Елена Арсеньева

Правда во имя лжи

– Вот женщина, у которой самые красивые ноги в Северолуцке и районе! – истошно заорал кто-то сзади, и Лида чуть не выронила сумку. – Привет, Золотая Ножка!

Испуганно обернулась. Парень – губастый, тощий, рыжий – смотрел на нее, как безработный инженер смотрел бы на портмоне с сотней тысяч баксов, нежданно найденное им в процессе весенней вспашки гряд на родимых шести сотках.

Под возмущенным Лидиным взором огонь в его зеленоватых глазах несколько поугас, но лишь несколько. Вытянув трубочкой свои толстые губы, он сделал ими плотоядное: «Чмок!» – и пошел своей дорогой, то и дело, впрочем, оборачиваясь и меряя сладострастным взглядом предмет своего восхищения. Вернее, предметы – ноги-то ведь две.

Лида еле удержалась, чтобы не опустить глаза и не осмотреть со всей внимательностью эти же самые предметы. Но, во-первых, на нее и так уже пялились прохожие, а во-вторых, нет ничего глупее, чем рассматривать свои ноги сверху вниз. Даже самые отпадные подставочки покажутся кривоватыми и с подагрическими коленками. Поэтому Лида перехватила сумку поудобнее и пошла своей дорогой, размышляя над тем, какой приятный город Северолуцк и какие приятные живут в нем люди. Главное, наблюдательные: парень видел ее какое-то мгновение, а успел сделать столь значительный вывод. Это надо же – за какие-то полминуты сопоставить Лидины ноги с ногами всех местных женщин и присудить золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей» именно ей. Человек-компьютер! Наверное, в голове у него собрался солидный банк данных, и вот мгновенно…

И вдруг Лиду осенило. Да почему мгновенно-то, господи? Наверняка этому предшествовало кропотливое изучение материала. Не раз любовался молодой человек «самыми красивыми ногами в Северолуцке и в районе», не раз, конечно, выкрикивал вслед им что-то подобное.

«Золотая Ножка»! Как же она сразу не догадалась? Сонька – Золотая Ручка, знаменитая одесская воровка. А Золотая Ножка – это наверняка о ее сестрице. Сонька – Золотая Ножка…

«Значит, мы по-прежнему похожи, – подумала она почему-то испуганно, хотя, наверное, этого следовало ожидать от двойников-близняшек даже через двадцать семь лет после их появления на свет. – Меня приняли за нее, вот и все. Мои ноги – за ее!»

Она обиженно поджала губы. Выходит, и вожделение в глазах рыжего парня, и его сладострастное «Чмок!» не имели к ней, Лиде Литвиновой, никакого отношения. Все предназначалось Соне Богдановой.

Острый приступ зависти едва не заставил ее повернуть к вокзалу. Уже не в первый раз испытывает Лида это режущее чувство. Первый раз – как только прочла случайно найденное письмо Ирины Богдановой (своей родной матери, как выяснилось) и увидела выпавшую из конверта фотографию пятнадцатилетней девчонки с длинной челкой и яркой улыбкой.

Сначала показалось, это она сама, но такой фотографии у себя Лида не помнила. К тому же глаза и губы у девчонки явно подкрашены, и в памяти мгновенно всплыло, сколько сражений ей пришлось выдержать в свое время с родителями… следовало бы уточнить: с приемными родителями! – которые ни в какую не позволяли ей выстричь челку, а тем паче – краситься, даже когда Лида собиралась на дискотеку.

Доходило до того, что она выбегала из дому пай-девочкой, потом, встречаясь с подружками в туалете на Свердловке, наспех подмазывалась их тушью, их тенями, румянами и помадой (боже упаси, даже страшно подумать, что было бы, если б у нее обнаружили собственную косметику!) перед полутемным, облупленным зеркалом, среди всех этих мерзких туалетных ароматов и под презрительными взглядами случайных посетительниц. Ну а после дискотеки смывать косметику приходилось там же – но уже в одиночестве, нервно поглядывая на часы: если Лида приходила хоть на минуту позднее десяти вечера, в доме начиналось просто-таки Мамаево побоище. А пока доберешься от ДК Свердлова до Ковалихи, где они жили, это почти полчаса, и то если будешь бежать высунув язык: на трамвае по кольцу ехать дольше, да и ходила «двойка» в те времена из рук вон плохо. Вот и получалось, что на все радости дискотеки (начало в семь тридцать вечера) Лиде оставалось каких-то полтора часа, даже меньше: пока соберутся музыканты, пока разогреется диск-жокей, пока молодежь присмотрится друг к другу…

Застарелая, полудетская обида на матушку (на «матушку»!) всколыхнулась в Лидиной душе, пока она рассматривала ту накрашенную девчонку: уж ей-то явно позволяли экспериментировать с косметикой как угодно и приходить домой хоть в полночь за полночь, ее не ждали с ремнем на площадке, и в квартире не пахло мерзко и сладко валидолом (у Анны Васильевны больное сердце, она и умерла в конце концов от сердечного приступа). У этой девчонки было несчетно парней, которые провожали ее домой и с которыми она вовсю целовалась, конечно… Не то что Лида – она поцеловалась впервые в двадцать лет, а когда решилась наконец (в двадцать пять годиков!) переспать с мужчиной, оконфузилась при этом так, что и вспоминать тошно: не нашла ничего лучшего, как в самый ответственный момент лишиться чувств от их избытка.

Герой ее романа тоже оказался слабоват в коленках и так струхнул при виде ставшего вдруг в его объятиях бесчувственным тела, что дал дёру, оставив Лиду распростертой на полу («для сексу» и пущей раскованности неопытной партнерши эксперимент проводился не в тривиальной койке, а на раскиданных в живописном беспорядке мехах, каковыми стали Лидина новенькая норковая шубка и дубленка Анны Васильевны). Может, продолжи этот красавец то, ради чего они расположились на полу, Лида пришла бы в сознание довольно скоро, однако в одиночестве провалялась не меньше двух часов, дождавшись неурочного возвращения родителей с дачи. Увидав окровавленную – пардон! – дочь, в непотребной позе лежащую на раскиданных вещичках, Анна Васильевна решила, что это грабеж, изнасилование и убийство. Она тут же рухнула рядом с Лидой с тяжелейшим приступом…

Об этом тоже неохота вспоминать, но вспоминалось всякий раз, когда Лиде взбредала в голову фантазия повторить опыт. Черта с два! Первое впечатление – самое сильное, и если кое-кто называл ее мужененавистницей, он был не так уж сильно не прав.

Лида тряхнула головой, отгоняя ужасные картины, послушно всплывшие перед глазами, и смахнула слезинку.

Вот глупость, а? Стоять посреди чужого, незнакомого города, бестолково перекладывая из руки в руку тяжелую сумку, и вспоминать дела давно минувших дней! И плакать над ними, главное, как плакала она в пятнадцать лет, выслушивая родительские попреки! Разве ради этого приехала она сюда, в Северолуцк, и разве к слезам располагало замечательное приветствие, каким встретил ее рыжий губастый парень: «Вот идет женщина, у которой самые красивые ноги в Северолуцке и в районе!» Может, он и имел в виду при этом Соню Богданову, но видел-то перед собой Лиду Литвинову, и комплимент предназначался именно ей.

Настроение слегка исправилось. Лида победно усмехнулась и пошла дальше по улице Красных Зорь, отыскивая номер 21а на домах, отродясь не знавших нумерации. И где-то на окраинах сознания билась-трепетала вороватая мыслишка, родившаяся у нее при первом же взгляде на фотографию накрашенной пятнадцатилетней красотки – ее сестры-близнеца: «Вот бы мне быть такой! Ну почему, почему Литвиновы отдали матери именно Соньку, а не меня!»

* * *

Струмилина тормознули на самом въезде в Северолуцк. Посмотрел на часы – ну ничего, время пока есть поприпираться с этим лейтенантом, настолько заморенным жарой, что на лице его появилось почти жалкое выражение, а голубые глаза казались выцветшими. Ну и шел бы себе в тенечек, не цеплялся к занятым и столь же измученным жарой водителям. Сколько в такую погоду вспыхивает опасных стычек между власть имущими и теми, кого они по службе гнут в дугу! С другой стороны, против лома нет приема, молчи, терпи и плачь, как писали классики.

Классики всегда правы.

Опасно улыбнувшись, лейтенант проверил документы, коварно подергав ремень безопасности, однако зря старался: Струмилин пристегивался всегда, надо или не надо, с тех пор, как ровно год назад чуть не погиб: водителю внезапно стало плохо за рулем, а доктор Струмилин по лихости своей пренебрегал привязным ремнем. Ваныч, бедняга, так и помер тогда от чертова тромба, ну а Андрей хоть и поломался немножко, но выжил все-таки.

– Багажник откроем, – велел инспектор, с особенным вниманием следя, как Струмилин отстегивает ремень.

Ничего интересного, кроме запаски в чехле, в багажнике не оказалось. Ее потребовали расчехлить. Потом последовал очередной приказ: дыхнуть.

Струмилин исправно дыхнул. Поскольку ничего, кроме «Саровской», он в этот день не пил, инспектор разочарованно сморщил нос.

– А теперь на меня дыхни, – предложил подошедший после проверенного им «мерса» другой инспектор – прапорщик. Даром что он в звании пониже первого – а возрастом-то куда старше, и во взгляде у него не видно усталости, а что-то необъяснимо-сволочное, как у всех инспекторов ДПС (замечательное слово «гаишник», почему-то его бросили в Лету с этим камнем на шее, именуемым ГИБДД. Вечная ему память!), желающих непременно слупить с жертвы штраф поизряднее. Карманчик на груди прапора заметно оттопыривался серо-зелененьким: похоже, водила «мерса» откупился по всем правилам.

Даже более опытный нюх прапорщика не смог уловить ничего подозрительного в выдохах Струмилина. Лейтенант поиграл желваками.

– Пойдемте, в трубочку дыхнете, – приглашающе махнул он на бунгало, где размещался пост ДПС.

– Пойдемте, – с видимой охотой согласился Струмилин, начиная размышлять, что бы это значило.

Да, пожалуй, ничего особенного. Скорее всего ребятишки, едва заступив на дежурство, уже начали заботиться, как станут снимать стресс вечерком, вот и прицепились к бедолаге с номерами другой области.

Между тем инспектора явно огорчила его готовность подвергнуться экспертизе.

– Нет, не надо, – вдруг затормозил он, сделав к бунгало ДПС всего один шаг. – Лучше покажите ваш техталон.

Струмилин и бровью не повел – показал.

– Все в порядке, – простонал инспектор, готовый признать поражение. – Извините… у вас водички попить не найдется?

Струмилин, не дрогнув ни единым мускулом, подал ему непочатую бутылку «Саровской» и с жалостью смотрел, как лейтенант хлобыщет из горлышка, постепенно возвращаясь к жизни. «Как бы ни ожил настолько, что прицепится уже всерьез!» – вспомнил Струмилин старинную сказку про Ивана, не то царевича, не то дурака, – тот тоже напоил однажды в схожей ситуации Кощея Бессмертного водичкой – на свою беду напоил!..

– Ну, что? – вопросил прапор, неодобрительно следя, как по худому лейтенантскому горлу мотается туда-сюда кадык и явно воспринимая его громкие глотки как попрание неких принципов. – Будем протокол составлять?

Лейтенант поперхнулся.

– За что? – осведомился Струмилин абсолютно спокойно, жалея при этом, что так и не собрался заиметь личного оружия, хотя, говорят, врачам дают разрешение почти без проблем.

– За езду с непристегнутыми ремнями, – сообщил прапорщик.

– Это с чего же вдруг? – не в шутку удивился Струмилин, вспомнив, как назойливо дергал лейтенант за ремень. Но в данный момент лейтенант раскашлялся, и, наверно, поэтому не возразил прапору, наставительно изрекшему:

– Но ведь когда я к вам подошел, ремень не был пристегнут!

Струмилин растерянно моргнул. Крыть нечем: прапорщик совершенно прав. Не был ремень пристегнут. Похоже, такая маленькая деталь, как то, что Струмилин в это мгновение не сидел в кабине, а стоял возле багажника, не играла никакой роли. И он опять подумал про Ивана-царевича… нет, все-таки дурака!

– Уймись, Васильев, – сказал наконец-то прокашлявшийся Кощей – в смысле лейтенант. – Все в порядке здесь с ремнем, иди вон тормозни того синего, у меня подозрение, что у него аптечки нету!

На миг в разочарованном взгляде прапора, устремленном на Струмилина, вспыхнуло вожделение: у него-то аптечку не проверили! – однако он не посмел ослушаться старшего по званию и, поигрывая жезлом, кинулся чуть ли не под колеса противно-синей «Волге», а та сразу пообещала поживу ДПС, предательски завизжав тормозами.

Возместивший недостаток влаги и обретший совесть лейтенант даже попытался вернуть полупустую бутылку. Струмилин с усмешкой махнул рукой на заднее сиденье, где лежали в пластиковой разорванной упаковке еще девять таких же бутылок:

– Да пейте на здоровье!

– Ого! – с уважением сказал лейтенант. – Крепко затарились. Дорога долгая?

– Нет, я уже практически приехал. А это – нижегородские сувениры друзьям. У вас такой воды нет.

– Значит, конкретно в наш городишко едете? – спросил лейтенант, озабоченно шныряя глазами, обретшими натуральный васильковый цвет. – Командировка или как?

«А не пошел бы ты подальше?» – осведомился Струмилин мысленно, однако вслух, неожиданно для себя, сказал правду:

– На поминки еду. Сегодня годовщина дружку моему. Я не был ни на похоронах, ни на всяких девятинах-сороковинах – в аварию попал, ну вот, надо почтить память.

Васильковые глаза лейтенанта внезапно приковались к его лицу, что-то мелькнуло в них – особенное, – и он спросил тихо:

– Это случайно не Костя Аверьянов?

Струмилин от неожиданности даже охрип:

– Он самый.

– Царство небесное, – тихо сказал лейтенант и, кинув бутылку и жезл под мышку левой руки, торопливо и умело перекрестился.

– Царство небесное, – машинально отозвался Струмилин, глядя на него во все глаза и не сумев скрыть изумления. – А вы что, знали Костю?

– Мы соседи, – пояснил лейтенант. – Были соседи, да… Сегодня жена моя собирает стол для тех, кто захочет его помянуть. Эта-то сучка Сонька никого звать не намерена, вообще сомневаюсь, что она вспомнит, какой сегодня день, ну, хоть мы… Вы Соньку видели небось, знаете, что это за птица?

– Не имел такого удовольствия, – сухо отозвался Струмилин. – Однако наслышан сверх всякой меры.

– Во-во! – хмыкнул лейтенант. – Воистину – сверх всякой меры. Так что вот: приходите к нам после девяти. Я раньше не смогу – на дежурстве. Адрес Костин знаете? Красных Зорь, двадцать один «а», квартира девятнадцать. А у нас квартира двадцать.

– Извините, не приду, – неловко отказался Струмилин. – Я нарочно еду встретиться с друзьями и сходить на Костину могилку. И нынче же вечером обратно в Нижний.

Лейтенант вытянулся, кинул ладонь к козырьку, словно в задрипанном «Москвиче» сидел перед ним какой-нибудь министр внутренних дел, а не худой парень в мятой футболке, которого он только что мучил своей гибэдэдэшной изощренностью:

– На кладбище пойдешь – передай Косте привет от Гоши Володина. От меня, значит.

– Обязательно, – кивнул Струмилин и с места взял скорость, надеясь, что «по знакомству» лейтенант Гоша не обратит внимание на первое, но такое вопиющее нарушение правил.

Жара, конечно, действует предательски, да и устал он за последнее время как пес. Это ж надо – ляпнуть такое: на поминки, дескать, приехал, и нынче же вечером – обратно. Одно из двух: или вечером сядет за руль пьяный вдрабадан – с поминок-то приличные люди в ином состоянии не уходят! – или вовсе не будет пить. А разве такое возможно?!

Просто странно, что лейтенант Гоша не обратил на это внимания. Молодой еще. Вот тот изверг в форме, Васильев, непременно обратил бы!

* * *

– Внимание, дамы и господа! Просьба пристегнуть привязные ремни и воздержаться от курения. Наш самолет пошел на снижение и через несколько минут совершит посадку в московском международном аэропорту Шереметьево-два. Напоминаем, что, в интересах вашей же безопасности, на борту по-прежнему запрещено пользование мобильными телефонами. Самолет в полосе низкой облачности, поэтому просим извинить за неприятные ощущения. Спасибо за внимание.

Иначе говоря, возможна болтанка. Джейсон поморщился. Это не неудобства, а большая гадость! Он в принципе хорошо переносил полет, но стоило вспомнить, как трясло при вылете из Сиднея… Джейсон справился с тошнотой, но многим пассажирам потребовались пакеты. Его соседка, весьма элегантная дама бальзаковского возраста, была среди таких.

Джейсон, конечно, тактично отворачивался, однако никакого сочувствия не ощущал. Ведь еще в аэропорту Сиднея эта пассажирка обратила на себя его внимание своей подчеркнуто ледяной, даже брезгливой ко всему окружающему физиономией, да и потом, оказавшись его соседкой, держалась отчужденно, даже не ответила на любезное приветствие, а только стала еще надменнее.

«Возможно, она опасается моих сексуальных домогательств? – подумал Джейсон. – Ведь эта феминистская американская мода доползла и до тихой, патриархальной Австралии! Или, чего доброго, лесбиянка-мужененавистница? От такой лучше держаться подальше». И он оставил все попытки казаться приятным.

Потом, впрочем, лед тронулся. Дама чувствовала себя столь неловко, что сама начала робко любезничать с ним. Они даже разговорились, и эта Келли Рассел оказалась настоящей болтушкой, а никакой не мужененавистницей! В конце концов Джейсон узнал о причине ее необычной сдержанности и холодности.

Оказывается, Келли – а она направлялась в Россию впервые в жизни – специально предупреждали насчет этих так называемых «новых русских», которых в наше время расплодилось по миру в несметном количестве, совершенно как кролики. Всем известно, что кролики в середине века оказались настоящим бичом Австралии, от них, вернее, от их фантастической плодовитости не было никакого спасения. Завезенные некогда из Англии в качестве напоминания о родине-доминионе, эти милые пушистые зверьки сделались настоящей угрозой для знаменитого австралийского овцеводства, поскольку уничтожали пастбища. А ведь климат Австралии отличается большой причудливостью, и если вдруг наступает засуха – не жди приплода овец. Теперь же к засухе добавились кролики. Пришлось повозиться, прежде чем с помощью миксоматоза удалось избавить континент от этой «славной пушистой» пакости! И то – кролики не раз мутировали, приспосабливаясь к ожесточившейся против них жизни, прежде чем количество их все-таки уменьшилось.

По мнению миссис Рассел, «новые русские» столь же опасны. Это раньше, когда «железный занавес» только-только упал и они бросились в страны цивилизованного мира, их можно было сразу узнать. Как правило, они чрезмерно толстые, громкоголосые, носят нелепые малиновые пиджаки, за все платят наличными, причем достают пачки долларов из карманов и швыряют на стол не считая. Пальцы они при этом держат растопыренными – веером, как говорят сами русские. Таких особей можно легко выделить в толпе и держаться от них подальше. Но времена изменились. Русские изменились тоже. Теперь они – не все, конечно, а самые умные, то есть самые опасные! – похудели, вставили хорошие зубы, выучили английский (вернее, американский) язык, носят элегантные костюмы и обувь из настоящей кожи. Теперь они не расшвыривают деньги в пределах свободного мира, а наоборот – норовят обобрать его как только могут.

Накануне отлета «в эту варварскую Россию» Келли Рассел выслушала не менее полусотни жутких историй о том, как элегантные, обаятельные джентльмены втираются в доверие к привлекательным австралийским бизнес-вумен, прельщая их блестящими проектами выгоднейших инвестиций в самые стабильные отрасли полуживой российской промышленности. Русские, по словам приятельниц Келли, выманивают у вас деньги с ловкостью Дэвида Копперфильда, крадущего статую Свободы или «Восточный экспресс». Причем если жуликоватый красавчик Дэвид в конце концов возвращает похищенное имущество (да и не крадет он ни статую, ни экспресс, все это просто обман зрения, как известно!), русские не только ничего не возвращают одураченным леди, но и сами исчезают – с такой же ловкостью, с какой Копперфильд проходит сквозь Великую Китайскую стену. Знакомиться эти пройдохи почему-то предпочитают именно в самолетах, отчего Келли заранее надела на свое хорошенькое личико ледяную маску. Джейсон еще в аэропорту показался ей подозрительно элегантным, а уж когда она услышала, как провожающий называет его «мистер Полякофф», то и решила, что начинают сбываться самые мрачные прогнозы ее приятельниц.

– Да, моя фамилия Полякофф, – сказал Джейсон. – И – вы только, ради бога, не пугайтесь, миссис Рассел! – во мне в самом деле есть толика русской крови! Ведь родители моего деда некогда вывезли его в Новый Южный Уэльс – это произошло в самом начале столетия. У деда был совместный бизнес с австралийскими овцеводами, а эти вложения помогли ему сохранить капиталы потом, когда богатые люди в России лишились всего, до последнего гроша. Фирма же «Полякофф и Туитмен» (так звали австралийского партнера) процветала и называется теперь просто «Вуул Полякофф».

– О, так вы тот самый «шерстяной Полякофф»! – вспомнила в это мгновение Келли, и лицо ее окончательно прояснилось.

– Да, – кивнул Джейсон, – тот самый. Поэтому меня совершенно нечего бояться. Да и русский-то я всего лишь на четверть, потому что и дед, и отец женились уже на австралийках. А мои дети – если у меня когда-нибудь будут дети…

– Как? – перебила его Келли, необычайно вдруг оживившись. – У вас нет детей?! Но почему? Ах, извините мою нескромность, сэр…

– Охотно извиняю, – легко улыбнулся Джейсон. – А детей у меня нет прежде всего потому, что я не женат.

– Иисусе сладчайший! – выдохнула Келли, из чего Джейсон сделал вывод, что его собеседница – католичка. – Какая… какая необыкновенная удача!

Тут же она прикусила язычок, но в карих глазах ее собеседника мелькнула усмешка.

– О, поймите меня правильно, – забормотала Келли, смутившись. – Вы деловой человек, вы знаете, что если не ловить удачу в самых неожиданных местах, то никогда ее не поймаешь. Видите ли, у меня в Сиднее – брачное агентство. О, совсем небольшое, конечно, не то что «Феличита» или «Вайт бёрдз», однако оно пользуется популярностью у клиентов среднего класса. И, возможно, мистер Полякофф слышал, что на русских невест сейчас во всем мире, в том числе – в Австралии, огромный спрос. И многие австралийские холостяки и вдовцы пытают счастье наудачу, посылая свои брачные объявления в русские газеты. Однако, увы, в России жулики – не только мужчины, но и женщины. Не передать, сколько раз доверчивые австралийцы сталкивались с такой ситуацией: они получают фотографию прекрасной женщины (а некоторым даже присылали видеопленку, чтобы окончательно заморочить голову!), очаровываются ею, решаются на личную встречу и высылают предполагаемой невесте оплаченный билет до Австралии и даже немалую сумму на первоначальные расходы. И на этом история заканчивается. Ни невесты, ни – это уж само собой! – возврата денег. Конечно, может такое случиться, что девушка вдруг заболела или умерла…

Келли так увлеклась своим повествованием, что даже не заметила, какая тень пробежала вдруг по лицу ее внимательного слушателя.

– Однако, как правило, налицо типичное брачное мошенничество. Скажем, не раз и не два бывал такой случай: вытянув деньги из одного доверчивого австралийца, авантюристка сдает присланный ей авиабилет, увеличив, таким образом, свой капитал, и быстренько посылает фото и видео другому жениху. Такой фокус недавно вскрылся, когда некая особа принялась морочить голову одновременно двум кузенам. Ох как возмущались эти господа, имевшие неосторожность прельститься «настоящей русской красавицей»! Я много лет знаю этих джентльменов, и их печальная история навела меня вот на какую мысль. Наше дело нельзя пускать… как это по-русски? – нельзя пускать на самотек. Необходима прочная связь с российскими брачными агентствами. Я с большим трудом нашла людей, которым, кажется, можно доверять, и сейчас лечу в Москву именно для того, чтобы лично договориться о взаимовыгодном сотрудничестве…

Вдруг ее осенила мысль, такая великолепная, что Келли едва не захлебнулась от восторга.

– Вы очень привлекательны внешне и еще весьма молоды, – выпалила она. – Вам… сколько? – Келли обмерила соседа жадным взглядом. – Сорок… э-э?

– Тридцать девять, – слегка приподняв брови, холодно сообщил тот. – На днях исполнилось.

– Вы выглядите значительно моложе, – профессионально соврала Келли. – И если многоуважаемый сэр желает… он вполне может стать первым клиентом будущего агентства «Рашен старз». У вас отбою не будет от невест! Причем эту услугу мы окажем вам бесплатно. Ваше имя станет в Австралии такой рекламой, что окупит все расходы!

Тут Келли вдруг спохватилась. Кажется, она несколько переувлеклась… Мистер Полякофф глядел на нее с каменным выражением.

«Пресвятая Дева, – мысленно осенила себя крестом Келли, – а что, если это гей?! О… как же я сразу не догадалась!»

Мистер Полякофф проницательно усмехнулся.

– Я знаю, что вы подумали, – сказал он спокойно, без тени упрека. – В наше безумное время, увы, в каждой независимой женщине и одиноком мужчине невольно видишь поборников нетрадиционной любви. Уверяю вас, я вполне нормальный человек, с нормальными пристрастиями. Не слишком, может быть, темпераментный и чрезмерно разборчивый – это да. У меня есть страстное увлечение, однако оно не имеет отношения к сексу. Я, видите ли, заядлый коллекционер русского искусства начала столетия – в России это время называется Серебряным веком. Собственно, именно в связи с этим и лечу в страну моих предков. И мне – простите великодушно и поймите правильно! – сейчас не до того, чтобы устраивать свою личную жизнь. Кроме того… – В глазах его вдруг плеснулась такая тоска, что Келли это наконец заметила. – Кроме того, именно с «русскими невестами» связано одно из самых печальных, самых горестных воспоминаний моей жизни.

Джейсон помолчал, потом неожиданно для себя сказал:

– Открою вам секрет, чтобы уж окончательно расставить все точки над «и». Я лечу в Россию также и для того, чтобы почтить память женщины… единственной, может быть, женщины, которую я в своей жизни любил.

И только тут Келли обратила внимание, что ее загадочный спутник одет в строгий, даже мрачный черный костюм и вид у него в самом деле совершенно такой, как если бы он собрался на похороны.

* * *

Лида довольно долго стояла перед этой дверью сейфового типа с цифрой 19, не решаясь позвонить. Потом осмелилась – тренькнула и опять долго ждала.

Позвонила снова. Очевидно, дома никого нет. В самом деле, почему Соня должна в середине обычного буднего дня дома сидеть? Осечка вышла! А драгоценное время уходит. На сегодня еще столько намечено…

Лида вдруг ощутила, что ее кто-то разглядывает. И, похоже, довольно давно.

Она испуганно обернулась, но площадка и обе лестницы оказались пусты. Три другие двери – обыкновенные, деревянные, крашенные в отвратительный коричневый цвет – были глухие, без глазков, глазок имелся только на сейфовой, и Лида наконец-то сообразила, что именно через этот глазок на нее кто-то пристально, изучающе смотрит, а это значит, что в квартире номер 19 люди все же есть. Сердито вспыхнув, она снова потянулась к звонку, и в этот момент за дверью началось скрежетание и ворчанье открываемых замков, а потом дверь распахнулась, и на пороге возникла высокая девушка в коротком и узком бирюзовом халатике. Уставившись на Лиду смеющимися глазами, она нервно отвела со лба челку (челку!) и произнесла:

– С ума сойти!

Потом она схватила Лиду за руку и сильно дернула, втаскивая в квартиру. Тотчас вырвала у нее сумку, брякнула куда-то на пол, наскоро чмокнула Лиду в щеку, обдав ароматом невероятно приятных, незнакомых духов, и махнула вдоль длинного темного коридора, в который выходили две двери. Жестами девушка с челкой показала Лиде, что в первую дверь она входить не должна, а должна войти во вторую. При этом глаза ее все время смеялись, и Лиде тоже вдруг сделалось очень смешно, и вообще было нечто необыкновенно естественное в том, что она вот так стоит рядом с сестрой-близнецом, которую с рождения не видела, а ощущение такое, будто и не расставались никогда, и вся жизнь их прошла рядом.

– Сонечка! – вдруг донесся из глубины квартиры встревоженный женский голос. – К вам кто-то пришел? Вы где?

Соня сделала Лиде страшные глаза и снова махнула рукой вдоль коридора.

Та кивнула и послушно пошла – почему-то на цыпочках: наверное, потому, что от волнения забыла о домашней привычке разуваться у порога и не хотела стучать каблуками.

– Все в порядке, Людмила Григорьевна, – отозвалась Соня, тщательно запирая дверь, и Лида с новым волнением услышала ее – свой! – голос. Очень приятный голос, надо сказать. Совсем не такой писклявый и неестественный, каким он казался в записи. С другой стороны, кто может говорить нормально, если знает, что его в это время записывают на магнитофон? Лида, например, не могла. – Это соседка приходила денежку занять. Пенсию, сабо самой, задержали, а мне разве жалко?

– Добрая вы душа, Сонечка, – уже успокоенно, размягченно отозвалась Людмила Григорьевна – и почему-то испуганно ойкнула.

Лида знала, почему она ойкнула. И сама-то еле удержалась от испуганного восклицания, по забывчивости сунувшись в ту самую дверь, куда ей не позволяла войти Соня, и увидав в зеркале напротив жуткое, неподвижно-белое лицо со вздыбленными волосами. Обладательницей этого лица и волос оказалась дебелая дама неопределенных лет, облаченная в какую-то странную одежонку, едва прикрывавшую пышную грудь и не доходившую до пухлых колен. Дама в вольготной позе полулежала на высокой узкой кушетке вся освещенная чрезмерно ярким светом ногастой лампы. Рядом громоздилась металлическая этажерочка, уставленная баночками и бутылочками.

Лида только окинула комнату мгновенным взглядом – и отпрянула, испуганно оглянувшись на сестру. Та грозила ей кулаком одной руки, а другой зажимала рот – такое впечатление, чтобы не прыснуть со смеху.

Впрочем, голос ее был совершенно спокоен, когда она вошла в комнату и произнесла:

– Что случилось, Людмила Григорьевна?

– О господи, Сонечка, – все так же испуганно отозвалась дама. – У меня от жары, что ли, глюки начались, верите? Вдруг почудилось, что вижу вас в дверях, но одеты вы иначе, в какую-то серую юбку и черный пиджак, прямо как призрак… Вы мелькнули – и исчезли. И вдруг входите снова вы!

– Ей-богу, то была не я, – не погрешив против истины ни словом, поклялась Соня. – Это небось у вас глючок небольшой. Душновато здесь, вам не кажется? Может, проветрим маненько?

– Нет, но у нее совершенно ваше лицо! – упорствовала дама. – И фигура ваша, и волосы. Появились вы, совершенная вы! Или ваш близнец.

– Людмила Григорьевна, да бог с вами, – уже с оттенком нетерпения буркнула Соня. – Близнец отпадает в полуфинале. Вы же сто лет знали матушку – я у нее единственная страдалица. Дальше: сами подумайте, разве я могла бы переодеться за две секунды в пиджак с юбкой и обратно? И я вроде бы не больная, чтобы таскаться в такую жару в пиджаке!

– Вроде бы нет, – как-то не очень уверенно согласилась Людмила Григорьевна.

– Вот и ладненько, – закончила этот разговор Соня. – Лягте-ка, я вам масочку сниму. Вы же хотели побыстрее уйти, да и меня сегодня время поджимает.

В соседней комнате Лида мысленно хлопнула себя по лбу.

Ну конечно! Физиономия дамы потому имеет столь дикий вид, что вымазана косметической маской! Пожалуй, парафиновой. И этот странно высокий стол, и этажерка, и лампа с причудливо изогнутой ножкой – непременные принадлежности косметического кабинета. Ее сестра – эти слова звучали непривычно до дикости – Соня Богданова завела на дому косметический салон. И этим, очевидно, зарабатывает себе на жизнь.

Кстати, почему она все время называет сестру Соней Богдановой? Хоть у близнецов, судя по книжкам, судьбы складываются весьма похоже, однако совсем не обязательно, чтобы Соня до двадцати семи лет оставалась одинока, как и Лида. У нее, возможно, другая фамилия. Просто чудо, что она живет по тому же самому адресу, какой был указан в письме Ирины Богдановой. Мужа Сониного, правда, не видать, да и вообще – в комнате, которую оглядывает Лида, ничто не указывает на присутствие мужчины. Нормальная чисто дамская комнатенка, обычная мебель, обычные безделушки, много картин, все больше пейзажи русские, очень красивые, без вывертов, без сюров, порядком осточертевших Лиде, а она немало-таки общалась с разно-всякими художниками. Эге, а это что такое? Это не пейзаж, а вырезанная из какого-то альбома или календаря и пришпиленная к обоям портновскими булавочками репродукция малоизвестной картины Серебряковой «Прощание славянки».

Да, Серебрякова неистово входит в моду, теперь на Сотби за нее дают сумасшедшие деньги. Интересно, знает об этом Соня или ей просто нравится картина, как нравится, к примеру, Лиде? Конечно, женщина на картине, эта вдова, за спиной которой пылает погребальный костер мужа, – вылитая Соня. Или вылитая Лида… Вряд ли они обе позировали Зинаиде Серебряковой – в начале-то нашего века! – просто натурщица на них страшно похожа. Все-таки есть, наверное, что-то в этих россказнях о переселении душ или двойниках, прошедших сквозь время.

