуках – галоши. Приглядись, в чем там ходят бабульки твоих лет, и нарядись соответственно.

Последовала пауза, словно у Аделаиды перехватило дыхание.

– Наглец! – вымолвила она наконец-то. – Вернусь – выпорю.

– Ты сначала вернись.

– Ох, не говори.

В ее голосе зазвенели слезы, и Артур мгновенно перестал задираться:

– Ну ладно, мам, ну чего ты? Я же с тобой!

Женя прикрыла рот ладонью, словно боялась, что ее изумленное восклицание может быть услышано не Аделаидой, так Артуром.

Вот так номер. Ну, Глюкиада, ну! Просто слов нет. Да конечно! Они ведь с Артуром страшно похожи! Если бы Лерочка Климова не отравила Женю своим злословием, той и в голову не пришло бы увидеть в совершенно невинных отношениях всякие непристойности. Но Лера явно была не одинока. Похоже, Артура и его шалую мамочку даже забавляла ситуация, и они не спешили разуверять недоброжелателей.

Забавно, и в самом деле забавно!

– Ой, как хочется, чтобы ты и в самом деле был со мной! – продолжала Аделаида. – Здесь бывает так тяжко, особенно по ночам. Когда озеро под луной блестит. Все-таки неудачное место мы выбрали.

– Я так и думал, что это озеро будет тебе на психику давить. Может, махнем оттуда, пока не поздно?

– А куда? На Линду? В Доскино? Но ведь ясно: если Грушин с Женечкой тебе не поверили, они будут эти мои дачи шерстить в первую очередь. А сидеть в курной избе в Киселихе… Нетушки, здесь хоть полный комфорт. Правда, зверьем иногда пованивает.

– Что, совхоз еще не скапутился? Ну ничего, когда приеду, в утешение выберем тебе какую-нибудь рыжуху на новый воротник или палантин, как там это называется?

– Сорти-де-баль, – томным голосом откликнулась Аделаида.

– Нехай сорти-де-баль. Только знаешь что, ма? Ты явно переоценила этого местного Пуаро. Правда, по слухам, девочка Женечка отбыла в командировку, но в Хабаровск или нет, не знаю: из этого бронетанка, который у них в приемной сидит, ничего выбить не удалось.

Грушин подмигнул в сторону двери, однако Женя не знала, как на это реагировать. То ли он признал, что ошибся насчет Эммы, то ли еще на что-то намекал… Однако лицо его приняло обиженное выражение. Насчет местного Пуаро – это было не в бровь, а в глаз. Грушин уверял, что «пуар» по-французски – груша, а стало быть, они с великим сыщиком – фактически однофамильцы. Правда, об особенностях произношения и написания при этом умалчивалось, однако в «Агате Кристи» никто не решался вступать в лингвистические споры: чем бы начальство ни тешилось…

– Я, собственно, вот чего хотела, – вкрадчиво сказала Аделаида. – У Лерочки Климовой 24 августа день рождения – не отвезешь ли букетик ей от меня? Я, конечно, позвоню, поздравлю, но хорошо бы цветы.

– Цветы отвезу, но ты лучше не звони, не высовывайся. Может, тебе чего-нибудь забросить? Мороженое или арбуз, к примеру?

– Ни-ни! – испугалась Аделаида. – А вдруг Грушин за тобой следит?

– Маман, в твоем возрасте дамы читают мемуары, а не детективы. Выкинь ты своего любимого Бушкова! Какая слежка, бог ты мой?!

– Не поминай господа всуе, – покачал головой Грушин. – Глаз с тебя не сводил – не своих, правда, собственных, но все же не сводил. И если бы только ты намылился за город…

– Но зачем? – спросила Женя, когда мамочка с сыночком распрощались. – Зачем следил? Значит, ты все-таки поверил, что ей грозит опасность?

– Ну а с какой радости я бы гнал тебя в Хабаровск? – дернул плечом Грушин. – Отведать китайской кухни?

– Кстати, мне так и не удалось ее отведать, – грустно сообщила Женя.

– Наслышан, – фыркнул Грушин. – Но, если я правильно понимаю текущий момент, у тебя еще будет шанс, и не один.

Олег на это и бровью не повел – как сидел, чуть улыбаясь и разглядывая серое небо за окном, так и продолжал сидеть да улыбаться.

– Теперь, ребята, – чуть нахмурился Грушин, – что касается того звонка из Хабаровска…

– Погодите, – вскинула руку Женя. – Поясните, о чем речь.

– Помнишь, тетя Катя рассказывала, что ее постоялец звонил в Нижний? – подал голос Олег. – Лариса, ее племянница, – милейшее существо, кстати! – сообщила, какой номер набирался.

– Лариса? – Женя взглянула подозрительно. – Милейшее существо?!

– Ну да, я с ней, конечно, по телефону общался, – не моргнул и глазом Олег, – но она все правильно поняла, оказала посильную помощь.

– И какой же это был номер?

– 35-18-41, – с отвращением ответил Грушин. – Всего-навсего!

– 35-18-41! Надеюсь, он звонил не для того, чтобы дать тебе задание следить за своей супружницей?! – так и вскинулась Женя. Было с чего: ведь по этому номеру можно прямиком попасть в приемную «Агаты Кристи»!

– Нужен я ему! – фыркнул Грушин. – Меня в это время и в офисе-то не было. А разговор, заметьте, длился восемнадцать с половиной минут. Ну-ка, угадай с трех раз, с кем беседовал ваш хабаровский знакомец в моей приемной?

Женя повела глазами на дверь, и Грушин усмехнулся – невесело, правда, – кивнул.

– Господи! Все-таки она. Не верилось, не верилось, вот и… Но почему же, – понизила голос до шепота, – почему мы сейчас сидим здесь, а не на четвертом этаже или у кого-то из нас на квартире, в конце концов?

– А почему, ты думаешь, я запись так громко включал? Нашу-то бубнилку из-за двойной двери не больно разберешь, а вот магнитофон вполне можно расслышать. И даже нужно. Нет, не волнуйся, – перехватил Грушин опасливую оглядку Жени, – подсадных насекомых тут нет, я теперь каждый день с проверки начинаю. И вот какое имеется предложение: дальнейшие планы обсудим в машине, поскольку все равно придется ехать, а чтобы выяснить, куда именно, ты сейчас сходишь к Эмме и спросишь.

Женя на миг озадаченно свела брови, но тотчас сообразила, закивала энергично, улыбаясь умному Грушину, а заодно и Олегу.

– Давай, давай, – сказал Грушин. – Работай, девочка, работай! Мы тебя внизу подождем.

Оделись. Олег замешкался было рядом с Женей, подавая плащ, но Грушин обернулся, поджал губы. Пришлось подчиниться обстоятельствам.

– Я буду только завтра утром, – бросил Грушин, проходя через приемную. – Надо вот с ребятами съездить кое-куда. Не скучай.

Эмма даже не повернулась от компьютера, не то чтобы выражать какие-то эмоции.

Олег и Грушин вышли, Женя бодро ринулась за ними, но в дверях обернулась, словно спохватившись:

– Эммочка, мне звонили?

– Да, я записала. Любавцев сообщает, что у него все в порядке, на свадьбу тебя непременно пригласит. Это тот дядька, которого ты с женой развела?

– Он самый. Смешнее всего, что на ней Егор Петрович и собирается жениться. Представляешь?

Эмма завороженно покачала головой:

– Господи… бывает же такое! Хотя я всегда знала: первая любовь не забывается, потом для этого человека ты на все готов.

Она резко отвернулась к окну, а когда вновь взглянула на Женю, ее глаза странно блестели.

«Что-то происходит, – подумала Женя с невольной жалостью. – С Эммой что-то происходит. Для нее все это не так просто. Шпионаж… тьфу, глупо как. Но терзает ее отнюдь не совесть. И почему мне кажется, что к Грушину это тоже не имеет никакого отношения? Тут что-то совершенно другое…»

– Ну и Лева звонил, – сообщила наконец Эмма. – Только ты уехала – тут как тут, образовался в телефоне. Я ему сказала, что твоих хабаровских координат пока не знаю, пусть перезвонит через день-другой, но и он не перезвонил, и ты вернулась.

Женя растерянно моргнула.

– Хо-хо-хо, – сказала проницательная Эмма. – Леший в лесу сдох, что ли? Что я вижу, а?! Неужели ставить на сурового таежника? Я же тебе говорила, говорила же я тебе, что только на Дальнем Востоке можно встретить настоящего мужчину!

Она засияла и вдруг сделалась до такой степени похожей на прежнюю Эмму, которая любила учить жить бедненькую Женечку, ну до такой степени, что у той на миг тоже повлажнели глаза. Но только на миг – пока не возник вдруг в памяти обугленный балкон на восьмом этаже и мертвенное лицо Корнюшина в слабом мерцании свечей.

– Слушай, я вот что хотела у тебя спросить, – встряхнулась Женя. – Ты ведь всю жизнь в Нижнем прожила, окрестности хорошо знаешь?

– Неужели! – кивнула Эмма. – Еще когда здесь Дорпроект был, пришлось помотаться по области будь здоров.

– Вот представь, – вкрадчиво продолжала Женя. – Гора, озеро, лес, в трех километрах деревня. Это где может быть?

Эмма взглянула на нее, как на полоумную.

– Примерно в пятидесяти местечках. Или в шестидесяти. Ты что, ищешь, где пикник устроить?

– Я ищу одну свою знакомую, – сказала Женя, принимая самый неестественный вид. – То есть… мамину бывшую подругу. Она уехала, живет теперь в деревне, а адреса не оставила. Вернее, мама мне сказала где, но я забыла, а мне нужно срочно.

– Перезвони маме да спроси, – предложила Эмма, кивнув на телефон. – Озер много, деревень еще больше.

– О! – хлопнула себя по лбу Женя. – Там еще звероферма рядом!

– Лисья, что ли? – Эмма сморщила нос. – Господи, как от них воняет – спасу нет.

– Лисья, точно! – возбужденно согласилась Женя. – Воняет, да…

Какое мерзкое слово! Не скоро оно перестанет ассоциироваться с приглушенным, раздумчивым голосом Сидорова: «Если бы товар сгорел, воняло бы паленым».

– Эй, ты что? – окликнула Эмма.

– А что? – Женя слабо провела рукой по лбу, отгоняя еще одно воспоминание: как она отдернула ногу, чтобы Сидоров не ткнулся в нее лицом.

– Слышала, что я тебе говорила, или нет? Лисиц на Солохиной горе разводят. Точно, там и озерко есть, и гора эта самая.

– Это где же такая? – совершенно искренне удивилась Женя. – Сроду не слышала.

– Да рядышком, – усмехнулась Эмма. – Часа два – два с половиной к Арзамасу. За поворотом на Воротынец.

Когда Женя уже была в дверях, в приемной зазвонил телефон. Она обернулась и увидела, какое странное выражение мелькнуло на лице Эммы. Страх, обреченность, жалость. Эмма сидела, потерянно глядя на телефон, словно считала звонки. Четыре… пять… шесть… Потом, словно спохватившись, схватила трубку, но тотчас медленно опустила ее. Резко отвернулась к окну. Женя осторожно прикрыла дверь.

Она собиралась спуститься на лифте, но так задумалась, что пошла пешком. Еще на третьем этаже услышала доносившийся снизу шум и гвалт, а на первом и вовсе бушевал настоящий базар.

Уже виденные сегодня Женей уборщицы, сантехник, слесарь и примкнувший к ним вахтер, помахивая рукописными плакатиками: «Отдайте нашу зарплату!» – обступили толстого вальяжного дядьку с тщательно уложенными седыми волосами. Это было начальство бывшего Дорпроекта. Рядом кучковалось еще несколько мужчин. Среди них Женя увидела Грушина и директоров еще двух-трех частных лавочек, поселившихся в этом здании, редактора газетки, владельца компьютерного центра. Все они, как и Грушин, трясли какими-то бумагами и пытались перекричать нападающих.

Олега среди них не было. Женя оглянулась и увидела его в стороне, возле прилавка с прессой. Однако на газеты Олег не обращал внимания, а смотрел сквозь стеклянный тамбур на серенький унылый день за окошком – смотрел, как показалось Жене, с отвращением.

– У нас конец августа всегда такой дохленький, – сказала она, став рядом. – Зато сентябрь в основном замечательный, и октябрь, и зимой тепло… ну, относительно тепло!

«И вообще, мне очень понравился Хабаровск…» – хотела еще сказать она, но не сказала.

Олег улыбнулся, быстро обнял ее, притянул к себе, но тотчас отпустил. А в глазах продолжало светиться нечто, заставлявшее Женю дрожать, как от прикосновения.

– Ты забыла: я довольно долго жил в Нижнем. Тебе Грушин не говорил? Отец работал здесь года два, читал курс лекций по ветеринарии в сельхозинституте. Давно, конечно, это было. Я здесь школу оканчивал. Мы с Грушиным тогда и познакомились, соседями были. Так что и климат нижегородский мне знаком, и некоторые окрестности – особенно всякие там зверосовхозы.

Он лукаво прищурился, и Женя ахнула:

– Ты догадался, где Аделаида прячется?

– Имеются некоторые соображения. А тебе Эмма что-нибудь толковое сказала? Нет, погоди, вот подойдет Грушин, тогда и обменяемся мнениями.

– А что там происходит? – обернулась Женя на шум, который, впрочем, уже ощутимо стихал.

– Как что? Пролетарии прижали к стенке проклятых буржуинов. Давненько я не слышал словечка «кооператор», – усмехнулся Олег. – Зарплату здешнему персоналу месяца три не выдают, а официальная версия такая: арендаторы не платят. Арендаторов, как я понял, здесь не меньше сотни, и даже если все платят, как Грушин, по десятке, это уже нехилая сумма получается. Наехали на него круто, однако Грушин преспокойно показал им копии приходных ордеров: арендную плату, мол, вношу исправно, да не в банк, а наликом. Другие тоже подсуетились, послали за бухгалтерами. Теперь стрелки четко переведены на этого, который в парикмахерскую любит ходить. Ясно, что он денежки заиграл.