А еще что-то, безусловно, есть в рассказах о странном сходстве близнецов, даже если они выросли далеко друг от друга! Взять хотя бы эту картину, – она нравится им обеим. И еще – у Лиды прямо-таки мурашки по коже пробежали, когда Соня сказала: «сабо самой» вместо «само собой». В точности как Лида – с детства нарочно коверкала язык, вот и пристало на всю жизнь. Так же, как «маненько» вместо «маленько». Сколько ни билась матушка, сколько Лида сама потом ни следила за собой – так и не смогла искоренить эти накрепко прилипшие словечки.

Господи! Да ведь Соня точно так же, как Лида, говорит не «мама», не «мать», а «матушка». И если она к тому же обожает абрикосовый компот – это вообще – туши свет!

Лида вдруг вздрогнула, оглянулась – и обнаружила, что Соня стоит, опершись о притолоку, и пристально смотрит на нее. Задумавшись, Лида ничего не слышала: ни звука закрываемой двери, ни шагов по коридору. И сколько времени, интересно знать, длится это разглядывание?

– Только что вошла, – сказала Соня, и Лида даже вздрогнула. А может, она невольно спросила вслух? – Проводила клиентку – и сразу к тебе. Ты давно знаешь?

Не было нужды уточнять – о чем.

– Недели две. Хотела приехать сразу же, как нашла письмо Ири… то есть нашей матушки.

– Письмо?! Да как же Анна Васильевна его сохранила? Мать иногда – из чистой вредности, сабо самой! – пыталась писать Литвиновым, но безответно. И тебе об этом, конечно, никто ни гугу?

– Никто. Я сразу хотела расспросить отца – в смысле, Дмитрия Ивановича. Но не успела, он умер. Сама понимаешь, похороны, девятины… а как только освободилась, приехала сразу. А ты?

– Да уж давненько, небось лет восемь-десять, – усмехнулась Соня, все так же опираясь о притолоку, словно опасаясь приблизиться к Лиде. – Вру – одиннадцать! Мне как раз исполнилось шестнадцать, и матушка вдруг ни с того ни с сего потащила меня на один день в Нижний. Как с печки упала! С вокзала, помню, поехали на площадь Свободы, а оттуда еще немножко прошли – и вышли к такому задрипанному панельному дому на Ковалихе. Умора, а не название, это просто ужас, что такое. И матушка вдруг говорит с этаким надрывом – а в ней, надо тебе сказать, умерла великая актерка, ее хлебом не корми, только дай чего-нибудь отмочить с надрывом! – говорит, стало быть: «Вот в этом доме живет твоя родная сестра, и вы похожи с ней как две капли воды, но мои грехи разлучили вас еще в младенчестве, и вы не увидитесь с ней никогда, никогда!»

Все эту тираду Соня произнесла с нелепыми ужимками и округлившимися глазами, бия себя в грудь и неестественно вибрируя голосом, однако Лида даже ахнула, до того ясно представила себе вдруг эту женщину, не виденную никогда в жизни: свою родную мать…

– Ну, я, естес-сно, говорю: «Что за чушь? Почему никогда? Какой номер квартиры? Пошли, навестим сестричку! Вот подарочек ей сделаем ко дню рождения!» Тут матушка чуть на колени передо мной не бахнулась и, рыдая очень натурально, сообщила, что дала страшную клятву «этим святым людям», – она и так принесла им очень много зла, – и никогда, ни за что не позволит нам с тобой увидеться, чтобы не надрывать твоей души. Прямо-таки мексиканский сериал, да? Ну, я настаивала, чтобы нам встретиться, как бы невзначай, а она била себя в грудь и всяко гримасничала. Наконец устала кривляться и сообщила, что Литвиновы каждый месяц присылали матушке немалую сумму откупного, чтобы она сама не вздумала надрывать твою душу, на которую ей, сказать по правде, наплевать с высокой башни. Как и на мою, впрочем. То есть под всякой надстройкой всегда имеет грубый экономический базис, как нас и учили в школе.

– А потом?

– Ну, что потом? – пожала плечами Соня. – Мне сразу расхотелось с тобой видеться, как только я поняла, что в этом случае наши доходы сойдут на нет. Матушка-то ни дня нигде не работала, теперь мне стало ясно почему. Перестанут Литвиновы платить – придется мне вместо медтехникума идти работать, содержать и матушку, и ее хахалей, а она их как перчатки меняла. А мне очень хотелось учиться и, главное, поскорее стать самостоятельной, уехать из дому, плюнуть на всю эту пакость. Я заткнулась, матушка утерла слезки – и мы побежали на автобус, чтобы успеть на дневной поезд – тогда еще поезда в Москву днем ходили. Ехали, помню, в таком гробовущем молчании, и я все время думала: «Ну почему, почему Литвиновы отдали матушке именно меня, а не Лидку?!»

– Что, серьезно? – усмехнулась Лида, вспомнив полудетские обиды на родителей и свои собственные мысли на ту же тему. – Так было тяжело с ней?

– Не столько с ней, сколько с ними, – подчеркнула голосом Соня. – Вотчимов, как раньше говаривали, у меня столько сменилось – не счесть, натурально не счесть. Смешались в кучу кони, люди… Ей-богу, на улице встречу – не узнаю. Хотя они, впрочем, все какие-то мимоезжие. Транзитом семейную жизнь вели! Запомнился только один, последний.

– Он что, был хороший человек, раз ты его запомнила? – спросила Лида.

– Да так, ничего особенного, – отмахнулась Соня. – Простой обыкновенный маньяк. Таких, наоборот, надо поскорее забывать, а я вот помню. Наверное, потому, что он поклялся меня прикончить. Да не дергайся! Дело давнее, я сначала ждала-ждала, а потом поняла: кто грозит, тот не опасен.

– И… за что? – боязливо прошептала Лида.

– А я объяснила матушке, ради кого на самом деле он живет в нашей квартире, – криво улыбнулась Соня. – Вот так вот. Она нас обоих потом и выгнала с криками и воплями, только меня вскоре обратно позвала, потому что без меня мужики в ее сторону и смотреть не хотели, а его на порог больше не пустила. Но ладно, это неинтересно. Ты говоришь, твой отец – ну, приемный отец – умер? Почему?

Лида слегка поморщилась. Она понимала, что без этого вопроса не обойтись, но кто бы знал, до чего не хотелось об этом говорить!

– Отравился грибами.

– Что?! – Соня побледнела. – Как? Каким образом?!

– Ну как грибами травятся… – дрожащим голосом проговорила Лида. – Очень обыкновенно! Он же был на пенсии и все лето, с апреля по октябрь, проводил в саду, там у нас домишко такой хиловатый в садово-огородном кооперативе. Я когда приезжала на выходные, когда нет, у меня же работа не нормированная. Да я эту дачу по жизни терпеть не могла! Отец сам себе готовил. А тут черт меня как раз принес – будто нарочно! Отец говорит: надоело на картошке да макаронах сидеть, схожу в лес – как раз грибы пошли. Ну и набрал то ли ложных опят, то ли поганку зацепил вместе с сыроежками. Пожарь, говорит, мне. А я вообще в грибах не разбираюсь, я их и не ем никогда, гадость такая скользкая, ненавижу…

– Я тоже, – шепотом сказала Соня, и ее передернуло совершенно так же, как передернуло Лиду.

– Ну, раз просит, поджарила. А потом заспешила непременно к вечеру вернуться в город, в том клубе, где я работаю, сезон начинается не в сентябре, а в августе, и как раз вечером было открытие. Умчалась, а через три дня меня нашли с милицией… Он надеялся, видно, отлежаться, никому из соседей ничего не сказал. А потом уже поздно стало.

– Да, – протянула Соня. – Не слабо!

– Слушай, – с искусственным оживлением спросила Лида, – а ты вместе с матерью живешь или как?

– Или как. Ты разве не в курсе, что матушка наша общая тоже ушла к верхним людям?

Сказать, что голос Сони звучал при этом известии равнодушно, значило не сказать ничего.

– Да ты что? А как же?.. Но ведь я ехала, чтобы с ней повидаться после всех этих лет… – Лида ошеломленно покачала головой.

– Повезло тебе, сестричка, что не застала ее. Матушка последние годы являла собой весьма печальную картину. Уж на что муженьку моему, Косте, все в жизни было глубоко по фигу, но и у него порою отказывали тормоза терпения.

– Ага! – оживилась Лида. – Значит, ты все-таки замужем!

– О-ой! – Соня обморочно закатила глаза. – У нас не разговор, а мартиролог какой-то получается, честное слово. Смеяться будешь, но только Костенька Аверьянов, супружник мой дорогой, тоже… того-этого…

– Какого? – свела брови Лида. – Какого – этого?

– Он умер ровно год назад, – с усилием оборвав истерический смешок, сухо, по-деловому, сказала Соня. – День в день. Отравился. Что характерно, грибами. Вот, полюбопытствуй.

Она не глядя сняла с полки и сунула Лиде пачку каких-то фотографий. Кладбищенские жутковатые виды. Молодой человек в гробу – красивый даже мертвый, белокурый такой. Злое, затравленное Сонино лицо – на всех фотографиях она держится как-то в стороне от гроба. А это, надо полагать, поминки. Разнообразные женские лица над винегретами и блинами.

– Родня его, что ли? – тихо, сочувственно спросила Лида.

– Нет, сослуживицы. Котик мой трудился в охране местного художественного музея. Старые грымзы! Его они обожали, а меня терпеть не могут. Да меня чуть ли не весь городишко терпеть не может. Находились даже майоры Пронины, которые пытались повесить Котькину смерть на мою нежную шейку, но, сабо самой, ничего у них не вышло. К их великому огорчению, у меня на тот день оказалось железное алиби, пусть и не очень-то приличное. А, плевать!

Соня помолчала, опустив глаза, делая какие-то странные движения руками. Лида посмотрела – и вспомнила старинное выражение, которое прежде встречала только в романах: «ломать пальцы». Только теперь ей стало понятно, как это выглядит.

Вдруг Соня резко потерла руки и вскинула на сестру глаза.

– А, плевать! – повторила с искусственным оживлением. – Ближе к делу. Ты знаешь, сегодня, когда увидела тебя на площадке, поняла, что бог – есть. Есть он! И откликнулся на мои молитвы. Ты фильм «Щит и меч» смотрела?

– Сонь, я что-то не понимаю…

– Потом поймешь, – оборвала сестру Соня. – «Щит и меч», говорю, смотрела или нет?

– Это где молодой Любшин? Смотрела разок, – промямлила Лида, совершенно ошарашенная. Получается не встреча двух сестер, а какие-то поминки!

– Ты – разок, а я, наверное, десять разков. Там песня в конце поется классная. Все знают «С чего начинается Родина?», а эту мало кто помнит. Между тем в ней четко выражена просьба, с какой я намерена к тебе обратиться, дорогая сестричка.

Соня негромко пропела, заглядывая в глаза сестре:

Давай с тобою поменяемся судьбою,

Махнем не глядя,

Как на фронте говорят!

И усмехнулась, наблюдая, как вытягивается от изумления Лидино лицо:

– Да не навсегда, родная. Только на один вечерок.

* * *

Раньше Аня Литвинова весьма скептически относилась к рассказам о семьях, которые рушились из-за бездетности. Они с Димой женились по такой безумной любви, о какой не грех и роман написать, день свадьбы был для них счастливейшим днем жизни, в шлейфе которого полетели столь же счастливые дни, недели, месяцы, годы… Для них не существовало остального мира, его повседневных забот.

Подружки Анины, вышедшие замуж гораздо позже, уже вовсю трясли колясочками в скверах и палисадниках и хвастались необыкновенностью своих первенцев, потом вторых детишек, а Аня почему-то все никак не беременела. Не больно-то она и страдала, если честно, потому что Дима стал для нее всем на свете: и мужем, и любовником, и отцом, и сыном, и даже задушевной подружкой – самой лучшей из всех! Все случается, как должно быть, думала она с блаженным фатализмом, правильно мама утешала когда-то плачущую от зависти к цветущим подружкам болезненную, невзрачную Анечку: «Суженого конем не объедешь!» Вот она и не объехала своего ненаглядного Димку. И ребеночек у них еще появится – когда придет время.

Однако время это почему-то никак не приходило, а годы – они шли, и однажды Анечка вдруг с изумлением обнаружила, что со дня их свадьбы миновало уже пять лет.

– Слушай, давай заведем ребенка, – сказал ей Дима той ночью, когда, вернувшись из ресторана, где отмечали свой первый юбилей, они упали в постель и радостно занялись любовью. – Тут у нас один парень в отделе сына родил – тако-ой экземпляр выдающийся. Все-таки хорошо, когда есть дети, правда?

– Мужики всегда хотят сына, – целуя его в плечо, усмехнулась Аня. – А вдруг родится дочь?

– Согласен на дочь! – с тем же энтузиазмом воскликнул Дима. – Одна наша сотрудница – она опять в декрете – приносила показать свое произведение. Мариночкой зовут. Я прямо влюбился. Такой пушистик кудрявенький, ручки-ножки в перевязочках, щеки просто-таки на плечах лежат.

– Ага, а потом придется этой Мариночке на диетах сидеть до изнеможения, – усмехнулась Аня и построжавшим голосом спросила: – Не поняла, в кого ты все же влюбился: в Мариночку или Мариночкину маму?

– Вот в кого! – припал к ней Дима, и ночь юбилейная началась, и минула, и все было необыкновенно прекрасно, однако где-то на окраине сознания поселилась тревога: Дима начал думать о детях, обращать на них внимание, выходит, ему чего-то не хватает для полного счастья, ему уже мало одной Ани?

С этих пор они неосознанно, а может, и сознательно не просто любили друг друга, но «заводили ребенка». Иногда Ане казалось, что после восторга, испытанного ею в объятиях Димы, просто невозможно не зачать, и она начинала присматриваться к себе, прислушиваться – однако впустую.

Что за чертовщина? Неужто у кого-то из них не все в порядке с этим делом?

Прошел еще год. И однажды Дима, последнее время заметно озабоченный (он отговаривался тем, что конец квартала и года, а их отдел задерживает отчеты), пришел домой с охапкой белых гвоздик (где только раздобыл? В конце 60-х в городе Хабаровске гвоздики зимой – сущая фантастика!) и, вручая их жене, сообщил, что у него замечательная новость: он сдавал анализы и сегодня получил результат. Отличный результат!

– Какие еще анализы? – испуганно спросила Аня: Диму мучил застарелый бронхит, неужели он думал, что это туберкулез?!

– А, насчет бездетности, – легким голосом сказал муж. – Вроде бы у меня все в порядке! А то я здорово комплексовал, если честно!

Аня чуть в обморок не упала. Почему-то вообразила, как Дима проводит эксперимент своим способностям по зачатию детей: весомо, грубо, зримо. Даже захотелось спросить: ну и кто, дескать, у тебя, мальчик или девочка? Однако тут же до нее дошел главный смысл слов мужа. Если у них нет детей, а супруг вполне здоров, то чья вина в таком случае?

Она испуганно воззрилась на Диму, но глаза его были такими любящими, руки такими ласковыми, что от сердца отлегло: он ни в чем не винит свою Анечку, он по-прежнему уверен, что им пока не повезло, но повезет вскорости, а к врачу ходил только потому, что он такой совестливый и предупредительный. Не зря грубоватая Анина тетка сказала, едва познакомившись с Димой: «Ну, Анька, этого теленка ты всю жизнь будешь на веревочке водить!»

Так оно и случилось, если честно, однако сейчас Аня вдруг ощутила, что веревочка-то может и оборваться…

Разумеется, они немедля залегли в постель и отметили положительный результат Диминых анализов самым привычным и самым излюбленным способом.

– Ну я не знаю, – задыхаясь, проворчал Дима, когда смог наконец издать хоть один членораздельный звук. – Если уж от этого ребенок не заведется, тогда непонятно, чего ему вообще надо!

Аня засмеялась, но оборвала смех, чтобы Дима не уловил отчетливой истерической нотки, прозвучавшей в ее голосе. Рано утром она вместо педтехникума, в котором преподавала русский язык, пошла в женскую консультацию.

Спустя час, на ватных ногах выбравшись из кабинета врача, она по стеночке дошла до гардеробной и долго переобувалась из больничных тапочек в сапоги, а потом так же долго надевала пальто. Санитарка, пившая в гардеробной чаек и с жадным любопытством наблюдавшая за ее неверными движениями, наконец не выдержала.

– Что, залетела, подруга? – спросила она с фальшивым сочувствием. – И большой срок?

– А муж в командировке был, что ли? – присоединилась гардеробщица, опытным глазом меряя Анину талию. – Неужели не берут на аборт? Пижмы надо попить, может, поможет?

– Пижмы? – тупо повторила Аня, с трудом шевеля губами. – Ладно, попью…

И так же, по стеночке, вышла из консультации.

Ледяной ветер ударил по лицу и привел Аню в себя. Она даже смогла улыбнуться, наконец-то постигнув смысл доброхотства санитарок: те ведь сочли ее обычной неосторожной бабенкой, забеременевшей от любовника, а «пришить» это дело мужу нет никаких шансов. А между тем дело обстояло с точностью до наоборот! «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно!» – кто это сказал с таким глубоким, таким трагическим знанием дела?

Аня повернулась спиной к ветру и пошла на остановку. Сзади засигналил автомобиль, выруливший из-под арки. Она неуклюже метнулась в сторону, только чудом вывернувшись из-под колес грузовика, да так и застряла в сугробе, вдруг подумав, как было бы замечательно, если бы водитель не дал себе труд посигналить – и наехал на нее. К примеру, мела бы метель, он бы не заметил Аню… Впервые мечта о смерти посетила ее – как мечта о спасении. От позора и горя. От уныния и одиночества, что ждут ее теперь. Ведь Дима ее наверняка бросит, когда все выяснится.

Умереть – и никто ни о чем не узнает. Умереть – и ничего не объяснять Диме!

Бедняга, сколько он натерпелся позора и беспокойства с этими анализами, а все зря. Он изначально был ни при чем. Но вот интересно: женился бы он на Ане, если бы знал, что она бездетна?

* * *

– Эта тварь должна умереть, – тихо, без выражения, сказал Валера. – Удивительно, что ее до сих пор земля носит.

– Ну, милый, – хмыкнул Пирог. – Она, многотерпеливица, и не таких носит. Сонька – это еще детский лепет.

Струмилин вскинул брови. По уверениям Валеры, в тех фотографиях, какие якобы стали причиной самоубийства Кости Аверьянова, детского было столько же, сколько чаю «Липтон» – в ядерной боеголовке. Струмилин этих фоток пока не видел, только слышал о них, однако, клялся Валера, у каждого мужика, кто такого счастья сподобился бы, волей-неволей возникла бы мысль: а как он сам поступит, если узнает такое о своей жене?

Небось сто из ста сказали бы: «Убью!» Но девяносто девять из этой сотни присовокупили бы: «Эту суку!» Костя же…

Вот именно.

Валера уверял, что известие о тайных забавах Сони Аверьяновой оказалось просто-напросто последней каплей в чаше терпения ее мужа. Однако Струмилин, которому по долгу, так сказать, службы частенько приходилось иметь дело со всеми и всяческими суицидами, насчет самоубийства очень сомневался. Отравиться грибами нарочно – это, мягко говоря, хлопотно. Хлопотно, мучительно, неэстетично и не шибко быстро. Правда, наверняка. И поди докажи, сам человек наелся поганок или ему кто-то их в жареху подсунул. Эти бытовые отравления всегда можно толковать двояко.

Вот, к примеру, чемеричная вода.

Всякий врач «Скорой помощи» сталкивается с отравлением чемеричной водой достаточно часто. Как правило, карету вызывает заботливая жена: что это с моим благоверным? Хлещет из него отовсюду, слабость, пульс еле-еле, ну просто помирает, страдалец, спасите его для меня! Обычно одного взгляда хватает опытному человеку, чтобы понять: весь этот переполох учинила сама супруга, хотя и взирает сейчас перепуганными глазками. Врач отводит ее в сторонку или на кухню выводит, чтобы не слышал страдалец, и начинает пытать с пристрастием: в каком количестве давала она супругу известное средство от педикулеза (проще сказать, от вшей)? И что бы она ни врала, как бы ни всплескивала ручками, это бессмысленно, потому что такой вот характерный анамнез наблюдается исключительно у мужиков с признаками застарелого алкоголизма. Согласно народной медицине, чемеричная вода, в состав коей входит растительный яд рератрин, – для многих отчаявшихся женщин последнее средство внушить мужу отвращение к водке. И помогает, знаете ли! Пусть на время, но помогает! Другое дело, что относительно дозировки народная медицина ничего конкретного не говорит. И бывают, не часто, но бывают, такие случаи, что умирают мужики стараниями заботливых женушек. А сколько таких мужиков померло, грибочков покушавши! Особенно – закусивши ими. Вот и Константин…

– Кот пил, что ли? – спросил он угрюмо, и Валера кивнул:

– Да разве от такой жизни не запьешь?!

Судя по лицам, и у самого Валеры, и у Пирога жизнь тоже была такая. И уже давно! Возможно, их тоже иногда тянуло расстаться с такой жизнью.

И тем не менее версия о самоубийстве Аверьянова существует только в голове Электровеника, Костя ведь ни записки никакой не оставил, ничего такого. Пирог, способный мыслить и говорить более связно, сообщил, что жену Константина чуть не заподозрили в попытке убийства. Но у нее оказалось такое алиби, что не подкопаешься. Слухи, конечно, продолжали ходить всякие, однако, увы, Соню даже не задерживали – допросили раз, и все. Вообще официальный вердикт такой – смерть от случайного отравления, тем паче в конце лета – осенью масса народу травится грибами и всякими лесными сборами. И если бы не эти фотографии, о которых Валерка все уши прожужжал…

Валера между тем налил по новой. Руки его дрожали, хотя выпили-то всего ничего. Это от злости, от ненависти к жене Константина, – довела баба мужика до ручки!

Струмилин пожал плечами. Хоть убей, он не понимал, как можно кончать с собой из-за гулящей бабы. Вообще-то на самоубийство из-за сердечных дел гораздо чаще идут женщины, чем мужчины. Разве что Костя уже свое отжил, и знал это, и вот судьба дала ему шанс уйти под благовидным предлогом.

Видимо, так. Струмилин слишком много видел смертей, чтобы не верить совершенно твердо в одно страшноватое старинное изречение: ловит волк роковую овцу. Да, работа давно сделала его фаталистом!

Вопрос вот в чем: кто сыграл для Кости роль этой судьбы? Кто сделал его «роковой овцой»? Кто подсунул фотки, стоившие ему жизни?

Или все это тоже произошло случайно?

* * *

Лида выскочила из автобуса и суматошно огляделась. Часы на здании вокзала показывали три.

Осталось десять минут! Она опоздает, точно опоздает! Еще же надо найти этот дурацкий поезд!

– Уважаемые пассажиры! Скорый поезд номер сто тридцать восемь сообщением Северолуцк – Адлер через десять минут отправляется с первой платформы. Выход на платформу через зал ожидания, а также через левое и правое крыло вокзала. Нумерация вагонов начинается с головы поезда. Повторяю…

Повторения не требовалось: Лида уже ударилась всем телом в стеклянную дверь, ворвалась в здание вокзала и, лавируя, обремененная множеством вещей, понеслась к выходу на платформу. Красное платье из легкого шелкового трикотажа, вернее, сарафан на тоненьких бретельках, вился в ногах, высоченные каблуки красных босоножек то и дело грозили подломиться.

«Как Сонька с ними справляется? – в десятый по меньшей мере раз за последние полчаса подумала Лида. – При таких каблучищах только на панель, и то не ходить по ней, а прислонившись стоять!»

Она-то предпочитала устойчивый плотный каблук, а на шпильки взбиралась, когда уж совсем деваться некуда.

Оказавшись напротив очередной стеклянной двери, Лида не смогла удержаться от искушения и не поискать взглядом свое отражение, однако дверь ни секунды не стояла на месте: люди так и ломились на платформу, словно им предстояло драться за места в пригородной электричке, а не располагаться в скором поезде «согласно купленным билетам». С другой стороны, рассосаться за десять минут этакой толпище людей – тоже надо уметь!

В кильватере двух крутых парней с крутыми чемоданами на колесиках Лида выскочила на платформу и огляделась, нервно отводя волосы со лба. И тут же ее прошибло холодным потом: челка! Господи, да ведь новехонькая, полчаса назад выстриженная челка сейчас встанет дыбом! Соня еле-еле заставила волосы сестры, привыкшие быть строго зачесанными назад, лежать на лбу. И примачивала их, и лаком брызгала, и гелем смазывала – никакого толку. Каким-то чудом удалось уложить непослушные пряди, до жестяной жесткости засушив их феном, и сейчас Лида по дурости, одним движением руки, уничтожила Сонин тяжкий труд. Какие это последствия может иметь – даже думать не хочется!

– Соня! – послышался в это мгновение возмущенный мужской голос, и чьи-то руки вцепились в Лидины плечи, тряхнув так, что она чуть не сверзилась со своих каблучищ. Тут же ее резко повернули вокруг своей оси. Легкий подол взвился до самых трусиков, Лида почувствовала прохладу, коснувшуюся обнажившихся ног, и сначала торопливо оправила платье, только потом поглядела на обнимавшего ее человека.

Он, Евгений! Все приметы сходятся: не очень высокий, даже пониже ее ростом, но широкоплечий, крепкий, волосы черные, глаза черные, очень красивые, не то полукавказец, не то полумолдаванин, а может, и то и другое. Вид немножко расхристанный, не очень-то похож на ревизора из Управления железной дороги, скорее – на героя-любовника, каких много расплодилось за прилавками российских рынков, они обычно сладко играют глазами с покупательницами, щедро называя всякую, без скидок на возраст и экстерьер, красавицей.

Герой-любовник, даже легкая щетина на щеках придает ему «невероятно сексуальный вид», как и предупредила Соня. Есть такое дело… Только как же с ним целоваться, с таким небритым? А целоваться, кажется, придется незамедлительно! То есть уже пришлось.

Красивое злое лицо придвинулось, мужские губы накрыли Лидин рот, и толстый язык прижался к языку, а небритый подбородок сильно уколол ее. Лида испуганно зажмурилась – знакомое отвращение тошнотой пошло к горлу, – но постаралась взять себя в руки и елико возможно мобилизоваться. Кажется, ей это удалось, потому что в следующее мгновение горячая рука вцепилась ей пониже спины и крепко притиснула к себе. Животом Лида ощутила выпуклость ремня, а бедрами – еще какую-то выпуклость.

Пылкий поцелуй наконец прервался, но не прежде, чем в ход пошли зубы, и Лида ощутила во рту железистый привкус крови.

«Какая гадость! Как Сонька может?!»

Захотелось отвернуться и сплюнуть, однако она стиснула зубы и заставила себя не только сдержаться, но и сохранить на лице маску растерянности и как бы даже удовольствия. По счастью, Евгений на нее не смотрел, а продолжал прижиматься всеми своими выпуклостями.

– Чертовка! – Мужчина защекотал своим дыханием ее шею. – Мой Анри Четвертый изнылся, исстрадался весь, с его-то темпераментом!

Конечно, Лиде приходилось слышать, что некоторые мужчины обожают давать определенной части своего тела всякие залихватские имена, но выбор Евгения заставил ее просто-таки остолбенеть. Впрочем, в этом что-то есть: назвать неприличное местечко именем знаменитого короля-потаскуна. Пожалуй, этот Евгений не такой уж «пинжак», каким презрительно характеризовала его сестра!

– Я там все приготовил, в купе, а ты шляешься, время теряешь, – продолжал между тем обиженно Евгений. – Теперь уж не успеем. Вот кончу прямо тут, на перроне! – И он начал возбужденно жевать Лидино ухо.

Она стояла столбом, только сейчас поняв, что означала вскользь брошенная фраза сестры: «Если он начнет тащить тебя в купе, ты уж посиди с ним немножко, ничего страшного».

Ничего себе – посиди! Если бы Лида не опоздала столь основательно, ей бы наверняка пришлось полежать. Впрочем, может, этот Евгений предпочитает секс сидя? В купе-то сидя еще удобнее!

– Извини… – Предательское «те» удалось поймать на самом кончике языка. – Извини, бога ради! Меня просто-таки затрахали сегодня клиентки.

– Какая ты, Соня, все же неласковая со мной, – обиженно выдохнул Евгений. – Я к тебе всей душой и всем телом, а ты там над какими-то бабами за гроши трясешься – нет чтобы мужчину успокоить, причем за гораздо более значительную сумму. Думаешь, выдержу две недели в одиночестве? Клянусь мамой, сплесну при первом же удобном случае! Какая согласится, той и сплесну!

Выражался новый знакомец до того забавно и своеобразно, что Лида с трудом сдержала смешок. К счастью, инструкции сестры прочно отпечатались в памяти, поэтому она смогла пробормотать в широкое мужское плечо, в которое вынуждена была уткнуться лицом:

– Да уж небось от желающих отбою не будет! Но ты, главное, от Наденьки держись подальше, не то я тебе такое устрою – пойдут клочки по закоулочкам!

Эти «клочки по закоулочкам» – одна из непостижимо прилипших к обеим сестрам фразочек. Лида тоже именно так грозила – когда приходилось стращать кого-нибудь.

Как Соня и предсказывала, упоминание о Наденьке привело Евгения в отличное настроение! Он еще раз чмокнул Лиду в ухо, отчего у нее в голове воцарился звон, и наконец-то отлип от нее.

– А ты у меня ревнивица, – сказал сладким голосом. – Ничего, вернусь – покажу, что ты по-прежнему царица моего сердца. А пока пошли, заберешь Анри Четвертого.

У Лиды, уже шагнувшей за ним, заплелись ноги от изумления. На воображение ей жаловаться никогда не приходилось, вот и сейчас картина, возникшая перед мысленным взором, оказалась на диво отчетливой.

Интересное кино! Сестра сказала: «Заберешь у него ключи и еще кой-чего». Это что же получается, а?..

Но Евгений, не обращая внимания на заминку, уже схватил ее за руку и потащил по перрону к вагону-ресторану, с подножки которого встревоженно свешивалась спелая деваха в тугой до треска юбке и крошечном белом передничке.

«Может, это и есть Наденька?» – подумала Лида. Правда, горячее чувство, светившееся в глазах девахи, не имело отношения ни к любви, ни к страсти.

– Евгений Ионович! – взвизгнула она раздраженно. – Заберите наконец вашего чертова Анри, он все сиденья в служебном купе изгрыз!

Евгений, как выяснилось, Ионович помахал девахе ручкой и наддал ходу. Лида, до которой начала доходить страшная правда, пыталась притормозить, но путалась в каблуках. А гомон, стоявший на перроне, да громкий голос из репродуктора, объявлявший отправление скорого поезда номер сто тридцать восемь сообщением Северолуцк – Адлер, совершенно заглушали ее недоуменный лепет.

Наконец Евгений выпустил Лидину руку, вскочил на подножку какого-то вагона, отпихнул барышню с желтым флажком и скрылся внутри. Лида попыталась утвердиться на своих подпорках, переводя дыхание и раздумывая, не сбежать ли, пока не поздно, но вот именно, что уже поздно: Евгений вновь появился и спрыгнул на перрон, держа в охапке… громадного черного пса.

– Погуляй с ним вечерком, не ленись. И завтра встань пораньше, – прокричал новый Лидин знакомец, пытаясь пересилить объявление об отправке поезда и напористо впихивая ей в руки тяжелое гладкошерстное тело. – Анри, чао, будь хорошим мальчиком, слушайся Соню. А ты, Соня, будь хорошей девочкой – и дядя Женя тебя не обидит!

Он хихикнул, грубо лапнул Лиду за неприличное место, так что она по-дурацки взвизгнула, потрепал Анри по мясистому загривку и влепил им обоим по поцелую, – к счастью, начав с Лиды. Пес облизал хозяиново лицо, а более ничем своего темперамента не выразил – висел да и висел на руках у Лиды. В это мгновение из репродукторов грянул знаменитый марш «Прощание славянки», и Евгений, крепко захлестнув Лидину руку тонким ременным поводком, вскочил на подножку вагона-ресторана. Вскочил он очень забавно – спиной вперед, словно при перемотке пленки в видеомагнитофоне пустили обратное изображение. Лида непременно засмеялась бы, если бы нашла силы. Но пока сил у нее ни на что не было, кроме как машинально стискивать в объятиях черного, лоснящегося Анри и растерянно пялиться вслед вагону-ресторану, уносящемуся прямиком в Адлер.

Почему-то в сей дурацкий миг она вспомнила чудный французский фильм «Графиня де Монсоро» и то, что Анри Четвертого там ласково называли Анрио. И тотчас заметила, что Евгений как-то странно дергается на подножке и машет, что-то крича, однако разобрать слова невозможно: «Славянка» прощалась очень громко. Лиде на миг показалось, что Евгений даже пытается спрыгнуть с подножки, но кто-то удерживает его. Может, легендарная Наденька подоспела-таки?

Поезд чуть повернул, и Евгений исчез из поля Лидиного зрения. И тут наконец руки у нее разжались, и тяжеленный Анрио шлепнулся на перрон, возмущенно взвизгнув. Утвердившись на лапах, коротковатых для его мощного тела, повернул большую голову с тупым лбом и внимательно уставился на Лиду. Над его глазами было два желтых пятнышка. Морда курносая, брыластая, вроде бы сонно-добродушная, однако в складках губ вдруг просверкнули внушительные зубищи. Бульдог, что ли? Нет, кажется, эта порода называется ротвейлер. Или как-то в этом роде.