Стрелки и в самом деле были переведены четко: Грушин и его товарищи по несчастью уже оказались вне арены классовой битвы, которая плавно перемещалась вслед за отступающей администрацией. Администрация целила в лифт, однако он был, как всегда, набит под завязку. Пришлось ретироваться пешим порядком, по лестнице… Восставшие массы ринулись следом.

– Не побили б сердешного, – озабоченно сказал Олег, вслушиваясь в отдаляющуюся канонаду.

– А следовало бы! – сердито бросил подошедший Грушин. – Был момент, я думал, меня самого побьют. Там бабуля одна трясла мокрой щеткой, так и норовила мне ейной мордой в харю ткнуть!

– Она еще утром лютовала, – вспомнила Женя. – Меня обрызгала, еще какого-то…

Умолкла. Странно ей вдруг сделалось, так странно… опять то же ощущение вещего холодка – и опять совершенно непонятно, как истолковать предчувствие.

Грушин и Олег, мгновенно переглянувшись, враз шагнули к ней, но не успели ничего спросить: рядом раздался веселый голос:

– Закурить не найдется, Дмитрий Михалыч?

Грушин катнул по щекам желваки, исподлобья глянул на подошедшего вахтера:

– Ага, теперь Дмитрий Михалыч! А кто я был только что? Зажравшийся кооператор? Мафик? Вор в законе?

– Ну, ну, чего ты? – примирительно улыбался мужичок лет семидесяти, которого язык не поворачивался назвать старичком: такой он был крепкий, сухой, жилистый, так молодо сияли его яркие голубые глаза. – Я, что ли, тебя честил? Это вон бабье разошлось. А ты не злись на них. Пенсию не платят, зарплату не дают – куды бедному крестьянину податься?

– Ладно, – хмыкнул Грушин, – особенно тебе, дядя Ваня, податься ну совершенно некуда! Как на Средной рынок ни придешь, Антонина Петровна, неспетая песня твоя, то с «викторией», то с малиной, то с огурцами-помидорами, то с картошкой. И вечно к ней очередь!

– Обаятельная женщина, – кивнул вахтер. – За то и ценю. Если б не ее произрастания, мы б уже ноги протянули. Натуральное хозяйство развели, куда ж денешься. Опять думаю кролей развести. Раньше-то мы держали элитных пород, повышенной мясистости! Это я еще когда здесь гипом [8] был. У меня ребята бамовские, командированные, даже молодняк покупали, отвозили в Тынду. Но кроли – дело хлопотное, не приведи господь. Миксоматоз, как чума египетская, выкашивает.

– В Тынду?! – присвистнул Олег. – Каким боком? Разве Дорпроект работал на БАМ? На Дальнем Востоке проектировщиков не нашли, что ли?

– БАМ строила вся страна, ты что, забыл? – ухмыльнулся дядя Ваня. – А у нашего бывшего директора сын был начальником стройучастка в Чаре – ну как не порадеть родному человечку? Ребятки у нас тут табуном толклись, скольких девок с собой поувозили в таежные красоты. А что толку? Все и повозвращались, когда эти козлы перестроечные Союз ухлопали. Хоть бы вашу Эмму взять…

Вот оно! Жене почудилось, будто что-то мелькнуло перед глазами. Ясный, почти слепящий свет… Теперь не упустить бы!

Она не знала, не понимала, что случилось. И если бы ее сейчас кто-то попросил облечь внезапное озарение словами, не нашла бы таких слов.

– Ну а что Эмма? – спросила спокойно (до боли стиснув руки в карманах плаща, чтобы унять нетерпеливую дрожь). – Она, конечно, еще переживает, но…

– Переживает! – сердито фыркнул дядя Ваня. – Запереживаешь тут! Думала бабочка – все успокоилось, стала себе новую жизнь кое-как склеивать (невинный, ясно-голубой взор метнулся к Грушину), а тут он опять нагрянул, как тот снег на голову! Вроде вылечился, уверяет, но я, как глянул на него, сразу понял: черта с два. Каким он был, таким он и остался. От этого не вылечиваются.

– Так вы его и раньше знали? – наугад вела свою партию Женя, молясь в душе, чтоб Грушин не влез в разговор, не брякнул: «О чем речь?»

Она не знала, о чем речь! Пока не знала, но, может быть, вот-вот…

Краем глаза Женя уловила напористое движение Грушина, все-таки решившегося вмешаться, но Олег нажал ему на плечо, и тот не сказал ни слова.

– Знал, еще бы не знать! – задумчиво ответил дядя Ваня. – Я их и познакомил. Помню, бежит Эммочка с работы, а мы с ним на крыльце покуриваем. Когда же это было, дай бог памяти? В восемьдесят пятом, точно. Да… бежит, стало быть, Эммочка. «До свиданья, Иван Иваныч», – говорит. Я ее спрашиваю: «Ты с кем прощаешься, с ним или со мной? Он ведь тоже Иван Иваныч!» А сам смотрю – она так и стрижет глазом! Ванюшка правым боком стоял – девки в штабеля складывались, сто раз видел. Повернется – тут, конечно, совсем иное впечатление. А если в первый раз увидишь его слева, то в другой разок подумаешь, подходить ли. У Эммы, вижу, глазки засверкали… Я и говорю – исключительно для поддержания разговора: «Эмма, ты только погляди, какие бывают в жизни совпадения. Впервые встречаю своего полного тезку и вдобавок однофамильца. Это же надо, чтоб не только Иван Иваныч, но и Охотников! В точности как я!»

– Оп-па! – возбужденно выдохнул Олег, и дядя Ваня уставился на него:

– Не веришь? Ей-богу! Мы еще посмеялись: мол, наши предки наверняка были большие гуляки и охотники, так сказать, до прекрасного полу. Я нарочно в словаре смотрел: слово «охота» в старину вовсе не промысел означало, а, извините, барышня, плотское желание. Тех же, кто по лесам шастал с ружьецом или другим снаряжением, называли ловчими, стрельцами, лучниками.

– Вот я, к примеру, Стрельников, – сообщил Олег, исподтишка поглядывая на Женю.

– Да, кто не знает, мог бы сказать, что мы смысловые однофамильцы, – кивнул дядя Ваня. – Однако ничего похожего. Зато с Ванюшкой…

Женя постепенно приходила в себя. Как Олег почувствовал, что ей необходимо время собраться с мыслями? Хоть она и ждала чего-то в этом роде, однако открытие все равно грянуло как гром с ясного неба. А может быть, Олег обо всем догадался еще раньше? Но каким же образом?

Ладно, все это потом, после, сейчас важнее другое.

– Он что, пил? – спросила опять наугад, опять не зная, в ту ли сторону идет.

– А кто бы на его месте не пил? – рассердился дядя Ваня, но тотчас снизил голос: – И вроде бы даже кололся. Были у него какие-то старые знакомства здесь, в областной, он раз проговорился. Конечно, хорошо, что парень с того света вернулся, да ведь изуродовало-то как! Вот и завивал горе веревочкой.

Тут, похоже, что-то начало доходить и до Грушина: он замычал, слепо двинулся вперед – и опять Олег незаметно придержал эмоционального шефа.

– Но пластическая операция… – заикнулась Женя.

– Таких в былые времена не делали, – покачал головой дядя Ваня. – Там же не просто кожу порвало или мышцы разворотило – ему всю левую половину лица внутрь, в голову вдавило. Вроде бы он говорил, череп надо вскрывать, кости заново перекладывать. Они вдобавок сдавливали мозг, от этого и… – Вахтер обреченно махнул рукой: – От этого все Ванькины психи и пошли. А теперь небось научились делать такие фокусы-то, не у нас, так за границей, но где на это деньжищ набраться? Это в восемьдесят пятом Ванечка приезжал с полнехоньким карманом, кум королю и сват министру, а теперь что? Правда, последнее время он работает в какой-то меховой артели, сам приоделся, Эмме кое-что привозит. Может, и накопит на операцию. Тут не рожа главное, ему не в кино сниматься. Главное, чтоб боли его не мучили, от них мужик натурально с ума сходит. Сделал бы операцию – глядишь, и наладилось бы у него с Эммой. Он как вернулся в июле, баба сама не своя ходит…

«Работает в какой-то меховой артели… как вернулся в июле…»

– По-моему, он уже уехал, – сказала Женя чуть слышно, просто-таки придавленная грузом открытий.

– Ну да! – махнул на нее вахтер. – Уехал! Думаешь, если у мужика косая сажень в плечах, так он может сам по себе прожить, как медведь-шатун? Мужикам еще пуще нужно, чтоб их жалели, особенно таким, богом обиженным, как Ваньша. Эмма жалеет – вон истаяла вся. А ему только того и надо. Раз мне плохо, пускай и всем плохо будет! Уехал он, как же! Мелькал только сегодня здесь, человек с двумя лицами.

– Двуликий Янус! – почти беззвучно выдохнула Женя, но вахтер расслышал и одобрительно кивнул:

– Вот именно.

– Грушин, ты не знаешь, где можно найти телефон того художника, ну, помнишь, мы на его выставке были, он такие сюрки рисует? – возбужденно спросила Женя. – Колесов, что ли, его фамилия?

Увидела глаза Грушина – махнула рукой: а, ладно, мол…

В самом деле – зачем искать Лёнечку? И так ясно, что увидел он, почему с таким жадным и в то же время брезгливым любопытством разглядывал того человека в лифте!

О господи, так Женя была с ним рядом сегодня?! И, похоже, не в первый раз.

– Урод, – пробормотала она. – Олег, ты понимаешь? Урод!

– Вот именно. А также Ваныч.

Ваныч! Подметальщик из манежа!

– Ребята, ребята! – забубнил Грушин, у которого вдруг сделалось лицо человека, который проснулся среди ночи и обнаружил себя стоящим в одном белье на коньке крыши. – Ребята, тут еще вот какое дело…

– Потом, – властно перебил Олег. – Пошли, в машине поговорим. Только… – Он задумчиво взглянул на вахтера, и тот внезапно переменился в лице.

– Только под асфальт не надо, ладно? И в мешок с цементом тоже, – пробормотал дядя Ваня вроде бы с улыбкой, но глаза заметались.

– В бочку, – сказал Олег.

– Чего-о?! – В бочку, говорю, с цементом, а не в мешок. А потом в воду. Что ж, ценю юмор. Думаю, на первый раз обойдемся без крайних мер, но вы лучше никому не рассказывайте о нашем разговоре. Ни Эмме, ни… вашему тезке и однофамильцу.

– Да он ушел, ушел отсюда, уже с час как ушел, я видел! – замахал руками вахтер.

Грушин пошарил в кармане, достал пачку сигарет, сунул ему.

– Это за молчание, что ль? – хмыкнул дядя Ваня, уже освоившись с ситуацией. – Нет, меньше чем блоком не отделаешься. Шучу, шучу, – замахал руками на обидчивого Грушина. – Спасибо и на том. Верблюд, хорошее дело. А то мы с Ванюшкой курнули его «Примы», так у меня до сих пор ком в горле стоит. Я уже отвык: ну кто в наше время курит «Приму»? – И он опять замахал – теперь на Женю: – Чего уставилась?! Глаза выпрыгнут да убегут, не догонишь!

«Ну кто в наше время курит «Приму»?..» Так она и подумала, стоя в разгромленной квартире Корнюшина. Но как он мог все успеть? Оттуда – сюда? А что особенного? Успели же они с Олегом! Значит, тогда, ночью, он и в самом деле спешил в аэропорт. И все-таки, хоть и бросил машину, успел на первый самолет!

Голос вахтера заставил ее вздрогнуть:

– Все, ребята, идите, мне вот тоже пора. И не бойтесь – я все понял, только и вы знайте: если роете что-то под Ваньшу, то зря: обижать убогого грех.

– Может быть, так оно и есть? – с надеждой спросила Женя.

Они уже сидели в машине и молчали, невидяще глядя вперед, словно оказались на краю внезапно разверзшегося открытия и не знали, как к нему подступиться.

– Может быть, он и в самом деле просто больной и не ведает, что творит?

– Ну, умственных способностей и изобретательности болезнь ему отнюдь не убавила, – насмешливо сказал Грушин, поворачиваясь к Олегу и то ли не замечая, что он держит Женю за руку, то ли просто делая вид. – Помнишь, ты просил меня узнать все, что можно, о Гулякове?

– Его нашли? – встрепенулась Женя. – Он жив?

– Да он никуда и не пропадал, – сообщил Грушин. – Потому что никакого Гулякова и на свете-то никогда не было. Был некий человек, которого милиция и соседи по бомжатнику описывают так: лицо будто составлено из двух частей, причем одна нормальная и даже красивая, а вторая крайне изуродованная.

– Профиль как на медаль, – вспомнила Женя. – Он сам себя описывал, да?

– И, заметь себе, ничем при этом не рисковал, – кивнул Грушин. – Потому что все видели его анфас и говорят, что первое впечатление от уродства настолько сильное – жалость, смешанная с отвращением, – что той, здоровой половины лица уже просто не замечаешь.

– Но все-таки заметили, что справа у него даже красивое лицо! Неужели никто ничего не заподозрил еще там, когда он начал давать показания по поводу убийства?

– Выходит, нет, – вздохнул Грушин. – Не ожидали такой наглости, конечно. Получается, человек сам себя заложил. Зачем, спрашивается, по доброй воле в бомжатник полез? Отсидеться, отлежаться? Так ведь родная жена в Нижнем, отлеживайся – не хочу! И, главное, как ему удалось притвориться так, что никто в бомжатнике в нем чужака не заподозрил?

– А ну, открой бардачок, дай книжечку, которая там у тебя лежит, – сказал вдруг Олег.

– А ты почем знаешь, что там лежит? – насторожился Грушин.

– Пока утром стояли на заправке, глянул – из чистого нахальства, – обезоруживающе улыбнулся Олег.

Покачав головой, Грушин достал затрепанный покет– бук в пронзительно-яркой обложке.