Господи… да ведь это одна из самых неуправляемых пород! Пес-боец! Если он разозлится, Лида никогда с ним не справится. Да и если не разозлится… В соседнем подъезде того дома, где жила Лида в Нижнем, обитал такой же ротвейлер, и ей не раз приходилось видеть, как его крепенький хозяин, с каждым месяцем и годом обретавший все большее сходство со своим псом, влачится в кильватере его напористого движения, только делая вид, что это он выгуливает пса. На самом же деле всякому было ясно, кто тут кого выгуливает!

Анрио смотрел на Лиду, а Лида смотрела на него. Взаимное созерцание затягивалось. Почудилось ей или в глазах с желтыми пятнышками и впрямь вспыхнуло недоумение?

– Чего уставился? – сердито спросила она, перехватывая поводок и норовя повернуть пса так, чтобы не пялился на нее больше. Может, если не станет смотреть – не догадается о подмене? Она забыла, что зрение не относится к числу определяющих собачьих чувств.

Глаза-то отвести Анрио отвел, но потянулся к подолу красного сарафана и принялся его сосредоточенно нюхать. Сарафан, конечно, пахнул знакомо – Соней, и тяжелые складки, собравшиеся на загривке Анрио, разошлись. Но тут же угрожающе собрались снова, когда влажный нос пополз по голым Лидиным ногам.

Вот сейчас учует незнакомый запах, вот сейчас обидится, что его подсунули абы кому, и выразит свой протест самым доступным для всякой собаки – а особенно такой страшной! – образом… И Лиде до того стало жаль своих точеных, загорелых, стройных ножек – «самых красивых в Северолуцке и районе!» – что она мгновенно утратила власть над собой и забилась, задергалась, обеими руками и коленками отпихивая от себя пса и истерически вскрикивая:

– Пошел вон, дурак! Пошел вон!

Анрио оказался на диво послушен. Мигом убрал свой мокрый нос от Лидиных ног, повернулся и затрусил по перрону, свесив тяжелую голову меж плеч и вихляя задом. Двигался он в ту сторону, куда только что ушел поезд. Лида с тупым облегчением смотрела ему вслед, потом ощутила, что руке ее как-то подозрительно легко и свободно. Да ведь с нее соскользнул обмотанный Евгением ремешок, осталось только колечко с каким-то плоским, дырчатым брелком! А что это змеится по асфальту вслед за Анрио? Тот самый ремешок!

Первым побуждением было предоставить Анрио обретенную им свободу передвижения, развернуться – и убраться прочь с вокзала. Но Лида замешкалась.

Черт!.. Наверное, Сонькина жизнь здорово осложнится, если пропадет пес ее любовника. Недаром она так умоляла Лиду проводить Евгения, взять у него ключи и…

Боже! А где ключи?! Теперь понятно, почему Евгений так долго трепыхался на подножке уходящего поезда! Вспомнил, что забыл передать ключи, кричал, наверное, Лиде, чтобы она подбежала, поймала их, а она стояла, как мать-одиночка, прижимая к себе Анрио.

Итак, ключи не взяты, теперь и пес сбежит. А ведь они с Соней договорились встретиться вечером на квартире этого самого Евгения, и Соне предстояло ее охранять по причине вышедшей из строя сигнализации и заодно пасти Анрио – по причине ссоры с соседкой, которая обычно занималась этим в отсутствие Евгения. Адрес сестра успела сообщить, но как туда теперь попасть, в эту квартиру?!

Ужасно захотелось плюнуть на все и, не дожидаясь вечернего московского поезда, ближайшей электричкой, с этого самого вокзала, через Вяземск и Гороховец, уехать домой, сделав вид, что нынешнего дурацкого дня вовсе не существовало в ее жизни. Но сумочка с паспортом, но костюмчик, оставшийся в квартире Сони, но сама Соня, которую она так некрасиво подведет! И вообще…

Лида уныло усмехнулась. Быстро же она запуталась в родственных чувствах. Не успела обрести сестру, а чувство долга по отношению к ней уже тут как тут, словно бы всю жизнь они с Соней провели рядом. Хорошо, пожалуй, что не провели: если Сонька с первой же встречи забрала над Лидой такую власть, можно представить, как бы она ездила на сестре, не разлучи их судьба. Соня, конечно, хорошая свинья: отправила Лиду на такое дело, не сказав толком, что ее ждет. С другой стороны, скажи она правду – Лида ни за что не пошла бы. Значит, у Сони сорвалось бы ее смертельно-важное дело, как она выразилась.

Весело! Лида даже не спросила, что за дело: просто приняла все Сонины условия, позволила выстричь себе челку (сбылась мечта идиотки!) и помчалась на вокзал. И вот вам результат…

Однако что же она стоит столбом? Хотя бы собаку поймать! А потом подумать, что делать дальше.

И Лида ринулась вперед на полусогнутых, пытаясь не только настигнуть Анрио, но и подобрать с асфальта ремешок. Не удавалось ни одно, ни другое, хотя не сказать, что Анрио бежал так уж быстро. Кажется, только руку протяни… То есть ногу. Лида то и дело совершала выпад правой ногой, пытаясь наступить на ремешок, прижать его, однако он в последнюю секунду выскальзывал. Кажется, в аргентинском танго есть такое па – резкий выпад правой ногой вперед? Со стороны картина, наверное, еще та, и Лида просто не понимала, почему окружающие не складываются штабелями от смеха. Какой-то нелюдимый тут, в Северолуцке, народ оказался, бесчеловечный, можно сказать. На жалобный призыв Лиды: «Держите собаку!» – никто не отреагировал, наоборот, перед Анрио образовался довольно широкий коридор, куда тот и устремился, с каждой секундой увеличивая темп.

Они уже обогнули здание вокзала и вырвались на площадь, к стоянке такси.

«Если он сейчас перепугается и рванет, я его в жизни не поймаю!» – в панике подумала Лида – и, как водится, накликала беду. Послышался резкий сигнал такси, пес мигом утратил вальяжную неторопливость и метнулся в сторону. Взвизгнули тормоза, черное тугое собачье тело стремительно перелетело площадь… и потерялось среди множества крошечных магазинчиков, облепивших ее по периметру.

– Анрио! – взвизгнула Лида, простирая руки, но вопль ее остался безответен, только какая-то тетка с мешком семечек покосилась на нее дикими глазами. А нарушенное было движение на площади мгновенно восстановилось.

Лида закрыла глаза и обреченно покачала головой.

– Да вы не горюйте, девушка, – сказал над самым ее ухом приятный мужской голос. – Такой пес не пропадет! У меня у самого ротвейлер – ого, сколько раз вырывался и убегал! И всегда возвращался домой. И ваш вернется. Вы лучше поскорее поезжайте туда, чтобы собачка не скучала, когда прибежит. Нет, автобусы в это время ходят просто отвратительно! Давайте я вас подвезу, у меня тут машина.

Первой мыслью Лиды было, что она все же ошиблась насчет жителей Северолуцка и района: среди них попадаются на диво отзывчивые личности! Потом она осознала, что данная личность – невысокая, узколицая, с серыми волосами и в сером же мятом костюмчике – уже успела подхватить ее под локоток и как-то очень напористо влечет к темно-зеленой «Волге», притулившейся у обочины.

Все понятно! На вокзале Северолуцка, определенно не самом оживленном вокзале мира, спрос на средства передвижения отстает от предложения. И напористый «чайник» влечет добычу к своей «волжанке», пока таксисты не расчухали и не перебежали дорогу.

– Да нет, спасибо, – сказала Лида, пытаясь высвободить руку. – Мне тут буквально два шага, я и пешком дойду.

– Как это? – бормотал серый «чайник», уже хватаясь за ручку зеленой дверцы. – Уж решили, так поедем.

– Ничего я не решила! – рванулась Лида. – У меня и денег-то нет! Я кошелек потеряла!

В это мгновение дверца распахнулась, и «чайник» с такой силой втолкнул туда девушку, что она плашмя простерлась на заднем сиденье. Завозилась, пытаясь приподняться, но чья-то рука вдавила ее в пахнущую пылью и бензином коричневую обивку.

– Ножки задери, – посоветовал добродушный голос, почему-то показавшийся знакомым. – Прищемим дверью – ой-ой, какая вава будет! Жалко такие подставочки калечить, правда, Золотая Ножка?

В это мгновение чья-то рука грубо согнула ей ноги, послышался хлопок закрывшейся двери. Через секунду мотор взревел, «Волга» тронулась.

Рука, вдавившая Лиду в сиденье, ослабила нажим, и девушка смогла повернуть голову.

Серый «чайник» на месте водителя сосредоточенно вертел баранку, а рядом с ним, перегнувшись с переднего сиденья, Лиде широко улыбался тот самый рыжий и губастый ценитель женских ног, кто сегодня утром приветствовал ее приезд в Северолуцк.

– Ключ, – проговорил он, поворачивая руку ладонью вверх. – Ключ от квартиры, где деньги лежат, ну?

Лида тупо смотрела ему в лицо, с которого не сходила приятнейшая, чуточку щербатая улыбка.

Почему-то сразу вспомнился ключ от ее собственной нижегородской квартиры, оставшийся в сумке. Что за чушь?! Там нету никаких денег!

– Сонька, не томи, – прищурился губастый. – Гони ключи.

И тут до Лиды дошло! Этим двум нужны ключи от квартиры Евгения! Сонька… она не только Золотая Ножка, но все-таки и Золотая Ручка. Наводчица! Лида вспомнила разговоры о вышедшей из строя сигнализации. Наверняка Соня сама ее сломала, чтобы вместе со своими сообщниками без помех ограбить любовника. Ну и грабила бы, зачем только что обретенную сестрицу втравливать в такие дела?!

Вот гадость! Конечно, Соня боялась этих ребяток, потому и отправила в западню дурочку Лидочку. Надо как можно скорее отдать ключи и избавиться от них. Пусть делают что хотят, а Лида…

И тут ее бросило в жар.

Ключи! Им нужны те самые ключи, которые она забыла взять у Евгения!

– У меня нет никаких ключей, – забормотала Лида, с отвращением улавливая в своем голосе испуганные, заискивающие нотки. – И вообще, вы думаете, я…

– Не узнаю тебя, мать, – осуждающе сказал губастый, больно выворачивая ей руку. – Раньше ты врала покраше. Нету ключей, нету – а это что, по-твоему?!

И он снял с Лидиного полусогнутого пальца витое колечко с плоским дырчатым брелком, недавно украшавшее поводок пса. Лида начисто забыла о нем и все это время сжимала в кулаке чисто машинально.

Так это и есть ключ от квартиры Евгения?! Значит, она все же взяла его? Ничего себе – ключ! Таких ключей-то и не бывает.

Нет, выходит, бывает. И слава богу. Получив свое, рыжий и серый должны отпустить ее.

Лида попыталась сесть. Удалось это с некоторым трудом.

– Ну, ключ у вас теперь есть, – сказала угрюмо. – Адрес, надо думать, вы знаете. Остановите машину!

Честно сказать, она не ожидала, что серый послушается столь беспрекословно. «Волга» вильнула к тротуару и замерла.

Лида зашарила по дверце, но та оказалась практически плоская, с какими-то жалкими культяпками на тех местах, где раньше были обе ручки. Нечем даже окно опустить!

– Соня, да не дергайся, – укоризненно сказал губастый. – Открыть могу только я. Подожди, сейчас выйду, осмотрю местность. Если все тихо – пойдем. Я совсем не хочу, чтобы нас кто-то заметил вместе.

Лида растерянно поглядела в окно. «Волга» стояла у кирпичной девятиэтажки с приметным козырьком на крыше. Сзади красовался пустырь – очевидно, это самая окраина города. Да ведь это дом Евгения, каким его описывала Соня! Точно – вон и аршинный номер сорок девять на стене. Улица Караульная, 49. А квартира 14. На четвертом этаже.

– Я не пойду, – пробормотала Лида, чувствуя, как на нее накатывается паника. – Дальше вы уж сами. Отпустите меня!

– Не глупи, дурища, – почти ласково сказал губастый, и вместо его зеленоватых гляделок на Лиду уставился черный глазок пистолета. – Мы тут все нарочно собрались исключительно ради приятной встречи с тобой, а ты: не пойду, не пойду! А кто, кроме тебя, покажет нам, где у твоего любовника тайничок?

* * *

В Шереметьеве Джейсон сразу прошел через «зеленый коридор». Таможенник даже не взглянул на его плоский чемодан из дорогой кожи. Шлепнул печать, куда ее полагается шлепать, махнул рукой:

– Велком ту Москоу! – и широко зевнул, тотчас забыв про Джейсона.

Эх, если бы на обратном пути удалось попасть к такому же полусонному, доверчивому молодому человеку! Но это вряд ли удастся. Уж конечно, непременно именно на том рейсе, на какой взял обратный билет Джейсон, станут искать политического беглеца, или какого-нибудь местного наркобарона, или чеченского террориста. И аэропорт окажется наводнен полицией, то есть милицией, собаками, поисковыми устройствами и всякой такой гадостью.

Именно так случилось в прошлом году в Амстердаме, откуда Джейсон транспортировал очередной экспонат своей коллекции. Это был его первый опыт в нелегальном вывозе предметов искусства из-за границы, а проще сказать – в контрабанде. Что и говорить, натерпелся он в тот вечер – особенно когда изящный каштаново-коричневый доберман засновал между людьми, стоящими в очереди на таможенный досмотр. Только многолетняя, можно сказать – врожденная привычка блефовать в покере (мать Джейсона, Барбара Полякофф, урожденная Каслмейн, была не только полной тезкой знаменитой фаворитки английского короля Карла II, но и чемпионкой штата в этой игре и автором нескольких учебных пособий для начинающих, то есть кое-чему научила своего единственного сына!) помогла ему стоять со скучающим выражением, в то время как в голове толклись бредовые мысли: «А вдруг пес натаскан не только на наркотики, но и на запах масляной краски? Ведь Амстердам – столица мировых художественных ценностей и… похитителей оных?»

В это мгновение пес поглядел на Джейсона узкими, проницательными глазами, громко вздохнул – и оставил его чемодан в покое.

Джейсон перевел дух не менее шумно – но тут же его начал точить червь нового беспокойства. А вдруг при просвечивании багажа обнаружится двойное дно? Вдруг у таможенников есть особые устройства для его выявления? О нет, конечно, там нет никакой пустоты, которая могла бы обнаружить себя при простукивании, да и не двойное это дно, строго говоря, а просто уплотненная, герметичная обшивка, но все-таки… Что, если ему прикажут открыть чемодан, а потом начнут пороть эту обшивку? Прощай, честное имя, прощай, свобода. Впереди арест, суд, тюрьма и позор. Джейсон поставил на карту все, абсолютно все ради сомнительной радости обладания некой редкостью, а ведь он даже похвастаться ни перед кем не сможет! Придется, подобно Скупому рыцарю (Джейсон любил Пушкина), перебирать «в сундуке», точнее, созерцать в небольшой галерее, куда вхож только он и доверенный слуга, свои запретные сокровища… Но это если повезет и никто ничего не обнаружит!

Повезло…

Потом, в самолете, когда двойная порция джина помогла немножко расслабиться, Джейсон уже с чувством некоторого стыда вспоминал о своем испуге. Все-таки он не слишком тщеславен – в том смысле, что радость обладания той или иной картиной не возрастает в нем прямо пропорционально количеству восхищенных воплей его знакомых, которым может представиться счастье законно любоваться этой картиной в его доме в Сиднее или зреть ее на публичной выставке с золоченой табличкой: «Из коллекции Дж. В. Полякофф». Да, он предпочитал тайную страсть явной, он именно Скупой рыцарь, его вполне устраивало наслаждение несметными сокровищами в одиночестве. Именно тогда вполне четко выработалось его жизненное кредо: если он сможет раздобыть очередной экземпляр для своего собрания легальным путем, скажем, на аукционе Сотби или выкупив у другого такого же одержимого любителя, – это прекрасно. Всегда приятно, а главное, безопасно ощущать себя законопослушным гражданином. Но если вдруг ему предложат стоящую контрабанду… что поделаешь, Джейсон спрячет свою законопослушность в карман.

Принимаясь за вторую порцию двойного джина, он хмыкнул, донельзя довольный собой. Все-таки он вполне унаследовал дух этих трех авантюристов – своего отца, и деда, и прадеда. Преуспеть в штате Новый Южный Уэльс чужаки могли только в том случае, если были отъявленными авантюристами. Ну да, ведь они видели в Австралии не часть цивилизованного мира, к какому надо приспособиться, перед каким надо смиренно гнуть спину, а просто дикую, необжитую землю, которую надо прогнуть под себя. Это современное выражение чрезвычайно нравилось Джейсону. Точно так же «прогибали» под себя Сибирь и Поволжье его давние предки Поляковы и Чернореченские, нанимавшие калмыцких и казахских байгушей, то есть бедняков, пасти гигантские овечьи отары, положившие начало будущему богатству… увы, изрядно потрепанному революцией, но все-таки сумевшему возродиться на бескрайних австралийских просторах.

Приятно ощущать себя авантюристом, этаким пиратом и флибустьером! И не менее приятно сознавать, что не ошибся в выборе партнера. Этот парень обещал Джейсону регулярно пополнять его коллекцию – в основном за счет русской провинции, где еще сохранились истинные шедевры.

Джейсон с великолепным простодушием отогнал от себя мысль о том, что его новый знакомый имел в виду прежде всего музеи этой самой русской провинции. Его бывшие соотечественники совершенно не умеют беречь свои сокровища. А ведь сказано – не вводи в искушение малых сил, в смысле воров. Кроме того, большевистская Россия в свое время немало поживилась состоянием Поляковых, так что пришло время возмещения ущерба. Как говорили те же большевики, начинается экспроприация экспроприаторов!

А что касается законов о контрабанде… Джейсон вспомнил свои бредовые страхи: арест, тюрьма, суд. Как изрек великий Пушкин, «ты сам – свой высший суд».

Вот именно: «Ты сам свой высший суд. Всех выше оценить сумеешь ты свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник? Доволен? Так пускай…» И далее по тексту!

Джейсон попросил еще один джин. Он доволен, необычайно доволен собой, хотя не художник, а всего лишь ценитель искусства. Зато какой ценитель. А Пушкин – непревзойденный поэт! Джейсон обожал Пушкина. Некрасова, Достоевского и всяких Чеховых терпеть не мог, а вот Пушкина и Тургенева ставил необычайно высоко и читал только в подлиннике – что стихи, что великолепные тургеневские романы.

Тогда он и заподозрить не мог, что его страсть к романам великого русского писателя нанесет ему самую чувствительную сердечную рану в жизни.

* * *

– Мама дорогая! – изумился Валера и замер, сунув руку под мышку, словно намеревался почесаться – да и забыл об этом. – Снится мне, что ли?..

Что характерно, и у Пирога Петюни глаза сделались такие же вытаращенные, а рот смешно приоткрылся. Струмилин обернулся, чувствуя, как неприятно захолодел затылок: хуже нет, когда кто-то смотрит тебе в спину, а ты не знаешь кто.

Они, все трое, сидели за покосившимся деревянным столиком, установленным в оградке Костиной могилки: Пирог и Валера на лавочке, а Струмилин, бывший статью покрепче, обрел в единоличное пользование пластмассовый ящик из-под бутылок, завезенный на кладбище, наверное, какой-нибудь безутешной компанией и по сю пору валявшийся в кустах. Сидеть на нем оказалось не слишком удобно, только после третьей или четвертой стопки Струмилин пообвыкся, однако сейчас, резко повернувшись, едва не слетел со своего седалища и счел за лучшее встать.

И сразу увидел ее. Она шла, лавируя меж близко смыкавшихся оград, иногда поворачиваясь боком и еле протискиваясь, изгибаясь при этом всем телом. Ветер, солнечный августовский ветер, не утихавший весь день, налетал сильными порывами ей навстречу, так что тонкое серое одеяние обнимало тело. Просторный шелковый жакет вился за спиной, словно черные крылья. И бледно-золотая пряжа волос летела по ветру.

Девушка приостановилась, вскинула руки и раздраженно поймала волосы. Мгновенным движением закрутила их в жгут и чем-то там закрепила. Все это время она стояла полубоком к Струмилину, и тот смотрел на ее высоко поднявшуюся грудь и ткань, облившую бедра.

«Ого!» – захотелось ему сказать. Ничего больше – только это одобрительное «ого!». Но он, конечно, промолчал.

Девушка опустила руки, сделала еще шаг – и кажется, только теперь заметила трех мужчин, расположившихся в могильной оградке. Приостановилась, вгляделась… При виде Валеры по лицу ее пробежала судорога, при взгляде на Пирога губы сердито поджались, и было мгновение, когда Струмилину казалось, что она сейчас развернется и уйдет, однако в это мгновение она встретилась с ним глазами.

Струмилин невольно прищурился. Девушка смотрела на него очень пристально, испытующе, даже как бы недоверчиво. Помедлила еще – а потом решительно двинулась вперед и через несколько шагов оказалась у калитки. Лицо неприветливое, замкнутое, и голос звучал недобро:

– Давно обосновались?

Серые глаза скользнули по пластмассовым стопкам и бутылкам: две на столе, еще одна, пустая, под столом (это Костина привычка – сразу убирать пустую тару, говорил, плохая примета, когда порожние бутылки на столе, у него все и научились порядку), по кольцу небрежно накромсанной копченой колбасы, ломтям ноздреватого белого хлеба и розовым сахарным помидорам – немудреной закуске.

– Вижу, давненько. Ладно, посидели – и хватит. Собирайте свое барахлишко, да поскорее. Я подожду.

Она демонстративно отвернулась, так резко мотнув головой, что небрежно затянутый жгут волос развязался, и она вновь вскинула руки, начала сновать в светящихся прядях проворными пальцами, заплетая их в тугую недлинную косу.

Струмилин смотрел на ухо с покосившейся сережкой: камушек зеленый, прозрачный, просвечивал на солнце, и ушко тоже словно бы просвечивало, такое оно розовое и маленькое…

Валера сильно выдохнул сквозь зубы, и до Струмилина внезапно дошло, на кого он так загляделся.

– Сонька! – подтверждая догадку, зло прохрипел Валера. – Какого черта?..

Она обернулась.

– То есть?! Я что, не имею права прийти на могилу собственного мужа в годовщину его смерти? Это вас я должна спрашивать, какого черта вы устроили здесь весь этот бардак? Другого места не нашлось?

– Бардак? – Валеру они называли между собой Электровеником – он заводился даже не с пол-оборота, а всего лишь с четверти. – Конечно, тебе лучше знать, шлюха!

– Эй, эй… – предостерегающе сказал Струмилин, однако Валера так дернул худым плечом, что стало ясно: его уже не остановить.

Пирог озабоченно покачал головой: он тоже понимал, что могила друга – не лучшее место для выяснения отношений с его распутной женой, однако Валера всегда был ближе их всех к Косте, у него на глазах прошли два этих последних года – самые несчастные, по его уверениям! – именно ему Костя показал те роковые фотографии, и Веник с этих пор считал себя как бы душеприказчиком товарища.

Ох, не очень здорово выполнял он свои обязанности! Костя ясно дал понять, что не хочет, чтобы тревожили его жену, однако, по всему видно, чуть ли не весь Северолуцк знал, кто загнал в гроб Аверьянова. Знал не без помощи неутешного друга Валеры…

Можно себе представить, что он сейчас наговорит! Электровеник всегда на диво несдержан в речах, расхожее выражение: «Словом убить можно» – для него лишено какого бы то ни было смысла. Да Костя перевернется в гробу, это точно!

Неужели Валера забыл, о чем рассказывал только что? Когда Костя – пьяный, сбитый с ног, потерявшийся от свалившегося на него позора – пришел к нему и принес эти жуткие фотографии, он показал их только Валере – и никому другому. И, отравившись, не разложил снимки веером рядом с собой, чтобы всем и каждому стала ясна причина его самоубийства! И в записке не написал, вроде того героя Вересаева: «Загубила ты мою жизнь, проклятая баба!» Вообще не оставил он никаких записок. И если это в самом деле самоубийство, Костя хотел, чтобы оно выглядело как несчастный случай.

Валера получил те фотографии по почте спустя несколько дней после похорон. Вернее, обнаружил в своем почтовом ящике, где они, наверное, пролежали несколько дней: поскольку никаких газет Валера уже много лет не выписывал, ящика практически не открывал и заглянул туда просто случайно.

Струмилин лично считал, что сам Костя и сунул туда фотографии, еще когда уходил от дружка. Нарочно. Не хотел, чтобы их нашли у него дома. Хотя с другой стороны, он мог их просто уничтожить…

Валера сначала нашел в себе силы промолчать о позоре друга, но постепенно сболтнул одному, другому, и вот уже поплыли, как круги по воде, темные слухи о том, что Костя просто-напросто не перенес многочисленных измен жены. Соня Аверьянова гуляла направо и налево; даже когда Костя умирал, она валялась в постели с каким-то случайным знакомым, он-то и подтвердил ее алиби…

«Да уж, наверное, и впрямь липнут к ней мужики, проходу не дают!» – подумал Струмилин, глядя на эти яркие губы, и удивительные глаза, и золотистую челку до бровей, – но тут же одернул себя: в этой мысли явный оттенок предательства, потому что она как бы оправдывала Соню, которая просто-напросто не могла устоять перед многочисленными домогательствами похотливых самцов. А правда в том, что Костина жена не в меру слаба на передок и сама тащила на себя первого встречного-поперечного, как одеяло в стужу.

И все же не здесь, не сейчас надо ее обличать и побивать каменьями. Не здесь и не сейчас!

Все эти мысли промелькнули в голове мгновенно: Электровеник не успел еще выплеснуть из своей пышущей негодованием груди весь запас ругательств, адресованных Соне, как Струмилин поднялся и загородил от него молодую женщину. За ее спиной показал онемевшему Валере и не менее онемевшему Пирогу кулак, а сам сказал – вполне спокойно и, надо надеяться, равнодушно:

– Добрый день. Извините, мы просто не ожидали столкнуться с вами здесь, иначе помянули бы Костю в другом месте. Это, конечно, бесцеремонно с нашей стороны, однако вы нас тоже поймите. Я по некоторым причинам не смог быть ни на похоронах, ни на других поминках, а мы ведь все друзья детства.

«Господи, какие глаза! – мысленно вскричал он. – Надо же – ищешь, ищешь всю жизнь кого-то… этакую вот красоту, и вдруг встречаешь – чтобы узнать: она свела в могилу твоего старинного друга».

– Это вы мне звонили? – вдруг спросила Соня, чуть нахмурясь и отводя с лица тонкие непослушные пряди, которыми как хотел забавлялся ветер. – Ну, говорите, что там у вас.

Струмилин вскинул брови.

– Не понял, – сказал осторожно.

Соня уставилась на него. Ноздри ее раздулись, и стало ясно, что она с трудом сдерживает ярость.

– Ну да, – выдохнула низким, злым голосом. – Конечно! Дура я была, что поверила! Сказать, рассказать! Конечно! Их-то голоса, психа Валерки и этой дубины Пирога, – она мотнула головой в сторону, словно названные не торчали за спиной Струмилина, а прятались, к примеру, за могильным памятником, – я наизусть знаю, вот они и заставили тебя позвонить, да? Идиотка! Надо было сразу догадаться! Все дела забросила, примчалась, как последняя балда, а тут… Вы меня сюда нарочно заманили, чтобы… что? Что вам надо? Расправиться со мной решили? За честь друга отомстить?

Она резко оглянулась. Струмилин невольно повернул голову вслед и увидел темный силуэт, склонившийся над недалекой могилкой.

– Ага! – с торжеством воскликнула Соня. – Ничего у вас не выйдет, ребятки! Вы-то на что надеялись? Что здесь в это время, да в будний день, благостная пустыня? А фигушки! Ходят, ходят люди к покойничкам, не все ж такие бесчувственные твари, как Сонька Аверьянова, которая к родному мужу на могилку год не заглядывала, а пришла только потому, что ей какой-то умный посулил… – У нее перехватило горло.

«Год не заглядывала, – мысленно повторил Струмилин. – Значит, правду говорил Валера, будто это он сам и оградку покрасил, и цветов посадил, и вообще в порядке все содержит. Не очень большой, правда, порядок, ведь начали мы с того, что пропололи могилку, выдрали кучу сорняков, но все же… А она, сучка, признается в открытую, что не ходит к Косте, ни стыда у нее, ни совести!»

– Ах ты, тва-арь, – каким-то незнакомым, размягченным, почти ласковым голосом вдруг пропел Валера, выплывая из-за спины Струмилина. – Ах ты, шлюха блядская! Кто тебе звонил? Что врешь? Небось сама свиданку очередному хахалю назначила – чтоб Котьку еще похлеще достать, даже мертвого? Ну, хватит с меня! Хватит! Жалел тебя в память друга – а теперь все! Все! Давно пора сказать тебе, кто ты есть. Сказать – и показать!

Валера сунул руку за пазуху, выхватил что-то из внутреннего кармана легкой светлой куртки и швырнул на стол.

– Ты меня жалел?! – успела выкрикнуть с глумливыми интонациями Соня – видимо, еще по инерции свары. – Да от твоей жалости я скоро в петлю…

И тут она осеклась, вперившись взглядом в яркие картинки, веером разлетевшиеся по столу.

Фотографии… Одна спорхнула со стола в траву, к ногам Струмилина, и он поднял плотный глянцевитый прямоугольничек. Всмотрелся – и свободная рука сама по себе, автоматически, прижалась к сердцу.

Да… Если бы у него была жена и он увидел ее вот такой …

Первое, что бросалось в глаза, – голый поджарый мужской живот. Живот черный – как и ноги, согнутые в коленях. Черным все это было потому, что принадлежало негру могучего сложения, попавшему в кадр только до середины груди. На бедре у него кривой, небрежный какой-то шрам, отчетливо видный на лоснящейся коже. Между колен негра лежала белая женщина и ласкала губами огромный негритянский орган. Волосы ее были откинуты назад и золотистой пряжей покрывали ковер попугайной красно-зеленой расцветки. И негр, и лицо женщины сняты чуть не в фокусе – ну в самом деле, не позировали же любовники, а трудились самозабвенно! – однако не могло остаться никакого сомнения: на снимке Соня Аверьянова. Вот эта самая, стоявшая сейчас перед Струмилиным с выражением такого ужаса на лице, словно перед ней воистину разверзлись бездны преисподние.

«А ведь она и правда не знала, из-за чего Костя…» – промелькнуло в голове.

У Сони в руках тоже была фотография. Она взглянула на Струмилина с беспомощным выражением и почему-то протянула ему этот снимок. А он машинально отдал ей свой. Так бывает, когда люди рассматривают фотографии – снятые на пикнике, или на свадьбе, к примеру, или какие-то экзотические красоты, запечатленные во время поездки за рубеж, – и обмениваются ими. Обменялись и Струмилин с Соней, так что она теперь могла полюбоваться собой в компании с негром, а он – лицезреть ее, скачущей верхом на том же черномазом и на том же ковре. Присутствовал на снимке и третий – на сей раз белый мужчина: в мушкетерских ботфортах до колен, но без штанов. Видны были его волосатые ляжки и напряженное естество. Судя по позе, он пристраивался к Сониному рту. В руке его плетка, однако ни у кого и мысли не могло бы возникнуть, будто Соня здесь к чему-то принуждаема силой. Голова ее была самозабвенно закинута, груди стоят торчком, волосы струятся по спине. Плетка, определенно, была всего лишь средством для получения пущего удовольствия.

– Господи… – хрипло выдохнул Пирог, тоже вперившийся взглядом в какой-то снимок, и этот шепот разрушил странное оцепенение, овладевшее всеми.

Соня выронила фотографию и прижала руки к лицу. Потом странно, тоненько вскрикнула и пошла куда-то, не разбирая дороги. Мужчины – каждый держал в руках фото – смотрели, как она мечется внутри оградки, натыкаясь грудью на памятник, на прутья… Потом, споткнувшись, она упала на колени прямо на могильную плиту и, вскрикнув от боли, открыла лицо.

Прямо напротив ее глаз оказался Костин портрет: черно-белый эмалевый овал. Русые, сильно поредевшие волосы, равнодушные глаза под набрякшими веками. «А я его таким не помню, – со странным раскаянием подумал Струмилин. – Сколько мы не виделись? Два года? Да, два года. Поэтому я и Соню не знал. Да уж, такую-то – век бы не знать!»

И тени не осталось от мгновенной вспышки восторга, охватившего его при первом взгляде на эту женщину. Струмилин не был ханжой, вот уж нет, никогда не был, он понимал, что в жизни всякое может случиться, от измены – как от сумы и от тюрьмы! – не стоит зарекаться, нормальный, сильный мужик должен быть готов прощать, если уж пустил женщину в сердце. Ведь женщина – это что? Игрушка, служанка мужчины, но в то же время – змея, которую он обречен отогреть на своей груди.

Однако в теории все легко и просто, а видеть это белое тело, сплетенное с черным… И у них, у негров, омерзительные розовые ладони и пятки! Вообще-то от интернационализма в нашей стране не убережешься, интернационализм – дело хорошее, но только морально, а вот физически, вернее, физиологически… А она, значит, смогла. Ну и… ну и все! И нечего из-за нее переживать!

Струмилин перевел дыхание и почти безучастно смотрел, как Соня встала с плиты, всхлипывая, вывалилась за калитку, чудом не зацепившись за острия оградки своим развевающимся жакетиком, и побрела прочь, натыкаясь на все заборы. Она тащилась еле-еле, и чем дальше удалялась, тем больше становилась похожей на подбитую черно-серую птицу.

Наконец она свернула на тропинку, ведущую к большой дороге, и скрылась из глаз.

Сразу стало легче. Струмилин собрал с травы и со стола фотографии, стараясь складывать их картинками внутрь, чтобы ничего больше не видеть, но то и дело бросались в глаза сплетенные разноцветные руки и ноги, это лицо, эти волосы… Однако теперь он был спокоен как лед. И голос его казался ледяным, когда Струмилин произнес:

– Ты совершенно прав, Валера. Эта баба просто недостойна жить.

* * *

– Выходим и не рыпаемся, – сладким голосом сказал Рыжий, подавая руку. Он стоял у открытой дверцы, а внутри машины каждое Лидино движение страховал пистолетом Серый. Она их так и называла про себя, этих разбойничков: по преобладанию оттенков. Надо же их было как-то обозначить, в конце концов!

– Сонечка, ни звука! – вкрадчиво предупредил Рыжий, помогая ей выйти. – Ради твоей же пользы прошу. – Он сделал резкое движение, и из длинного рукава джинсовой рубахи в ладонь скользнуло узкое длинное лезвие ножа. – Если до смерти не убью, то порежу крепко, не посмотрю на твою красоту. У нас ведь сегодня – последний шанс, если ты в курсе дела.

– Нет, – честно призналась Лида, на деревянных ногах тащась рядом с Рыжим, накрепко вцепившимся в нее. – Я не в курсе никакого дела. Я не знаю ни о каком тайнике!

– Тихо! – наступая на пятки, зашипел сзади Серый. – Только пикни – и ты труп.

Все это настолько напоминало дешевку из какого-то американского или отечественного боевика, что у Лиды невольно заплелись ноги. И горло пересохло, да так, что не выдавить ни звука. Словно неживая, словно во сне, потащилась под ручку с Рыжим к подъезду, надеясь, что попадется навстречу им какой-нибудь сосед Евгения… ему это шествие покажется подозрительным, и он поднимет тревогу. Хотя, если Соня ни от кого не скрывает своих отношений с этим азером, а может, молдаваном, почему ее явление в его доме должно у кого-то вызвать подозрения? Правда, она пришла не одна, а в компании двух мужиков, и произошло это непосредственно после отъезда любовника, – ну, опять же таки, и что? В лучшем случае гипотетический сосед подумает: «Ох и блядешка эта Сонька, не успел мужик свалить, а она уже групповуху затевает!» А что еще он должен подумать, этот выдуманный человек? Дотумкаться, что Соня ведет братков брать хазу, или как это называется? Нет, Лида что-то слишком много хочет от какого-то среднестатистического соседа. Разве можно полагаться на то, что фотографиями этих двух ребяток, Рыжего и Серого, пестрят стенды с надписью «Их разыскивает милиция»? Едва ли… А потому столь жадно ожидаемый сосед скорее всего пройдет мимо странной троицы, ухмыляясь про себя, лелея в своем разнузданном воображении самые грязные картины и чувствуя разве что некоторое неудобство в штанах, но отнюдь не отягощаясь мрачными предчувствиями.

Похоже, угрюмо подумала Лида, в сестрицы ей досталась порядочная оторва. Мало что послала сестру в объятия к какому-то сексуальному маньяку, мало что втравила ее в попытку ограбления, так еще известна своей репутацией встречному и поперечному! Нет ничего странного, что ее муж покончил с собой. Лида даже удивилась бы, если бы этого не произошло!

Между тем площадка первого этажа оказалась пуста. И никакой сосед, а также соседка не помешали Лидиным спутникам нажать на кнопочку лифта (он открылся тотчас, словно тоже участвовал в деле и терпеливо поджидал грабителей), войти в него, предварительно втолкнув жертву, и отправиться на четвертый этаж.

Лиду тотчас задвинули в угол, Серый устроился у двери, а Рыжий стал рядом с девушкой, расставив руки, словно она могла внезапно выскользнуть и убежать. Если бы он попробовал выскочить на ходу из закрытого лифта, живо понял бы, что у Лиды даже мысли такой не могло возникнуть. А может быть, ему просто нравилось стоять так, наваливаясь на Лиду при каждом содрогании лифта и касаясь согнутой коленкой ее трясущихся от страха ног. Глаза его скользили от ее испуганных глаз к декольте, и улыбочка была при этом такая, что у Лиды похолодела спина. Похоже, он думал, что ей нравятся такие вот откровенные касания и похотливые взгляды, а она находила все это отвратительным! Эти мужские штучки, вернее, штучки безмозглых самцов, они рассчитаны только на таких же примитивных самок, какой, судя по всему, оказалась ее сестрица! А у Лиды с души воротит, ее в любую минуту может вывернуть на этого Рыжего, от которого крепко разит потом! Она не находит никакого удовольствия в близости с мужчиной, даже если это – просто стояние рядом в тесном лифте. Она совсем не такая, как ее сестра!

И вдруг к ее оцепенелому от испуга сознанию пробилась спасительная мысль, от которой Лиде мгновенно стало лучше. Да ведь в том-то и дело, что она – не такая, как сестра! Она вообще не своя сестра! Не Соня! Так какого же черта она молчит и тащится, словно овца на заклание?!

– Вы что, думаете… – начала Лида, с трудом заставив повиноваться пересохшее горло, но закончить не удалось: лифт остановился, и Рыжий снова угрожающе махнул рукавом, как та Василиса Прекрасная на царской пирушке. Никаких лебедей и озер из рукава, разумеется, не явилось – высунулся тот же нож, и Лида благоразумно решила оставить срывание всех и всяческих масок на потом.

Площадка четвертого этажа тоже пустовала, и никто не помешал Серому оглядеться, подойти к серой двери сейфового типа и вставить в прорезь ту металлическую пластиночку, которую отняли у Лиды.

При взгляде на дверь она ощутила странное чувство, будто уже видела ее раньше. Может, пресловутое дежа-вю? Или не менее пресловутый обмен информацией между близнецами – помимо их воли, бессознательный? Но тут же в памяти всплыла еще одна такая же дверь – не с номером четырнадцать, как здесь, а с номером девятнадцать. Ну конечно! Теперь понятно, откуда у Соньки денежки на такое дороженное сооружение! Любовничек расстарался! Наверное, одновременно обезопасил и себя, и подругу.

Отчего-то это открытие еще больше взбесило Лиду, хотя куда уж, казалось бы, больше?! И она снова начала, трясясь уже не столько от страха, сколько от злости:

– Да вы что думаете, я кто? Я…

Рыжий вроде бы и не размахивался, и лицо его при этом не выражало особенной ярости, и ударил он не очень-то сильно, однако в следующий миг Лиде почудилось, что все ее внутренности обожгло огнем. Она даже обеспамятела от боли на какую-то секунду, потом ее пронзила мысль: «Он ударил меня ножом! Он меня зарезал!»

Ноги подкосились, но Рыжий крепко подхватил ее под локоток и выволок из лифта. Тотчас ее втолкнули куда-то, где царил полумрак, прохлада и пахло псиной, и Лида почувствовала, что боль постепенно вытекает из нутра, а в голову возвращаются мысли. Она разжала обхватившие живот руки и с облегчением обнаружила, что они не окровавлены. Значит, ее просто ударили кулаком, а не ножом. Слезы навернулись от счастья, и она с новой силой принялась открывать глаза своим супостатам:

– Я не Соня! Вы ошибаетесь, я не Соня, а Лида!

Что характерно, ее как бы и не слышали. Серый деловито нашарил на стенке выключатель и зажег свет, выставив на обозрение тесную прихожую, вдобавок завешанную всяческими плащами и куртками, заставленную разнообразной, почему-то сплошь грязной мужской обувью. Серый двинулся вперед, расшвыривая, будто футболист, назойливо лезшие под ноги башмаки. А Лида вдруг вспомнила, как родители (разумеется, приемные!), бывшие заядлыми грибниками, когда-то, еще в розовой Лидиной юности, заманили ее с собой в одну из поездок. Встали ни свет ни заря, потом пилили на электричке куда-то черту на рога, потом еще пешком тащились столько, что у Лиды начали подкашиваться ноги, и вот наконец мама Аня с молитвенным, восторженным выражением обвела взором лесную опушку, воскликнув: «Вот оно, наше место! По-моему, здесь сосредоточена суть всех грибов мира, такая прагрибница, праматерь грибов!» Она любила иногда произносить высокопарные выражения, от чего у Лиды, вообще не выносившей никакой вычурности, становилось кисло во рту. Откровенно косоротясь, она окинула взглядом полянку. Да уж… Похоже, грибы здесь нарочно высаживали, как цветочную рассаду на клумбу. Шагу не ступить, честное слово, кругом сплошь темно-коричневые и темно-рыжие шляпки! Мама Аня еще обводила «прагрибницу» умиленно-хищным взором, а папа Дима уже встал в идиотскую позу классического грибоискателя – ноги на ширине плеч, плечи согнуты, в правой руке зажат кухонный ножик с обломанной рукояткой, на локте левой висят две корзинки, дно коих устлано мягкими лопуховыми листьями, – и сделал первый шаг к счастью. И тут вдруг на Лидочку что-то нашло: она стала бегать по опушке, расшвыривая ногами эти мокрые шляпки, слыша влажное, чуть уловимое хрупанье толстых грибных ножек и давясь запахом особой, подземной, почти могильной сырости, какая всегда сопровождает грибы. Родители и ахнуть не успели, как половина «прагрибницы» оказалась вытоптана! К счастью, второй половины с лихвой хватило, чтобы наполнить все шесть литвиновских корзин, так что Лидочку не особенно и бранили, посчитав такое ее поведение особенностями переходного возраста, в каком она тогда пребывала.

Черт его знает, почему сейчас вспомнилась эта чушь. Тоже мне, ассоциативное мышление!

– Тихо ты! – зашипел Рыжий, толкая футболиста Серого в спину. – Не шуми! Набегут еще соседи. И обувь сними, а то здесь потолки картонные. И ты, подруга, разувайся, колотишь своими копытами, как лошадь.

Лида умела понимать уроки жизни с полуслова: Рыжий только бровью повел угрожающе, а Сонькины красные босоножки уже свалились с Лидиных ног. Мгновение чисто физического облегчения от того, что она, наконец, без этих подставок, – и тотчас дикое, неодолимое ощущение брезгливости стиснуло горло: пол грязнющий, весь в песке и пыли, по нему в болотных сапогах ходить надо, а не босиком! Но Лида не посмела ослушаться, когда Рыжий тычками погнал ее в комнату – в отличие от прихожей, большую и просторную, но тоже захламленную и омерзительно грязную. Окна серые, не мытые, может быть, с самой постройки дома – это особенно видно на просвет, потому что в них искоса заглядывают лучи заходящего солнца. На отличной мебели – отнюдь не итальянский дороженный ширпотреб, а настоящий дубовый гарнитур начала века, русский модерн! – толстый слой пыли. Фарфоровые безделушки на комоде тоже пыльные, грязные. Кое-где видны следы пальцев – наверное, их все же не просто так купили и забыли, а переставляют иногда с места на место, скажем, для того, чтобы освободить на комоде пространство для большого подарочного набора мужского парфюма «Louis XIV». Такой Лида видела только в телерекламе, цена – фантастическая. Да, похоже, Сонькин кавалер в жизни не бедствует и, хоть грязнуля редкостный, собрал у себя много не просто дорогих, редких, а совершенно уникальных вещей.

А картины-то, картины! Это не наивные копии или календарные вырезки, как в комнате Сони. Это подлинники – потемневшие от времени, чумазые, лишенные ласки реставратора, но подлинники, пусть и неизвестных авторов. Сомов, что ли? Нет, какой-то эпигон. Жаль, что не Серебрякова…

Забыв, где она и что с ней, Лида оглядывалась с почти детским, восторженным выражением. Так, а это что за облупленная черно-красная доска с тускло-золотым пятном посредине? Господи… мерещится ей, или это и в самом деле «Огненное восхождение пророка Илии с 16 клеймами жития»? Ростовско-суздальское письмо, XIV век?! Нет, конечно, быть того не может, это позднейшая копия, но все равно – как максимум конец XVII века. Тоже не кот начихал, знаете ли…

Интересно, откуда молдаванистый Евгений натащил все это в свою берлогу? Скупал потихоньку-помаленьку? А такое впечатление, что изрядно пограбил местный художественный музей, известный, кстати сказать, своими собраниями. Но он совсем не похож на тонкого ценителя, ой, нет. Тогда кто же наводил его на сокровища?

Ну, кто-кто… Вопрос, увы, ясен. Сонечка Аверьянова, в девичестве Богданова! Да, близнецы есть близнецы! И если Лида закончила в свое время Нижегородское художественное училище, а потом – худграф, то кто мешал сделать это Соне – в Северолуцке? Да она и просто так могла интересоваться искусством – в качестве хобби, что ли. Вот и выходит, что Лида слишком мало успела узнать о сестре… на свою беду.

– Нагляделась? – Насмешливый голос Рыжего вернул ее с небес на землю. – Ну, ты артистка! Все хочешь нас убедить, будто ты не Сонька и сюда попала впервые? Ну да, еще начни рассказывать всякие сказки про близнецов. Я Соньку с пятого класса знаю, отроду у нее никакой сестры не было… А, ты хочешь сказать, что тебя украли цыгане? – ухмыльнулся он, уловив порывистое движение Лиды. – Брось, не тяни время. Я еще когда в далеком детстве прочитал про Железную Маску, дико ржал над всей этой глупостью. Тут, Сонечка, не мексиканский сериал и не «Санта-Барбара». И времени у нас не так много, как кажется, поэтому быстро высказывайся про Женюрочкин тайник – и разойдемся, как в море корабли.

– Вы идиоты, – откровенно сказала Лида, вдруг перестав бояться. Бог знает, что ее успокоило – может, признание Рыжего в том, что он знал Соню с пятого класса? Как-то не верилось, что одноклассник сестры может причинить ей вред. Она очень быстро забыла про тот удар в живот… – Какой еще тайник вам нужен? Эта квартира вся – тайник! Остров сокровищ! Знаете, сколько стоит вот эта икона? А статуэтки? Да это же образцы первого русского порцелина,[1] который делался еще без каолина, как французский мягкий фарфор, севрский или мейсенский!

Серый, доселе жадно шнырявший глазами по комнате, воззрился на Рыжего вопросительно. Однако тот покачал головой:

– Угомонись. Охота была со стекляшками возиться! И вообще, откуда я знаю, может, это все вовсе не куплено на трудовые Женюрины копейки, а в самом деле некогда стояло-постаивало в нашем художественном музее, и нас за попытку сбыта госимущества… – Глаза Рыжего лукаво блеснули. – А, Сонечка? Может, не зря ходили после смерти твоего супруга некие интересные слухи? Все-таки он работал охранником музея, так или нет?

У Лиды внезапно перехватило дыхание. Господи… Куда она попала, господи?!

– Послушайте, – заговорила сбивчиво, с трудом справляясь с дрожащими губами, – послушайте, все это какое-то недоразумение. Давайте же будем разумными людьми. Я вам говорю: я не Соня! Я ничего не знаю ни о каком тайнике. Мы только зря теряем время на пустую болтовню. Отпустите меня и делайте с этой квартирой все, что вам заблагорассудится, – я ничего никому не скажу. Я хочу только уйти… уехать домой, в Нижний!

Голос вибрировал от слез, но слова были не те. Лида сама ощущала их неубедительность, но ничто другое почему-то не шло с языка. И она почти не удивилась, когда на лице Рыжего вдруг вспыхнула ярость, а потом он отвел руку назад и с новой силой двинул Лиду в живот.

– Не хочешь добром, так…

Она согнулась, упала на пол. Сдавленный вопль рвался изо рта, но тут же он был загнан внутрь полоской широкого пластыря, перехлестнувшей лицо. Желто-зеленые глаза оказались близко-близко:

– Измолочу, поняла? Изомну все твои потроха кулаками! Никаких следов не останется, а сделаешься калекой. И никто криков не услышит. – Словно ради наглядности он еще раз вдавил свой кулак в Лидин живот, и она снова судорожно забилась на полу. – Ну, скажешь?

Лида повозила головой по полу, что значило всего лишь: «Я ничего не знаю!» – но ее мучители восприняли это как отказ ответить, и рыжий начал работать ногами.

– Эй, ты потише! – опасливо сказал Серый. – Может, как-то по-другому попробовать?

Голос его слабо донесся сквозь звон в Лидиных ушах, и она с трудом разлепила залитые слезами глаза.

– Хорошая мысль, – сказал Рыжий. – А не трахнуть ли нам барышню… извращенно? А? Говорят, если без привычки, это довольно болезненно.

– Чтоб Сонька – без привычки? – усомнился Серый. – Да брось! Слухи ходят, она чуть ли не с шестью мужиками одновременно сношалась. И сзади, и спереди, и снизу, и сверху, и даже сбоку. А негр?!.

– Слушай, ты меня возбуждаешь, – пробормотал Рыжий. – Обожаю испорченных женщин! А ну-ка помоги мне.

Он приподнял Лиду за плечи, Серый схватил за ноги, и в следующее мгновение она оказалась лежащей на кровати, от которой тянуло кисловатым духом несвежего белья.

* * *

Да нет, ничего такого не случалось в жизни Ани, в чем она постыдилась бы признаться Диме. И она досталась ему невинной девушкой – это непреложный факт, которым он не переставал откровенно и смешно гордиться. Но все-таки была в ее жизни одна роковая ночь!

Аня тогда поступила на филфак пединститута и вместе со всеми отправилась в колхоз. 1963 год, раздолье студенческой романтики и дармового труда! Сотни три девчонок и парней (преимущественно девчонок, поскольку пединституты в то время славились как кузницы женских кадров, у них на филфаке из ста человек только десять – мужеского полу, на физмате и химбиофаке почти аналогично) долго везли на грузовиках в район имени Лазо, а потом свалили на окраине какой-то деревни в виду длинного, приземистого здания без окон. От него исходил глубокий могильный дух. Это заброшенный яровизатор, и сельхозначальство не нашло ничего лучшего, как поселить будущих педагогов здесь на целый месяц. Что характерно, лихая советская молодежь ничуть не испугалась нечеловеческих условий, а восприняла их как должное. О правах человека и тому подобном в то время и слыхом не слыхали, кроме того, ребятишки только что прошли горнило вступительных экзаменов (три человека на место) и готовы были носом землю рыть от счастья, что зачислены в институт.

Копать бесплатно колхозную картошку? С радостью! Жить в вонючем яровизаторе? Запросто! Спать на нарах? Да мы только об этом и мечтали всю нашу молодую жизнь!

Однако наспех сколоченные нары вместили только половину народу. Нет, остальным не пришлось валяться прямо на полу: для них завезли несколько грузовиков деревянных ящиков, и из этих шатких сооружений студенточки изобретательно соорудили себе ложа, вернее, лежбища, нагромоздив на них матрасовки, набитые сеном. И начались сельхозподвиги! Днем ораву вывозили на поля – куда-то очень далеко, и если правда, что территория Хабаровского края могла бы вместить не меньше двух перемещенных на Дальний Восток европейских государств, то они побывали не то в Бельгии, не то во Франции.

Сентябрь выдался дождливый, ночами в яровизаторе стоял крепкий дух мокрых кирзовых или резиновых сапог, неохотно просыхающих носков и телогреек, немытых тел (в баню, в соседнюю деревню, добрые крестьяне вывозили городских раз в две недели, чтоб не забаловались. Это вам не у папы с мамой!). А в 63-м году изобилием дезодорантов наш народ не баловали… С другой стороны, девчонки и парни были слишком молоды и неприхотливы, чтобы всерьез страдать от безумного сельского быта и переизбытка работы, и слишком затурканы, чтобы осмелиться протестовать: а вдруг отчислят из института?! Самое смешное, что спустя многие годы они вспоминали Веринский совхоз с искренним умилением, чуть ли не как лучшее время жизни. Ну а тогда – простывали, конечно. И болели.

На предмет выявления захворавших раз в неделю приезжал из института начальник медпункта – толстый низенький потный дядька, почему-то страшно гордившийся тем, что он по национальности ассириец. И этот нацмен начинал так сопеть, выспрашивая девчонок о том, что у них болит, так маслились его маленькие карие глазки, что болящие предпочитали отмолчаться, только бы не «раздеться до пояса» перед ним и не позволить мять и трогать себя этим коротеньким, похотливым докторским пальчикам. Вот и Аня была такой же стыдливой девочкой. Что с того, что ломит по вечерам поясницу, а внизу живота болит до невозможности? Дело молодое, пройдет.

Однако не проходило, и Анина стыдливость дала трещину. Во время следующего приезда лекаря она призналась в недомогании, постаравшись сделать это в присутствии преподавательницы. Врач деликатно повозил пальцами по ее животу и ахнул: «Здесь больно? А здесь? Да у тебя же аппендицит развивается! Поедешь с нами в город, тебе в больницу надо, и как можно скорей!»

«Какое счастье! Да здравствуют аппендициты!» – с восторгом подумала Аня, которая уже досыта накушалась и романтики, и макаронов: хотя копали картошку и ее кругом – завались, студентов почему-то упорно пичкали макаронами: на завтрак, обед и ужин.

– Какой аппендицит? – удивились в поликлинике, куда Аня пошла только наутро, хорошенько намывшись и выспавшись в своей родимой постели. – Ну и коновалы у вас в институте. У девчонки пиелонефрит! В стационар, и поскорее!

Аню положили в больницу, и сначала она печалилась только оттого, что явно не успеет выписаться к началу занятий. Потом… потом началось что-то страшное. Капельницы, переливания крови, уколы, уколы, снова уколы, килограммы таблеток, хмурые лица врачей, мамины слезы… Спустя месяц доктора неохотно признались, что лечили девочку не от того. На самом деле у нее, конечно, не аппендицит, но также и не пиелонефрит. Всего-навсего воспаление придатков. Ошибка в диагнозе – бывает. К сожалению, процесс пошел по трубам в матку и дальше в брюшину, так что возникала прямая угроза перитонита. Правда, большие дозы антибиотиков должны были помочь…

Помогли. Воспаление остановили. Правда, оставили внутри у Ани сущую пустыню. О том, что она стала стерильной, ее в больнице не предупредили. Или врачи не знали, или сочли это такой мелочью по сравнению со спасением ее молодой жизни…

– К сожалению, вы не сможете родить, – сказали ей спустя десять лет. – Такое ощущение, что в вашей матке напалмом все выжжено. Эмбриону там просто не за что уцепиться!

Не за что уцепиться их с Димой ребеночку…

Сначала она никак не решалась сообщить об этом мужу. Но он сам понял: что-то случилось. Кое-как вызвал Аню на откровенность, а потом плакал вместе с ней, будто мальчишка, у которого отобрали игрушку. Только сейчас оба поняли, как хотели, оказывается, ребенка. Дитя увенчало бы их любовь, а вместо этого…

– Мы все переживем, – наконец мужественно сказал Дима. – Мы любим друг друга, ну что же, это нам такое испытание выпало. Главное – наша любовь.

Легко сказать!

Аня всегда была ревнива, а теперь началось что-то ужасное. К красивым женщинам, которые так и норовили отнять у нее мужа, прибавились их дети. То и дело в голове вспыхивали картины, как вежливый Дима уступает в автобусе место женщине с ребенком, любуется малышом, а потом выходит вместе с ними, не доехав до своей остановки, – и больше не возвращается. Или как сентиментальный Дима любуется через ограду детского сада игрой ребятишек, и какой-то мальчик (девочка) нравится ему больше остальных, и вот появляются родители и начинают забирать своих детей, а за тем мальчиком (девочкой) никто не приходит, и дитя плачет, а Дима утешает его через ограду, вытирает слезы и сопливый носишко, и вот вдруг появляется его мать – женщина неземной красоты, она, извиняясь, рассказывает свою печальную историю: муж, подлец, бросил их с ребенком, она крутится на трех работах, жизнь так тяжела, дитя растет без отца…

Ну и все в том же роде, этакий бесконтрольный полет больного воображения, отчего у Ани начинались истерики, и на голову безвинного Димы выливались такие ушаты упреков и слез, что ей потом самой становилось стыдно. Она рыдала, вымаливала прощение у оскорбленного мужа, проклинала себя, кричала, что он должен ее бросить, что счастье кончилось.

– Нам знаешь что надо сделать? – сказал однажды измученный Дима, у которого уже во рту пересохло от клятв в вечной любви и верности. – Нам надо усыновить ребенка!

И при этих словах Аня почувствовала, что ее превратившаяся в манию ненависть к чужим детям резко пошла на убыль.

* * *

– Трусы-то хоть с нее сними, – проворчал Серый, неодобрительно наблюдая, как Рыжий вскочил на колени рядом с девушкой и начал расстегивать джинсы. – Больно суетишься, еще промажешь.

– А ты не желаешь присоединиться? – Рыжий задрал красное платье и схватился за Лидины бедра потными, горячими руками. И тотчас мелко захохотал, когда она забилась, заметалась по кровати, пытаясь вырваться. – Глянь-ка! Девочке не терпится! Она тебя зовет, Серый. Она хочет сразу с двумя!

Серый смачно плюнул на пол и вдруг пошел к двери.

Лида, разлепив залитые слезами глаза, с неким подобием облегчения смотрела на его сгорбленную, удаляющуюся спину. Если Серый уходит, значит, придется перенести только Рыжего. Нет ничего более мерзкого, чем копошащийся на тебе мужик, а уж если их двое… Тогда лучше умереть сразу… Все равно ведь не пережить такого!

И вдруг с ошеломляющей, ледяной ясностью она поняла, что пережить изнасилование у нее нет никаких шансов. Откуда такая глупая, наивная надежда – что она выйдет из двери с цифрой 14 живая? Рыжий мерзок до крайности, но отнюдь не производит впечатления идиота: он прекрасно понимает, что женщина, подвергнутая побоям и насилию, оказавшаяся при ограблении квартиры любовника, опрометью кинется в милицию – хотя бы затем, чтобы ее не заподозрили в соучастии, не навесили на нее дело! Да и отомстить насильникам захочет. И есть только один способ это предотвратить, заставить ее замолчать.

Они ее сначала запытают, замучают, чтобы выбить сведения об этом тайнике, о котором Лида не имеет ни малейшего представления, а потом, разъярившись от ее непонятного упорства, задавят, задушат, забьют насмерть! Да если бы она знала, если бы только знала, где тайник, она бы двадцать раз сказала об этом, только бы не видеть того, что торчит из расстегнутых джинсов Рыжего!

Она зажмурилась, давясь криком.

Вдруг руки, мявшие Лиде бедра, оставили ее в покое. Кровать резко колыхнулась – это Рыжий соскочил на пол, кинулся в коридор:

– Серый! Ты куда?! Погоди! Ты что, рехнулся – уходить?!

– Ты сам рехнулся, как я погляжу! – донесся до Лиды угрюмый голос Серого. – Мало тебе лялек? Мы сюда зачем пришли? Хрены греть? Мы за делом пришли! Я-то думал, ты и впрямь такой битый-перебитый, как заливал. А ты просто фраер поганый и больше никто. Мозгов у тебя нет, одна палка из штанов торчит. Что, трахнешь ее, а потом подмывать будешь? Сейчас знаешь какая наука? Да по твоей жиже нас найдут, как по отпечаткам пальцев. Охота тебе сесть, да? Охота? Ну а мне – неохота! Ладно, валяйся с этой курвой в койке, лови СПИД! Да мне до нее и мизинцем дотронуться противно – она, говорят, с неграми спала, а это ж первейшие спидоносы! Иди, иди трахайся! А я лучше пока приберу кой-какое барахлишко. Фарфорчик этот… Сонька дело говорит: тут добра на десятки, а то и на сотни тыщ!

– Погоди, Серый! – испуганно зачастил его сластолюбивый приятель. – Ничего не трогай! Это не про нас! Если даже Женька не осмеливался толкануть уникальные вещички знающим людям и наварить на них хорошие бабки, то мы, со свиным нашим рылом, запросто завязнем. С этим барахлом ведь не придешь просто так в комиссионку. Коллекционное шмотье! Женька вернется, живо сунет ментам список похищенного – и готово. Кранты нам! Хоть в Москву свези, все равно найдут. Нет, возьмем, как договаривались, только тайничок. По сорок тысяч баксов на брата – и все, поминай как звали!

– Поминай! То-то что поминай! Уж она, Сонька-то, помянет тебя незлым тихим словом! Ты давай лучше времени не трать, а выдаивай из нее, где тайник! – уже менее суровым голосом ответил Серый, и приятели снова вошли в комнату.

– Выдою! Я уж выдою! – угрожающе посулил Рыжий, поспешно застегивая джинсы и поливая Лиду ненавидящим взглядом.

Она все это время не валялась, конечно, в позе нетерпеливого ожидания, с разбросанными ногами и задранной юбкой: успела скатиться с кровати и, прижимая одной рукой отчаянно нывший живот, а другой пытаясь отклеить пластырь со рта, на цыпочках подбежала к окну.

Боже мой! Да что за система задвижек у Евгения?! Эти штуковины только профессионалу-медвежатнику открывать. А за окном – решетки… Крепко бережет Евгений свои сокровища. А может, у него просто мания преследования?

«А вдруг пожар? – почему-то мелькнуло в голове. – Отсюда же не выбраться, если понадобится прыгать в окошко!»

Подчеркнутый идиотизм этой мысли окончательно вернул Лиде ясность соображения. И за те несколько мгновений, пока Рыжий с подельником бранились в коридоре, успела еще раз оценить ситуацию.

Ясно: она не выйдет отсюда, пока не отыщется тайник. Поиски его будут сопряжены с мучениями – значит, надо сделать все, чтобы мучений избежать. И не вынуждать, ни в коем случае не вынуждать этих двух отморозков снова бить ее – чем меньше зла они ей причинят, тем больше шансов, что потом отпустят живой.

– Ах ты, тварь! – зашипел Рыжий, он как раз вошел в комнату и, похоже, в первый миг чуть не упал в бесчувствии, увидав пустую кровать. – Не улетишь, птичка, и не надейся!

– Погодите, погодите! – бестолково затвердила Лида, выставив вперед руки. – Не трогайте меня! Я правда не знаю, где тайник, но постараюсь его найти – если вы меня отпустите потом. Дайте слово, что отпустите!

– Конечно, отпустим, – с легкостью пообещал Рыжий. – На хрен ты нам сдалась, подруга?

Ох как хотелось ему поверить… Но ничего не оставалось, как проглотить ком слез, рвущийся к горлу, и еще раз оглядеть комнату.

Где же этот поганый тайник?!

Примерно год или два назад ограбили ее соседа, и Лиду пригласили в понятые. Ограбили виртуозно: не прорывались сквозь блокаду замков и сигнализации на входной двери, а вскрыли квартиру скромных пенсионеров, живущих этажом выше и проводивших практически все лето на даче, проделали дыру в полу и таким образом проникли «на объект». Там тоже шла речь о богатом антиквариате – в отличие от робких Рыжего и Серого, у Лидиных земляков, очевидно, имелись надежные каналы сбыта, потому что о похищенных вещах с тех пор не было ни слуху ни духу. А у пенсионеров не тронули ничего – вот разве что дверь сняли с петель да пол разворотили, и оперы, помнится, крепко проходились по поводу современных Робин Гудов.

К слову сказать, Лида тогда изуверилась в мыслительных способностях ментов. А ведь слово «мент» как бы созвучно со словом «менталитет», происходящим от латинского mentalis – «умственный». Где там! Никому и в голову не пришло, что несчастные пенсионеры состояли в сговоре с бандюками и получили хорошую мзду за пролом своей двери и пола. То-то они держались на диво стойко, ни слезинки не проронили насчет попорченного добра, а потом незамедлительно сделали дороженный ремонт в своем старом сарае!

И все же во время того обыска Лида почерпнула для себя немало интересной информации. Один из сыщиков оказался болтлив и охотно рассказывал хорошенькой понятой, что люди на диво неизобретательны и однообразны в устройстве тайников в своих квартирах. Бабульки прячут денежку в белье – это всем известно. Иногда – в грязное белье, которое складывают в стиральные машинки. Вот у него лично теща имела тайничок как раз такого рода. Никто в семье об этом знать не знал, поэтому кончилось все плохо: младший сын на 8 Марта задумал сделать бабуле сюрприз и выстирать скопившееся бельишко. Не то чтобы там погибло много денег, но уж очень обидно…

Встретив со стороны Лиды горячее сочувствие, опер поведал ей, что интеллигенты сплошь и рядом суют купюры в книжки, причем если они сами с течением времени, как правило, забывают, в какую именно спрятали, то у воров хватает терпения перетрясти всю библиотеку и отыскать-таки рубли или доллары. В последнее время, когда в моду вошло увешивать стены картинами, конверты с деньгами начали приклеивать на оборотной стороне холстов клейкой лентой. Но среди воров все чаще стали попадаться любители искусства… Опер рассказал и о схронах, оборудованных в плафонах люстр. Возможно, у кого-то имелся и положительный опыт на сей счет, однако опер обладал только негативной информацией. Так, в одной квартире денежки загорелись, тут и красть ничего не понадобилось, а в другой воришка, смекнувший, где может быть добыча, полез в плафон – и получил такой удар током, что устроил во всем доме короткое замыкание, а себе – быструю смерть. Еще и хозяина потом привлекли за непредумышленное убийство!

Что касается ограбленного Лидиного соседа, то воры отыскали и его тайник, даром что изобретательный любитель антиквариата хранил заначку в подлокотнике развалистого кресла. Стоило отвернуть кругляшок, скреплявший пышные складки обивки, – и пожалуйста, погружай руку в недра кресла и бери. Хозяин поведал, что взяли тридцать тысяч долларов, но у Лиды осталось такое чувство, что он нарочно занизил сумму…

Это достопримечательное событие своей жизни она и вспоминала сейчас, лихорадочно шаря глазами по комнате Евгения. В устройстве тайников всегда есть своя логика. Психологическая закономерность! Интеллигенты прячут деньги в книги и картины, хозяйственные женщины – в белье или продукты, в холодильники, наконец. Люди высокомерные, считающие себя лучше других, лезут на потолок, к люстрам. Ограбленный сосед обожал смотреть телевизор и, наверное, испытывал особое удовольствие, положив руку на многодолларовый подлокотник кресла.