– Бушков – великий писатель нашего времени, – сказал Олег. – Нет, правда. Единственный в своем роде. Иногда, увы, поручик Голицын и корнет Оболенский вытирают носы рукавом, и с женщинами, похоже, есть проблемы, но все равно – гений сюжета. Я углядел у него любопытную фразочку. – Перелистал книжку и прочел: – «Между бичами и бомжами разница огромная и принципиальная, любой повидавший жизнь человек с этим согласится. Бомж – это, как правило, вонючее, грязнейшее существо, само себя поставившее в положение бродячего барбоса. Бич же – скорее волк, апостол свободной жизни, прямой наследник гулящего люда прошлых веков, от донских казаков до конквистадоров. Конечно, свою лепту вносила и водочка, и зона, и прочие житейские пакости, но все же главный побудительный стимул здесь – нежелание жить по звонку, аккуратно вносить квартплату и приходить на работу по четкому расписанию».

Олег закрыл книжку:

– Несколько идеализированно, однако в целом схвачено верно. И так уловить суть вопроса мог, конечно, только сибиряк, каковым Бушков и является, хотя порою и клонит его в этакие шляхтичи. Я бы еще сказал, что бичмен – явление скорее дальневосточное, чем сибирское. Но не это важно, а то, что обычный человек бича от бомжа отличить не способен. И, пользуясь этим, бич Охотников – а он бич по сути своей, сколько их среди бывших бамовцев, и не счесть! – ловко внедрился, не побоюсь этого слова, в бомжатник под видом бомжа Гулякова.

– Ну и зачем? – дернул плечом Грушин, с особой бережливостью убирая произведение сибирского гения в бардачок. – Объясни – зачем? Какого, попросту говоря, хрена?

– Мне почему-то кажется, что все это связано с ней, – кивнул Олег на Женю. – Помните, сначала считалось, что убийца от «Мерседеса» Неборсина сразу же ушел? На самом-то деле он залег в траве и, конечно, видел, как ты подбежала и подняла тревогу. Но там почти сразу остановились еще две-три машины, так?

Женя кивнула, решив не удивляться осведомленности Олега.

– И милиция нагрянула почти сразу – пост рядом. Это ему помешало… Думаю, он еще там, на шоссе, с тобой расправился бы, но слишком много народу завертелось рядом. Всех в кучу не положишь, это все-таки Нижний Новгород, а не Шантарск из бушковских романов. И он решил вылезти, объявиться. Может быть, надеялся, что удастся выяснить твой адрес. Однако тут подсуетился Грушин, и, как только этот якобы Гуляков понял, что ему ничего не светит, он быстренько слинял из досягаемого правосудию пространства. И начал искать к тебе другие подходы… Почти наверняка нападение на тебя в подвале – его рук дело!

– Ты и об этом знаешь? – ахнула Женя.

– А то! – улыбнулся Олег. – Почему, думаешь, я с тебя глаз не сводил в Хабаровске? Товарищ Грушин просил обеспечить круговую оборону!

– Товарищ Грушин имел в виду нечто совершенно иное, – донеслось с переднего сиденья. – И долго стоял я в обиде, себя проклиная тайком… Смотри, вот как обведет она и тебя вокруг пальца – будешь знать! Я-то с ней хорошо знаком!

– Убью, – процедила сквозь зубы Женя, и Грушин прикрыл руками голову:

– Ой, только под асфальт и в мешок с цементом не надо!

– Ладно, – сердито сказала Женя, пытаясь внушить себе, будто ей даже нравится, что на лице Олега мелькнула тень при этих словах: «Обведет она и тебя вокруг пальца!» – Пусть так. Но откуда он мог мой адрес узнать?

– Ну, дорогая, – протянул укоризненно Грушин. – Уж такие-то вопросы… Разве у тебя много близких подруг?

Женя только вздохнула. Эмма… Истерика Эммы… Слезы, сочувствие Эммы… Ее неприкрытая радость при Жениных словах: «Да не видела я его толком! Рядом окажусь – не признаю!» Эмма…

Олег легонько сжал ей руку, успокаивая.

– Еще вопрос, – пытаясь улыбнуться, проговорила Женя. – Если Гулякова, то есть Охотникова, все приняли за бича, значит, он имел соответствующий вид. Но, коли так, почему Неборсин запросто открыл окно, когда тот приблизился? Узнал Ивана? Вряд ли, ведь все его считают мертвым.

И вдруг у нее перехватило дыхание. Главное, потрясающее открытие этого дня наконец оформилось в мысль и выразилось восклицанием:

– Так он остался жив! Не погиб в той «линзе»! Значит, все это время…

Воцарившееся молчание первым нарушил Олег:

– Я почти догадался еще тогда, в Хабаровске, когда ты стала спрашивать, в самом ли деле погиб Игорь Стоумов. Насчет него я был уверен на все сто процентов: читал акт о смерти, видел фотографии трупа и похорон. Но… но вдруг меня будто… не знаю, как сказать… будто ледяной рукой взяли за руку! Если тот человек назвался Игорем Стоумовым, выходит, он их всех знал, знал, какие отношения были у Игоря и Алины! Не зря он соединил эти два имени. Я вспомнил: в этой истории был еще один погибший… Не могу толком объяснить, но иногда чувствую, что между мной, воскресшим, и тем миром, где я почти побывал, осталась какая-то связь. – Он прижал кулаки к глазам, то ли пытаясь найти слова, то ли увидеть что-то. – Вот… грубо… я как бы заглянул туда, посмотрел на всех, кто погиб из-за этой истории, и не нашел одного человека. Только я сразу не понял кого, думал, что Аделаиду не увидел, и только сегодня…

– Вот уж кто обрадуется, узнав, что Иван жив, – сказала Женя. – Аделаида! Ужаснется – но и обрадуется. Странно, вы не поверите, но я тоже почему-то рада.

– Рада она! – так и взрыкнул Грушин. – Вы только поглядите! Да ведь он чуть не прикончил тебя там, в подвале!

– Он мог меня убить, но не убил, – медленно проговорила Женя с внезапным ощущением прозрения. – Я бы от него не отбилась. И найти меня смог бы: пуганул ребятишек – да нашел бы. Он собирался это сделать, но не захотел, я чувствую. Он действовал как бы по принуждению, а потом взбунтовался и ушел.

– По принуждению – это весьма точно сказано, – согласился Олег. – Не будем забывать, что во всей этой истории есть еще один человек. Ты спросила: почему остановился Неборсин, почему открыл окно? Думаю, даже светофор был тут ни при чем. Именно в этом месте была назначена некая встреча. Неборсин ждал какого-то человека, знал, как будет выглядеть он или его посланный. И встретился с пулей.

– Посланный? – в один голос повторили Грушин и Женя.

– Ну да. Потому что тот человек, которого на своей даче ударил Корнюшин, никак не мог быть Иваном. Иван в это время заглядывал с улицы. Жаль, Корнюшина невозможно допросить и выяснить, все здесь покрыто, так сказать, мехом – или смешались совершенно разные интересы. И кто чье орудие, пока неясно. Но если повезет, мы кое-что сможем узнать еще до утра.

– Я-ясно, – протянула Женя, переводя взгляд с Олега на Грушина и обратно. – Ехать к Аделаиде и ждать? Хорошо! Только я с вами. Я – с вами! – заторопилась она, уловив мгновенное окаменение мужских лиц. – Вас Аделаида даже близко к себе не подпустит! Убежит, напугаете ее до смерти. Меня она знает и доверится мне.

– Логично, – кивнул Олег. – Ты как, Димыч?

– Вот, начинается, – мрачно кивнул Грушин. – Это она умеет – веревки из нашего брата вить. – И опять загородился руками: – Молчу, молчу, только не по голове!

– Мне переодеться надо, – сказала Женя, не удостоив его и взглядом. – Не могу же я на этих каблучищах… Заедем ко мне на минуточку – и все.

Как подумаешь, скольких людей погубило это невинное на первый взгляд желание женщин непременно, кровь из носу, хоть застрелись, переодеться… И в первую очередь – этих самых женщин. Может быть, и супруга Лота оглянулась только потому, что вспомнила: ох, да ведь она же забыла переодеться!

«Фольксваген», переваливаясь на раздробленном временем асфальте, въехал в маленький, тесный от березок двор и остановился у высокого крыльца. Олег с любопытством разглядывал дом.

– Ну, давай, – Грушин открыл Жене дверцу. – Живой ногой, туда-обратно, а мы тут подождем.

– Э, нет, – сказала она, перебегая взглядом по лицам мужчин. – Какие-то у вас глаза уж больно такие… добрые-добрые. Боюсь, только я выйду, а вы… Что ж, мне на рейсовом в такую даль тащиться?

Олег насмешливо глянул на Грушина:

– Попались, которые кусались? Ну ладно, пошли сопроводим девушку. Мне, может, интересно посмотреть, как она живет.

– Интересно, да? – проворчал Грушин, выбираясь из машины. – На квартирку нацелился? У тебя у самого в Хабаровске двухкомнатная в центре, ну куда тебе еще?! А я с родителями уж сколько лет… Думал, наконец-то поправлю жилищные условия, так тебя черти принесли.

Под этот аккомпанемент поднялись на третий этаж. Женя вставила ключ, повернула. Однако он почему-то не поворачивался. Какое-то время она недоуменно дергала его туда-сюда, как вдруг поняла, что замок не закрыт.

«Господи, неужели я утром так спешила, что только захлопнула дверь?» – подумала обескураженно, и в воображении немедленно возник наставительно воздетый мамин указательный палец: «Умоляю: не забывай про оба замка, про о-ба!»

Раздраженно ткнула в скважину второй ключ – и показалось, будто кипятком в лицо плеснули: этот замок тоже был открыт!

Отпрянула от «глазка»:

– Ребята, дверь не заперта! В квартире кто-то есть!

– Может, утром, в спешке… – начал было Грушин, но вдруг побледнел: – Ёлы-палы, ведь мы тебя утром даже до квартиры не проводили, а вдруг бы он…

– Тихо, – сказал Олег, прижимаясь к стене. – Женя, спустись на площадку. Димыч, пробеги под «глазком» и дергай что есть сил.

Он выдернул из-под свитера пистолет. У Грушина в руках тоже что-то тускло блеснуло. Пригнувшись, он проскользнул мимо двери.

– На счет «три», – выдохнул Олег и махнул рукой. – Раз, два… три!

Грушин рванул дверь на себя.

Олег вскочил в полутемную прихожую, споткнулся обо что-то громоздкое, перепрыгнул, ринулся на кухню. Потом в комнаты.

Через мгновение появился, сделал знак.

Грушин и Женя осторожно вошли.

– Никого, что ли? – спросила она.

– По-моему, кто-то есть в ванной, – шепнул Олег.

– Здорово смахивает на «Иронию судьбы», – скептически бормотнул Грушин. – Может, у кого-то просто нет горячей воды, вот он и…

Женя включила свет, и взгляд ее упал на две сумки, брошенные чуть ли не посреди прихожей.

– О нет, – сказала она тихо, – нет, пожалуйста…

Синяя сумка с колесиками была ее, так и стояла почти неделю не распакованная. А вторая – красная, блестящая, сшитая из парашютного шелка, знакомая до тошноты, ненавистная…

Женю качнуло. Она схватилась за что-то, боясь упасть. Это оказалось плечо Грушина.

– Твоя матушка вернулась, что ли? – спросил он, и в это самое мгновение щелкнула задвижка ванной и в коридоре возникла высокая широкоплечая фигура с мокрой, взлохмаченной головой.

Бедра были обернуты полотенцем.

Окинув мужчин темными, люто блеснувшими глазами, человек хмыкнул:

– Ребята, вы адресом не ошиблись? – но тотчас просиял и закричал: – Женька! Солнце красное!

Она еще крепче вцепилась в Грушина.

– Лев Иваныч, приветствую, – проговорил тот как ни в чем не бывало, делая шаг вперед. – Сколько световых лет, сколько антарктических зим… Каким ветром в наши края?

Женя не дыша взглянула на Олега. Лицо неподвижное, только брови чуть дрогнули.

Лев успел подхватить съезжавшее с бедер полотенце.

– Дмитрий Михалыч! Эркюль ты наш ненаглядный! – протянул руку, но глядел при этом не на Грушина – глаза так и ощупывали Женю. – Простите, ради бога, за неглиже, я только что с борта. Фиеста у нас тут, слыхали, конечно? Команда с грузом завтра приезжает, а я решил своей ненаглядной сюрпризец устроить.

– По-нят-но, – покивал Грушин. – Ну что ж, мы тогда поехали. Обойдемся без тебя, Женя. Встретимся завтра.

– Да уж обойдитесь, сделайте милость! – насмешливо сказал Лев. – И лучше бы не завтра вам с ней встретиться, а послезавтра.

– Ну, я пойду, пожалуй, – спокойно сказал Олег и, обойдя Женю, словно она была некой принадлежностью меблировки или вовсе третьей сумкой, вышел за дверь…

– Всего доброго, – кивнул и Грушин, поворачивая вслед.

– Дима, подожди внизу, – быстро, сквозь зубы выговорила Женя. – Не уезжай без меня, слышишь?

Грушин споткнулся. Димой она его в жизни не называла, ни разу.

– Десять минут, – буркнул, не оборачиваясь, и шарахнул дверью о косяк.

В то же мгновение Лев ударил по выключателю и в темноте набросился на Женю. Впился в рот, шарил по груди, по бедрам, задирал юбку, валил на сумки прямо в прихожей.

Она вывернулась каким-то чудом, с неожиданной для самой себя брезгливостью задев ладонью его густо поросшую рыжими курчавыми волосами грудь, вскочила.

– Не понял, – сказал Лев, опять обматываясь полотенцем. – Тебе же раньше нравилось вот так… спонтанно…

– Да, – выдохнула она, не соображая, что говорит, стоя перед ним, тиская трясущиеся ладони, забыв даже поправить одежду.

– Ну ладно, пошли в кровать, – небрежно повел он крутыми плечами. – Я белье сменил на всякий случай.

– Что? – У Жени вдруг пересохло в горле.

– Ну мало ли, – опять повел плечами Лев. – Я же не знаю…

Она пролетела мимо в комнату. Ничего не видя, сгребла с постели простыни, сдернула, обрывая пуговицы, наволочки, скомкала, швырнула в коридор. Лев переступил через свалку.

Женя бросила в кресло плащ, скинула туфли, потащила вниз колготки. Она раздевалась перед ним, бросая как попало вещи, но что-то такое было в этих беспорядочных движениях, что Лев отнюдь не набросился на нее снова – отступил к стене и даже привалился к косяку.

Женя выдернула из шкафа футболку, джинсы, свитер, кое-как напялила. Вихрем пронеслась в прихожую, мимо посторонившегося Льва. Сунула ноги в кроссовки, схватила под мышку куртку, рванула дверь…

– Ах да! – Обернулась: – Ты как в квартиру попал?

– У меня ключ был, ты что, забыла? – пробормотал он, не отклеиваясь от косяка, только чуть повернув голову. – Ты же сама оставила: мол, как только захочешь приехать, в любое время… – Хмыкнул и вдруг пошел к ней, недоверчиво, нерешительно бормоча: – Жень, да ты что? Женька, что… время вышло?

– Когда будешь уходить, ключ оставь в тридцатой квартире, – выдавила она. – Только ничего не забудь, пожалуйста. Счастливой фиесты!

И, хлопнув дверью, ринулась вниз через две ступеньки. С кем-то столкнулась, с кем-то не поздоровалась, выскочила на крыльцо…

Грушин угрюмо курил, привалясь к дверце «Фольксвагена», подняв воротник.

Один.

Олега не было.

* * *

«…А иногда смерть представляется исцелением больного, спасением из плена, встречей с теми, с кем ты был насильственно разлучен их преждевременным уходом, представляется возвращением домой, выходом на свободу после долгих лет заточения, внезапным озарением – постижением скрытой истины…»

Из дневника убийцы

* * *

Женя открыла глаза и долго, тупо смотрела вперед, где блестел в свете фар мокрый асфальт. До темноты было еще далеко, но все машины шли с включенными огнями: моросило и хмарило. Смутно виднелись очертания фигуры Грушина: сутулые плечи, понурая голова. Казалось, он задремал за рулем, и сейчас потерявший управление «Фольксваген»…

Женя вдруг пожелала этого – настолько сильно, что даже ощутила нечто вроде удивления. «Ну вот, а еще говорят, будто слезы приносят облегчение…»

Глупости. Ей ли не знать, что ничего не приносят слезы, а только уносят последние силы, оставляя пустоту и усталость. Она села, пытаясь распрямить замлевшее тело и затекшие мысли. Поймала в зеркальце взгляд Грушина:

– Проснулась?

– Да. Долго еще?

– Полчасика, а может, и меньше. Сигарету дать?

– Ты что, я же не курю.

– Ну, думал…

– Не надо. Только пить хочется.

Грушин передал ей минералку.

Женя вяло сделала несколько глотков. Наверное, Грушин где-то приостановился по пути, когда она уснула, сделал запас. Все-таки три часа туда, три обратно, да еще какое-то время придется потратить, чтобы уговорить Аделаиду поехать с ними.

Да, приманку-то они забросили, и Охотников информацию наверняка получил, но засада явно накрылась. Фактически вместо трех осталась одна боевая единица – Грушин, Женя, мало что без оружия, чувствует себя скорее мертвой, чем живой. А Олег…

– Где он? – выдохнула Женя, спрыгивая с крыльца и хватая Грушина за рукав.

– Ушел, – буркнул тот, осторожно высвобождаясь, но у Жени пальцы разжались сами собой.

Да… она знала.

– А ты что думала? – сердито буркнул Грушин. – Не всякий, знаешь, такое выдержит.

Женя не удивлялась, не возмущалась. Стояла мертво.

Грушин скользнул взглядом по окнам, неприятно оскалился и сказал:

– Давай в машину, что ли, сядем. А то этот твой прилип к стеклу как банный лист, пялится.

Женя заползла на заднее сиденье, словно раненый зверь – в берлогу. Не хотела, чтобы Грушин видел ее лицо, но он покосился в зеркальце и вздохнул:

– Не знала, что ли, что Левка надумал приехать?

Женя не отвечала, не шевелилась, и Грушин опять вздохнул:

– Не знала, вижу… Ну, что ж теперь! Бывает. Ничего, помиритесь.

– Как? – хрипло спросила Женя. – Где теперь его искать?

Грушин бросил на нее цепкий взгляд.

– Я вообще-то Льва имел в виду. Ты что? Столько лет ждала – и вдруг из-за каких-то нескольких дней…

– Не надо, – прошептала Женя, и он послушно умолк.

Тронул машину с места, медленно выбрался за ворота, но сразу остановился, свернув в «карман». Зло сказал:

– Ну, ребята… ну как это вы ухитрились?! Ну ладно – ты! Бабы слабый народ, вдобавок от такой суки, как твой Левушка, любая в конце концов устанет. Но Олег-то, Олег! Он же никогда…

Осекся, потом безнадежно махнул рукой и, словно решившись на что-то, повернулся к Жене:

– Он тебе хоть что-нибудь о себе рассказывал? Ну? Да говори ты, не сиди, как кукла!

Женя слабо дернулась.

– Немного рассказывал. Вскользь.

– Я так понимаю, говорил, что был ранен?

– Да. Про реанимацию говорил. И что его комиссовали. Но теперь он вроде бы здоров.

– Вроде бы! – скрипнул зубами Грушин. – А почему с женой разошелся, говорил?

– Нет. – Промелькнуло в памяти, как она ревновала его к этой воображаемой жене, какое испытала облегчение, узнав, что ее не существует.

– Ну, еще бы, скажет он! Так вот, слушай. Десять лет назад Олег был не ранен, а натурально убит в перестрелке. Умер по дороге в госпиталь, но ему повезло.

– Да, я знаю, – выдавила Женя, невольно сгибаясь. – Его вытащила с того света бригада реаниматоров.

– Вернее, кардиологов. Вытащили и удержали. Но клиническая смерть длилась слишком долго. И хоть пагубного влияния на мозг это не оказало, организм, как говорил один врач, успел привыкнуть к смерти и возвращался в жизнь весьма неохотно. Это раз. А во-вторых, у него сердце-то свое, но какие-то там основные сосуды все пересаженные. Сначала никто не верил, что они вообще приживутся. Олег почти год лежал под всякими капельницами, практически неподвижно. Прижились! Но… условно говоря.

«Теперь-то я, условно говоря, здоров…»

– Прижились, насколько может чужеродное прижиться к человеческому телу. Но он же был молодой, он лежать устал – устал в двадцать два года быть инвалидом. Он начал тренироваться, чтобы восстановить силы, и что-то там надорвал. И опять угодил на операционный стол. И тогда ему сказали: «В любую минуту, от любого напряжения». От тяжести, которую резко поднимешь, от волнения. От… слишком крепкого поцелуя, в конце концов! И так далее. Он продержался где-то месяц. Потом Галина ушла. Они с Олегом рано поженились, чуть не сразу после школы. Она все время была при нем и готова была ждать сколько угодно, но не выдержала этой безнадежности. Ее где-то можно понять. Одно дело страдать, зная за что, надеясь, что это рано или поздно кончится. А тут… Со всем пришлось проститься, со всеми мечтами. Она ужасно хотела ребенка, а теперь… вообще ничего было нельзя! И она ушла.

«Да, – подумала Женя, пытаясь быть справедливой, – ее где-то, как говорит Грушин, можно понять! В конце концов, я ведь и сама не выдержала точно такой же безнадежности. Правда, речь не шла о жизни и смерти… Хотя почему? И у шаристов бывают аварии – реже, кстати, чем у автомобилистов, но бывают же».

И все-таки это было другое дело – совсем другое! У Галины оставалась любовь Олега. Она была уверена в этой любви! А у Жени такой уверенности в любви Льва никогда не было. Судя по сегодняшнему дню, напрасно? Ее передернуло.

– И что было дальше?

– Дальше?

Грушин закурил.

– Дальше… он опять чуть не умер, потому что это и оказалось тем самым потрясением. Галина очень испугалась, хотела вернуться, но он не согласился. А сам выжил – как я понимаю, из вредности. Сначала-то наверняка хотел, чтобы она пожалела, что так поспешила. Но постепенно все это забылось, утихло.

– Думаешь, забылось?

– Забылось, – твердо кивнул Грушин. – Тебе может показаться странным, но Олег и в самом деле мой лучший друг, хоть мы живем в разных городах и редко видимся. А может быть, именно благодаря этому можно иногда настежь открыть душу… Иногда это нужно. И он мне однажды сказал: «Я просто вырвал ее из сердца. Благо теперь оно наполовину механизм и проделывать этакие механические манипуляции стало гораздо сподручнее». И я поверил.

Конечно, он привыкал к жизни довольно долго. Но привык наконец. И решил: в конце концов, угроза внезапной смерти висит над каждым человеком, я, мол, никакой в этом смысле не уникум. А жить едва дыша – такая скука! Он не бережет ничего – только сердце.

– То есть как?.. – начала было Женя.

– Не притворяйся, что не понимаешь, – перебил Грушин. – Я знаю: единственное, чего он боялся в жизни, – это полюбить снова. Можешь себе представить, как виснут на нем женщины!

«Могу…»

– И он их отнюдь не сторонится, – беспощадно продолжал Грушин. – Черт его знает, может быть, он все время как бы доказывал себе, что Галина много потеряла, расставшись с ним? Не знаю, однако это был еще тот гангстер… Я его как-то предостерег, а он мне этак жизнерадостно: «Ты что? Мне же нужно спортом заниматься, укреплять сердечные мышцы. Так вот это – самый лучший спорт! Главное, чтоб женщина снова не выстрелила в сердце. Но, по-моему, этой опасности для меня больше не существует. Во всяком случае, я ни разу не встретил женщины, от которой не смог бы уйти». Но, ты понимаешь…

Черт! – Грушин стукнул кулаком по рулю. – Черт же меня дернул послать тебя в Хабаровск! Главное, я сразу понял, что дело швах, когда Олег меня впрямую про тебя спросил. Как я понял, ты буквально только что приехала. Я мог бы соврать, но почему-то сказал правду: мол, между нами ничего нет. Он сказал: «Спасибо тебе» – и положил трубку. Так что… – Грушин попытался усмехнуться. – В общем, произошла эта самая роковая встреча. Получается, для тебя тоже, да?

Женя кивнула.

– Только не говорите мне про какую-нибудь любовь с первого взгляда! – с неожиданной злостью буркнул он.

Женя опять кивнула.

– Жаль, – после паузы сказал Грушин. – Мне правда жаль, что все так получилось. Черт же принес этого летающего Льва. Хорошо хоть, у вас с Олегом это не очень далеко зашло, вы мало знаете друг друга. Ничего, как-нибудь переживете все.

Женя промолчала, только откинулась на спинку кресла. Показалось, в грудь ударили чем-то острым.

– Но ведь мы должны были… – хрипло пробормотала через некоторое время. – К Аделаиде…

– Ты про засаду, что ли? – уныло вздохнул Грушин. – Какая, к черту, теперь засада? Один в поле не воин. Я и стреляю-то… У меня основная надежда была на Олега. Ну что же, я понимаю, бывают в жизни минуты, когда кажется, будто все рухнуло! Я пытался его остановить, хотя бы сказать, мол, ты представления не имела, что Лев нагрянет. Да где там… Он и не слышал ничего. Прошел сквозь меня, как сквозь стену.

– Но его вещи у тебя! – в последнем проблеске надежды воскликнула Женя. – Он должен заехать за ними, ты ему скажешь…

– Жень, ты его пять дней знаешь, а я – больше десяти лет. Вещи! Какие вещи? Да брось ты! Олег такой человек… Он не оглядывается, когда уходит. Он с Галиной прожил больше пяти лет и то не оглянулся, а тут… и еще, главное, какая ситуация пошлая! Муж из командировки вернулся – в смысле любовник. Как в анекдоте. Хоть в окошко прыгай!

Она ничего не сказала – сил больше не было.

Пошел дождь, по стеклу зазмеились капли. Грушин включил «дворники» и нагрев, потому что стекла начали запотевать.

– Ну ладно, – сказал наконец, оборачиваясь к Жене и глядя на нее с откровенной жалостью. – Мне надо ехать. Аделаиду мы сами подставили – сами и должны ее выручать. Полчаса, правда, потеряли, но я наверстаю в пути. Этот тип туда до ночи не сунется, я уверен. Приеду, объясню ситуацию, заберу ее оттуда. Поживет пока хоть у меня.

– Лучше у меня, – разомкнула губы Женя. – У тебя тесно.

– Там же… – начал было Грушин, но тотчас кивнул: – Ясно. Ох, Женька, подумай… Что же всех-то терять? Ну ладно, молчу. Тогда поехали, раз ты так решила!

«Фольксваген» вывернул на шоссе.

Женя закрыла глаза. Ей никуда не хотелось ехать, но возвращаться было еще хуже. Кругом одни трещины, провалы, темные ямы… «линзы», вроде той, куда провалился несчастный Иван, чтобы вернуться на белый свет другим человеком, убийцей. Та старая история задела всех, кто к ней прикоснулся, и продолжала бить без промаха через много лет. Что-то вроде усыпальницы Тутанхамона. «Смерть быстрыми шагами настигнет того, кто нарушит покой фараона» – медная табличка с этими словами была якобы найдена археологами при входе в усыпальницу. Вскоре лорд Карнавон, который удостоился чести первым войти в гробницу и зреть сокровища фараона, скончался от воспаления легких. И началось… Каждый, имевший хотя бы самое отдаленное отношение к легендарным раскопкам, умирал. Кто-то скончался от кровоизлияния в мозг, кто-то выбросился из окна, повредился в рассудке, погиб в автокатастрофе, умер от сердечного приступа или по неизвестным причинам, стал жертвой паралича, в лучшем случае – сломал ногу. Так и здесь. Не только прямые участники спектакля убиты или пострадали – даже отдаленные! Эмма, например. О ней самой и говорить нечего. Даже Лев! Ну, он-то не пропадет. А Олег?

– Спишь? – спросил Грушин. – А правда, поспи, успокоишься немного.

Женя взглянула в окно.

Дождь шел и шел, за стеклами все расплывалось, мелькали «дворники»… Потом они остановились, но все по-прежнему плыло в Жениных глазах. Наконец она поняла, что плачет. Легла на сиденье, чтобы Грушин не слышал всхлипываний, да так и лежала, а в глазах все мелькала, мелькала темнеющая дорога.