Какое место в квартире может быть настолько значительно и любимо Евгением, чтобы он устроил там тайник? Почему-то у Лиды не нашлось иного ответа на этот вопрос: кровать. Конечно, кровать! Она вспомнила пряжку ремня, вдавившуюся в ее живот, кое-что ниже этой пряжки, потом грубые руки Рыжего… и не только руки… и конвульсивно согнулась. Показалось, ее вырвет, вырвет прямо сейчас от ненависти ко всем мужикам на свете, созданным нарочно для того, чтобы причинять страдания женщинам. Какой идиот наделил их этим непомерным самомнением, почему они считают себя вправе?!

Ладно. Столько раз возмущенно думано и передумано все это, что не стоит тратить время сейчас на то же самое. Как всегда, надо надеяться только на себя, никакой мужчина здесь не поможет, а жизнь зависит от ее наблюдательности и быстроты мышления. Но ничего, ничего не приходит в голову! И тело подводит – тошнота не унимается, рвотные спазмы стискивают горло.

– Чтой-то с Сонькой, а? – проворчал Серый. – Ее сейчас наизнанку вывернет. Эй, ты что, беременная?

– От кого? – удивился Рыжий. – Я ж ее пальцем тронуть не успел! – И заржал, чрезвычайно довольный своим остроумием.

От ненависти тошнота отступила, однако ослабевшие ноги не держали, и Лида тяжело опустилась на пол, прильнула к нему щекой, уже не обращая внимания на пыль и мусор. Интересно, как ее паршивую сестрицу не раздражала такая грязь? Из-под покрывала свешиваются затасканные простыни неопределенного цвета, а под кроватью валяется собачья подстилка. Хотя нет, назвать это ложе подстилкой язык не повернется. Честное слово, сразу видно, кого по-настоящему любит Евгений! Если с девками своими неделями валялся на одних и тех же линялых простынях, то чехол на подстилке Анри Четвертого из натурального бледно-желтого шелка в синеньких цветочках. Не слабо. И эти цветочки… Вроде бы гербом Бурбонов была лилия? Это, правда, колокольчики, но все равно – из семейства лилейных. И мягко же, наверное, спит Анрио, судя по толщине матрасика. Интересно, он поролоновый или – Лида ничуть не удивилась бы! – пуховый?

Она даже сделала рукой совершенно неуместное движение к матрасу, как бы намереваясь потрогать его, – и замерла. Мысль вспыхнула в голове – поразительная мысль!

«Да ведь тайник Евгения – вот он, – ошарашенно подумала Лида. – Я его нашла!»

Не было никаких сомнений. Иногда ей приходили в голову такие вот судьбоносные догадки, напоминающие озарения, и, по вещему холодку в кончиках пальцев, она всегда знала, что найденный ответ – единственно верный из всех возможных.

Первым побуждением было вскочить, радостно заорать, тыча пальцем в драгоценную подстилку, но тут спазм в избитом животе снова скрутил Лиду, снова пополз к горлу тошнотворный, омерзительный ком, и, корчась на грязном полу, громко сглатывая противную слюну и тяжело жмурясь, она вдруг подумала – такое впечатление, что мысль принадлежит не ей, что она случайно подслушала эту фразу, произнесенную чужим, холодноватым, чуть презрительным голосом:

«Идиотка! Не отдавай им деньги! Заморочь им голову, а деньги возьми себе. То, другое дело, еще вилами на воде писано, а эти деньги – вот они!»

От изумления Лида забыла о боли и лежала теперь тихо, пытаясь освоиться с этой «подсказкой» судьбы. Забыла она также и о своих мучителях – несколько преждевременно, как выяснилось, потому что в следующий миг руки Рыжего с силой вцепились в ее плечи и чувствительно тряхнули:

– Время тянешь? Дурачишь нас? Думаешь, пожалеем тебя? Хрена с два! Серый! Давай шнур!

Лида оглянулась. Мрачный, нахмуренный Серый приближался к ней, держа что-то похожее на черную резиновую скакалку, через которую Лида некогда до одури прыгала во дворе, соревнуясь с подружками: и с поворотиком, и вприпрыжку, и в «забеги в воротца», и на одной ножке. Скакалка сохранилась до сих пор: это лучший тренажер – вес сгонять, вот только соседям снизу он почему-то нравился…

«Откуда у них моя скакалка? – подумала Лида тупо. – И зачем она им?»

Ей незамедлительно дали понять – зачем. Серый проворно сделал на шнуре петлю и накинул ее на шею Лиде прежде, чем та успела отпрянуть.

– Ну, посмотрим, крепкая ли у тебя шейка! – проворчал Серый и медленно стянул петлю на Лидином горле.

Она захрипела, зашарила руками, пытаясь поймать шнур, однако Рыжий крепко стиснул ей запястья.

Петля ослабела. Пережив мгновение сосущей пустоты в легких, Лида со всхлипом хватала воздух, хрипела, вымаливая пощаду.

Рыжий раскраснелся и вспотел. Серый смотрел брезгливо:

– Где бабки? Ну? А то сейчас снова давить начнем!

Лидины губы слабо шевельнулись. Она уже хотела сказать: «В собачьей подстилке!» Но тот же ледяной, чуть презрительный голос приказал ей: «Молчи, дура!» И она повиновалась… может быть, потому, что краешком сознания понимала: откроет тайну – и тогда Серый придушит ее уже всерьез. За элементарной ненадобностью!

Хотя он и сейчас, похоже, не намеревался шутить… Петля затянулась вновь, и внезапно не осталось никаких мыслей – ничего, кроме звона в ушах и огненных пятен перед глазами, которые вдруг затянуло всепоглощающей чернотой.

– Елка-палка, – растерялся Рыжий, вглядываясь в закатившиеся глаза жертвы и видя, как исполненный муки взор погас. – Эй, Соня, ты чего?

Он тряхнул девушку за плечи, и голова ее безжизненно запрокинулась.

– Да ну, это шутка! – напряженным, толстым голосом сказал Серый, пытаясь ослабить петлю, но руки вдруг задрожали и перестали ему повиноваться.

– Ни хре-на себе шутка! – прошептал потрясенный Рыжий, глядя на страдальчески оскаленный рот девушки. – Да она ведь… мать моя, женщина! Сонька-то померла! Ты ж ее убил!

– Почему я? – обиделся Серый. – А ты что – рядышком стоял? Вместе мы!.. А Сонька твоя – дура, дура последняя. Молчала, молчала… Жадность фраера сгубила!

– Это кто здесь фраер?! – вдруг с незнакомым, безумным выражением глаз двинулся на него Рыжий. Он разжал руки, и тело девушки тяжело упало на пол. Но Рыжий как будто этого не заметил: – Кто здесь фраер?! А? Говори!

– Ладно, не психуй, – Серый с отвращением оттолкнул приятеля. – Замри, сказано! Знал, на что шел, – чего теперь детсадника из себя корчишь? Давай быстренько ноги отсюда делать, понял?

Рыжий, шныряя глазами по комнате, нервно тер руками горло, словно Серый душил именно его, а не девушку.

– Понял, – наконец прошептал он и послушно пошел в коридор – почему-то на цыпочках, высоко поднимая ноги, – но вдруг шатнулся к стене, услыхав мощный удар в дверь.

* * *

Это случилось два года назад – Джейсон тогда в очередной раз собрался жениться. Бывали у него в жизни такие периоды, когда задача продолжения рода ставилась его стареющими родителями особенно остро, да и самому делалось как-то… одиноко. Джейсон по гороскопу Дева, то есть самодостаточный работоголик, но что-то все-таки произошло в тот день: магнитная буря, или метеоритный рой пролетел в опасной близости к Земле, или просто, как говаривал русский дедушка, моча в голову вдарила, – однако Джейсон напечатал на своем личном ноутбуке письмо, сам вложил в конверт и сам отправил, не доверяя ни одной из трех секретарш. Все они любительницы мыльных опер – особенно таких, где босс в конце концов женится на своей секретарше. Боже упаси, если узнают о его матримониальных планах!

Письмо, тихонько посмеиваясь над собой, Джейсон адресовал в московскую редакцию газеты «Из рук в руки». Как-то раз купил ее из чистого любопытства – русской прессы теперь много, а Джейсона всегда интересовала его историческая прародина, – и от нечего делать просмотрел брачные объявления. Его поразило количество мужчин, желающих связать свою судьбу именно с русской. Писали почему-то все больше из северных стран: Норвегии, Швеции, Финляндии. Видимо, русских невест там ценили за морозоустойчивость. Среди объявлений попадались очень смешные. В некоторых с точностью до сантиметра указывались параметры невесты, в других назывались немыслимые блюда, которые барышня должна уметь готовить. А один чудак (помнится, из США, штат Южная Дакота) даже перечислил несколько поз из «Камасутры», которыми обязана овладеть невеста. При этом житель Южной Дакоты категорически настаивал на нерушимой девственности кандидатки…

Джейсон тогда долго и тупо размышлял, как совместить «Камасутру» с девственностью, пока до него не дошло: да ведь южный дакотец (дакот? дакотианец?) просто шутит. Ведь эти объявления никого ни к чему не обязывают. Ну, получишь в ответ десяток писем с фотографиями, ну, посмотришь на хорошеньких девушек…

Дед еще говорил: «За спрос денег не берут». И он очень хотел, чтобы внук женился именно на русской.

Отчасти именно поэтому Джейсон отправил в Москву письмо следующего содержания: «Австралийский бизнесмен с русскими корнями, 37 лет, рост средний, телосложение среднее, глаза карие, волосы каштановые, ищет «тургеневскую девушку» для приятного знакомства, а при взаимной симпатии – и с более серьезными намерениями. Внимательно рассмотрю всякое предложение».

Черт его знает, откуда взялась вдруг эта «тургеневская девушка»! Правда, накануне он как раз перечитывал «Вешние воды»…

Что это, собственно, такое – «тургеневская девушка»? Возникает некий смутный, туманный образ на фоне старинной усадьбы, под сенью раскидистых лип и дубов. Кто она? Елена из «Накануне»? Лиза Калитина из «Дворянского гнезда»? Джемма, Ася? А может быть, вообще Клара Милич? Они все разные, необыкновенно разные! Ну да, непременно темные волосы, застенчивый взгляд, душевная прямота, преданность, умение любить беззаветно… Все это замечательно! Но, с точки зрения современного человека, эти прелестные особы были чрезмерно отягощены комплексами своего века и среды. Зинаида из «Первой любви» уже гораздо ближе к идеалу ХХ столетия. Зинаида, Анна Одинцова, Мария Полозова, Варвара Лаврецкая – это ведь тоже создания Тургенева! Именно они, а не идеальные, туманные Джемма и Лиза обладали гипнотической, подавляющей властью над мужчинами, подобной той, под которой всю жизнь находился сам Иван Сергеевич. Порабощенный Полиной Виардо и, судя по всему, не имевший ничего против этого сладостного, темного рабства. Отнюдь не искал себе в жизни светлого, холодного идеала, прекрасно понимая: этот идеал не выдержит столкновения с реальностью. Вдребезги разобьется! Одно дело – платонически вздыхать при свете звезд, и совсем другое – сделать мужчину счастливым. И вдобавок самой стать счастливой, не утратить восторга перед миром среди бесчисленных унылых хлопот, которые обрушивает жизнь на жену и мать.

Почему-то в этом смысле Джейсон больше доверял не Асе, а Анне Одинцовой.

Он вдруг вспомнил, как у Валентина Катаева (Катаева Джейсон тоже высоко ценил и частенько перечитывал, от «Паруса одинокого» до «Вертера») юный Петя Бачей, томящийся от первой любви, «наскоро смешав Татьяну, Веру, Асю, Джемму, оставив загробный поцелуй Клары Милич и прибавив черный бант в каштановой косе, в конце концов получил «ее» – ту единственную, нежную, на всю жизнь любимую и любящую…».

Джейсон невольно захохотал и подумал, что каштановые волосы его бы не устроили. У него у самого они каштановые! Он всегда предпочитал блондинок – как и положено джентльмену.

Поразмыслив, он изменил в тексте своего брачного запроса одну фразу: «…ищет светловолосую «тургеневскую девушку». И отправил письмо, не зная, что посеял бурю.

Еще благодарение господу, что не дал по привычке адрес своего офиса! Стоило только представить себе, как три его любительницы мыльных опер день за днем вскрывают эти бесчисленные конверты, откуда выпадают фотографии неземных красавиц…

Сначала Джейсон прилежно читал письма, потом ему это надоело, и он начал только просматривать фото, поражаясь количеству и качеству женской красоты со штампом «Made in Russia». У него просто глаза разбегались. Каждую, ну натурально каждую из этих барышень можно было брать за руку и вести в Голливуд, чтобы наповал убить местных разборчивых боссов. Но вот беда – сердце Джейсона при виде их не дрогнуло ни разу. Он не очень-то много знал о настоящей любви, но, судя по Тургеневу, сердце должно задрожать. Более того – обязано!

И вот как-то раз…

К тому времени поток писем пошел на убыль. Впрочем, Джейсон уже втянулся в этот ритм жизни: как бы поздно ни возвращался из офиса, обязательно находил час-другой, чтобы полюбоваться очередными красавицами, с сожалением вздохнуть и вписать в заготовленный трафарет имя:

«Многоуважаемая Марина (Людмила, Нина, Татьяна, Светлана и т. д.)! Очень признателен вам за ответ. Вы действительно необыкновенно красивая девушка, и я надеюсь, немало найдется мужчин, желающих предложить вам руку и сердце. К сожалению, я вынужден извиниться за причиненное беспокойство. Еще раз благодарю вас за ваше внимание. С глубоким почтением, ваш искренний друг Джейсон Полякофф».

Очень вежливо и обтекаемо. И очень глупо. Но в самом деле, как должен выглядеть ответ с отказом? Главное, чтобы не обиделась, хотя все равно ведь обидится…

И вот он открыл очередной конверт. Что характерно, не было ничего, никакого предчувствия! Конверт как конверт, с изображением красивой каменной башни и подписью: «Нижегородский кремль. Воронья башня». Клетчатый, от руки и довольно коряво исписанный листок. Из него выскользнула фотография и слетела со стола.

Джейсон недовольно хмыкнул и, помнится, секунду лениво размышлял, наклоняться или нет. Все равно его ждет очередная осечка… Потом все же нагнулся.

Однако снимок отлетел довольно далеко, к самой стене. И Джейсон, чертыхнувшись, полез под стол.

Встал на четвереньки, выгнулся, чтобы не зацепиться спиной, протянул руку, нашарил этот чертов снимок и…

И увидел ее.

Почему-то он даже не стал сразу выбираться из-под стола.

Знаменитый на всю Австралию экспортер шерсти, миллионер Джейсон Полякофф лежал на полу и чувствовал, как дрожит у него сердце. Взрослый, трезвый человек, он прекрасно понимал, что фотография может отчаянно льстить человеку, история знает случаи, когда люди переживали из-за таких вот лживых портретов истинные трагедии! Не Генриху ли Восьмому прислали очаровательное изображение Екатерины Арагонской, а при виде оригинала он с трудом удержался, чтобы тут же не отрубить прекрасной даме голову? Или не повезло кому-то другому? Почему же Джейсон уверен, что ему – повезло?

Не то чтобы она такая уж красавица, хотя, конечно, исключительно хороша, прелестна. Но нечто более сильное, чем красота, сияло в глазах и таилось в уголках улыбающихся губ. Очарование, вот что это. Или нет, возможно, немало нашлось бы мужчин, которые просто с удовольствием взглянули бы на это личико, улыбнулись – и пошли дальше своим жизненным путем, искать свою женщину.

Вот в чем штука! Это была женщина Джейсона! Единственная. Тот идеал, который существует в воображении каждого мужчины.

«Тургеневская девушка», словом.

И звали ее необыкновенно красиво – София.

Соня Богданова.

* * *

Рыжий и Серый выметнулись в коридор и уставились на дверь. В голове Рыжего забилась, заплясала чернота вперемежку с обрывками мыслей: «Кто? Почему? Менты?!» А Серый вообще ничего не успел подумать, он только метнулся к окну – чтобы увидеть отсюда, из квартиры, то, что не раз наблюдал с улицы в бинокль, пока они «вели» эту «точку»: решетки, надежно закрывающие путь к спасению.

А дверь громыхнула еще раз, и тотчас вслед за этим раздался басистый собачий лай. И тут уж грохот и лай смешались в кошмарном хоре.

– Пес его вернулся! – сообразил Рыжий. – Прибежал домой, как ты и говорил!

И он почему-то с ненавистью глянул на приятеля, словно именно тот был повинен в возвращении чертова ротвейлера.

Серый тупо глядел на дверь, ходившую ходуном, думая, что объекта их грабежа определенно надули с этой штуковиной якобы «сейфового типа». Обыкновенная железяка, слегка укрепленная ДВП. Настоящая-то сейфовая этак колыхаться ни в какую не будет. А эта… картонка! Как бы псина не вышибла ее в самом-то деле, эвон как бьется телом о дверь.

– Анри! – послышался в это мгновение пронзительный женский голос. – Мальчик, ты что здесь делаешь?!

Серый невольно передернулся. Его по жизни ужасно раздражали эти жеманные определения собачьих полов: мальчики и девочки. Кобели они и суки, а никакие не мальчики и девочки!

Если бы Серый умел мыслить отвлеченно, он непременно поразмыслил бы на тему, какая чушь лезет в голову человеку, вдруг обнаружившему себя на краю пропасти – в ту самую минуту, когда он меньше всего ожидал. Ведь сейчас они с подельником натурально очутились на краю пропасти! Но Серый не умел мыслить отвлеченно. Он просто стоял и потел, беспрерывно утирая пот со лба.

– Соседка! – едва шевеля губами, пробормотал Рыжий, и Серому стало чуточку легче, когда в полусумраке коридора он разглядел распаренное, словно после бани, лицо дружка. – Ничего, поблажит и уйдет.

Черта с два…

– Анри! – столь же пронзительно зазвучал второй голос: неестественно-ласковый и в то же время трусоватый, каким женщины почему-то часто говорят с соседскими собаками. – Голубчик, ты чего так развоевался?

Анри, понятно, не ответил – снова залаял.

– О зараза, еще одна приперлась! – едва слышно простонал Рыжий, мученически заведя глаза. – Обложили!

– Здрасьте, Алла Ивановна! – поздоровалась первая соседка. – Ну как, сходили в домоуправление? Придет слесарь?

– День добрый, Олеся Петровна, – отозвалась Алла Ивановна. – Да вроде обещали… Ой, нет, Анрюшечка, не надо мои туфли грызть, ты что?! Пошел вон, дурак!

– Да вы не дергайтесь, Алла Ивановна, – довольно хладнокровно посоветовала первая соседка. – Вы дергаетесь, а это его возбуждает.

– Отойди от меня! – Голос Аллы Ивановны взвивался все выше, и Серый страдальчески схватился за виски.

«Сейчас весь подъезд сбежится!»

Лай и визг вдруг затихли.

– Это мои лучшие туфли… – стонущим голосом проронила Алла Ивановна. – Я ж их в «Ле Монти» покупала. Они ж эксклюзивные…

– Плюньте в глаза тому, кто вам это сказал, – посоветовала первая соседка. – В «Ле Монти» только искусственная кожа, а в ней нога преет. Вы, главное, стойте спокойно. Анри не любит искусственную кожу. У Евгения Петровича он все натуральные туфли до подметок изгрыз, а которые искусственные – только немножко продырявил. Потерпите чуть-чуть, он сейчас отстанет.

На какой-то миг воцарилась тишина. Слышалось только упоенное собачье чавканье да чье-то тяжелое дыхание. Серый подумал сначала, что это дышит перепуганная соседка, но потом понял, что это Рыжий, с открытым ртом. Ничего себе – пыхтит, как паровоз. Как бы не услышали на площадке!

Он погрозил напарнику кулаком, и тот захлопнул рот.

– Олеся Петровна… – простонала между тем Алла Ивановна. – Ради бога… уберите этого поганого пса!

– Куда ж я его уберу? – вопросила другая соседка.

– Откройте дверь и загоните в квартиру! По-моему… по-моему, это неправда, что ему не нравится искусственная кожа. К тому же он очень скоро доберется до натуральной. Моей собственной…

– Надо терпеть, – с ноткой злорадства посоветовала Олеся Петровна. – Ничем не могу помочь. Ключа-то у меня нет, Алла Ивановна.

– Как нет? – Голос Аллы Ивановны то переходил на истерический визг, то падал до шепота. – Вам же… Евгений Петрович вам же… всегда оставлял же…

– Всегда оставлял, а теперь не оставил. – В голосе соседки зазвенела обида. – Главное, я ему говорю: «Женечка, вот у меня больное сердце и повышенное давление, я когда вы уезжаете, я с Анри гуляю утром и вечером. Но сейчас такая инфляция, лекарства вздорожали… Боюсь, загнусь на какой-то прогулке!» А он мне: «Да вы давным-давно загнулись бы, если бы не гуляли с моим псом. Моцион продлевает жизнь! Не хотите долго жить – не надо!» И уехал, а ключ оставил этой своей… Соньке Аверьяновой. И вот вам результат. Анри колотится под дверью, а где же Сонька?

Рыжий и Серый разом оглянулись на дверь комнаты, где валялось безжизненное тело с резиновым шнуром на шее.

– Я здесь, – послышался вдруг чуть запыхавшийся голос. – Кто меня тут всуе поминает? Всем здрасьте.

– Сонечка! – взвизгнула Алла Ивановна. – Наконец-то! Умоляю вас!.. Я больше не могу!

– Анри, к ноге! – послышалась команда. – Да к моей ноге, придурок!

Вслед за этим послышался дробный перестук каблуков по ступенькам и хлопок двери этажом выше, из чего следовал вывод: Алла Ивановна наконец эвакуировала свою натуральную кожу вместе с остатками искусственной.

Но и Рыжего, и Серого судьба «эксклюзива из «Ле Монти» интересовала мало. Они как по команде двинулись из коридора в комнату, стараясь ступать как можно тише.

Девушка в красном платье по-прежнему лежала на полу, заведя глаза и не дыша.

– Ё-ка-лэ-мэ-нэ!.. – задумчиво прошелестел Серый. – Если Сонька там, на лестнице, кого же мы придавили, а? Ты ничего не мог перепутать, придурок?

– Да ты что?! – громким, возмущенным шепотом отозвался Рыжий. – Я эту блядешку с пятого класса знаю!

Серый погрозил ему кулаком: тише, мол! – и снова вышел в коридор, высоко поднимая ноги, словно шел по болоту.

Следом прокрался Рыжий.

– Анри, ты что тут делаешь? – весело спросил на площадке голос той, чье тело они только что видели возле кровати, и Рыжий нервно дернул рукой, впервые в жизни ощутив желание перекреститься. – Ты почему на лестнице, а не дома?

– Это вам лучше знать, Сонечка, – ехидно отозвалась Олеся Петровна. – Это ведь вам Евгений Петрович оставил ключи от своей квартиры!

– Ну и отдал, ну и что? – грубо отозвался Сонин голос. – Надоело ему, что вы там в каждую дырку лезете, вот и отдал мне.

– Я… ах?! – послышался возмущенный вопль, и оглушительный хлопок двери возвестил, что оскорбленная Олеся Петровна ретировалась.

– Будешь так дверью бабахать, в следующий раз дом тебе на голову рухнет, никаких террористов не понадобится! – сердито крикнула ей вслед Соня и совсем другим тоном обратилась к Анри: – Дружище, что ж ты тут делаешь? А где Лида?

Неподвижная, судорожно вывернутая нога. Красный подол. Краешек черного шнура.

– Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! – выдохнул Серый. – Лида… Она ж говорила: «Я не Соня, а Лида!»

– Близняшка?! – недоверчиво пробормотал Рыжий. – Да брось ты! Не было у Соньки никакой сестры, я ж ее с пятого класса…

И едва успел увернуться – напарник целил кулаком ему в голову.

– Заткнись! – прошипел Серый, трясясь от ненависти. – Потом побазлаем, кто с кем в школе учился! Драпать отсюда надо, понял? Ноги делать!

– Но как? – простонал Рыжий. – На окнах решетки! Давай лучше отсидимся, может, Сонька уйдет?

– Ну, раз Лиды нет, придется нам ее подождать, правда, Анри? – послышался в этот миг Сонин голос. – Садись вот сюда, со мной рядышком… Нет, погоди, я под себя сумку подложу, а то холодно.

Рыжий шатнулся к стене, потому что ноги вдруг сделались как макаронины.

– А вдруг она тут до упора будет сидеть? – выдохнул он. – Или, чего доброго, милицию вызовет, чтоб дверь ломали? Увидит, что сестра не идет, перепугается – и…

– Я ж говорю – драть надо! Доставай свою пукалку.

Рыжий дрожащей рукой выдернул из кармана пластмассовый пистолет.

– Как настоящий, – мрачно усмехнулся Серый. – Чуть только выскочим – ткни Соньке в рожу. А я в пса из баллончика пшикну.

– Главное, не промахнись и в кого другого не пшикни, – посоветовал Рыжий. – В меня, например. Да и вообще – там еще осталось что-нибудь, в баллоне-то?

– Вот заодно и выясним, – хладнокровно ответил Серый. – В нашем деле главное – моральный перевес. Как выскочим – сразу лётом, лётом вниз по лестнице! Понял? Нет, погоди.

Он вернулся в комнату. Послышался треск, и Серый опять вышел в прихожую, держа в руках два лоскута.

– Вот, от покрывала отодрал. – Он протянул один лоскут приятелю. – Морду завяжи, чтоб Сонька тебя не узнала. Шляпу надень и волосы спрячь.

Он сорвал с полки над вешалкой совершенно ковбойский стетсон и какую-то кепку. После мгновенного раздумья нахлобучил кепку на себя, а стетсон отдал подельнику. Рыжая голова утонула в шляпе до самых бровей, и Серый удовлетворенно кивнул. Еще минута ушла на то, чтобы тщательно завязать снизу лица.

Потом Серый на цыпочках приблизился к двери и принялся осторожно поворачивать рукоять замка.

* * *

Решить, конечно, это одно, а вот сделать… Богдановы лихорадочно собирали справки, обзванивали детские дома. И сразу – обухом по голове: на усыновление огромные очереди, ждать придется самое малое пять лет.

Аня чуть в обморок не упала с телефонной трубкой в руках. Пять лет! Сейчас ей 27, а тогда будет 32. И ведь это – «самое малое»… Как выдержать? Как дождаться? Как взять себя в руки? А у Димы – хватит ли выдержки и сил? Не плюнет ли он за эти годы на ожидание и не сбежит ли от ревнивой истерички, какой в одночасье стала веселая, милая Анечка?

И пожаловаться на жизнь совершенно некому. Разве можно так вот взять – и признаться в собственной несостоятельности тем самым подружкам, которые всегда завидовали их с Димой неземной любви? Аня за последнее время нарочно отдалилась от всех, чтобы не видели ее исплаканных глаз, поблекшего лица, а на работе вечно отвиралась нездоровьем и держалась до того отчужденно, что с ней уже не решались лишний раз заговаривать.

И вот однажды она нос к носу столкнулась со своей бывшей сокурсницей. В одной группе учились когда-то, но не дружили, а так – приятельствовали. Аня даже с некоторым трудом вспомнила имя молодой женщины. Нонна, кажется, ее звали. Да, точно – Нонна. Дело случилось в автобусе, причем ни сойти, ни увернуться в давке оказалось невозможно, и Аня дорого дала бы сейчас за какую-нибудь аварию, чтобы скрыться от больших, водянисто-голубых Нонниных глаз. Эти глаза были полны одним чувством: жгучим негодованием. И на Аню сразу, без предварительных вежливых расспросов, это негодование немедленно выплеснулось, хотя предназначалось вовсе не ей, а Нонниной квартирантке: блядь такая (это Нонна произнесла так же громко, как и все прочее), оказывается, беременна! А ведь был железный уговор: никаких мужчин и детей, приходить не позже десяти вечера, вообще вести себя как положено порядочной девушке! Ирочка полгода продержалась, потом вдруг начала поздно возвращаться, беспокоя уже уснувшую хозяйку, ей то и дело звонил какой-то мужик со вкрадчивым голоском. Бывало, что от нее пахло спиртным. А с некоторых пор ее тошнит по утрам, она то рыдает, то в обморок падает, и по всему видно: плохи дела. Что характерно, звонки и поздние возвращения вмиг прекратились: похоже, кавалер, узнав о беременности, подружку бросил. Нонне надо бы девчонку сразу выгнать, но, пожадничала дура: как раз накануне взяла у нее деньги за три месяца вперед, ну и потратила их, само собой разумеется. И что теперь делать? Ирка наконец-то призналась, что спала не с кем-нибудь, с мужем замдиректорши первого «Гастронома», где работала. Влюбилась, надеялась, что он ради нее бросит свою крашеную уродину, старую клячу («Той замше тридцать, всего на три года старше нас, ты представляешь, Ань, она мне такое в лицо лепит, эта пигалица, ведь ей восемнадцать, и я для нее – тоже старая кляча, да?!»), он на что-то такое намекал, основательно запудрил молоденькой дурочке мозги… А теперь мужик увлекся какой-то другой, прозревшая начальница мигом выгнала Иру с работы и постаралась устроить так, чтобы ни в один магазин («Все торговцы – это ведь настоящая мафия! И правильно баба сделала, по-моему!») ее и на порог не пускали, а главное – аборт делать уже поздно! А домой, в деревню («Ирка родом из того самого Веринского совхоза, куда нас когда-то на первом курсе отправляли, помнишь, Ань?»), возвращаться не собирается: мать умерла, отец ее сразу прибьет, и вообще – какой смысл позориться? И вот она сидит сиднем в Нонниной квартире, слезы льет, однажды даже травиться собиралась, да руки как крюки, рассыпала таблетки, а пока собирала, раздумала кончать с собой, опять в рев. И не выгонишь ведь ее, а деньги у нее тают, и через три месяца придется дать ей от ворот поворот, а куда она пойдет с брюхом – на улицу, что ли?!

– Главное дело, – трясясь от возмущения, выпалила, вернее, прокричала на весь автобус Нонна, – она мне на днях говорит: «Раз аборт делать поздно, может, я рожу, а вы моего ребенка к себе возьмете, а то что это такое: живете одна как перст, ни детей у вас, ни кошки, ни собаки, ни мужа!» Ты представляешь?! А мне никто не нужен, тем более какой-то там ребенок, у меня их вон – в четырех классах сто двадцать идиотов, выше головы хватает! И главное, Ирка сказала, что дорого за своего ублюдка с меня не возьмет! Ну, спасибо! Век за нее бога молить буду! Ой, Ань, пока, я чуть свою остановку не проехала! – И Нонна принялась энергично пробираться к выходу.

Аня пробормотала вслед: «Пока» – и плюхнулась на освободившееся рядом сиденье. Старуха с крашеными волосами метнула на нее ненавидящий взгляд, и в другое время Аня непременно уступила бы место, но сейчас ее что-то перестали держать ноги. И надо было подумать, хорошенько подумать…

* * *

Соня, прикорнувшая рядом с Анри на ступеньке, изумленно встрепенулась, услышав скрежет замка.

Что за черт? Значит, Лида в квартире? Почему же она не впускает собаку? Неужели так испугалась добрейшего ротвейлера, что заперлась от него на все замки?

Соня раскаянно качнула головой. Конечно, она сыграла с Лидой плохую шутку, но, расскажи она сестре про Анри заранее, совсем не факт, что Лида согласилась бы «махать не глядя». То есть железно не согласилась бы. А ведь Соне до зарезу нужно на кладбище именно в то время, когда уезжал Евгений. Просто грех не воспользоваться таким подарком судьбы, как появление этой «невинной простушки» Лидочки. Другое дело, что съездила Соня на кладбище зря. Ничего, кроме новых унижений, не испытала.

На глаза навернулись слезы, и Соня смахнула их сердитым движением. А, пошло все к черту!.. Думай о приятном. О том, например, какую сцену сейчас устроит тебе сестра.

Впрочем, и Соне есть за что устроить сцену дорогой Лидочке!

Ох, дурость…

Ба-бах! Дверь с грохотом распахнулась. Соня едва успела отпрянуть, как мимо нее промчались вниз по лестнице две какие-то сгорбленные фигуры.

Анри взревел и понесся следом.

Соня успела увидеть, как один незнакомец махнул револьвером, второй наставил на Анри газовый баллончик, но ни выстрела, ни выброса газа не произошло. Анри подпрыгнул, но его сшиб меткий удар ноги. Послышался жалобный визг, и, пока Анри поднимался и готовился к новому прыжку, незнакомцы исчезли. Пес помчался следом.

– Господи! – тихо вскрикнула Соня. – Что это?

Никто не ответил. Свесившись через перила, она какое-то время пыталась разглядеть, что происходит внизу, но ничего не увидела. Потом тяжело хлопнула дверь подъезда, и все стихло.

«Грабители! – сообразила Соня. – Грабители обчистили Женьку!»

Она вбежала в квартиру и тут же кинулась на кухню, где стоял телефон. Схватила трубку – тишина. Батюшки, провод-то обрезан! Вон какой кусище выхвачен, не меньше полутора метров.

Бежать к соседям, звонить!.. Нет, сначала надо посмотреть, что украдено. Она метнулась в комнату, бросила встревоженный взгляд на комод – и замерла при виде неподвижного тела в красном платье. Бледно-золотистые волосы разметались на грязном полу, голова неестественно запрокинута, а на шее…

«Так вот зачем им понадобился телефонный провод, – отстраненно подумала Соня. – Вот зачем…»

Не сознавая, что делает, она вышла в коридор – и вдруг качнулась к стене. Ноги подкашивались. Как-то внезапно, словно ударом, до нее дошло, кто это лежит там, возле кровати, и почему такими знакомыми кажутся красные босоножки на поджатых ногах, и красное разметавшееся платье, и пряжа волос.

Это ее босоножки. И ее платье! А волосы… волосы Лиды. Это Лида там лежит. Ее сестра, которую она, Соня, сегодня днем с улыбкой послала на смерть.

Но она ведь не знала!..

Послышался какой-то шорох. Соня подняла помутившиеся глаза и обнаружила, что дверь открывается. Милиция?

Соня слабо загородилась руками.

– Я ничего не знала. Я не хотела… – прошептала она.

И тут все померкло в ее глазах.

* * *

Струмилину не удалось взять билет даже перед самым отходом поезда, когда снимали всю бронь. Мест не было, не было, не было – ни на один рейс. И если бы Валерка не разбился в лепешку перед начальником, вернее, начальницей проходящего московского поезда, черта с два Струмилин вообще уехал бы, потому что сегодня в Северолуцке все как ошалели: собрались куда-нибудь уезжать. Причем именно на тех поездах, которые шли через Нижний.

Отчасти Струмилин их понимал, этих ошалелых путешественников. Сам-то он тоже не захотел оставаться в Северолуцке ни на один день, хотя существовала веская причина задержаться. Нет, конечно, завтра с восьми утра ему заступать на суточное дежурство – святое дело, подменить некому, все на их районной станции «Скорой помощи» в летних отпусках, и если он не выйдет вовремя, придется оставаться на вторые сутки Веньке Белинскому. И все-таки у него есть весьма уважительная причина, и, если бы он потом объяснил Веньке, почему опоздал, почему не вышел на свои сутки, тот понял бы. Все-таки не каждый день у человека разбивают машину, да еще в такие дребезги, как разбили его старый «Москвич»!

То есть по всем законам нормальной человеческой логики Струмилин должен был задержаться в Северолуцке. Однако он уехал почти сразу после того, как с помощью приятелей затащил свой безнадежный «москвичок» на милицейскую стоянку – ну да, как бы завели дело, хотя про себя все – и сам Струмилин, и Валерка с Пирогом, и эти парни в форме – убеждены, что налицо типичный висяк. То есть полная безнадега.

– Вы меня вызовите, если что, – сказал Струмилин инспектору, и тот с готовностью закивал:

– А как же, само собой.

И вот он стоит в коридоре у окна, сторонясь своих соседей, они тоже садились в Северолуцке, а потому еще не угомонились, и тупо смотрит на тающий в сумерках город своего детства.

Новостройки совершенно исказили прежний его облик, разве что самый центр, главная улица с двумя старинными храмами, столь знаменитыми, что их остереглись трогать даже пламенные революционеры, – еще оставались прежними. Но центр Струмилин не любил: вся эта красота для туристов, даже Красные купола, ничего не говорила его сердцу. Другое дело – окраинные улочки, с оврагами, садами в оврагах и маленькими купеческими и мещанскими домишками. Именно на такой улочке и жил когда-то Андрей Струмилин, а также его приятели: Валерка Шумской, он же Электровеник, Пирог – Петюня Носов – и Кот – Костя Аверьянов. Но все воспоминания об их детстве давным-давно стерло с лица земли уродливое градостроительство. Мужики, конечно, и сами изменились за последние двадцать лет – не то слово, насколько изменились… Кости вон даже в живых уже нет. Его тоже стерло с земли!

Смотреть на постаревшие, обрюзгшие от привычного пьянства лица дружков Струмилину бывало порой до того тошно, что он еще три года назад зарекся возвращаться в Северолуцк. Но вот пришлось все же нарушить зарок, чтобы получить от этого старинного городишки две могучие оплеухи: встречу с Костиной вдовой, что свела друга в могилу, и утрату машины.

Надо трезво признать: с «Москвичом» можно расстаться. Нет у него таких денег, чтобы восстановить машину: ведь прямо на капот какая-то злая сила столкнула с высоты пару-тройку бутовых каменюг весом килограммов по десять, не меньше. Высота оказалась не то чтобы очень большая – метра два, но «Москвичу» хватило. И дернул же черт поставить машину под этой недостроенной каменной оградой! Главное дело, он еще посмеялся с ребятами, когда те рассказали, кто ладит такой могучий заборчик. Оказалось, какой-то буржуй откупил себе живописный участок близ речки (она окольцовывала кладбище), принялся строить дом и только потом спохватился: как бы не начали захаживать в гости мертвецы! Ну и принялся сооружать из дикого камня эту ограду выше человеческого роста.

Около нее и поставил машину Струмилин, не подозревая, чем это может обернуться. Наоборот казалось – хорошее, тихое место, не на дороге, не на глазах всякой шантрапы. До Костиной могилы, правда, отсюда довольно далеко, и почти все время, пока они там поминали дружка, Струмилин нет-нет да и испытывал некое беспокойство за машину. Но он стыдился этой мещанской тревоги, совершенно неуместной у могилы товарища, и гнал ее от себя, ну а потом расслабился, выпил… к тому же появление Соньки и вышибло у него последние остатки соображения.

Струмилин криво усмехнулся. Увидав три каменюги, качественно раздолбавшие «Москвич», они с парнями немалое время стояли в полном ступоре, как физическом, так и моральном, пока Элекровеник не очухался и не завелся с криком:

– Это она нам подгадила! Сонька! Да развались моя утроба, если это не Сонькиных рук дело! Она Кота отравила, она и «Москвич» угробила!

Ну да, все как у классика: «Кто шляпку украл, тот и старушку кокнул».

Догадка сия настолько овладела воображением Электровеника, что и потом, когда приехала милиция, он беспрестанно требовал снять с бутового камня отпечатки пальцев и обследовать ту сторону ограды на предмет следов женских туфель.

– Она всегда вот на такенных каблучищах таскается! – азартно орал Валерка, растопыривая пальцы. – Вот на такенных, сантиметров двенадцать!

Он вконец достал милиционера, и тот не поленился – зашел-таки за ограду. Валерка увязался следом. Воротились оба весьма недовольные друг другом, и инспектор сообщил, что на сухой, закаменелой глине женских следов нигде не обнаружено, зато разнообразные мужские имеются в большом количестве.

Струмилин тогда довольно глупо ухмыльнулся, и это показалось менту подозрительным. Он сразу принялся расспрашивать, застрахована ли машина, а если да, то на какую сумму. К счастью, Струмилин никогда не отличался житейской предусмотрительностью, и, как ни настаивала мама в свое время насчет страховки, руки до этого у него так и не дошли.

Теперь он не мог понять, к добру сие или к худу. Мать, конечно, испилит его вдоль и поперек, да и самому не очень-то весело… С другой стороны, как пришло, так и ушло. Они ведь и знать не знали, что на них свалится наследство после смерти маминой сестры, с ней мать всю жизнь была в таких плохих отношениях, что они даже не переписывались. Об этой смерти струмилинская мамаша узнала совершенно случайно, уже спустя два месяца после сестриных похорон. Поскольку она являлась женщиной законопослушной, то заявила о своих правах на наследство – совершенно не корысти ради, а токмо ради буквы закона. И через положенный срок неожиданно для себя получила в полное пользование однокомнатную квартиру в городе Двинске Архангельской области и этот побитый «Москвич».

Русский Север теперь как бы никому не нужен, и народ с этих мест бегом бежит, поэтому квартиру удалось продать за чисто символическую сумму, да еще черт знает сколько денег уплатить за переоформление документов. «Небось Раечка в гробу перевернулась», – поджимая губки, бросила мать – женщина непримиримая. Она посоветовала сыну продать «Москвич» хоть за какие деньги, потому что «Раечкино наследство впрок все равно не пойдет».

Да, маманя, как всегда, оказалась жестоко права, и Струмилин находил нечто мистическое в том совпадении, что каюк «Москвичу» настал именно на кладбище – ведь его прежняя хозяйка тоже пребывала именно на кладбище! Правда, в городе Двинске Архангельской области, а не в Северолуцке Московской, но какая, по большому счету, разница? Всякому мертвому земля – могила, гласит пословица, так не все ли равно, какая это земля?

Разумеется, он не стал отягощать следствие версией о вмешательстве нечистой силы, но не поддержал и Валеркины подозрения насчет Сони. Пирог, однако, придерживался Валеркиной версии, и соединенными усилиями они вынудили инспектора пообещать вызвать на допрос Соню Марме… – тьфу, Струмилину после тех отвратительных фотографий почему-то все время лезла в голову всем известная Сонечка Мармеладова с ее драдедамовым платочком на худеньких плечиках! – Соню Аверьянову, конечно!

А вот вопрос, верил ли Струмилин, что «москвичок» раскурочила Соня? С кладбища уходила она, конечно, в жалком состоянии, но с другой стороны, от такой твари всего можно ожидать. Да, забавные сюрпризы уготовил для него город детства, да еще разные совпадения имели место быть: как начался Северолуцк встречей с милицией, так и закончился! Презабавнейшие совпадения…

– Пройдемте в купе, билетики приготовим, – перебил его мысли приказ хорошенькой пигалицы в форме – проводницы вагона. У нее точеное надменное личико, миниатюрная фигурка – девочка на славу, только вот волосы, сильно обесцвеченные и чрезмерно взбитые, как яичный белок для безе, портили впечатление. Пилотка колыхалась где-то на затылке и не падала лишь потому, что накрепко пришпилена или приколота.

«А может, даже пришита или приклеена», – подумал Струмилин, пряча очередную неуместную улыбку и входя в купе, где довольно крепко пахло какой-то алкогольной дешевкой.

– Так, место тридцать третье. – Сморщив нос, проводница приняла билет и деньги за постель от невзрачной женщины лет пятидесяти в поношенном темном платье. – Тридцать четвертое… Ваше? – Взгляд, брошенный девушкой на Струмилина, заставил его слегка примириться с дурацкой прической и этим пришитым (а может, приклеенным) «пирожком». – Тридцать пятое, кто у нас на тридцать пятом?

– Я! – гортанно сказал толстяк с игривыми черными глазами, крепко прижимавший к животу портфель. Вот таких-то, черноглазых, и вдохновляют обесцвеченные, высоко взбитые волосы на всяческие безумства!

Но, увы, глаза барышни в пилотке неприступно остекленели, и всем, в первую очередь толстяку, стало ясно, что у него нет никаких шансов.

«Не он ли так налакался? – от нечего делать подумал Струмилин, приглядываясь к соседу. – Вроде нет. Тетенька тоже не похожа на выпивоху. Стоп, а может, это от меня?.. Да вряд ли, я пил-то всего ничего, да с тех пор часа три прошло, не меньше, и зубы я почистил, и «диролку» жевал».

– Постель берете? Четырнадцать рублей. Если можно, без сдачи. Хорошо… А кто у нас там спит, на тридцать шестом месте? Эй! – Проводница привстала и подергала за край красного трикотажного платья, свесившийся с верхней полки.

Обладательница платья лежала на одеяле прямо в платье, поджав босые пыльные ноги и отвернувшись к стенке.

– Да она спит. Я первая пришла, а она уже тут лежала. Вот ее билет, – вмешалась невзрачная женщина, углядев на столике бледно-оранжевый листок. – И деньги за постель. Как раз без сдачи.

– Хорошо, – рассеянно сказала барышня в пирожке, заталкивая свернутый билет в карманчик своего коричневого кожаного бювара, или как там называется эта штуковина у проводниц? – Но что-то я не припомню, как она садилась. Хотя я пару раз отходила, сменщица производила посадку… Ну ладно, пусть спит, билет есть – это главное.

– Девушка, как бы умыться? – деликатно поинтересовался заметно поерзывающий толстяк.

– Туалеты откроют через тридцать минут, когда кончится санитарная зона, – непререкаемым тоном сообщила проводница.

– Ничего себе! – проворчал толстяк. – И кондиционера нет, духота какая, винищем разит!

– Кондиционер включат через час. А насчет винища… кто-то из вас весело проводил время, железная дорога тут ни при чем, – пожала плечами проводница. – Чай пить будете?

Струмилин обрадовался: в горле пересохло.

– Я – да, спасибо.

– Мне тоже принесите, – кивнул толстяк.

– Ну и я попью за компанию, – сказала немолодая попутчица. – А чай почем? Сахар-то у меня свой, так что мне несладкий принесите.

– Девушка, вам тоже чай? – крикнула проводница в пространство на второй полке, но ответа не дождалась. Пожала плечами и стала выходить из купе, да вдруг так подвернула ногу, что упала чуть ли не на колени Струмилину.

– Ох, извините. Извините! Кто тут обувь разбрасывает?

Она подняла с пола красную босоножку с высоченной шпилькой:

– Ничего себе! Ноги можно переломать! Аккуратнее надо!

– Это вон девушкины, наверное, – услужливо мотнула головой невзрачная женщина, показывая на спящую. – Мы-то все обутые.

Почему-то при этих словах все дружно проверили, обуты они или нет, хотя и Струмилин, и остальные, конечно, заведомо знали, что никому из них не могут принадлежать эти легкомысленные туфельки. На ногах толстяка ярко-коричневые полуботинки из настоящей кожи. Обладатели таких полуботинок обычно ездят в СВ, где туалеты и кондиционеры начинают работать немедленно после отправления поезда. Струмилин в запыленных кроссовках, немолодая женщина – в стоптанных босоножках неопределенного цвета, а проводница носила крошечные черные туфельки на устойчивой, надежной при вагонной качке, очень удобной, но весьма уродливой платформе.

– Как можно ходить на таких каблуках, не понимаю! – сказала она сердито, швыряя босоножку под нижнюю полку. – Тем более в нетрезвом состоянии!

«Неужели это она так налакалась? – подумал Струмилин про спящую. – Неудивительно, что сразу завалилась в спать».

Проводница наконец-то удалилась вместе со своим приклеенным пирожком. Толстяк шмыгнул в тамбур – караулить, когда кончится санитарная зона. Попутчица попросила Струмилина выйти на минуточку – она хочет переодеться и постелить постель. И разумеется, выходя, он тотчас наступил на злополучную босоножку. Пришлось поухаживать за неаккуратной барышней и поставить ее разбросанные обувки одна к одной, под полку, приткнув их к запасному матрасу, – чтобы никому больше не мешали.

«Она всегда вот на такенных каблучищах таскается! – вспомнился вдруг азартный Валеркин голос. – Вот на такенных, сантиметров двенадцать!»

Да, каблуки на этих красных босоножках именно такие – сантиметров двенадцать.

Ну и что? Да ничего.

Выпрямляясь, Струмилин бросил взгляд на верхнюю полку. Девушка в красном платье не шевельнулась.

«Прикрыть, что ли, простыней, замерзнет ведь», – рассеянно подумал Струмилин, глядя на ее сильно оголенные плечи. Небрежно закрученные в узел волосы были бледно-золотистого цвета.

В эту минуту в купе снова появился «пирожок» – и три дымящихся стакана в классических железных подстаканниках. Струмилин посторонился, потом вышел. Хотел прихватить с собой стакан, но там явно крутой кипяток. Ничего, пусть остынет.

Поскорее бы попутчица переоделась. Смертельно устал сегодня, вот натурально – смертельно. И ничего в жизни так не хочется, как напиться чаю, завалиться на свою 34-ю полку – и уснуть.

О, хорошо: вышла эта женщина, уже в халатике, через руку перекинуто полотенце:

– Заходите, молодой человек. А я пойду умоюсь.

Она ушла в тамбур, откуда выскочил оживленный толстяк:

– Открыли! Открыли туалеты раньше времени! Теперь можно и чайку попить.

Струмилин заглянул в купе, взял свое полотенце и пошел в противоположный конец вагона. И правда, умыться надо, а то денек нынче был – не дай бог.

* * *

Ну, потом-то способность мыслить связно вернулась к Джейсону. Особенно когда он вылез из-под стола. Возможно, он задержался там не только из-за фотографии, а все дело было именно в этом старинном, еще дедовском столе, вернее – в подстолье. Все-таки он в далекие времена лазил туда ребенком, прятался от каких-то вымышленных разбойников – и разбойников реальных: своих мерзких кузенов Каслмейнов, потому что те противными голосами пели, вернее, орали: «А вот овечка Джейси, сейчас мы ее острижем!» Беда в том, что в детстве Джейсон был и впрямь кучеряв, как ягненок, вдобавок рыжехонек. Потом, с годами, волосы его потемнели, стали темно-каштановыми, и как-то сами собой кудряшки развились. От «овечки Джейси» осталась только дурацкая песенка – да воспоминание о том, как надежно и уютно он чувствовал себя под этим огромным письменным столом. Сколь ни наглы были маленькие Каслмейны, сунуться в кабинет дедушки Полякофф они не смели. К слову сказать, упомянутые кузены так или иначе исполнили свою угрозу: всю жизнь они безжалостно «стригли» Джейсона. Уж и не сосчитать, сколько раз он вытаскивал из финансовых неприятностей Скотта и Айзека, и конца этим «стрижкам» пока не видно.

Итак, Джейсон выбрался из-под стола и посмотрел на фотографию Сони Богдановой уже другими глазами. Нет, очарование этого лица не уменьшилось, и сердце по-прежнему ошалело прыгало, однако он смог подумать: «Возможно, дело в мастерстве фотографа: очень выгодном ракурсе, тщательно выбранном выражении лица и умело наложенном гриме. Хотя такое впечатление, что она вовсе не употребляет косметики. Но… фотография – все же только фотография. Жаль, что она не прислала видеокассету. А, судя по бумаге, на которой написано письмо, судя по почерку… – Он с сомнением повертел в руках клетчатый листочек, исписанный неровными, слишком мелкими буквами. – Наверное, она не из состоятельной семьи. В самом деле – разве могут жить состоятельные люди в каком-то Северолуцке! Я даже и названия такого никогда не слышал. Очень может быть, видеосъемка для нее слишком дорога. Ну что же. Я ей помогу. Ведь не исключено, что от этого зависит счастье моей жизни. И… ее жизни».

Джейсон сел за компьютер и написал о том, что красота Сони Богдановой произвела на него огромное впечатление, однако он привык не доверять первому впечатлению и просит прислать ему видеокассету, запечатлевшую Соню в самых разных ракурсах. Например, на пляже или в бассейне, в деловой обстановке и обстановке домашней, во время занятий спортом etc. В нем заговорил бизнесмен, а вернее, купец, желавший увидеть не только кассовую сторону предлагаемого товара, но и изнанку его. В конверт Джейсон вложил две стодолларовые купюры. И, после некоторых колебаний, свою фотографию – самую лучшую, с его точки зрения.

Ответ пришел на диво быстро. За этот месяц Джейсон продолжал вскрывать поступающие конверты просто так, из врожденной привычки всякое дело доводить до конца, хотя разглядывание множества хорошеньких лиц его уже не забавляло, а утомляло. Красавиц в России не уменьшилось, однако ни одно лицо не произвело на него такого ошеломляющего впечатления, как Сонино. Даже и сравнить нельзя!

Причем с каждым днем она нравилась ему все сильнее. Не надоедало восхищаться изгибом бровей, придававших лицу слегка удивленное выражение, искать затаенную улыбку в румяных губах, вглядываться в таинственный полумрак глаз. У нее такие ресницы, что от них на щеки падает тень. Это уж просто фантастика какая-то!

При том при всем лицо казалось знакомым. Джейсон даже начал романически размышлять: «А не видел ли я ее во сне?» – и внезапно сообразил: да ведь она неотличимо похожа на прекрасную женщину с картины Серебряковой «Прощание славянки». Те же утонченные черты, загадочный взгляд, что-то детское в линии рта. Тот же бледно-золотой оттенок косы. Правда, у той славянки по волосам гуляют сполохи огня – погребального костра ее мужа.

А ради него, Джейсона Полякофф, взошла бы Соня Богданова на костер?

Он теперь подолгу простаивал перед зеркалом. Ну да, привлекательный мужчина, однако ничего особенного, совершенно ничего особенного! Вдруг он ей не приглянется? Вдруг ей вообще не нравятся брюнеты? Вдруг она больше не захочет иметь с ним дела?!

Когда доставили небольшую бандероль и Джейсон увидел знакомый почерк на этикетке, прочел обратный адрес, уже ставший родным и близким, он вдруг оробел. Вот и прислали видеокассету! А вдруг придется испытать разочарование? Вдруг она маленькая, толстенькая, кривобокенькая, ходит вразвалку, вдруг у нее сиплый или слишком громкий голос, вдруг она, господи помилуй, курит?! Казалось, он не вынесет крушения своего идеала!

И все-таки он справился с приступом малодушия и распечатал пакет. Вставил кассету в видеомагнитофон – и обмер. Надолго.

Это не просто любительская съемка – Джейсону прислали настоящий, профессионально смонтированный видеофильм. Соня Богданова в лесу и на ипподроме – она оказалась прекрасной наездницей, что необычайно порадовало Джейсона, имевшего трех превосходных скакунов и большого любителя верховой езды, – Соня в уютной кухоньке готовит обед для немолодой, измученной жизнью, но все еще удивительно красивой женщины, судя по сходству, своей матери. Соня примеряет платья в магазине – демонстрируя повадки знаменитой модели и отличную фигуру, примеряет туфли, показывая потрясающие ноги, Соня мечтательно смотрит на закатные облака, плетет венок из ромашек, причесывает длинные волосы, струящиеся по ее плечам, как золотая пряжа, смеется с подружками, и каждая из них, сама по себе недурненькая, безнадежно блекнет на ее фоне. Соня поет…

У нее оказался прелестный голосок, совсем небольшой, но такой приятный и задушевный, что у Джейсона невольно защипало в носу. Собственно, весь этот фильм шел в сопровождении Сониного пения. «Позарастали стежки-дорожки», «Ой, да не вечер, да не вечер», «Уж как помню, я молодушкой была», «Как хотела меня мать да за первого отдать» – и прочие такие же чудные русские песни, которые и прежде-то необычайно трогали Джейсона, а теперь, в исполнении Сони, привели его в состояние ошалелого восторга. Ну а уж когда он увидел ее в купальнике…

Он утер слезу умиления и, немедленно позвонив в агентство, заказал билет из Москвы в бизнес-классе ровно через месяц, считая с сегодняшнего дня, на имя Софьи Дмитриевны Богдановой.

Затем включил ноутбук и самым четким почерком и самым бешеным слогом… откуда это? Тоже Тургенев? Ах нет, Пушкин, «Барышня-крестьянка»! – самым, стало быть, четким почерком и самым бешеным слогом сделал Соне формальное предложение руки и сердца, предложив ей немедленно приехать в Сидней, чтобы окончательно решить все при личной встрече.

Эх, если бы он только мог бросить все и уехать к ней, вернее, отправиться за ней! Но, как назло, именно в эти дни, эти недели оказался прикован к делам. Кроме того, кузен Скотти ввязался в очередную аферу, на сей раз настолько явно пахнущую уголовщиной, что Джейсон усомнился, вытащит ли «дорогого родственничка» со скамьи подсудимых. Сумма залога, во всяком случае, оказалась астрономической.

Ну а если честно, Джейсон боялся увидеть Соню в убогой российской обстановке. Здесь-то, в Сиднее, он мгновенно огранит свой алмаз как подобает. Лучшие магазины, салоны и все такое. А там, в Северолуцке… черт его знает, что за подозрительный городишко, ну просто кошмарно не нравится ему название! Боялся ли он все еще какого-то последнего, трагического разочарования, интуиция срабатывала, что ли…

Нет, пусть приедет она. Все-таки не зря ответила на его объявление, не зря прислала фото и, как последнее доказательство серьезности своих намерений, – этот видеофильм. Значит, и он, Джейсон, ей приглянулся – Соня так и пишет в своем письме: «Вы кажетесь мне весьма приятным и порядочным человеком, очень надеюсь, что наша взаимная симпатия даст толчок более серьезным отношениям».

Более серьезным отношениям…

Конечно, она приедет!

Хотелось, чтобы это случилось как можно скорее. Хотелось, чтобы она оказалась здесь уже сейчас! Но Джейсон прекрасно понимал, что раньше чем через месяц это никак невозможно. Письмо с билетом, приглашением, подтверждением его платежеспособности и оплаченной медицинской страховкой он отправит экспресс-почтой DHL, то есть в этом богом забытом Северолуцке оно окажется через три-четыре дня. Но Соне же надо устроить свои дела на родине. Вдобавок возможны задержки с визой. А вдруг у нее не готов загранпаспорт? Значит, его придется делать, и делать срочно. И визу оформлять по срочному тарифу. На всю эту срочность Джейсон вложил в конверт – надежный, плотный конверт экспресс-почты, упакованный в дополнительный непромокаемый пакет и скрепленный печатью, – тысячу долларов. Наверное, она не захочет приехать к нему в чем попало, ей понадобится приодеться. Впрочем, такой красавице не о чем беспокоиться. Да и лучшие магазины и бутики Сиднея отныне к ее услугам…

Джейсон отправил письмо и постарался набраться терпения. Теперь он ничего не может ускорить. Надо ждать, ждать…

И что-то сделать со своим подсознанием, которое вдруг сошло с ума и принялось каждую ночь посылать ему эротические сны такой напряженности, что Джейсон даже похудел.

* * *

– Просыпайтесь! Пассажир, просыпайтесь! Приехали! Да вы что все, с ума посходили? Просыпайтесь! Станция Горький!

Струмилин с усилием разлепил веки. Такое впечатление, что он только что уснул. Голова как болела вечером, так и болит. Да и темно еще, рано вставать. Зачем мама решила его разбудить ни свет ни заря? И при чем тут Горький – ведь уже лет двенадцать город снова называется Нижний Новгород?

Он хотел повернуться на другой бок, но чья-то назойливая рука вцепилась в его плечо и принялась довольно чувствительно теребить, причитая:

– Просыпайтесь! Пассажиры, вставайте! Конечная станция! Немедленно собирайтесь и выходите, а то отгонят поезд на запасные пути, потом оттуда не выберетесь!

Струмилин приподнялся, очумело приоткрыл глаза. С великим трудом дошло: он не дома, а в купе поезда. И не отсыпается после суточного дежурства, а возвращается из Северолуцка. Но поезд прибывает в шесть утра, в это время уже светло, почему же их будят среди ночи?

На этот вопрос он получил незамедлительный ответ. Послышался скрежет, и купе осветилось. Ну да, проводница подняла кожаную шторку на окне. И в самом деле – светлехонько. А на часах – шесть. Приехали, что ли? Ничего себе, заспался он. Голова тяжеленная, как с большого бодуна. Хотя что они там пили-то? Всего ничего, и еще днем. Давно прошло бы.

Память возвращалась с трудом. Струмилин тупо озирался, потирая виски и чувствуя себя почему-то выжатым лимоном.

На нижней полке копошился толстяк, натягивая простыню на волосатые плечи и одновременно пытаясь спрятать не менее волосатые ноги. Но таких удобств для пассажиров желдорога не предусматривала.

«Нос вытащишь – хвост увязнет, хвост вытащишь – нос увязнет», – вспомнилось Струмилину. Это совершенно из другой оперы, однако все равно показалось забавно, и он слабо усмехнулся.

– Он еще смеется! – послышался возмущенный визг, и Струмилин, нагнувшись, увидел внизу знакомый «пирожок». Отсюда, сверху, проводница казалась вовсе крошечной. – У меня уже все пассажиры вышли, а это купе спит как убитое. Билеты принесла – спят. Чай предложила – спят. Сказала, что туалеты закрываются в связи с санитарной зоной, – спят!

– Туалеты закрыты? – с тихим ужасом спросил толстяк.

– А как вы думали? – мстительно прокричала проводница. – Спать надо меньше! Все, вставайте! Забирайте билеты, вещи – и все, быстро выходим, а то сейчас милицию позову. Что это вам, вагон или дом отдыха?

Она в сердцах швырнула на полки билеты:

– Тридцать четвертое место – Струмилин, тридцать шестое Литвинова, тридцать третье – Чуваева, тридцать пятое – Бордо.

– Не Бордо, а Бордо, – обиженным тоном поправил толстяк.

– Какая разница? – Не удостоив его и взглядом, проводница в раздражении принялась дергать красный подол, по-прежнему свешивающийся с тридцать шестого места. – Девушка, вы там живы или нет? Просыпайтесь, в конце-то концов!

Скорченная фигура со слабым стоном распрямилась, потянулась.

– Слава богу, жива! Все, немедленно встаем и выходим! – кричала проводница.

– Да вы сами сначала выйдите, дайте мужикам одеться, – хрипло попросил Струмилин и удивился своему голосу. Ангина, что ли, взялась невесть откуда? Больно уж хреновато он себя чувствует. Тело и голову ломит, давление на нуле.

– Ой… – послышалось внизу. – Ой, девушка, мне плохо. Сердце… Ой…

– Ну, медпункт в здании вокзала, – сказала проводница довольно-таки бесчеловечным голосом. – Тут два шага.

– Да вы что, я умираю…

– Секунду, – скомандовал Струмилин, брякнувшись плашмя на полку и споро натягивая джинсы. – Секундочку, я врач.

Спрыгнул – и чуть не зашиб топтавшуюся внизу проводницу, так его вдруг шатнуло. Сердце, чудилось, еле вытягивает… В глазах потемнело, но заставил себя проморгаться.

– Извините, девушка. Что-то голова закружилась. А ну подвиньтесь-ка.

– Девушка, а нельзя ли все-таки как-нибудь открыть туалет, на минуточку, – прошептал толстяк, но на него никто не обратил внимания.

Женщина в цветастом халатике лежала на своей тридцать третьей полке бледная до жути. На висках бисеринки пота, пульс частит страшно. Странно – у нее тоже резко упало давление. Ладони ледяные, влажные. Дышит неровно.

– Чаю горячего и очень сладкого принесите, быстро, – не оборачиваясь, скомандовал Струмилин.

– Что?! – возмутилась проводница. – Да вы еще за вчерашний чай не заплатили!

– Быстро, я сказал, – рявкнул Струмилин, нашаривая в кармане какие-то деньги. – Вот сотня, хватит?

– Да вы что, мужчина, раскомандовались? – Проводница деньги взяла, но возмущаться не перестала. – Мы уже на станции, понятно вам? На стан-ци-и! Через… – она взглянула на часы, – через пять минут нас отгонят на запасной путь! Мне убираться надо, вагон сдавать. Мне домой надо! Стану я вам тут чаи варить!

– Ой, не надо чаю, – простонала лежащая женщина. – Когда его вчера выпила, мне так плохо стало сразу… Может, заварка?..

– А что заварка? – обиделась проводница. – Не «Липтон», конечно, но вполне приличная заварка, я сама такую пью.

– Отличный чай, очень хороший был чай! – подал голос Бордо. – У меня давление повышенное, иной раз заснуть не могу, так голова болит, а вчера как выпил – сразу уснул, и ничего не болело, и спал как убитый, и сейчас чувствую себя великолепно. Спасибо за чай, девушка!

Он искательно посмотрел на проводницу, однако путь к ее сердцу (и ключам от туалета!) был куда более тернист, чем могло показаться с первого взгляда.

– Может, кофе лучше выпить? – предложил Струмилин. – Быстрее действует. Есть у вас кофе, девушка?

– Что-о? – Голос проводницы превратился в ультразвук.

– Людочек, ты там как? – послышался ленивый бас, и в купе заглянул высокий омоновец – очевидно, из поездной милицейской бригады. – Есть проблемы?

– Не то слово! – прокричала Людочек. – Чай им не нравится! Кофе подавай! Да весь вагон пил этот чай и все уже вышли! И в туалет успели! – Она мстительно посмотрела на несчастного Бордо. – И ни с кем ничего не случилось!

– Потише и подробнее, – приказал омоновец, вытесняя девушку из купе. – Так, пассажиры, предъявим билеты и документы, быстро.

– Слушайте, тут женщине плохо, – сказал Струмилин. – Внезапная гипотония и тахикардия, вы понимаете?

– А то, – авторитетно сказал парень, поигрывая резиновой «демократкой». – Чего ж тут непонятного? Паспорт ваш можно посмотреть?

– Вы кто? Где я? – послышался вдруг сиплый голос сверху, и все подняли глаза на тридцать шестую полку.

Девушка в красном платье, очевидно, окончательно разбуженная поднявшимся бедламом, свесила голову – ее распустившиеся волосы опутали серое омоновское плечо, как золотистая паутина.

Струмилин тихонько присвистнул.

Девушка глядела мутными глазами, потирая горло:

– Вы что здесь все делаете? Как я сюда попала?

Омоновец поморщился:

– Девушка, ну что вы так кричите? Паспорт дайте. Ваша как фамилия?

– Литвинова, – почему-то злорадно подсказала из коридора Людочек. – Место тридцать шестое, фамилия Литвинова.

Струмилин снова тихонько присвистнул.

Омоновец покосился на него, но ничего не сказал и вытянул из-под подушки, на которой спала Литвинова, плоскую черную сумочку с длинным ремешком.

– Позвольте? – Он осторожно, двумя пальцами, вытянул оттуда паспорт в зеленой обложке: – Ваш? Так, правильно, Литвинова Лидия Дмитриевна, год рождения тысяча девятьсот семьдесят третий, место рождения город Комсомольск-на-Амуре, прописка нижегородская… Все нормально.

Струмилин только головой покачал.

Литвинова Лидия Дмитриевна с прежним тупым изумлением оглядывала купе, рассеянно потирая горло, – на нем виднелась слабая красная полоса, словно кожа здесь была содрана.

– Ничего не понимаю, – прохрипела она. – Ни-че-го…

«Я тоже», – подумал Струмилин.

– Ладно! Все! – пронзительно закричала из коридора проводница, у той, похоже, окончательно лопнуло терпение. – Антон, гони ты их всех в шею! Мне уходить надо! Домой! А еще уборка!

– Так начинай убираться, Людочек, – миролюбиво сказал омоновец Антон. – С другого конца вагона и начинай. А я сейчас документики проверю – и отпущу товарищей.

Толстяк по фамилии Бордо вдруг вскочил со своей полки и, драпируясь в простынку на манер древнеримской тоги, вылетел в коридор.