Только не эта дорога. Та, другая. В тайге…

К вечеру погода вдруг улучшилась, и, когда должны были наступить совсем уж непроглядные сумерки, в небесах ни с того ни с сего посветлело. Меж разбегающихся туч заиграли золотисто-розовые отблески заката, и округа преобразилась. Внизу, под высоким берегом, по которому шло шоссе, обозначилось сверкание воды, но это было не озеро, а узкая и довольно быстрая речка. Однако Грушина это ничуть не смутило: он бодро свернул с основной дороги на боковую, и через несколько минут с обеих сторон замелькали дома деревни, вытянувшейся, как это и водится в России, вдоль тракта.

– А где же озеро? – подала голос Женя, только чтобы нарушить молчание. У нее разболелась от дыма и духоты голова и болела все сильнее, да и вообще было такое ощущение, что начинается грипп: глаза жжет и все тело ломит.

– С другой стороны, от леса, – кивком указал Грушин. – Вон там, видишь?

На фоне прояснившегося неба четко вырисовывался зубчатый гребень – лес. Они проехали еще немного, обогнули деревню, потом небольшой холм, или сопку, как его называют в некоторых районах страны. На вершине возвышался красный кирпичный дом под черепичной крышей.

Грушин затормозил.

– Живут же люди, – сказал с печальным восхищением. – Унитаз золотой!

Общеизвестна была голубая мечта шефа «Агаты Кристи»: хороший загородный дом. То, что возвышалось впереди, вполне годилось на роль голубой мечты любого человека, еще более изощренного, чем Грушин. Даже с приличного расстояния было видно, что хозяин, строивший дом, имел не только деньги, но и фантазию и – что совсем уж редко встречается! – вкус.

– Небось скучно ей там одной, на таком-то метраже? – буркнул Грушин, трогаясь с места. – Ничего, сейчас мы ее повеселим!

«Фольксваген» пополз в гору по узкой полосе шлака, но длился путь недолго: дорогу внезапно перегородил высокий бетонный забор.

Какое-то мгновение Грушин разглядывал его так, словно забор упал с облаков или вырос из-под земли. Хотя все было проще: снизу, откуда они разглядывали дом, забор не был виден, его загораживала рощица.

Грушин вышел из машины, Женя за ним.

На свежем воздухе стало чуть легче. Легкий ветерок касался лица. Женя принюхалась. Нет, вроде бы ничем таким не пахнет, никаким зверьем. Наверное, ветер с другой стороны.

Она прислонилась к холодному бетону. «Разбегайся и прыгай, руки подними: я тебя поймаю…»

Вернулся Грушин, уходивший на разведку. Сердито пнул плиту.

– Ты что, думаешь, я буду его форсировать? – спросил раздраженно. – Чего стоишь? Пойдем, тут калитка есть. Даже лучше, если мы уже сейчас объявимся, а то, если полезем через забор, Аделаиду и правда удар хватит. А может быть, и нас, если баба при оружии. У страха глаза велики! Да и у Солохиной горы репутация соответственная.

– Почему? – безучастно спросила Женя, спрятав подбородок в воротник свитера: ее начало знобить.

– Да, говорят, была тут такая Солоха, промышляла разбоем. В старину здесь почтовый тракт проходил, и на местных постоялых дворах путники исчезали бесследно. Вся деревня была у нее в подручных. А когда подошли правительственные войска, чтобы прекратить безобразия, бабонька заняла круговую оборону на горушке. Недолго, конечно, продержалась, но достаточно, чтобы попасть если не в историю, то в топонимику. В отличие от Алены Арзамасской. У той хоть слава громче, но кровищи за ней… Это ведь «совки» из нее борольщицу за права человека сделали, а на самом деле…

– Солоха что, хохлушка была? – перебила его Женя.

– Почему?

– Солоха – украинское имя. Помнишь, у Гоголя?

– Да, верно. А что это у вас такое, божественная Солоха?.. – Грушин хихикнул, но тотчас с опаской оглянулся на Женю.

Ну да, верный товарищ считает необходимым пребывать если не в трауре, то хотя бы в глубокой печали. Наверное, вид у Жени соответствующий. Глупо было тащиться с Грушиным, когда хочется забиться в какой-нибудь уголок, поджать колени, уткнуться в них и скулить, скулить…

Только нету такого уголка, вот в чем штука. Дома остался Лев… Надо надеяться, что, когда Женя вернется, его уже там не будет и подходящий уголок в одной из трех комнат для нее отыщется.

Скорее бы. Живое шевеление жизни, чудилось, сдирало с нее кожу, словно по телу и нервам медленно водили наждачной бумагой.

– Вот и кнопочка, вот и звоночек, – объявил Грушин. – Ну, что? Звоним?

И, не дождавшись ответа, он ткнул палец в белую панель, четко обозначенную на черной металлической двери. Похоже, это и была кнопочка звоночка.

Может быть, где-нибудь что-нибудь и зазвенело, однако они этого не услышали. Зато увидели…

На воротах изнутри и снаружи, на всех этажах и на крыше дома вспыхнули мощные прожектора. Все вокруг оказалось залито слепящим, словно бы кварцевым светом, и неживой голос провозгласил, чудилось, непосредственно с небес:

– Назовите себя!

Грушин подтолкнул Женю и указал на плоскую черную коробочку, прикрепленную к воротам. На ней приглашающе мигал красный огонек. Очевидно, это и было переговорное устройство.

– Аделаида Павловна, это я, Евгения Кручинина из «Агаты Кристи», – сказала Женя, наклоняясь ближе. – Со мной Дмитрий Михайлович Грушин. Помните, вы ему звонили? Нам бы хотелось увидеться с вами.

Она выпрямилась и выжидательно уставилась на дверь, однако та не шелохнулась. Вместо этого голос небесного робота снова воззвал к путникам:

– Назовите себя!

– Не слышала она, что ли? – пожала плечами Женя, готовясь повторить, однако Грушин, слегка отодвинув ее плечом, подступил к двери и сердито сказал:

– Аделаида Павловна, мы знаем, что вы здесь. Пожалуйста, позвольте нам войти. Дело очень серьезное, очень. Если вы думаете, что мы приехали выяснять отношения, то глубоко ошибаетесь. Речь идет о вашей безопасности!

В ответ на эти проникновенные слова голос, уже ставший где-то родным и близким, предложил:

– Назовите себя!

– Ты издеваешься, придурок?! – вспыхнул Грушин.

Да, в этом механическом призыве определенно звучали ехидные нотки.

– Придется сказать, – пробормотала Женя, – не пустит ведь. Как думаешь?

Грушин только плечами пожал.

– Аделаида Павловна, – снова наклонилась к микрофону Женя, – плохи дела. Вам нужно немедленно уехать отсюда. У нас есть все основания предполагать, что Иван Охотников жив. Ему известно, где вы находитесь, он может оказаться здесь с минуты на минуту. Если не хотите нас впустить, выйдите сами. Мы увезем вас, спрячем.

Она не стала уточнять, кто непосредственно приложил руку к такой информированности убийцы.

В воздухе пронесся чуть слышный металлический звон, который, как уже успели заметить Женя и Грушин, являлся предвестником нового гласа с небес. Грушин возмущенно воздел кулак.

– Прошу иметь в виду, что при входе задействована электронная система обнаружения оружия, – сообщил их знакомый робот. – Вам необходимо положить оружие в сейф.

После этого сообщения черная дверь проворно въехала в стену, открыв тамбур, освещенный все тем же кварцевым светом.

– Черта лысого, – проворчал Грушин и лихо рванул вперед, через турникет, однако оказался заблокирован на полушаге. Свет противно замигал, а робот с ноткой укоризны заблажил:

– Обнаружено оружие. Прошу положить его в сейф. Обнаружено оружие. Прошу положить его в сейф. Обнаружено…

– На, подавись, только заткнись! – рявкнул Грушин, выхватывая из кармана плаща револьвер. – Где твой поганый сейф?

Рядом с ним в стене появилась узкая ниша, и Грушин сунул револьвер туда. В ту же минуту ниша защелкнулась металлической пластинкой, на которой белели кнопочки с цифрами, и сверху поступило предложение набрать любую четырехзначную комбинацию, «хорошо запомнив ее для последующего изъятия оружия».

– Пра-ати-ивный! – провыл Грушин мстительно, наугад тыча в кнопки.

– Благодарю вас за то, что вы с уважением отнеслись к правилам, принятым на нашей территории! Добро пожаловать! Прошу следующего гостя пройти через турникет.

Женя шагнула вперед и услышала радостную весть, что оружия не обнаружено. Почему-то ее никто не поблагодарил и «добро пожаловать» не сказал – просто отъехала в стену еще одна дверь, и глазам открылась залитая ярким светом обширная зеленая лужайка с ухоженными клумбами.

– Тьфу! – сказал Грушин. Общение с роботом не оставило в его душе никаких чувств, кроме лютой ярости. Он молча ринулся к дому по затейливо выложенной дорожке («Брусчатка на высшем уровне! Фирма «Класс!»), явно готовый к новым сражениям. Однако никто больше не пытался их остановить.

Так же, как и встретить, впрочем. Крыльцо пустовало, и Грушин беспрепятственно вошел в холл.

Женя потащилась следом. У нее было странное ощущение, будто идет она сквозь некий серый коридор. Все вокруг – а там, безусловно, было на что посмотреть и чем полюбоваться! – казалось затянутым плотной паутиной. Она видела сердито ссутулившиеся плечи Грушина, а больше ничего. Где-то впереди блаженной мечтой маячил тот самый заветный уголок, и она хотела сейчас только одного: чтобы Аделаиду не пришлось уговаривать долго.

– Аделаида Павловна! – сердито позвал Грушин. – Вы где?

– Здесь, – послышался спокойный мужской голос.

Грушин дернулся, Женя отпрянула.

Послышался тихий скрип.

Из-за угла выкатилось уже знакомое ей инвалидное кресло, в котором сгорбилась закутанная в плед фигурка.

Коляску толкал высокий седой мужчина, при виде которого Грушин громко, резко выдохнул сквозь зубы, а Женя безотчетным движением прижала руки к груди.

Итак, их опередили.

* * *

«Я готов повторить вслед за «Книгою мертвых»: «Я не делал вероломно зла никакому человеку, я не делал мерзостей в жилище истины, я не прилеплялся ко злу, я не творил зла. Я не сделал ничего, что оскорбительно богам. Я был чист, чист, чист!»

Был, вот именно. Теперь-то я нагрузил себе на плечи все семь смертельных грехов, но тогда… раньше… перед смертью!

За что я должен был умереть? Почему у меня не хватило мужества остаться мертвым? И почему я воскрес лишь для того, чтобы стать палачом?»

Из дневника убийцы

* * *

Женя даже не увидела, а словно бы уловила некое движение Грушина, и в то же мгновение впереди вспыхнуло, громыхнуло, потом раздался тонкий, словно бы заячий крик. Грушин качнулся, зажал плечо рукой.

У Жени потемнело в глазах. Как-то страшно медленно до нее доходило, что вспышка и грохот – это выстрел, а Грушин покачнулся потому, что стреляли – в него.

Кинулась к нему, обхватила. Грушин тяжело клонился к стене. Женя пыталась поддержать, но он оседал, ноги подкашивались. Медленно опустился на пол, завалился. Черный плащ на плече вдруг стал необыкновенно ярким.

Женя взглянула на свои повлажневшие пальцы – кровь!

Грушин с усилием выпрямился и сел, прислонившись к стене. Гримаса боли сошла с лица, зрачки уменьшились. Первый шок проходил, он изо всех сил пытался совладать с болью, даже дернул уголками губ, что означало улыбку.

– Ничего, – выдохнул слабо.

– Ничего, – согласился стрелявший, и Женя, взглянув в его сторону, увидела, что он, не опуская пистолета, наблюдает за ними. – Перевяжи его.

Это, разумеется, относилось к ней, но Женя так изумилась, что начала растерянно оглядываться.

Очень мило! Подстрелить человека, чтобы… Точно так Олег сказал Cалаге…

Ладно, все эмоции после. Она осторожно высвободила руку Грушина из плаща, потом – к сожалению, менее осторожно – из пуловера.

– Извини, – прошептала испуганно, увидев, как опять потемнели от расширившихся зрачков глаза. – Сейчас, сейчас!

Грушин зажмурился.

К счастью, у рубашки были короткие рукава, ничего больше не надо снимать. Женя сделала жгут из пояса плаща, и кровь сразу остановилась. Носовым платком, мгновенно промокшим, отерла вокруг раны. К счастью, пуля прошла навылет, но задета кость или нет, трудно сказать. Точно так же трудно сказать, имеет ли это вообще какое-нибудь значение… на будущее.

Но пока главное – перевязать. Чем?

Подумав минуту, сняла куртку, свитерок и содрала с себя белую футболку. Ее не заботило, что она раздевается перед этим… мужчиной. Думала только о том, что хорошо – футболка белая и совершенно чистая. Надкусила, рванула раз, другой – получилась отличная повязка, которой Женя и обмотала руку Грушина как могла туго, после чего ослабила жгут.

Грушин медленно поднял веки, опять дрогнул губами:

– Ничего, ничего.

Женя натянула свитер, а курточкой прикрыла Грушина: сейчас его будет морозить от потери крови. Хорошо бы ему горячего крепкого чая, но это вряд ли…

Она подтыкала куртку вокруг Грушина как могла тщательнее, пытаясь не то что выиграть время, но сосредоточиться с помощью этих медленных движений. Было страшно посмотреть в сторону, и не только потому, что там маячило жуткое пятно этого лица.

Инвалидная коляска, а в ней… неужели Аделаида? Господи, что же с ней сделалось? Неужто сбылось то, чего она боялась больше всего на свете? Трудно поверить, это ведь какая-то старушонка. Ничего не осталось от той эффектной красавицы, которая когда-то поразила воображение…

– Все? – спросил убийца. – Закончила? Встань и отойди от него.

В кино или в романе гордая героиня (герой) непременно взвилась бы: «Мы с вами на брудершафт не пили!» («Мы с вами гусей не пасли!», «Как смеешь мне тыкать, свинья!» – нужное подчеркнуть). Женя повиновалась молча, единственное, на что осмелилась, – это взглянуть на Аделаиду. Та все еще сидела сгорбившись, закрыв лицо руками. Да что же он с ней сделал?!