– Девушка, откройте мне туалет! – простонал он. – Вам же хуже будет, если…

Все-таки «пирожок» Людочка держался отнюдь не на пустой голове: не поперечившись ни словом, проводница метнулась в тамбур.

Антон с сержантскими погонами хмыкнул и сунул паспорт Литвиновой Лидии Дмитриевны в черную сумочку. Однако он сделал неосторожное движение и чуть не уронил ее. Оттуда выпал зеленый патрончик с аэрозольными духами под названием «Опиум» и еще что-то блестящее, круглое.

– Ой, извините. – Антон собрал вещи с пола и загляделся на золотой перстенек с изящной печаткой. – Что ж вы кольца так неаккуратно кладете? Потеряете и не будете знать где.

– Боже мой! – воскликнула вдруг больная Чуваева, про которую все уже позабыли. – Но ведь это мое кольцо! Мое! Там и гравировка есть, три буквы: ВКЧ, вэ-ка-че.

– Вэ-че-ка, – машинально поправил Антон.

– Какое вэ-че-ка?! Вэ-ка-че! Валентина Кирилловна Чуваева! Это я!

– Есть такая гравировка, – согласился Антон.

– Вы зачем взяли мое кольцо? – жалким голосом вопросила больная Чуваева, возмущенно глядя на Лидию Литвинову. – Вы что, с ума сошли? А… а…

Словно вспомнив что-то, она привскочила на полке и сунула руку под подушку. Вытащила оттуда потертую сумку – видимо, все женщины в мире прячут в поездах сумочки под подушки! – нервно дернула «молнию» и простонала:

– Кошелька нет! Меня обокрали! Она меня обокрала!

– Деньги свои проверьте, – скомандовал Антон Струмилину и вернувшемуся толстяку – негромко, но так веско, что они безропотно повиновались.

Струмилин сперва похлопал по карманам пиджака, потом вывернул их, но напрасно – бумажник исчез. Та сотня сохранилась только потому, что завалялась в джинсах.

– Пусто-пусто, – доложил Струмилин, косясь то на заспанное лицо Литвиновой, то на толстяка, бестолково копающегося в карманах и в портфеле, шепотом причитающего:

– Все деньги! Бумажник! Карта «Виза»! И… о «Ролекс», мой «Ролекс»!

Он выставил вперед загорелую волосатую руку, на запястье которой остался только бледный след – здесь, очевидно, и находились прежде часы.

Омоновец Антон, парень деловой, велел всем предъявить багаж. У заторможенной Литвиновой, изумленного Струмилина и ошеломленного Бордо никакого багажа изначально не было, только у последнего оказался портфель с пачкой каких-то бланков и несессером.

У Чуваевой имелась при себе скромная дорожная сумка с убогим барахлишком: два платья, теплая кофта, бельишко, чулки, умывальные принадлежности в полиэтиленовом мешочке. Тут же лежала большая коробка дорогих конфет, перевязанная золотистым шнуром. Не дожидаясь просьбы омоновца, Чуваева открыла коробку. Конфеты лежали в серебряных и золотых гнездышках и выглядели весьма аппетитно.

– Это мне сестра подарила, – всхлипнула Чуваева. – Я сестру навещала.

Ни денег, ни бумажников, ни «Ролекса» нигде не обнаружили.

– Как же теперь жить? – расплакалась Чуваева. – До зарплаты еще две недели, а с книжки я давно все сняла…

– «Виза»! – хлопнул себя по голове Бордо. – Надо срочно позвонить в банк – вдруг в каком-нибудь банкомате уже снимают деньги по моей «Визе»!

– Да ничего она не снимает, вон же она сидит, – громко фыркнула из коридора Людочек, глядя на Литвинову.

Полуголый Бордо побагровел:

– Где мои деньги? Где моя «Виза»? Где мой «Ролекс»! Куда ты их спрятала?!

– Сейчас из отделения позвоните в банк, – успокоил его Антон. – В отделение пройдем, протокольчик составим. Одевайтесь, товарищи, собирайте свои вещички, выходите, надо обыскать купе.

– Подождите, – простонала Чуваева. – Извините… Мне нехорошо, мне тоже надо… в туалет.

Ее бледные щеки залились краской.

Людочек в коридоре издала нечленораздельный звук, но решила-таки вторично проявить человеколюбие и вышла в тамбур, куда вслед за ней со стонами потащилась несчастная Чуваева.

– Слезайте, гражданка Литвинова, – скучным, официальным голосом приказал сержант Антон, глядя наверх и делая приглашающий жест. – Вы задержаны по подозрению в хищении имущества этих граждан.

– Что? – прохрипела Литвинова, неуклюже спускаясь с полки и чуть не падая на Струмилина. – Что он сказал?

– Что слышали, – холодно ответил Струмилин, размышляя, в самом деле она его не узнает или просто делает вид.

Она тупо кивнула и принялась шарить глазами по полу, отыскивая свои босоножки.

Сам не зная почему, Струмилин не мог на это смотреть. Нагнулся и вытащил красные туфельки оттуда, куда вчера запихал их. Они так и стояли рядом с запасным матрасом.

Литвинова машинально обмахнула ладонями босые ступни и обулась.

Антон снял с пояса радиотелефон и вызвал подкрепление. Подкрепление в количестве двух крутоплечих командос явилось довольно скоро, словно сидело в засаде где-то в соседнем вагоне. Антон коротко объяснил задачу, и рядовые начали обыскивать купе. Сержант же, осторожно подталкивая перед собой спотыкающуюся и как бы еще не проснувшуюся Литвинову, двинулся к выходу из вагона. Следом шли Струмилин, Чуваева и Бордо.

Струмилин придерживал под локоток стонущую попутчицу, так и забывшую переодеться из халата в платье, и думал, что Сонька-то Аверьянова, оказывается, не только проститутка, но и поездная воровка! И поддельщица документов. Литвинова, надо же!..

Он узнал ее сразу, с одного взгляда на это ошалелое, чуть подпухшее со сна лицо в обрамлении спутанных волос. Вопрос: почему не назвал ее настоящего имени сержанту?

Эх, где найти такого умника, чтоб ответил…

* * *

Первым чувством Ани, как только она увидела эту пресловутую Ирочку, была жгучая ревность. «Родятся же такие!» – подумала она почти со злобой на Природу, создающую столь совершенные творения. Фигура – прямо Мэрилин Монро, звезда американского кино, из фильма «В джазе только девушки», недавно виденного Аней. Только волосы у нее не неестественно-белые, а бледно-золотые. «Бледное северное золото», как назвал этот цвет художник Верещагин, вспомнила начитанная Анечка. Глаза… поразительные! Полное впечатление, что в глазницы мраморного личика вставлены два сапфира. Или берилла – они тоже голубого цвета. Восхитительные ресницы, кожа персиковая, губы как мальва. Не девчонка, а полное обалдение.

«Прискорбно, что в придачу к такой уникальной красоте бог не дал Ирине хоть каплю ума, а судьба не наделила счастьем», – подумала Аня – безо всякой, впрочем, жалости, а скорее со злорадством: уникальные глаза уже наполнились слезами, чудный ротик жалобно дрожал, золото волос словно поблекло. Ира не выдержала пристальных взглядов двух незнакомых людей, про которых квартирная хозяйка только и сказала: «Они тебе помогут! Держись за них обеими руками, дурища!»

«Ты представляешь, какого ребенка она нам родит?» – шепнул в это время Дима, приобняв жену за плечи и касаясь губами ее уха, чтобы ни в коем случае не услышала плачущая Ира. У Ани слегка отлегло от сердца при таком его «утилитарном» подходе.

– А тот мужчина… ну, ваш любовник, от кого вы забеременели… он тоже внешне привлекателен? – спросила она с металлическими интонациями, нарочно выбирая эти шокирующие, неприлично-откровенные слова, без всяких эвфемизмов, на какие вообще-то большая мастерица. Это чтобы поставить Ирину на место. Та вроде бы и так стояла – ниже низшего, однако Ане с самого начала захотелось еще больше согнуть ее длинную, поистине лебединую шею.

Девушка взглянула на нее остекленевшими от слез глазами, как бы не понимая, о чем речь, потом неловко зашарила под вязаной кофточкой, узковатой для ее потрясающей груди («Медальон на ее груди не висел, а лежал», – вспомнила начитанная Анечка кого-то из классиков, убей бог – неведомо кого), и вынула смятую фотографию размером с открытку.

– Умора! Она фото этого подлеца еще и на груди носит! – фыркнула присутствовавшая при встрече двух заинтересованных сторон Нонна. – Он ее бросил, а она его – у сердца хранит!

Аня взяла снимок двумя пальчиками, брезгливо передернувшись: фотография еще хранила тепло Ириного тела и слегка пахла ее потом. Чистоплотно поджала губы – и тут же рот ее изумленно приоткрылся: в жизни не видела она мужчину красивее, чем тот, кто изображен на снимке!

Блондин, конечно! Черты классические, смотрит вприщур, нагло так. Даже глядя с фотографии, раздевает женщину своими глазищами. Модная бородка, обливающая крепкие челюсти, яркий, чувственный рот – можно представить, как он целуется, этот распутный красавчик, щекоча бедных бабенок своей бородкой! Понятно, почему глупенькая провинциалка Ирочка не устояла, – а кто устоял бы перед таким? Небось и она, Анечка, образец супружеской верности, тоже дала бы существенный крен! Или нет?

За ее спиной Дима издал какой-то странный звук, и Аня мигом поняла, что настал его черед переживать муки ревности и жестоко комплексовать по поводу своих веснушек, и очков минус восемь с половиной, и курносого носа, и жалкой бороденки. И своим любящим сердцем она пожалела Диму, у нее даже слезы навернулись на глаза от этой жалости, и сразу стало легче дышать.

Ничего! Пока они с Димой вместе, они все переживут! Ну и пусть Ирка – неземная красавица, ну и пусть при взгляде на ее любовника у Ани задрожали коленки – Дима дороже для нее всех на свете красавцев. Прав Дима: надо подходить к проблеме практически. Утилитарно! Думать только о будущем ребенке, который вернет им с Димой счастье. Ирку воспринимать исключительно как инкубатор. А того мужика с блудливыми глазами и щекочущей бородкой – выкинуть из головы.

– Берем! – решительно стукнула Анечка себя по колену, но тотчас спохватилась: – Я хочу сказать, что с этой минуты мы берем на себя все заботы и о вас, Ирина, и о будущем ребенке. Предлагаемый генофонд нас устраивает, не правда ли, Дима? Но прежде следует составить что-то вроде договора, да?

– Не что-то вроде, а именно письменный договор из нескольких пунктов, где четко предусмотрены взаимные обязательства сторон, – солидно откликнулся Дима. Он хоть и работал в НИИ ихтиологии, был по внутреннему призванию юристом. Анина свекровь до сих пор причитала, что Дима пошел на биофак, а не в заочный юридический институт. – Это я беру на себя. К сожалению, наш договор нельзя заверить по всем правилам в юридической консультации, однако мы проработаем все мыслимые и немыслимые «про» и «контра», а свидетелем выступит Нонна Алексеевна. Так что имейте в виду, Ирина, в случае нарушения каких-то обязательств этот договор будет считаться в суде – если дело дойдет вдруг до суда! – полноценным документом. А пока… пока условимся, что в силу вступает устная договоренность?

– Ладно, – кинула своей повинной головой Ира. – Только… только вы не можете дать мне немножко денег прямо сегодня? Сейчас? Авансом. Потому что… у меня уже ни копейки не осталось, честное слово, а надо же есть, и на мне платья начали трещать, надо что-то купить, чтобы скрыть живот, а то вдруг меня какие-нибудь знакомые увидят…

– Деньги вам ни к чему, – с теми же металлическими интонациями, уже прочно закрепившимися в ее голосе, произнесла Аня. – Платье вам я сама куплю, а лучше – сошью, потому что я вполне профессионально шью. Вы по-прежнему останетесь жить у Нонны Алексеевны, именно ей мы станем выделять суммы на оплату вашего жилья и на текущие расходы. Нонна Алексеевна обязуется следить за вашим питанием, покупать продукты. Смысл в том, чтобы вы днем ни на шаг не выходили из квартиры. Вас никто не должен видеть, ваша беременность должна сохраняться в полнейшей тайне, усвойте это с первой же минуты! Ежевечерне мы с мужем будем приходить сюда и вместе гулять. Прогулки перед сном весьма полезны, – сочла нужным добавить она.

Черт знает, почему Аня несла такую жуткую казенщину! Отродясь она так не говорила, наоборот: все подружки восхищались образностью и богатством ее речи. «Ты, Анечка, говоришь, словно стихи читаешь. Или роман!» Ну а сейчас она будто бы читала инструкцию для электроутюга. Или холодильника. Но ей сейчас необходимо именно это, чтобы не сорваться, чтобы не разлиться слезами от жалости к себе, к Диме, к этой отвратительно красивой девчонке, к младенчику, в конце концов, которого родная мать бестрепетно отдаст чужим людям – бестрепетно, но отнюдь не бесплатно. Да, сколько денег уйдет – подумать страшно! Придется надолго распроститься с мечтой о машине, – деньги на нее откладываются вот уже сколько лет. Ирина получит кругленькую сумму, а дальше готовь деньжата на переезд…

Да, с Хабаровском, родным, любимым, зеленым, решено проститься навеки. А что делать? Пусть это краевой центр, но, по сути, большая деревня, старожилы все друг друга знают, если не лично, то повязаны общими знакомыми. Здесь невозможно сохранить тайну усыновления, а это для Ани непреложное условие будущего счастья. Если она оказалась несостоятельна как женщина – пусть не по своей вине, но не станешь же это объяснять каждому! – то об этом никто не должен пронюхать. Дима тоже считал, что в интересах будущего ребенка не знать, что его вырастили и воспитали приемные родители, а родная мать продала за деньги. Мальчик (девочка) должен с первого мгновения знать только одну маму – Аню и одного папу – Диму. Значит, подальше от Хабаровска!

Куда конкретно ехать – такого вопроса не существовало. Сокурсник и друг Димы Коля Вострецов сто раз звал его в Горький, где работал в закрытом оборонном КБ, имевшем дело с подводными лодками и очень заинтересовавшемся темой Диминой кандидатской диссертации: «Миграции глубоководных рыб в связи с геотектоническими процессами». В любую минуту, стоит только Диме сказать «да», его ждет квартира и зарплата, настолько превосходящая жалкие гроши НИИ ихтиологии (пусть и с дальневосточной надбавкой!), что ни один здравомыслящий человек не стал бы сомневаться. Но романтик Дима сомневался, потому что уж очень любил Амур-батюшку. Ну что ж, Горький стоит на Волге, а она, как известно, матушка…

Сегодня же, вернувшись домой, Дима позвонит в Горький (учитывая семичасовую разницу во времени, там как раз наступит утро, самое время начинать новую жизнь!) и скажет Коле, что согласен переезжать. Но не сразу, а только через четыре или пять месяцев. Потому что жена беременна, и врачи не рекомендуют ей сейчас перелеты или длительные переезды. Вот как родится малыш – так они, Литвиновы, и прибудут в Нижний, и Дима незамедлительно приступит к работе.

А пока… пока они станут выгуливать по вечерам, в темноте, Ирину, и платить Нонне за молчание, и… ладно, о грядущих проблемах не стоит загадывать. Когда придет время, все как-нибудь разрешится. Главное, усвоила для себя Аня, чтобы на этих поздних прогулках Дима держался подальше от Ирины. Она сама будет вести Иру-инкубатор под руку, а Дима – пусть поддерживает ее. Свою жену!

* * *

Перрон уже давно опустел, когда пассажиры девятого купе вывалились наконец из вагона. От свежего воздуха – днем-то еще жарко, а по утрам уже чувствуется близость осени – Струмилину стало полегче. Однако женщины еле тащились, Литвинова вообще едва не свалилась с подножки. Глаза у нее закрывались на ходу, словно девушка никак не могла проснуться. А может, она просто-напросто мастерски притворяется, – кто ее знает.

Антон эскортировал свою команду в здание вокзала, как вдруг из боковых ворот выскочил тощий молодой человек со взлохмаченными волосами и суматошно огляделся. Но тут же встревоженное выражение его лица сменилось на облегченное, и он пронзительно заорал:

– Лидочка! Вот он я, погоди!

Все невольно вздрогнули и приостановились, уж больно громко он кричал.

Парень подскочил к Литвиновой и схватил ее за руку:

– Приветик! Извини, проспал. Пошли. Слушай, ты чего такая?

Литвинова смотрела на него, медленно моргая и потирая горло. Ресницы порхали, как бабочки.

Струмилин покачал головой. Сам не знал почему – просто покачал, и все.

– Вы знаете эту женщину? – сурово спросил Антон.

– Конечно, – кивнул тощий. – А что?

– Назовите ее.

– О господи! Лидочка ее зовут, то есть Лида Литвинова. А в чем вообще дело?

– Отчество у нее какое? – вел свою линию Антон.

– Не знаю, – дернул плечами парень. – Зачем мне ее отчество? Вы у нее спросите. Лид, как тебя по батюшке, а? Будем заодно знакомы, – вдруг шутливо раскланялся он. – По паспорту я Алексей Степанович Семикопный, для друзей Леха, в просторечии Леший. А вас как величать по отечеству?

Литвинова продолжала моргать, а Струмилин все качал и качал головой, как китайский болванчик. Правда, у болванчика вдруг мелькнула мысль, что он откуда-то знает этого Лешего вместе с его шевелюрой.

– Лид, да ты что? – вдруг встревожился «в просторечии Леший». – Ты что какая-то… не такая? Ух, елки… Опять началось, да? Ты чувствовала, что опять начинается?! Поэтому и просила тебя встретить сегодня? Ах ты, бедняжечка…

Лицо его сморщилось так жалобно, что показалось, будто веселый и болтливый Леший сейчас разревется, как девчонка.

– Вы что имеете в виду? – прищурился Антон. – Что начинается?

– Ломка небось, – хмыкнул Бордо. – Наркоманит девочка, да?

Струмилин снова покачал головой – на сей раз вполне осознанно. Вот уж кого он с одного взгляда мог узнать, так это нарков: и «запойных», и начинающих. Здесь никаких признаков, ни малейших.

– Что-о? – обиделся Леший. – Сам ты наркоманишь, толстый! У нее… – Он понизил голос. – У нее последнее время случаются провалы в памяти.

– Да брось! – недоверчиво сказал Антон.

– Это кто здесь толстый?! – сообразил наконец, что следует обидеться, Бордо.

– Ты, – вскользь бросил Леший. – Очень толстый. И надоедливый. Отвянь, не путайся под ногами. Я серьезно – насчет памяти. Бывали случаи, что она забредет куда-то – и не знает, как домой вернуться. И на работе у нее последнее время из-за этого большие проблемы.

– Вы знаете, где она работает? – поинтересовался Антон.

– Ну, такого одного места вообще-то нет… – замялся Леший.

– Понятно: лицо без определенных занятий, – гнул свою линию непреклонный сержант.

– Да ладно-ка! – обиделся Леший. – Я только имел в виду, что она по договору работает в разных местах, а так-то у нее совершенно определенная профессия. Лида – дизайнер. И классный дизайнер, скажу я вам! Вот вы бывали, к примеру, в клубе «Ля ви он роз»?

– Лови… кого лови? – насторожился Антон.

– Да нет, это по-французски – «Жизнь в розовом цвете», есть такая песенка у Эдит Пиаф, слыхали?

Антон многозначительно промолчал.

– Нет, конечно, вы не могли ходить в этот клуб, он ведь женский! – хихикнул Леший. – Может, вам приходилось… – Он обернулся к Чуваевой, но тотчас затряс головой: – Извините. Там для богатых, увы. Для очень богатых! Туда ходят жена мэра, и губернаторша, и эта безумная теледива, как ее… Тамара Шестакова, и наша «яблочница» Нелли Собакина, и жена знаменитого Бусыгина. Мужик, понимаете, в колонии парится, а она шейпингом в «Ла ви он роз» развлекается!

– Ну так ведь Бусыгин успел все имущество на ее имя переписать, – скандальным голосом сказала вдруг очнувшаяся Чуваева. – Все эти магазины, к каким нормальному человеку теперь и подступиться нельзя, это ж все ее, Бусыгиной! А ведь ему присудили: столько-то лет с конфиксацией имущества. Черта с два! Вернется с зоны – и вся конфиксация псу под хвост. У женушки и то, и се, и пятое, и десятое… вон, даже подвал отрыла под универсамом, там, говорят, такие теперь ряды торговые, что с ума сойти!

– С ума, – согласился Леший. – Кстати, мы несколько отвлеклись. И эти ряды, и «Ла ви он роз» оформляла Лидочка. – Для наглядности он подергал девушку за руку, но та стояла, чуть покачиваясь и полузакрыв глаза, словно задремала. – Мы с ней на этой почве и познакомились: она мне кое-какие заказы давала. Я ведь художник, и тоже, знаете, не из последних!

Он приосанился, но тотчас спохватился и с жалостью взглянул на Литвинову:

– Вот навалилась вдруг на человека беда… Она рассказывала, что год назад упала, подвернула ногу, ударилась головой. И с тех пор… Она все время носит при себе документы, чтобы можно было сразу узнать, кто она и где живет. И друзья, знакомые ее все время пасут, прозванивают, проверяют, вернулась ли вечером домой.

– Она что, незамужняя? – поинтересовался Антон.

Леший кивнул.

Струмилин перевел дыхание.

– Вроде есть какой-то кавалер… – протянул Леший.

Струмилин стиснул зубы.

– А скажите, Семикопный, – вкрадчиво поинтересовался Антон, – ваша знакомая только провалами в памяти страдает или заодно клептоманией?

Леший так и вытаращился. Глаза у него и без того большие, особенно для изможденного лица, так теперь он сделался похож на свежевываренную креветку, тем паче что резко залился краской.

– Поосторожнее, мент! – так грозно сказал Антону Леший, что тот отшатнулся и даже забыл оскорбиться. – Не надо шить дело порядочному человеку!

– Ничего себе порядочному! – в один голос возмутились Чуваева и Бордо. Переглянулись чуточку испуганно – и зачастили, перебивая друг друга:

– Она нас всех ограбила! Все купе! Обчистила! Похитила наши вещи! У меня украла кошелек и кольцо!

– А у меня бумажник, карту «Виза» и «Ролекс», мой «Ролекс»! И молодого человека тоже ограбила… Вы почему молчите, молодой человек?

Струмилин пожал плечами и вдруг ощутил на себе взгляд Литвиновой. Взгляд уже не такой тупой и сонный, как прежде. Что-то в нем металось, какая-то мысль, а может, попытка понять, что происходит. Или девушка просто удивлялась, что он молчит и не обличает ее перед ошеломленным приятелем?

– Не может быть… – пробормотал Леший, запустив обе руки в волосы и с силой ероша их, отчего шевелюра приняла уж совершенно дикий вид. – Не может…

Антон поперхнулся, но тотчас стал по-прежнему суров.

– Да нет, быть такого не может! – горячо воскликнул Леший. – Зачем ей? Она не нуждается! То есть денег, конечно, никогда не бывает слишком много, но все-таки! Она как раз заработала в своем клубе за одну штучку классную, поехала в Москву купить себе кое-что…

– Минуточку! – перебил Антон и повернулся к вагону, где на подножке все это время висела, навострив ушки, Людочек, напрочь расставшаяся с бредовой идеей уборки. – Где Литвинова садилась?

– Билет у нее от Москвы, это правда, но в Москве это купе было пустым совершенно, я точно знаю. То есть она села в Северолуцке, я еще удивилась, когда проверяла билеты, а потом подумала: какая мне разница?

– А ты ее не спросила, почему садилась в Луцке, если билет от Москвы?

– Да ты понимаешь… – зашныряла глазами Людочек, – если честно, я не видела, как она садилась.

– То есть?! – нахмурился Антон. – Каким же образом она прошла? Не с неба же свалилась?!

– Не с неба, не с неба, успокойся, – послышался суетливый мужской голос. – Она садилась через последний вагон, и не одна, а с любовником.

* * *

Какое-то беспокойство не давало ему покоя все это время, так и грызло, так и точило! Хотя жизнь редкостно ополчилась против него именно в эти недели. Полное ощущение, что на Джейсона некто неведомый напустил порчу, выражаясь языком его предков. Акции «Вуул Полякофф» упали в цене с внезапностью, заставлявшей предположить не случайность, а злой умысел. Невиданная засуха обернулась страшными пожарами, буквально за сутки уничтожившими гектары пастбищ. Хуже того – несколько самых ценных отар оказались отрезаны огнем и погибли, и в довершение всего недоумок Скотт Каслмейн, не дождавшись решения суда, который, наверное, позволил бы ему (вернее, овечке Джейси!) внести залог, попытался покончить с собой в тюрьме.

И где он только раздобыл этот осколок бутылочного стекла, которым ночью вскрыл себе вены? Ладно, стекло мог найти на тюремном дворе во время прогулки, такое возможно, но откуда – это интересовало Джейсона гораздо больше! – раздобыл бесстрашие перед лицом смерти? Покончить с собой… болезненным, долгим способом, требовавшим мужества и терпения! Ни одним из этих качеств Скотти никогда не отличался, и вот поди ж ты!

Джейсон даже ощутил к кузену нечто вроде уважения (особенно когда подумал, что теперь-то залог вносить не понадобится)… которое, впрочем, немедленно сменилось яростью, как только он узнал, что попытка самоубийства не удалась.

Придурок! Сколько дел перепробовал за свою жизнь этот неудачник – и ни одного так и не смог довести до конца. Тем паче – убить себя.

А главное, Скотти не нашел ничего лучшего, как сунуть под подушку покаянное, отвратительное, высокопарное признание в том, что он действительно изнасиловал того юного красавчика самым гнусным образом, и столь же гнусно лгал на следствии, уверяя, что мальчишка сам его соблазнил. Ну да, пятнадцатилетний распутник искусил невинного сорокалетнего младенца Скотти… В это все равно никто не верил, и правильно сделал, как выяснилось.

Это позорное признание мгновенно стало достоянием гласности, во всех газетах на разные лады склонялась фамилия Каслмейн, а рядом то и дело звучало имя преуспевающего кузена Скотти, знаменитого «шерстяного Полякофф», кто якобы готов уплатить миллион долларов, чтобы спасти любимого кузена. В одной «желтой» газетенке даже выражалось недоумение по поводу такой пылкой родственной любви – дескать, она только родственная или какая-нибудь еще? Ведь Джейсон Полякофф, как известно, до сих пор не женат…

Словом, ему тяжело приходилось, по-настоящему тяжело, и он привык каждый день ждать от судьбы какой-нибудь новой пакости, а потому почти не удивился, когда обнаружил среди почты конверт со знакомой картинкой: Воронья башня Нижегородского кремля. И Сонин почерк…

Джейсон вскрыл конверт, – из него выпал пресловутый авиабилет, – с ужасным предчувствием: она передумала! Она не приедет!

О господи… не приедет, да, но не потому, что передумала. Соня попала в аварию и лежит сейчас в больнице, с ногой на вытяжке и в гипсовом корсете. Лежать ей сорок пять суток, то есть никак не успеть вылететь в назначенный мистером Полякофф срок. И оформлением визы сейчас заниматься нет никакой возможности. Она попросила свою мать сдать билет, чтобы купить другой, на более поздний срок, однако, к сожалению, ей сообщили, что это невозможно, сдать его и получить обратно деньги может только тот, кто его заказал. Поэтому она возвращает билет.

Ей очень неловко это сообщать, но деньги, присланные мистером Полякофф, пришлось потратить на врачей. Зато она лежит в хорошей больнице, за ней прекрасно ухаживают, у нее теперь появилась надежда на выздоровление и, возможно, когда-нибудь – даже на встречу с милым, добрым Джейсоном, которого ей, конечно, сам бог послал.

Письмо выпало из рук Джейсона. Больше всего его поразило даже не известие об аварии, хотя это само по себе ужасно, а ее осторожные слова «возможно, когда-нибудь»… Что это значит? Стремление выйти замуж за Джейсона Полякофф у нее охладело? Или… или она не верит в возможность своего выздоровления?

Утерев с висков ледяной пот, он протянул руку к телефону, чтобы немедленно заказать себе билет в Москву, однако в это мгновение телефон разразился пронзительным звоном. Джейсон, вздрогнув, схватил трубку.

Звонила рыдающая мать. Кузен Айзек – младший Каслмейн ее любимчик – увезен сегодня ночью в больницу с диагнозом «передозировка наркотиков». Причем не из собственного благопристойного дома, а из какого-то гнусного притона. Фотографии во всех газетах… Мать Айзека, Джессика, лежит с инфарктом. А Скотти устроил дикий дебош в тюремной больнице, после чего его перевезли в психиатрическую лечебницу. Защита намерена выдвинуть новую версию: якобы Скотт находился в состоянии умственного помрачения, когда изнасиловал того мальчишку.

А Джейсон подумал, что если здесь кто-то и находится в состоянии умственного помрачения, так это он…

Успокоив мать и пообещав ей немедленно заняться делами проклятых родственников, он по телефону отправил телеграмму в Северолуцк с изъявлениями своей любви и готовностью ждать сколько угодно. В DHL помчался курьер с конвертом, в котором лежали две тысячи долларов – на скорейшее излечение Сони. В прилагаемой записке Джейсон требовал извещать его о могущих быть денежных затруднениях незамедлительно. И еще он обещал выехать в Россию по возможности скоро, как только закончит некоторые неотложные дела.

А ночью увидел странный сон. Снилось ему, что на его глазах здание знаменитой Опера-хаус, расположенное, как известно, на воде, вдруг пошло ко дну Сиднейского залива – со всеми своими солистами, оркестром, хором, кордебалетом и зрителями. Он-то, Джейсон, стоял в это время на берегу среди множества зевак и слушал, как из тонущего здания доносится пение. Мелодия была знакома до тошноты, и слова тоже:

– А вот овечка Джейси, ее мы острижем! А вот овечка Джейси, ее мы острижем!

Пели на три голоса. Два, конечно, принадлежали Скотти и Айзеку. Третий сначала показался Джейсону незнакомым, но потом он понял, что уже слышал его. Правильно, этот приятный, мелодичный голосок трогательно напевал «Уж как помню, я молодушкой была» и «Позарастали стежки-дорожки». Голос Сони Богдановой.

* * *

– Привет, Крохаль. – Антон за руку поздоровался с невесть откуда взявшимся малорослым худеньким мужчиной в форме проводника. – А ты откуда знаешь, как эта гражданка попала в поезд?

– Так последний вагон – это ж мой. В Северолуцке только встали, началась высадка, и вдруг подходит ко мне мужик. Лет этак за тридцать, высокий, мордатый, кучерявый. На этого похож, вашего, выскочку нижегородского, как его… – Проводник пощелкал пальцами, вспоминая. – Ну, замасленный такой, чернявый, ну как его? Любимчиком первого папы был, а теперь опять в каждой бочке затычка… Чужанин, вспомнил! Во, один в один Чужанин, и задница такая же оттопыренная. Подходит, значит, а на руке у него висит вот эта… как ты говоришь, гражданка.

Он подмигнул Литвиновой, которая держалась так, словно все происходящее не имеет к ней ни малейшего отношения. Смотрела в пространство остановившимися, безжизненными глазами, потирала горло да изредка переминалась с ноги на ногу, все-таки неудобно стоять на слишком высоких каблуках. И даже сообщение о том, что ее при посадке сопровождал любовник, не вызвало у нее ни капли смущения. Ну а остальные так или иначе отреагировали: Леший воззрился на Литвинову с удивлением, Струмилин в очередной раз скрипнул зубами, Бордо хмыкнул, Людочек с Антоном переглянулись, а Чуваевой, похоже, вообще стало противно на все это смотреть. Она демонстративно отвернулась и от проводника, и от растрепанной особы в красном платье: конечно, не профессиональная воровка и просто морочит сейчас людям голову.

– Он-то вроде еще ничего, держался, а эта – в дымину. Ножки заплетаются, глазки закрываются. Ну все, ну полный никакизм! Это ж надо, думаю, вот нализалась девушка! – Крохаль покачал головой. – А мужик показывает мне ее паспорт, билет и говорит: «Слушай, дорогой, выручи, а? Ко мне вот подруга приезжала, ну, мы отметили это дело, конечно, а какая-то сволочь жене моей настучала. На хазе у приятеля ей нас застать не удалось, предупредили меня дружки, так представляешь, приперлась дурная баба на вокзал! Я ее издали увидел, как она к шестнадцатому вагону чешет. Мне бы смыться, домой загодя добраться, чтоб как ни в чем не бывало, но Лидка, видишь ты, в полной отключке, не могу ж я ее бросить!» – «Вполне тебя понимаю и всяко сочувствую, – говорю ему, – но чем я-то могу помочь? Посадить барышню в свой вагон? Не получится, у меня полный комплект и еще двое сверху». – «Нет, у нее в шестнадцатом вагоне свое место есть, тридцать шестое, пусть там и едет. Мне бы ее через поезд втихаря протащить, на полку запихнуть, а самому смыться, пока баба моя не заметила. Выручи, – говорит, – друг, а я тебе…» – Тут проводник Крохаль осекся, но тотчас продолжил: – Выручить, словом, попросил как мужчина мужчину. Конечно, в жизни всякое бывает, я ведь и сам человек… Билет у этой его подружки я проверил, паспорт, все в порядке. «Ну ладно, – говорю, – тащи ее через тамбуры, и флаг тебе в руки». Ну и все. Потом я закрутился и забыл обо всем, а сейчас смотрю, вы тут колготитесь. Чего случилось-то?