Взгляд скользнул выше, глаза встретились с глазами убийцы.

– Узнала меня? – спросил он.

Левый угол рта оставался неподвижным, а правый и вообще вся правая сторона лица жили нормальной жизнью. Половина яркого, красивого лица. Все, что ему оставили.

– Вижу, узнала. Часто встречаемся, а? Бродим по свету друг за дружкой.

Похоже, он решил сменить меч на орало? В смысле перестрелку на переговоры. Женю вдруг заколотило изнутри – но не от страха, уж вроде невозможно испугаться сильнее, а от сдавленного, совершенно несвоевременного смеха. Орать – по-старославянски «пахать», омоним [9] его, «орать», означает «кричать», «громко говорить». Oro, orare – по-латыни «говорить»… Ртом, стало быть, шевелить. Так и лезут неприличные политические ассоциации.

Трясет все сильнее. Похоже, начинается истерика. Не попросить ли убийцу дать ей пощечину, чтобы успокоить? Правда, есть риск, что роль надежного успокоительного может сыграть пуля. Тут она перехватила затравленный взгляд Аделаиды, которая одним глазком выглядывала из-под пледа, – и внезапный всплеск стыда сыграл роль этой отрезвляющей пощечины.

– Вы здесь давно? – спросила негромко – боялась, сорвется голос. И не нашла в себе сил тоже перейти на «ты».

Ничего себе – светский разговор начался. Кто же из них провозгласит: «Отличная погода сегодня, не правда ли?»

– Не так чтобы, – сказал убийца, – час, может быть, чуть больше.

Час… Ну конечно! О том, что Аделаида скрывается на Солохиной горе, он узнал практически одновременно с Женей, но не стал терять времени – в отличие от нее и всех остальных. А они потратили не меньше получаса на болтовню с Иваном Ивановичем Охотниковым – тем, другим, не этим! – на разговоры в машине. Но если бы не точили лясы с вахтером, то не узнали бы, кто убийца. А вот где и впрямь было потеряно время – и не только время, вообще все было потеряно! – так это во время Жениных переодеваний.

И вдруг сердце заколотилось так, что ей стало трудно дышать. Загорелись щеки – она прижала к ним ледяные ладони, заодно пытаясь скрыть эту безудержную, сумасшедшую улыбку, которую не смогли сдержать губы.

Нет! Не все потеряно! Слава богу, слава богу, что вернулся Лев, что произошло это несчастье, изломавшее всю жизнь. Все, что ни делается, делается к лучшему, и это святая правда. Потому что именно из-за возвращения Льва Олег не поехал сюда. И теперь, даже если их с Грушиным убьют, Олег останется жив! Он останется жив.

Может быть, это было противоестественно, может быть, даже ненормально, однако Женя ощутила вдруг такое облегчение, что ее шатнуло к стене. Еще немного – сползла бы на подкосившихся ногах и простерлась рядом с Грушиным. И в ту же минуту силы вернулись – забилось в груди что-то, напоминающее шампанское, которое рвется из бутылки.

– Между прочим, – сказала, хмелея от собственной наглости, – есть люди, которые знают, куда мы направились и зачем. Мы приехали сюда не одни, и если…

– Я тоже приехал не один, – перебил убийца. – Снова эта жуткая полуулыбка! – И если… – Он откровенно издевался.

Эмма! Эмма, входящая в холл, Эмма с пистолетом, которая подходит к Грушину и, чуть морщась, стреляет ему в ухо, – почему-то именно эта картина представилась Жене и заставила ее снова содрогнуться от страха.

Захотелось броситься куда-то, не видя, сломя голову – бежать, кричать, звать на помощь, рваться, – чтобы вырваться отсюда, чтобы еще хоть раз увидеть Олега. Но пуля быстрее. Пуля догонит!

С ним надо говорить. Женя столько раз читала, как стюардессы «заговаривали» угонщиков самолетов, а заложники – террористов. В каком-то учебнике по борьбе с терроризмом даже было написано об особой симпатии – ну, не так круто, конечно, скорее об особой связи, – которая может установиться в этой цепочке. Дескать, иногда возникает такой психологический момент, когда рука убийцы дрогнет… пулю перекосит в стволе и всякое такое.

Сколько же тонно-километров речей надо извести, чтобы довести пулю до самоубийства? Но в одном правы эти учителя: с ним надо говорить!

– Послушайте, – произнесла как можно убедительнее, – я ведь не вру. Есть люди, которые знают не только где мы, но и кто вы.

– Да? – повел он не изуродованной бровью – красивой, соболиной. – Ну и что?

– Вас схватят, – объяснила Женя терпеливо, как ребенку.

– Руки коротки.

– Да ладно вам, – протянула насмешливо – или это ей так казалось, а на самом деле плаксиво? – Все-таки если человек будет мстить за смерть своего друга и своей… – она запнулась, – своей знакомой, он вас из-под земли выроет.

– А меня там нету, – пробормотал убийца. – Был, да ушел.

– Ну и что? – передернула плечами Женя: мороз прошел по коже от этих слов. Правду ведь говорит… – Он все равно найдет, потому что…

– Знакомая – это ты, что ли? – перебил он. – А зачем за тебя мстить? Я тебя убивать не собираюсь. И его тоже. – Он небрежно указал дулом револьвера на Грушина, который сидел повесив голову, бледный, безучастный, и только полуоткрытые глаза доказывали, что он еще не лишился сознания.

Женя откровенно опешила:

– Не… не собираетесь? Но зачем было стрелять?

– Но вы же пришли мне помешать? Теперь не сможете. Вы останетесь – я уйду. Только сначала…

Его ладонь мягко накрыла голову Аделаиды, и та истерически взвизгнула, заслонила лицо руками, слабо бормоча:

– Ты все уже сделал… чего еще хочешь?

– Ну, это театр! – небрежно махнул оружием Охотников. – Я не верю ни одному твоему слову. Ты слишком хитра для меня, боялся даже, что ускользнешь, но теперь все, поймал я тебя. Ты осталась одна. Потом я остановлюсь.

– Почему же – одна? – тихо молвила Женя. – Корнюшина-то мы из гроба вытащили – знаете небось?

Изуродованная половина лица чуть дернулась. Очевидно, знает.

– Да и с Климовым вы прокололись.

Снова эта судорога.

– Аделаида Павловна, – подавшись вперед, окликнула Женя, потому что слишком страшно было смотреть на убийцу. – Вам плохо?

Из-под пледа глянули погасшие глаза. Видит она хоть что-нибудь?.. Инвалидная коляска живо напомнила Жене первую встречу с Глюкиадой, и, признаться, она еще надеялась… Но нет. Аделаида не уловила даже откровенной подсказки. А ведь можно было что-то придумать, припадок разыграть.

Но нет. Она сломлена.

– Как вы узнали? – прошелестели сухие губы. – Неужели Артур? Но что с ним, вы его?..

У нее перехватило дыхание.

– С вашим сыном все в порядке, – ласково сказала Женя и с радостью уловила промельк жизни в потускневших глазах. – Просто мы не очень-то поверили в ваше исчезновение. И когда вы позвонили Артуру, ваш разговор был услышан.

Аделаида с болью откинула голову.

– Значит, это вы… это из-за вас!..

– Оставь! – с презрением бросил Охотников. – Ты всегда ищешь каких-то других виновных, а ведь все началось из-за тебя! Тех, кого я убил… в их смертях виновата ты! И если тебя скрючило от страха, будто старую клюку, ты это только заслужила. Но и этого тебе еще мало! Однако не бойся. Смерть твоя будет быстрой. Ты словно провалишься сквозь проломившийся лед, как провалился некогда я, и попадешь в миры истинных бед и мучений. Но все же не пугайся. Тебя уже нельзя будет убить, нельзя растерзать, как в земном бытии. Ты будешь трупом, каким был я. Только я уж постараюсь, чтобы у тебя не оказалось возможности вернуться.

Аделаида хрипло каркнула – выкрикнула что-то?

– Ты считаешь меня жестоким? – спросил Охотников, взглянув на Женю, и она поняла, что вопрос адресован ей. – Но почему? Я мог убить тебя самое малое трижды – но ведь ты жива, не так ли?

– Как то есть трижды? – неожиданно для себя самой спросила Женя. – Ну, в подвале, потом в тайге…

– Ты не знаешь? Я ждал тебя около того ночного клуба. Знал, в каком ты будешь платье, но в нем оказалась другая. Вовремя я спохватился! Впрочем, я рад. Это было ошибкой. С тобой у меня нет счетов. Ты не убивала моей души – и я не трону тебя. Думаешь, мною движет всего лишь желание отомстить за то, что чуть не погиб, за то, каким я стал? О нет…

Он умолк, на лице промелькнула растерянность. Будто он вдруг потерял нить рассуждений. Да, похоже… Он слишком возбужден, напряжен: это выдают отрывочные фразы, голос, вдруг ставший тонким. В таком состоянии очень просто не только забыть, что имеешь в виду, но и утратить над собой контроль.

Охотников заговорил снова, и Жене в первые минуты показалось, что совершенно о другом.

– Смерть вообще не так уж страшна, как принято считать. Самое большое благо, что, уходя безвозвратно, человек забывает обо всем, что заботило, тяготило и радовало его здесь, в жизни. Он получает совершенно новые ощущения, которые куда богаче тех, с которыми он расстался.

– Ну, по тебе-то этого не скажешь, – внезапно проскрипел Грушин. – Радости – это да, это ты забыл. А вот гадости…

– Я другой, – терпеливо пояснил Охотников. – Я ведь не умер – я вернулся. И вся моя боль осталась при мне.

Он наклонился, словно хотел, чтобы Аделаида получше расслышала его слова, но Жене показалось, что плечи его поникли под неким грузом.

– Мне дали возможность вернуться. И я вернулся. Только потом начал сознавать последние слова, услышанные мною там: «Вернись, если ты так страстно этого хочешь. Но знай, что тебе предстоят большие испытания. За уход отсюда тебе придется заплатить. Таковы законы небесные. Если ты согласен – вернись». И я вернулся.

Он тяжело глядел вперед.

– Теперь-то я знаю: лучше Добросердечие, чем Гнев. Потянешься к тому, чем владел при жизни, позавидуешь тому, кто теперешний владелец прежде принадлежащего тебе, – и в один миг окажешься в аду или в мире бродячих несчастливых духов. Это со мной и произошло.

Женя пропустила половину этой речи мимо ушей, а половину не поняла. И все-таки с нее хватило услышанного и понятого, чтобы ощутить страх, которого она не испытывала никогда в жизни, может быть, даже в тайге: возле поляны идолов и около горящей машины, в компании Сидорова и Cалаги. Она как бы заглянула в некий черный провал… оттуда веяло даже не холодом – мертвящей стужею. Бессмысленно все, перед ними, может быть, даже не человек. Наверное, одолеть его может только подобное существо – исторгнутое этой ледяной тьмой или вернувшееся оттуда. Если бы здесь был Олег, он, может быть…

Она встряхнулась, призвала на помощь весь здравый смысл. Не слушай этого бреда! О другом думать надо – о спасении! Хоть он и сказал, что не тронет их с Грушиным, однако кто может предвидеть, что придет в голову безумцу? А этот человек болен, тяжело болен. Невозможно перенести то, что перенес он, и остаться в здравости рассудка. Вдобавок не только больная душа властвует над ним. Сказал же дядя Ваня: у Охотникова поврежден мозг – физически поврежден! У Жени мороз прошел по коже, когда она представила, что испытывал тот мальчик, прежде чем стал мужчиной… убийцей.

Она отогнала ненужную жалость. Если он и был когда-то жертвой, те времена давно прошли. Жертва сделалась палачом.

Палачом-профессионалом. По призванию.

– Месть, говорят, то блюдо, которое вкуснее всего есть остывшим? – сказала она, словно бы ни к кому не обращаясь, чувствуя, как дрожит голос.

– Что? – Охотников глянул недоуменно.

– Что? А то. Сколько уже лет прошло, а вас все бьет, бьет злоба, как припадочного. Ну ладно, Стоумова убили, так сказать, по горячим следам, пока боль еще не остыла. Это можно понять, хоть как-то можно! А Полежаева – через восемь-то лет? И как с цепи сорвались. Почему, почему, объясните! Кто вам мешал сделать это раньше? Почему именно сейчас?

Охотников напряженно смотрел на нее.

– А разве Полежаева тоже я убил? Ну да, он говорил…

И прежде чем Женя успела что-то сказать, резко стиснул плечо Аделаиды:

– Вставай, хватит придуриваться. Пора!

– А вам когда возвращаться назначено? – с трудом продираясь сквозь подступившую к горлу тошноту, выговорила Женя.

«Я сошла с ума! Что я делаю, ведь он сейчас…»

Ей было страшно, страшно! Хотелось отвернуться, припасть к стенке, зажмуриться…

Да. И так стоять, пока он протащит мимо Аделаиду?

– Возвращаться? – Его взгляд был как удар. – Когда все закончу здесь.

– Что вы делаете, что делаете? – забормотала она, чувствуя, как прыгают губы. – Зачем, ну зачем?.. Ну кто вам разрешил? Палачом быть – это мирское искупление, это клеймо, так всегда было, а вы что делаете с ними… с собой?

– А они со мной – что? – прошептал Охотников, касаясь искореженного лица, – и вдруг вздрогнул, прислушиваясь. Чудилось, он услышал некий призыв: расплывчатый взгляд сделался сосредоточенным. – Время!

Дернул Аделаиду, принуждая встать, но она с истерическим криком упала с кресла. Плед соскользнул, открыв ее ноги. Женя растерянно моргнула. Где тонкие, изысканные колени? Это были тощие голые ноги старухи, покрытые сине-багровыми узлами набухших вен. Какие-то полосатые вязаные гетры. И она вдобавок так странно держала ноги – крепко сжатыми, будто девочка-скромница. Они были словно связанными, вот что первое приходило в голову. И когда Аделаида неловко поползла вперед, упираясь руками и подтягивая туловище, ноги оставались неподвижными и волоклись за нею, словно что-то ненужное, неживое, каменное.

Женя с невольным отвращением отшатнулась, и Аделаида, всхлипывая, протащилась мимо, подталкиваемая легкими брезгливыми пинками.

«Неужели он вот так будет гнать ее до озера?» – мелькнула мысль, однако Охотников очередным тычком направил Аделаиду в боковой коридор, в стороне от входа, и Женю вдруг осенило: ведь он не копирует смерть в точности – он совершает жертвоприношение. Ему подойдет любая вода. Та дверь из коридора наверняка ведет в ванную. Там и сыграет Глюкиада свою последнюю роль. А они с Грушиным будут слушать, как она захлебывается…

…Женя метнулась вперед так внезапно, что ошеломила этим не только Охотникова. Она тоже испытала мгновенный шок от изумления собственным безрассудством – это и ослабило удар сомкнутыми руками, который она обрушила на правое плечо Охотникова, едва тот миновал ее.

Он не упал, только сильно качнулся, выронив от неожиданности пистолет, но в то же время стремительно нагнулся к нему. В то же мгновение Грушин, который тоже намеревался схватить оружие, но понял, что не дотянется, резким пинком отправил пистолет в угол – и тут же опрокинулся навзничь от страшного удара ногой в лицо, захрипел.

Охотников, белый от бешенства, метнулся к Жене, но она успела отскочить и бросилась бежать.

К выходу не прорваться, к окну. Охотников поймал ее за руку, но Грушин перекатился по полу ему под ноги, и убийца распластался на полу.

Женя в один прыжок оказалась возле какой-то лестницы, скатилась по ней – и замерла, ослепленная темнотой.

О господи… Она в каком-то подвале! Как тогда, как тогда, но теперь она не знает, куда бежать, и то, что сошло с рук однажды, второй раз может погубить ее. Она опять загнала себя в ловушку!

Глаза незряче перебегали по стенам. Включить бы свет, осмотреться. Нет, он заметит ее сразу. Если бы у нее был пистолет… Она ясно видит силуэт убийцы, нагнувшегося над лестницей. Сейчас его глаза привыкнут к темноте, и…

Женя зашарила по стене ладонями, ища какую-нибудь нишу, каморку, где можно укрыться, найти палку, хоть что-нибудь, любой предмет, которым можно ударить.

Сверху донеслось какое-то движение, словно человек начал спускаться. Щелкнул передергиваемый ствол, в который посылают пулю. И в этот миг Женя увидела узкую полосу света вдали. Того самого – белесого, мертвенного света, которым была залита лужайка перед домом.

Там выход! Там приоткрыта дверь!

Она ринулась вперед, но тотчас раздался выстрел – пуля свистнула над ухом, еще раз громыхнуло за спиной… и Женя упала, сбитая страшным толчком в спину.

Она рухнула плашмя, задохнувшись от удара, захлебнувшись соленым вкусом во рту. Почти сразу дернулась вскочить – и не смогла: что-то прижимало ее к полу.

Мгновение она лежала без чувств, без мыслей, поглощенная ужасом, и вдруг поняла, что ее сбил с ног человек. Сбил, навалился всей тяжестью, прикрывая от пули. Выстрелов больше не было. Может быть, Охотников решил, что попал? Женя боялась шевельнуться. И вдруг ее пронзил страх. А что, если этот человек убит? Что, если он принял в себя пулю, которая была предназначена ей?

Лежит неподвижно, она не слышит его дыхания.

Женя слегка повернула голову и тотчас ощутила на щеке легкий вздох. И сердце, почудилось, перестало биться, потому что она узнала его – узнала только по одному вздоху.

Олег…

Дрожь сотрясла ее тело, что-то мокрое поползло по щеке. Пальцы Олега коснулись ее губ, призывая к тишине, и Женя ощутила, что они тоже сразу стали влажными от ее слез. Олег чуть шевельнул ладонью, то ли вытирая эти слезы, то ли просто погладил Женю по щеке, и, бесшумно перекатившись на бок, внезапно вскочил и ринулся к лестнице.

Женя какое-то мгновение еще лежала, оглушенная, ошеломленная, как вдруг наверху снова грянул выстрел.

– Олег! – закричала она и, вскочив на ноги, взлетела по лестнице, не думая, что может нарваться на пулю, не видя ступенек.

Споткнулась на последней, опять упала плашмя – и едва не закричала, увидев Грушина, который стоял на коленях посреди холла, держа в левой руке пистолет и целясь в двух сцепившихся людей. Руку его так и водило из стороны в сторону.

«Откуда у него оружие?» – тупо удивилась Женя – и в ту же минуту Олег опрокинулся навзничь от рубящего удара.

Хрипя, согнулся, попытался подняться – снова упал от пинка в живот.

Охотников простер к нему руку и какой-то миг стоял, передергивая пальцами, пока не понял, что в них нет пистолета, что он безоружен.

Быстро нагнулся, выкручивая упавшему руку, пытаясь вырвать пистолет, но Олег бился, не разжимал пальцев и вот, изловчившись, страшно ударил ногой.

Охотников отлетел к стене, его скрючило от боли, казалось, он сейчас упадет. Однако устоял, медленно выпрямился.

Правую сторону его лица перекосила мучительная гримаса. И теперь это была одна сплошная маска – безумия, смерти…

Он ринулся вперед – и Олег выстрелил лежа.

Взревев, Охотников схватился за колено, но чудом устоял. Между пальцев выступила кровь, поплыла по джинсам.

Грушин тоже выстрелил, но пуля прошла мимо.

Охотников отшатнулся от стены и ринулся вперед, тяжело хромая, – к высокому французскому окну. Но, словно бы поняв, что бежит не туда, растерянно оглянулся… Опять мелькнуло это жуткое лицо, сведенное судорогой боли.

Грушин выстрелил еще раз. Пуля прошла у самой головы Охотникова, заставив его так резко отпрянуть, что он потерял равновесие и ступил на простреленную ногу.

Страшно закричал, взмахнул руками, пытаясь хоть за что-то схватиться… И, неуклюже запрокидываясь, начал падать, проламываясь сквозь стекло, обрушивая на себя осколки, вываливаясь в сверкающую, ослепительную ночь.

Олег медленно встал. Сильно провел по лицу ладонью, огляделся растерянно, как внезапно проснувшийся человек. И вдруг, в два прыжка одолев холл, подскочил, хрустя осколками, к разбитому окну, выглянул – и стал молча.

Женя тоже поднялась, едва не вскрикнув, – так болело все тело. Олег обернулся, покачал головой:

– Все. Не ходи сюда. С ним все.

Она сделала шаг, еще… Олег смотрел, как она идет к нему, – стоял неподвижно, потом, словно не выдержав, протянул руки, схватил ее за плечи, молча всмотрелся в лицо…

Послышался стон.

Они оглянулись.

Грушин цеплялся за стену, пытаясь удержаться на ногах.

Олег и Женя бросились к нему, подхватили с двух сторон, посадили.

– Тихо, Димыч, – сказал Олег. – Посиди пока, не дергайся.

– Да ладно, все нормально, – слабо выдохнул Грушин и даже попытался раздернуть губы в улыбке. – Слава богу… Я боялся, что ты не придешь… в смысле, не найдешь.

– Я же говорил, что знаю Солохину гору, – тихо сказал Олег.

– Как же ты пронес оружие мимо того крикливого придурка? – спросил Грушин, и в глазах его мелькнуло что-то вроде ревности.

– А я не шел через ворота, – пожал плечами Олег. – Перескочил через стену – всего-то и делов.

– Как это – перескочил? – почти возмущенно начал Грушин, но тотчас его лицо исказилось от боли, и он зажмурился.

Женя молча смотрела на него, и наконец Грушин не выдержал: ресницы задрожали, гримаса боли сменилась жалобной ухмылкой. Не открывая глаз, он проворчал:

– Ну и что? Ну и что я такого сделал? В конце концов, я просто… после стольких лет… я не хотел…

– В чем дело? – настороженно спросил Олег. – Не пойму, он что, не рассказал тебе о нашем плане?

Женя качнула головой.

– Твое счастье, что ты уже ранен, Грушин, – сказала она. – Лежачего не бьют.

– Не бьют, – поспешно согласился тот, совсем уж сползая на пол.

Женя схватила Олега за рукав.

– Я должна, я хочу… Пожалуйста…

Сдавленный крик заставил их обернуться.

В узкой двери, держась за косяк, на коленях стояла Аделаида, глядя на выбитое окно. Глаза ее казались двумя черными пятнами, веснушки резко проступили на помертвелом лице. Платье было мокрым, с распатланных волос текло.

Женю пробрал озноб. Так, значит, Охотников почти успел…

– Где он? – прохрипела Аделаида.

Олег махнул рукой куда-то в сторону.

– Там строили что-то, да? – спросил негромко.

Аделаида смотрела, словно не слыша, потом разомкнула спекшиеся губы:

– Артур хотел… бассейн…

– Ах вот оно что! – задумчиво протянул Олег. – То-то я удивился, что котлован такой глубокий… Он упал вниз головой на бетонные плиты.

Аделаида покачнулась.

Женя шагнула к ней, Олег метнулся к коляске, но Аделаида не упала, а даже выпрямилась.

– В кот-ло-ван? – переспросила высоким, звенящим голосом. – Иван упал… Господи, да что же это? Это рок какой-то! Погибли, погибли все…

И поползла вниз по косяку, бормоча что-то, захлебываясь слезами. Упала, молотя кулаками по полу, запрокидывая голову в мучительных рыданиях, – пытаясь ползти, но не в силах тронуться с места.

«Нет, – обессиленно подумала Женя. – Все-таки кто-то остался в живых. Хотя Корнюшин сошел с ума, Аделаиду парализовало. В какой-то степени они тоже умерли, это правда. Как это говорил Охотников?»

Она отогнала пугающие воспоминания и подошла к Аделаиде. Та сначала рыдала, билась, потом обмякла, как неживая, с закрытыми глазами – только губы тряслись да слезы лились безостановочно.

Женя содрала с нее мокрое, вытерла и кое-как пригладила волосы, надела толстый махровый халат. Олег тем временем осмотрел повязку Грушина, побродил по дому и вернулся с бутылкой коньяка и двумя стаканами.

– Греческий. Давай-ка, Димыч, поправься.

– «Арго» небось или «Александр»? – сварливо пробормотал Грушин. – Ростовского розлива?

– Нет, родной – «Метакса». – Олег налил во второй стакан. – Выпейте, Аделаида Павловна.

Глюкиада кое-как разлепила мокрые ресницы, всхлипывая, начала пить мелкими глоточками.

– А мы с тобой, как водится, из горлышка? – усмехнулся Олег, отхлебнув.

У Жени глаза вдруг заплыли слезами. Она взяла бутылку и поднесла ко рту, ощущая не сладковатую коньячную горечь, а вкус его губ.

– Ох… отошло маленько, – послышался облегченный вздох Грушина.

Лицо Аделаиды тоже порозовело. Она больше не плакала – только тихо-тихо всхлипывала, сидя в инвалидном кресле, завернутая в плед чуть ли не с головой.

Грушину тем временем полегчало настолько, что он смог подняться с пола и переползти на диван. Взял трубку сотового телефона, валявшуюся на столе, позвонил Артуру, потом в милицию: какой-то неизвестный человек напал на хозяйку дачи, друзьям, пришедшим ее навестить, тоже досталось, нападавший погиб, есть раненые.

– Вы согласны с такой версией, Аделаида Павловна? – спросил осторожно.

Глюкиада молча кивнула.

– Да, это самое лучшее, – сказал Олег. – Откуда у него оружие взялось, интересно знать? Хотя… Неборсина-то он из чего-то застрелил!

– А мне интересно знать, почему здесь все оказались с оружием? – обиженно пробурчал Грушин. – Один я, как законопослушный дурак…

– Наверное, он вряд ли стучался в дверь, – предположил Олег. – Тоже небось форсировал стену – мужик-то крепкий. Да… не повезло ему с этим котлованом… вполне мог бы уйти.

Женя шагнула к разбитому окну.

Двор по-прежнему был освещен, и один из прожекторов оказался направленным прямо в котлован.

Охотников там и лежал – скорчившись, одна рука прикрывала голову, другая была бессильно откинута. Поджатые ноги, острый угол плеча…

Мгновенно вспыхнуло воспоминание: на даче Корнюшина они с Олегом смотрят на неизвестного, скорчившегося в углу. И, словно изображение наложилось на изображение, она вдруг отчетливо увидела другого человека, лежащего на полу, прикрывая голову рукой…

Другого? Нет!

Так вот оно что…

Отпрянула от окна:

– Он был здесь не один! Он сказал, что его кто-то ждет!

– Может, врал? – неуверенно подал голос Грушин.

– Нет, – встрепенулся Олег, напряженно всматриваясь в лицо Жени. – Я вспомнил… когда шел сюда через лес, видел у дороги машину. Что-то серебристое мелькнуло. Но я был уверен, что, кроме вас, здесь никого нет! Получается, Эмма связалась с ним немедленно?

Гудок, другой, третий… шестой… Эмма молча смотрит на телефон, потом берет трубку – и снова опускает на рычаг…

– Эмма ничего ему не сообщала, – уверенно сказала Женя. – В том-то и дело! С нее вполне хватило той истории – со мной. Больше он от нее ничего не узнал. Я же говорю, был другой человек, которому Аделаида фактически сама сказала, где находится… сказала сегодня утром! Охотников узнал об этом, может быть, даже раньше, чем мы.

Олег и Грушин молча смотрели на нее. Грушин тихо охнул.

– Ты думаешь… – пробормотал Олег и резко повернулся: – Аделаида Павловна, кому и зачем вы звонили сегодня утром?

Аделаида не ответила, не шелохнулась. Да и всхлипывания давно утихли.

– Кажется, уснула, – шепнула Женя. – Но это неважно.

– Думаешь, он еще ждет? – прищурился Олег.

– Наверняка. Хотя, может быть, перестрелка спугнула. Ты помнишь, где видел машину?

– Конечно. Только в лесу сейчас темно.

– Может, найдется какой-нибудь фонарь? – Женя пошла к лестнице, ведущей в подвал.

– Я с вами! – вскинулся было Грушин, но тотчас схватился за плечо и сел, резко побледнев.

– Ради бога, Димыч! – сердито сказал Олег, и Грушин слабо замолотил кулаком по дивану:

– Черт, черт, будь он проклят, придурок окаянный!

– «Имя окаянного осталось в летописях неразлучно с именем сего несчастного князя, ибо злодейство есть несчастие», – пробормотал Олег.

– Что это? – изумленно взглянула Женя.

– Карамзин. «История государства Российского». Сказано о Святополке Окаянном, однако… Постой, я знаю, где фонарь. Возле той двери в подвале, через которую я вошел. Димыч, держись тут, мы скоро вернемся.

Уходящих гостей тут не задерживали. Более того, когда Олег грохнул кулаком по сейфу, куда канул пистолет шефа «Агаты Кристи» (тот, сколько ни напрягал головушку, не смог вспомнить, какой код набрал, а оружие Охотникова они оставили – на случай появления милиции), – дверца открылась сама собой. Так что у Жени теперь тоже был пистолет.

Олег сказал, что дорога лежит восточнее, и они побежали через редковатый, чахлый подлесок.

– Да, это вам не тайга, – бормотнул было Олег, но тотчас же чуть не упал, споткнувшись о трухлявое бревно, и впредь помалкивал, пока тьма чуть-чуть не расступилась, вспугнутая быстрым промельком света.

Похоже, вспыхнули и погасли фары.

Олег шепотом приказал Жене держаться за его спиной, а когда она не послушалась, схватил за руку и дернул назад. И все-таки она порывалась обогнать его – главным образом потому, что, удерживая, Олег не отпускал ее руку.

Сумятица страшная царила в голове, обрывки мыслей мешались… в основном упреки и опасения. Упреки она адресовала себе. Почему не вспомнила того человека раньше?! Что теперь будет у них с Олегом… О чем еще умолчал сегодня Грушин – черт его знает почему, то ли значения не придал, то ли и впрямь из-за старой обиды на Женю… Вот бог его и наказал, но не наказал ли он заодно и ее?

Она гнала от себя эти мысли, потому что думать сейчас надо было совершенно о другом, но ничего не могла поделать с глупой головой и глупым сердцем.

Благополучно одолев какую-то канаву, выбрались наконец на дорогу – и тотчас замерли, залитые слепящим светом: человек, сидевший за рулем, включил фары.

Сейчас можно было ждать чего угодно: выстрела, внезапного рывка машины вперед, на них, – или, наоборот, панического бегства.

Но он не сделал ни того ни другого: опять погасил свет и остался сидеть в кабине. Затаился и ждал – осторожно… трусливо? А ведь он, в сущности, всегда был трусом, этот человек, который уничтожал своих врагов, используя чужое безумие…

Женя поняла это внезапно – и страх сразу отошел. В ее голосе звучало лишь усталое презрение, когда, стукнув стволом в стекло, она сказала:

– Выходите, Сергей Владимирович. Побеседуем на свежем воздухе.

* * *

«Во многой мудрости многая печаль, и умножающий знание печаль умножает…»

О, как бы я хотел не знать того, что знаю, и не ведать того, что ведаю! Зачем я оглянулся, зачем не удержался от соблазна, зачем обогатился этим знанием, которое подобно каиновой печати… однако в отличие от нее прожигает не только лоб, но и сердце?»

Из дневника убийцы

* * *

Климов медленно выбрался из машины и стал, привалясь к стеклу.

Он молчал.

Нет, пожалуй, Женя недооценивала его! Чудилось, сейчас она отчетливо слышит в лесной тишине быстрый полет его мыслей: он мгновенно оценил ситуацию, мгновенно собрался – настолько, что не стал тратить времени на дешевые восклицания типа: «Какая приятная, а главное, неожиданная встреча!» Он выжидал хода противника.

Ход сделал Олег:

– Жаль, я не знал раньше, что господин Климов работает в магазине «Дубленки, кожа, меха». То есть основной поставщик – фирма «Таежное золото», которая почему-то не зарегистрирована ни в одном административном и налоговом органе? Сырец шел, да? Выделывали-то шкуры хоть в Хабаровске или прямо в тайге, на какой-нибудь базе в нанайском селе? И вряд ли вы такую богатую добычу проворачивали через один магазин! Наверное, все вещевые рынки были задействованы, и даже, возможно, не только в Нижнем Новгороде? А чем вам не угодил бедняга Корнюшин? Не предоставил достаточного количества гробов для транспортировки товара? Шутка, шутка. Нет, конечно, все проще: делиться со старинным другом не захотелось, да? Вы и вправду надеялись уладить дело миром, когда прилетали в Хабаровск, или пудрили мозги приятелю, чтоб умер счастливым?

Климов не ответил. Он явно был удивлен – ждал-то совсем другого разговора…

– А как вы поладили с Иваном? – спросила Женя. – Он ведь ненавидел вас так же, как остальных, почему же стал вашим послушным орудием? И почему после смерти Стоумова прошло столько лет, прежде чем он поднял руку на Полежаева?

Климов молчал.

– Погоди-ка, – сказал вдруг Олег. – Как же я сразу не понял! Иван не убивал Полежаева, вот в чем все дело! Стоумова – да. Очевидно, встретились они случайно, по пьянке, у Ивана еще горела душа. Но, думаю, эта смерть его так потрясла, что он как бы замер на несколько лет. Вернулся к работе – тогда-то и начал появляться в Нижнем, встретился с Эммой. А потом случайно погиб Полежаев. Это, похоже, был просто несчастный случай, не имеющий отношения ко всей истории со спектаклем. Некую мистическую связь в этом усмотрели, пожалуй, только двое: Аделаида и вы. А потом вы встретили Ивана… Где?

Климов не проронил ни звука.

– Да, мы можем только предполагать, – пробормотала Женя. – Но выясним, выясним! Ваша теща работает в областной, в нейрохирургии – что-то с этим связано, конечно? Какие-то болеутоляющие для Ивана, потом наркотики? Чем вы держали его, чем дергали, чтобы вам и невинность соблюсти, и капитал приобрести? Как оживили в нем прежних, уже забытых демонов? Ведь то, что он говорил сегодня, – это бред больного человека, бред безумца!

Климов шевельнулся:

– С ним – что? Он жив? Я слышал выстрелы.

– Почему же не бросились на помощь, раз слышали? – с ненавистью спросил Олег. – Он-то к вам пришел – тогда, на даче Корнюшина, помните?

Климов только коротко выдохнул – и опять умолк.

– Ну, с Корнюшиным все ясно, – безнадежно махнув рукой (потому что ничего не было ясно, ничего!), сказала Женя. – А Неборсина убили почему? Он вам тоже дорогу перешел? Или из застарелой, патологической ревности? Но это ведь тоже болезнь, тоже сумасшествие. А зачем с Алиной и Аделаидой надо было расправляться? Заодно? Для пущего эффекта?

– Вы что, думаете, его так просто было остановить? – хрипло, словно через силу, выговорил Климов. – Еще неизвестно, кто был чьим орудием. Сами видели – сумасшедший! Вбил себе в голову, что нужно всех, всех… даже верил иногда, что Кольку Полежаева тоже он прикончил. Да черт его знает, может, и в самом деле он!

– А вы его не разубеждали, правда, скорее наоборот, – кивнула Женя. – Всех-всех, говорите? А как же он вас живого отпустил – там, в конюшне? Это ведь не я ему помешала – Ваныча там и близко не было.

Климов слабо дернулся, но опять смолчал. Женя долго смотрела на его блеклое, почти не различимое во тьме лицо, как вдруг Олег резко подался вперед, будто что-то хотел сказать, и в то же мгновение Женю тоже осенило:

– Так это вы… сами? Сами?! Но ведь Балтимор мог забить вас до смерти!

– Балтимор меня только разок саданул – и все, – с ноткой торжества ответил Климов. – Я нечаянно подставился: задумался, зашел сзади, а он этого терпеть не мог, если помните. Ну, дал он мне крепко. Я отлетел к стенке – и вдруг меня словно пронзило: вот мой шанс! Я подозревал, что Ванька скоро за меня примется, он все время выворачивался из рук, я каждую минуту должен был ждать от него какой-то пакости. Не зря же он в манеж пристроился. А тут получалось – сама судьба меня наказала. Конечно, пришлось Балтимора огреть как следует, чтобы буйствовать начал, чтобы правдоподобно все выглядело. Но я лежал в мертвой зоне, он меня не мог зацепить, а на лежащего человека даже такая сволочь, как Балтимор, не наступит. И Ванька поверил, отвязался!

Климов возбужденно хохотнул и, словно спохватившись, оборвал эту безудержную, захлебывающуюся речь, даже отвернулся.

– Да, хитро, – пробормотала Женя. – Теперь вы были в безопасности и могли подобраться к Корнюшину… Но, ради бога, объясните, зачем вы все-таки выдали Ивану Аделаиду? Она сегодня утром звонила Лере, поздравляла с днем рождения, да? Вы сами вытянули из Аделаиды, где она находится, или Лерочка помогла? Она что, в курсе дела?

– Никто не в курсе, – прошипел Климов. – Понятно? И дела никакого нет! Спросите Ивана, если хотите что-то узнать, а меня оставьте в покое!

– О, я, кажется, понял… – протянул Олег. – Аделаиду вы отдали на растерзание, потому что Иван не очень-то поверил в ваш трюк с Балтимором, да? И вы знали, что ваше время рано или поздно придет. И решили: пусть он отведет душу с Аделаидой, совершит очередное жертвоприношение, расслабится, успокоится, утратит осторожность… а вы тем временем… Мавр сделал свое дело – мавр может уходить? Не пойму, почему это мне упорно кажется, что Иван сегодня ночью так и не добрался бы до города?

– Кажется – так перекреститесь, – спокойно ответил Климов, открывая дверцу. – Ничего я не понял из того, что вы тут наговорили. И я вам ничего не сказал. Это все так… фантазии! Гипотезы! Никто ничего наверняка не знает, и никто ничего не докажет!

Он хлопнул дверцей, неторопливо включил зажигание. Олег оттолкнул Женю на обочину, выхватывая оружие, однако Климов только издевательски сверкнул на него взглядом и резко тронул «джип» с места. Вспыхнули и погасли, удаляясь, габаритные огни. И вдруг…

Полыхнуло ярко, ослепительно! Огненная волна ударила в лицо. Олег резко повернулся, заслоняя Женю, сгорбился.

Грохот прокатился над лесом, а потом раздался негромкий прерывистый треск.

Женя выглянула из-за плеча Олега. Сначала в ослепленных глазах суматошно мельтешили красно-черные пятна, потом все они собрались в одно – огромное, пульсирующее огнем.

Посреди дороги полыхал автомобиль Климова. Вернее, то, что осталось от него после взрыва. А остался только огонь.

Женя вцепилась в Олега – и словно обмерла на миг, ощущая бешеное биение его крови, смятенное дыхание. Всем существом своим она ловила судорожное трепетание сердца и тоже начала вдруг задыхаться, потому что ее собственный живой моторчик тоже зачастил, заметался. И все-таки у нее было крепкое, здоровое сердце, оно постепенно успокоилось, и его ритмичные толчки передались Олегу, вынуждая его пульс биться ровнее, укрощая запаленное дыхание.

– Метроном, – пробормотал он, и по голосу было слышно, что улыбнулся. – Ничего, не волнуйся. Я тебе еще успею надоесть!

Они долго стояли на дороге.

Сполохи пламени утихли, начала сгущаться тьма.

– Что это было? – спросила наконец Женя, когда Олег отстранился и сделал несколько шагов к почерневшему остову.

– Ну, мало ли… – медленно промолвил он, – всякое можно придумать. Говорят, некоторые умельцы насыпают в детский воздушный шарик марганцовку и бросают в бензобак. И вот тебе бомба с замедленным действием. Неизвестно, когда сработает механизм, когда бензин разъест резину и встретится с марганцем! Но уж если рванет… ты сама видела!

– Думаешь, это все-таки Иван его достал? – У Жени перехватило горло.

– Кто его знает! Но мне кажется, да. Не настолько он был прост, Климов правильно сказал. В тот фарс в манеже Иван не поверил и лишь затаился на время.

– Да, пожалуй. И, наверное, он отомстил Климову не только за прошлое, но и за настоящее: Климов беспрестанно воскрешал в нем прежнюю боль, заставляя убивать. Мне кажется, Иван ненавидел Климова даже больше, чем всех остальных.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что Климова он хотел убить любой ценой. Все другие погибли, как не погибли в спектакле. А Климова ведь не конь до смерти копытами забил – автомобиль взорвался!

– Да, – сказал Олег. – Автомобиль…

Нагнулся, всмотревшись в траву, поднял что-то блестящее, махнул Жене рукой.

Она подошла.

В руках Олега был круглый металлический диск, сорванный с колеса, – помятый, покореженный.

Последние блики пламени играли на чеканном силуэте коня с развевающейся гривой.

– У него был «Форд Мустанг», – сказал Олег. – Мустанг… дикий конь!

* * *

«В нашей изменчивой, предательски-ненадежной жизни единственная постоянная величина – это смерть. Рождение, конечно, тоже, но… «Приемлем с жизнью смерть свою, на то, чтоб умереть, родимся», – сказал поэт.

К тому же рождения своего мы не помним, оно слишком далеко позади, а смерть – впереди. Всегда впереди! Она ждет нас с постоянством верного друга или преданной возлюбленной. И смерть никому не изменит!»

Из дневника убийцы

Примечания

1

Слова или выражения, отдаленно сходные по смыслу с теми, непристойное или рискованное значение которых они должны завуалировать.

2

Частное помещение (фр.).

3

Танатос – античная богиня смерти.

4

Персонаж китайской мифологии, воплощение неземной красоты.

5

Хорошо, очень хорошо! (китайск.)

6

Тюремный надзиратель (вор. жарг.).

7

Свобода; братство (фр.).

8

Гип – главный инженер проекта.

9

Омонимы – слова, одинаковые по написанию, но разные по значению.

Content

Арсеньева Елена Помоги другим умереть

Елена Арсеньева Помоги другим умереть

Примечания