– Чего случилось? – яростным шепотом повторил Бордо. – Случилось то, что вам навешали лапши на уши! Это не любовник ее, а сообщник. А может, по совместительству и любовник, значения не имеет. Теперь я все понял! Эта… – в горле у него что-то выразительно клокотнуло, – вовсе не пьяная, а только притворялась. И не спала она, а просто лежала и выжидала удобного момента, когда нам принесут чай, но ей еще надо было, чтобы она осталась в купе одна, и такой момент представился. Я шел из туалета, эта женщина, – Бордо обернулся на Чуваеву, которой, похоже, стало вовсе невмоготу, так что она даже побрела со всеми своими вещичками куда-то в сторонку, – эта женщина, значит, шла в туалет, а вы, – указующий перст Бордо воткнулся в Струмилина, – вы еще стояли в коридоре. И она улучила момент, подсыпала нам что-то в стаканы, а сама снова притворилась спящей. Мы выпили, как зайчики, – и вырубились. Тогда она спокойно спустилась с полки, обобрала нас, как липок, а вещички вынесла из купе и где-то припрятала. В купе ведь ничего не нашли? – обратился Бордо к Антону.

Тот обернулся к одному из своих командос, топтавшемуся рядом с Людочком, и товарищ огорченно покачал головой.

– Вот видите! – торжествующе вскричал Бордо. – Она все это вынесла и припрятала где-то в тамбуре или в другом вагоне… не знаю! Все там, все, и деньги, и «Виза», и «Ролекс», мой «Ролекс»!

– Их ты! – воскликнул Крохаль. – Вот это да! А говорят, бомба два раза в одну воронку не бьет.

На него никто не обратил внимания, потому что в этот миг Леший страшно рассвирепел и с вытаращенными глазами попер на Бордо, бормоча:

– Возьми свои слова обратно, ты, толстый, понял?!

– Спокойно, – быстро сказал Струмилин, становясь между ними и сам себе удивляясь. – Спокойно. Давайте разберемся. Эта девушка не выходила ночью из купе.

– Почему? – остро глянул на него Антон. – Откуда вы знаете? Вы же спали! Или… нет?

– Я спал, – буркнул Струмилин. – Спал как топор! Но с вечера – вон проводница помнит, – он кивнул на Людочка, – мы все путались в босоножках э… Литвиновой, они нам всем мешали. И я поставил их под нижнюю полку – глубоко поставил, к какому-то запасному матрасу приткнул. А утром она их найти не могла, я посмотрел – босоножки стояли на том же самом месте, точно так, как я их поставил. Ночью, в темноте, она не могла их поставить именно туда, правда? И вообще, вдруг бы мы не захотели пить чай? Что тогда? Тогда весь ее план рухнул бы. Как-то все это очень ненадежно!

– Вы не Шерлок, нет, не Шерлок! – пренебрежительно вскричал Бордо. – Она вполне могла сбегать к своему сообщнику босиком. Или он сам мог подойти к двери купе. И даже если она выходила, почему в темноте? Она могла обчистить нас при свете, мы ведь спали правда что как топоры и ничего не соображали. А не стали бы пить чай, она придумала бы что-то другое. Еще надо проверить, что у нее там за духи. Может, не духи вовсе, а усыпляющий газ! – Он вдруг побледнел. – Я знаю!.. Знаю! Она подсыпала нам в чай клофелин! Именно поэтому мы и вырубились начисто.

– Если бы клофелин, то на поверхности чая образовался бы белый налет, – сердито пробормотал Струмилин. Сердился он не на Бордо, а на себя. – Это все ерунда, что в кино показывают, будто таблетку бросают или сыплют порошочек. Надо налить особых глазных капель, тогда никто ничего не заметит. Эти капли и есть клофелин.

– Ну, подлила, какая разница! – отмахнулся Бордо. – Надо сделать анализ остатков чая, и там обязательно обнаружится…

– Ты их стаканы еще не мыла? – с особым, хищным выражением лица обернулся Антон к Людочку, но та оскорбленно поджала губы:

– Уж давным-давно помыла! Терпеть не могу грязной посуды.

– О-у! – взвыл Бордо. – Какой бардак!

– Да успокойтесь, – с досадой вмешался Струмилин. – У нас анализ на клофелин, а точнее говоря, клонидин гидрохлорид, все равно не делают. Нету такого оборудования и реактивов нету.

– А вы откуда знаете? – хором спросили Антон и Бордо, и лица их сделались вдруг весьма схожи.

– По долгу службы, – хмуро сказал Струмилин. – Я на «Скорой» работаю, приходилось сталкиваться, знаете ли. То, что человека травили именно клофелином, определяют по последующим симптомам. Это падение давления, редкий пульс, общая слабость. А вы, видимо, гипертоник, поэтому просто спали мертвым сном, и давление у вас нормализовалось. Остальным пришлось тяжелее… Похоже, похоже на клофелин… Хотя нет!

– Почему нет? – спросил Бордо с ноткой обиды.

– Потому что у всех должны быть симптомы одинаковые. А вот у этой женщины, – он поискал взглядом Чуваеву и закончил растерянно, глядя в ее значительно удалившуюся спину: – У нее почему-то не брадикардия, а тахикардия выраженная была, то есть не редкий пульс, а, наоборот, частый. Как будто ей отдельно налили не клофелин, а, к примеру, аминазин. Но зачем? Ведь от аминазина так вырубиться невозможно, она бы почувствовала, что с нее снимают кольцо…

– Погодите, Чуваева! – вскричал Антон, заметивший наконец исчезновение пострадавшей. – Вы куда уходите? А свидетельские показания?!

– Вспомнил! – Крохаль вдруг ударил себя по лбу. – Вспомнил, где я ее видел! Месяц назад – я тогда еще на питерском рейсе работал – было точно такое ограбление! И представляете, мужики, ее, эту Чуваеву, там тоже грабанули. Я сейчас фамилию услышал – и вспомнил. Вот не везет бабе, это же ужас! Я ж говорю: бомба второй раз в одну воронку падает. Какого-то парнишку там повязали, всех ограбили, а его почему-то нет, и вдобавок у него в барсетке колечко нашли этой Чуваевой, печатку с буквами ВКЧ, вэ-ка-че.

– Вэ-че-ка… – пробормотал Антон.

– Во-во, очень похоже, я тоже перепутал сначала, – захохотал Крохаль.

Антон, часто моргая, поглядел на него, на Струмилина, на Бордо – и вдруг, лапая кобуру, ринулся по перрону, громогласно взывая:

– А ну стойте! Чуваева, стойте! Остановитесь! Милиция!

По перрону прокатилась трель свистка, и, словно борзые псы по сигналу выжлятника, два омоновца выскочили из вагона и помчались на выручку Антону. За ними рванули Бордо, Крохаль и Людочек, так что через мгновение около шестнадцатого вагона стояли только Струмилин, Леший и… она. Литвинова.

– Соня, – вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, шепнул Струмилин, делая шаг к девушке, – вы меня помните? Вчера на кладбище…

Серые глаза уставились на него с прежним отрешенным выражением. Она его не помнила, не узнавала! Или… или это и впрямь не она?!

– Уймись, медицина, – сердито сказал Леший. – Спасибо за помощь, конечно, но ты что-то напутал. Какая Соня? Это Лида! Правда? – Он повернулся к девушке. – Лида! Лида!

Она потерла шею, поглядела на него как бы в задумчивости, а потом вдруг кивнула:

– Да… Ли-да…

– Ну вот и славненько! – обрадовался Леший. – Ну вот и замечательно! Давай я тебя домой отвезу, Лидочка. Пошли?

И они ушли, а Струмилин так и остался стоять на перроне.

* * *

Аня тогда думала, что это самые тяжелые дни в ее жизни – дни ожидания. Все время почему-то не лезла из головы какая-то королева, до того хотевшая ребенка, что вполне искренне сама себя полагала беременной. У нее даже живот вырос и всякие женские дела прекратились. Ну а муж ее был весьма изумлен, поскольку на ложе супруги давно не всходил, она же уродилась настолько непривлекательной, что от нее даже супружеской измены ждать не приходилось. То есть от нее лично – пожалуйста, сколько угодно, однако мужчины рядом с ней становились не способными ни на какие подвиги.

Потом Аня вспомнила, что звали королеву Мария Тюдор, Мария Кровавая (это в честь нее мы пьем «Кровавую Мэри» – водка, томатный сок и т. д.!), и обманывалась она не от особой материнской любви, а чтобы закрепиться на английском престоле, который в конце концов достался ее сестре Елизавете. Однажды, в минуту печали, одинокая королева трагически провозгласила: «Королева Шотландии сына растит, а я – смоковница бесплодная!» И вскоре отрубила этой королеве Шотландии голову – якобы за государственную измену и попытку заговора. А на самом деле – может быть, из женской зависти, обратившейся в ненависть?

И Аня ее вполне понимала…

Да, она знала, что это будет нелегким испытанием, но чтоб до такой степени… Не передать, сколько раз ей хотелось плюнуть на все на свете, да так, чтобы непременно попало на Ирку, крикнуть: «Пошла ты к черту!» – и убежать бегом, волоча за руку Диму! Не передать, сколько раз во время ночных прогулок ей хотелось иметь в кармане маленький дамский пистолетик – хорошенький, убористый, такой, что прячется в ладони, однако вполне убойный: чтобы прямо сквозь пальто всадить всю обойму в Иркин бок!

Чудовищно, да? Но Ирка кого угодно могла превратить в чудовище, потому что сама была таковым.

Распутным и хитрым чудовищем.

Условия договора, подписанного обеими сторонами по доброму согласию и скрепленного подписью свидетеля – Нонны, – она пыталась изменить раз двадцать. Прежде всего потому, что сумма в две тысячи рублей очень быстро стала казаться ей недостаточной.

Ничего себе, да? Аня получала в школе сто пятьдесят, Дима в своем НИИ – сто семьдесят. Они свои три с половиной тысчонки копили несколько лет, и сколько же в этих деньгах воплотилось неудовлетворенных желаний, сколько неполученных удовольствий, некупленных красивых туфелек (почему-то из всех женских радостей Аня была особенно неравнодушна к дорогой обуви) и всего такого! Теперь же вынь да положь в одночасье, отдай все Ирке, а ей две тысячи кажутся ерундой! А ведь они еще и содержали Ирину, покупали ей еду – только с рынка, все самое свежее и лучшее, Аня гнулась за машинкой, нашивая наряды для ее растущего как на дрожжах брюха! И все мало, ей все казалось мало!

Что-то в ней было такое… непереносимое. Лишь на первый взгляд выглядела эта барышня страдающим ангелом и чудом красоты, а на поверку оказалась просто жадной, расчетливой стервой. Аня ничуть не сомневалась, что Ирка, забеременев от своего любовника, нарочно не стала делать аборт: надеялась, что он бросит жену и помчится в загс с пузатенькой красоткой. А он что, больной? Он что, сумасшедший, чтобы променять замдиректоршу роскошного гастронома, у которой блестящие перспективы, а главное, блат на блате сидит и блатом погоняет, у которой везде безотказные подружки, в крайкомовской больнице, в универмаге, в книжном магазине, в «Подписных изданиях», в крайкоме профсоюзов, где путевки распределяют, – вообще абсолютно всюду! – на какую-то хорошенькую дурочку, у красотки если что-то и есть, то только умение заводить мужиков.

Но уж это Ирка умела делать в совершенстве, и Аня, вообще никогда не отличавшаяся полнотой, за эти месяцы еще больше исхудала, усохла, можно сказать, потому что ни одной минуты не чувствовала себя спокойной, а была вечно настороже, на стреме, на боевом посту – глаз не спускала с Димы.

Он тоже осунулся, и его смешное курносое лицо сделалось вовсе неприглядным. Но никогда он не был Ане милее, никогда, чудилось, она не любила его сильнее, чем в эти мучительные месяцы, пока они «ждали ребенка». Да и он был подчеркнуто внимателен и нежен с ней, днем они то и дело перезванивались, а уж ночами Дима набрасывался на жену, как в самые первые, самые золотые месяцы их романа, когда оба готовы были предаваться любви чуть ли не в подъездах, чуть ли не на клумбах, потому что не хватало терпения дойти до дома, до приличной постели. Почти так же было и теперь… вот именно, почти, потому что если тогда, давно, он тянулся только к Ане, хотел именно ее, то теперь, обнимая жену, он видел другую женщину и, отчаянно зажмурясь, целовал другую, и задыхался от наслаждения в объятиях другой, и ей шептал о своей любви, хотя ладонь его в это время гладила растрепанные Анины волосы, именно Аня вжималась своим худеньким телом в его тело, именно Аня присутствовала рядом всей душой.

А его душа в это время находилась далеко. Его душа была рядом с Ириной…

Во время их ночных прогулок, идя между мужем и Иркой, Аня просто-таки физически ощущала, что испытывает проводник, оказавшийся меж двух заряженных током пластин. Смешнее всего, что давным-давно, в школе, на выпускном экзамене по физике, которую Аня ненавидела, у нее оказался именно этот вопрос – о проводниках электрического тока, и двойку Ане тогда не влепили только потому, что это был последний, самый последний экзамен, и как-то неудобно показалось ставить двойку хорошей девочке, если у нее все предыдущие отметки – четверки и пятерки. Тогда она получила хиленькую троечку, но окажись Аня на том экзамене сейчас, она много чего могла бы порассказать о свойствах проводников. Прежде всего – что плохо ему, бедному. Очень плохо! Даже если он способен на заземление в виде чувства юмора.

Все это происходило в 1973 году, то есть Великая русская сексуальная революция, когда Россия превратилась в один большой, постоянно действующий публичный дом, еще не разразилась, однако знаменитое утверждение: «У нас секса нет!» – все же было далеко от истины. Вот Аня, к примеру, постоянно размышляла о сексе.

Какой дурак придумал, что беременная женщина теряет свою притягательность для мужчин? Может, какая-то абстрактная, гипотетическая женщина и теряет, но Ирка ее с каждым днем приобретала. Все больше и больше. Хотя вроде бы – куда уж больше-то?

Что характерно, живота у нее практически не было видно. Тоненькая и стройная раньше, она просто равномерно полнела: наливалась великолепная грудь, роскошными стали бедра, а что талия расплылась, – так у кого она нынче есть, талия-то? К тому же Анино рукоделье помогало скрывать живот. Аня и в самом деле отлично шила – пока родители ее не впихнули практически силком на филфак, – мечтала стать театральной портнихой. Именно театральной, чтобы из Золушек делать принцесс, как та добрая Фея. Только у Феи волшебная палочка, а у Ани была бы волшебная иголочка. Ну вот ей и представился случай осуществить свои мечты на практике.

Другое дело, что сейчас она эти мечты в гробу видела… желательно рядом с Ириной.

* * *

– Так я не понял, деньги-то тебе в конце концов вернули или нет? – с живейшим интересом спросил Веня Белинский.

Замечательный все-таки парень этот Веня! Ни слова упрека Струмилину, когда тот появился, весь встрепанный, опоздав на дежурство чуть ли не на час. А ведь Вене в случае его неявки грозили вторые сутки на вызовах! Хлопнул приятеля по плечу, бросил с ухмылкой:

– Мамане позвони, она уже тут телефон оборвала. – И все.

Человек!

Струмилин сразу накрутил домашний номер, кляня себя, что за все утро ни разу не вспомнил: мама-то ждала его еще вчера! И если Валерка забыл ее предупредить, что Андрей едет поездом и вернется только наутро, сейчас он много чего услышит!

– Ма, привет, я в порядке, – буркнул он. – Тебе Валерка не звонил, что ли?

– Нет.

Это слово напоминало кубик льда, которым мама ежеутренне обтирала лицо – в косметических целях.

– А Пирог? – поинтересовался на всякий случай Струмилин, хотя прекрасно знал: у Пирога и телефона-то нет, вся надежда возлагалась на Валерку, а он, гад…

– Никто мне не звонил, – обиженно сказала мама и вдруг спросила громким оживленным шепотом: – Ты провел ночь у девушки?

Струмилин мученически завел глаза. Желание его матери как можно скорее сделаться чьей-нибудь свекровью порою становилось просто неприличным. Причем она отнюдь не отличалась ханжеством и вещи называла своими именами. И это немало смущало ее взрослого сына – «девственника-переростка», как она его ласково называла.

Насчет девственника – это она напрасно, конечно, а вот про переростка – святая истина.

– Да брось ты, – неуклюже сказал он. – Маньячкой становишься. Какие девушки, их небось и нету уже на свете. Просто сломался «Москвич», пришлось поставить его в сервис, ну а сам я вернулся на поезде. Просил Валерку успокоить тебя, так он, гад…

– В сервис?! – взвизгнула мама, и Струмилин, поморщившись, отодвинул трубку от уха. – Да лучше бы на свалку ее выкинуть, рухлядь эту, еще деньги на нее тратить!

– Выкинем, выкинем, – успокоил ее сын, вспоминая раздавленный капот. – Только не сейчас, ладно? Ну, пока, да? У меня тут вызов.

– Ом-манывать нехорошо, – пробормотал Веня, притулившийся тут же, на краешке стола, и с пристальным вниманием разглядывавший приятеля. – Вызовов пока нету. Слушай, видок же у тебя…

Сам же Веня выглядел отлично: был свеж, блестел свежевыбритыми щеками и благоухал кофеем вперемешку с туалетной водой. Похоже, нынче ему повезло: дежурство выдалось непыльное, удалось покемарить на раскладушке в одном из многочисленных закутков второго этажа, принять душ, даже кофейку глотнуть. Домой спешить смысла нет – Венина жена еще не вернулась из деревни, где отдыхала все лето с детьми, – поэтому он и сидел на краешке обшарпанного стола, поглядывал на Струмилина яркими карими глазами и нарочно хмурил свои и без того грозные брови.

– Провел, значит, ночь у девушки? – вдруг вопросил он громким, страшным шепотом – и успел-таки сорваться со стола, прежде чем Струмилин достал его кулаком.

Чертов Венька! И чертов телефон, у него так резонирует трубка!

– Ничего, ты у меня еще получишь! – без особой злобы буркнул Струмилин. – А вода горячая есть?

Вода горячая, как ни странно, была, и душ оказался отлично вымыт, и шампунь чей-то забытый стоял на полочке, и полотенце струмилинское никто нечаянно не унес вместо своего, так что вскоре он снова стал похож на человека. И даже несколько поуспокоился.

Но ведь змей Веня не мог уйти, не вызнав, что произошло с лучшим другом. И поэтому, как только Струмилин выпил кофе, он тут же и подкатился с душевными расспросами, и Андрей сам не знал, как это получилось, уже рассказывал историю вагонного ограбления почти во всех подробностях… вот именно, почти во всех. Причем тут собрались и врачи, и фельдшерицы, и водители, и даже новый начальник станции Виктор Сергеевич спустился со второго этажа.

– Так вернули тебе деньги или нет? – настаивал заботливый Веня.

– Вернули, всем все вернули, – кивнул Андрей.

– И «Ролекс» с «Визой»?

– Все, я ж говорю. Ох и хитрая эта тетка Чуваева оказалась! Нас с Бордо она опоила клофелинчиком, Литвинова вообще находилась почти без сознания, с ней никаких хлопот, ну а сама Чуваева выпила аминазинчику. Внешняя картина показательна, все как бы в порядке, никто ничего бы не заподозрил…

– Если бы на месте преступления не оказался доблестный доктор Струмилин! – завопил Веня. – Сопоставив анамнезы и диагнозамнезы, он сделал гениальный вывод…

– Да брось, – скромно отмахнулся Андрей. – Я оказался большим тугодумом, и, если бы Чуваеву не вспомнил проводник, она так бы и смылась.

– Где ж оказались вещи? – спросила фельдшерица Люба.

– Оказывается, она их ночью спрятала в туалете. Точно не знаю, в каком именно месте, но у проводницы потом сделались очень круглые глаза, когда все это выяснилось. Утречком Чуваева туда сбегала и все перепрятала на себя, в такой как бы корсет матерчатый с карманами. Была уверена, что теперь-то ее обыскивать не станут, раз подозреваемая налицо. Колечко она нарочно подсунула в сумочку к Литвиновой, чтобы сразу определился козел отпущения. Все великое всегда просто!

– Широкая натура! – покачал головой Коля Сибирцев. – И колечка ведь не пожалела.

– Было бы что жалеть! – отмахнулся Струмилин. – Самоварное золото, дутыш, дешевка. Так, чтобы на понт всех взять.

Раздался звонок. Фельдшер Палкин (на самом деле его звали Паша Вторушин, однако про это мало кто помнил), сидевший сегодня на связи, снял трубку.

– Алло, «Скорая». Понял. Интенсивная терапия, на выезд.

Ушли Сибирцев, фельдшерица Люба и шофер Витя. Почти сразу следом уехала линейная бригада, потом реаниматоры. Остались только дежурные токсикологи, среди них Струмилин. Ну и Венька – он почему-то никак не хотел уходить домой.

Андрей посидел, потом походил туда-сюда по приемной…

– Виктор Сергеевич, у вас из кабинета можно позвонить? – вдруг спросил он.

– А чего ж, – кивнул начальник, протягивая ему ключик на колечке. – Только не по межгороду.

– Да? – огорчился Струмилин. – А мне как раз по межгороду надо.

– Не, брат! – Начальник категорично покачал головой. – Мне потом бухгалтерия голову отпилит.

– Так я ж заплачу сам!

– Извини. Только вчера нам холку мылили за эти междугородные переговоры.

Начальник вышел с огорченным лицом, словно это ему отказали, а не он Андрею.

– А что, очень надо? – спросил Веня, сверкая исподлобья глазами.

Струмилин кивнул.

– Может, до телеграфа доехать? – посоветовал Палкин. – Раз очень надо…

– Ты что, а вдруг вызов? Тут же ближайший телеграф аж на Дунаева где-то или бог знает где.

– Ладно. – Веня вдруг тяжело вздохнул. – Звони! Так и быть!

Он подтянул к себе лежавшую на столе барсетку – и вытащил из нее сотовый телефон.

– Ни хре… – с уважением протянул Палкин, а Струмилин вдруг почему-то вспомнил своего утреннего знакомца Лешего. – Где взял?!

– Где взял, где взял… молчать, господа гусары! – хохотнул Веня. – Подарили, понял?

– А то! – засмеялся вместе с ним и Палкин.

Что характерно, возможно, что Веня и не врал. Ему вечно кто-нибудь что-нибудь дарил, от умопомрачительных галстуков и шарфов до весьма дорогих авторучек и часов. Пусть не «Паркер» и не «Ролекс», как у Бордо, но тоже очень неслабые вещи имелись у Вени, и все они подарки благодарных пациенток. Яркоглазого Белинского обожали женщины, и частенько случалось, что после дежурства он возвращался по адресу, где побывал на вызове: оказать повышенное внимание какой-нибудь привлекательной пациентке. Мужья, отцы и братья доверяли ему как загипнотизированные, а что касается возраста… Очередная Венина пассия, насколько знал Струмилин, оказалась старше его на семнадцать лет, однако Веня от нее в телячьем восторге и аж похудел за последнее время!

– Убиться лопатой! – продолжал восхищаться Палкин. – Девки наши узнают – умрут!

Веня предъявил ему сухощавый, но очень немаленький кулак.

– Только пикни – и ты труп. Отбою потом не будет: дай да дай позвонить!

– Жмот! – обиделся Палкин.

– Я не жмот, – обиделся и Веня. – Но ты же понимаешь, неудобно спрашивать у дамы, каков кредит и срок обслуживания. То есть я не знаю, на сколько этой игрушки хватит. А оплачивать ее самому – при нашей-то зарплате?! Другое дело, если у друга горит… Андрюха, у тебя горит?

– Горит, горит, – буркнул Струмилин, хватая сотовый и выходя в коридор. Надо поторопиться, а то в самом деле как загребут сейчас на вызов!

Он спустился в безлюдный темный цокольный этаж – подальше от ушей, – набрал восьмерку, код Северолуцка, а потом один номерок.

Он никогда не звонил по нему, однако отлично помнил. Просто так, само собой. У Струмилина вообще блестящая память на цифры, он не записывал никаких телефонов, однако никогда не ошибался. Это домашний телефон Кости Аверьянова. Теперь – телефон его вдовы.

Никто не ответил. Неужели все-таки в поезде была она?! Нет, мало ли куда Соня могла уйти с утра пораньше. Надо проверить. А как?

Ага, есть способ!. Опять восьмерка, опять код. И телефон друга Валеры.

– Алло? – сипло отозвался тот после десятого или одиннадцатого гудка. – Кто в такую спозаранку?!

– Привет, – перебил его Струмилин. – Это я. Слушай, у меня к тебе просьба… Кстати, спасибо за звонок, хорошо ты мою маму успокоил.

– Андрюха?! – Валера с трудом выдирался из сна и еле говорил. – Какой звонок? Какая мама? Ты откуда говоришь?

– От верблюда, – сообщил Струмилин. – Ладно, проснись на счет «три». Раз, два… три! Проснулся?

– Есть, товарищ генерал, – буркнул Валера уже более членораздельно. – Чего надо-то?

– Я сейчас трубку положу, а ты мухой узнай по справке телефон Гоши Володина – уж не знаю, Георгий он или Игорь. Живет по адресу: улица Красных Зорь, двадцать один «а», квартира двадцать. Только он работает в милиции, я не уверен, что телефон есть в обычной справочной. Но ты уж расшибись, понял? Я тебе перезвоню через пять минут, а если уеду на вызов, то вечером.

– Погоди, не тараторь, – зевнул Валера. – Игорь его зовут, Игореха. Гаишник он, а не мент. Сосед бывший Котькин, да? Ну так не надо мне никакой справочной, я и так номер знаю: сорок и два раза по тридцать пять. А тебе он зачем?

– Да насчет «Москвича», – отоврался Струмилин. – Ну ладно, пока, я тут по сотовому, дали на минутку.

– Ух ты, Андрюха, я ведь Май-Ванне совсем забыл вчера позвонить… – доехало-таки до Валеры, но уже поздно: Струмилин дал отбой.

– Токсикологи, на вызов! – внезапно заскрежетал над головой нечеловеческий голос, и Андрей вздрогнул.

Это ожил селектор. Во всем огромном, нелепом, полупустом здании линейной подстанции «Скорой помощи» этих селекторов натыкано как собак нерезаных, в самых неожиданных местах. Даже в подвале не отсидишься!

«Ну, не судьба», – кивнул сам себе Струмилин и уже начал подниматься по лестнице, как вдруг нахмурился, вернулся в подвал и снова набрал восьмерку.

Сначала было занято, и Андрей хотел плюнуть на все, тем паче что селектор зарявкал опять, однако, презирая себя, он позвонил еще раз.

Трубку снял сам Гоша Володин – Струмилин сразу узнал его характерный, окающий говорок.

– Привет, служба. Это твой вчерашний знакомец говорит, любитель «Саровской» воды, – представился Струмилин.

– Привет, браток! – почему-то обрадовался Гоша. – Это про тебя мне только что Валерка Шумской телефонировал? Так вы кореша? Мы с ним тоже сто лет знакомы. Он сказал, у тебя проблемы? Чем могу, помогу.

Ну, Электровеник… Нет – сущее электропомело!

– Да я про другое, – неловко сказал Струмилин. – Помянули вчера Костю? И как все прошло?

– Нормально, – с ноткой настороженности ответил Гоша. – А что?

– Слушай, ты извини, я тут с дурацким вопросом, – предупредил Струмилин. – Ты эту… ну, Соню Аверьянову видел вчера вечером или сегодня утром?

Уф! Вытолкнул-таки из себя! И на что сейчас нарвется?

– Видел, – буркнул Гоша. – И вчера видел, и сегодня. Мы как раз расходились, а она вернулась, уже часов в одиннадцать, наверное. Нагулялась! И умотала с утра пораньше, не сидится ей дома. Вот только сейчас в окошко видел – ушла куда-то. Пиджак такой черный. Платье серое. Якобы в трауре. Якобы переживает, падла! А тебе за…

– Гоша, спасибо, извини, – выпалил Струмилин и нажал на отбой.

В два прыжка выскочил из подвала, сунул мобильник Белинскому, стоявшему с поднятыми бровями посреди коридора, сорвал с крючка в коридоре свой халат, вылетел из здания. Шофер Витя сразу дал газ, Струмилин прыгнул в кабину, откинулся на спинку. Спохватился – подал руку Сане, потом помахал в кабину Валюхе, фельдшерице своей. Опять откинулся, невидяще глядя вперед.

Так. Значит, Соня никуда не делась из Северолуцка, а он просто идиот. Это радует… Но кто же тогда ехал сегодня в купе?! На кого он пялился в полном обалдансе? Разве может быть такое несусветное сходство?

Витек заложил крутой вираж, спасаясь от кошки, вдруг принявшей «Скорую» за мышку. Струмилин стукнулся головой о боковое стекло – и как-то сразу успокоился. Нет, не тем холодным сном могилы… Просто отлегло от души.

Бывают похожие люди, сколько угодно. И если ему вдруг встретилась еще одна женщина, напоминающая неведомый идеал, который он искал всю жизнь, разве это повод для огорчений? Еще одна в точности такая же… но без шлейфа позора за спиной, без омерзительных снимков, при воспоминании о которых до сих пор хочется плеваться, без дурной славы, без…

Если все это так, разве не стоит Струмилину сейчас, немедленно, поблагодарить судьбу?!

Он уселся поудобнее, вытянул ноги, улыбнулся и только начал ее благодарить, как вдруг кое-что вспомнил.

Черноглазого брюнета с «намасленным лицом» и ревнивой женой вспомнил. И какого-то «кавалера» – о нем упоминал Леший. И самого Лешего… тоже еще, выискался друг, товарищ и брат!

Снова согнулся, зажался, снова нахмурился.

Ладно. С судьбой он сочтется потом, она подождет, не мелочная. Сначала надо встретиться с этой Лидой Литвиновой. На правах попутчика и врача vulgaris он обязан поинтересоваться ее здоровьем.

И только тут Струмилин сообразил, что представления не имеет, где она живет.

* * *

Лариса Ивановна, смотрительница Художественного музея Северолуцка, сразу обратила внимание на этого посетителя. Конечно, ведь в тот день он был первым. Молодой человек ей сразу не понравился. Он весь какой-то словно маслом намазанный. Почему пришло в голову такое сравнение, Лариса Ивановна и сама не могла понять. Ну, бывают такие люди, и даже среди тех, кого частенько по телевизору показывают. Их бы задвинуть на какую-нибудь помойку истории, так нет: показывают и показывают… Впрочем, глаза у молодого человека были приветливые, и улыбнулся он любезно, и держался весьма вежливо. Купил билетик и новый буклет с репродукциями музейных картин, буквально вчера принесенный из типографии, – и пошел себе на второй этаж, откуда начинался осмотр. Ничего насчет цены не сказал, а то ведь какие посетители есть? Сразу начинают возмущаться, мол, десять рублей за входной билет – это дорого. Ничего себе – дорого, три раза на трамвае или автобусе проехать или два батона купить.

Какая-то дама так и сказала с ужасом в голосе: «Но ведь на эти деньги два батона купить можно!» А сама такая расфуфыренная, небось ей не приходится всякое старье донашивать, как Ларисе Ивановне и прочим смотрительницам. Конечно, Лариса Ивановна промолчала, и кассирша Люба ничего ей не сказала, зато очкастенький сын этой дамочки простодушно ляпнул: «Мам, да ты все равно хлеба не ешь, потому что худеешь, чего ж ты волнуешься?»

Ох как она губки поджала! Но успокоиться все не могла и продолжала приставать к кассирше, почему, дескать, такие дорогие билеты для иностранцев: двадцать пять рублей. Подумаешь, поборница прав человека! Двадцать пять рублей – это даже меньше доллара, у них такая мелочь вообще за деньги не считается!

– А вы знаете, сколько стоит билет, например, в Лувр? – сказала возмущенная кассирша Люба, на что дама ехидно ответила:

– А у вас здесь что – Лувр? – и поплыла на второй этаж, одергивая слишком короткое платье на бедрах, которым и правда не мешало уменьшиться раза в два.

Буквально через десять минут дама спустилась, толкая перед собой недовольного сына, и, мстительно поджав губы, бросила:

– Да тут вообще нечего смотреть! За что только деньги дерут! – И исчезла.

Лариса Ивановна тогда очень огорчилась, и Люба тоже. Они любили свой музей и совсем не считали, что здесь нечего смотреть.

Некоторые картины просто уникальны! Лариса Ивановна, например, помнила, как один франтоватый француз уверял – через переводчицу, конечно! – что Ван Дер Дейе, висящий у них в верхнем зале, где собрана зарубежная живопись, сейчас пошел бы в Сотби за бешеные деньги. И это сокровище принадлежало Северолуцкому художественному музею! С тех пор они всем посетителям еще на входе рекомендовали непременно подняться на третий этаж, полюбоваться на Ван Дер Дейде, а теперь, когда выставка музейных экспонатов уехала в Японию, очень волновались: не дай бог найдется там какой-нибудь знаток живописи, завсегдатай Сотби, как в фильме «Афера Томаса Крауна»…

Впрочем, с точки зрения Ларисы Ивановны, ничего особенного в этом Ван Дер Дейе, как и в каком-нибудь Лукасе Кранахе Старшем, тоже уехавшем в Японию, нет. Ей нравились русские художники XIX века, особенно исторические. Васнецов, например, или Суриков. Но самой любимой ее картиной была «Последние минуты Дмитрия Самозванца» Бенинга. До чего здорово все нарисовано, каждая деталь костюма, ковер, даже щербинки в оконном проеме – глаз не оторвешь! Исторически-достоверные детали. Лариса Ивановна пользовалась каждым моментом, чтобы забежать в зал XIX века, ну и посетителям этак ненавязчиво подсказывала: обратите, мол, внимание, вот истинный шедевр…

Конечно, она и теперь не удержалась, чтобы вскользь не посоветовать этому намасленному парню:

– Когда будете в зале девятнадцатого века, взгляните на Бенинга. Уникальный экспонат!

Молодой человек сказал:

– Спасибо, обязательно, – и пошел по направлению осмотра, в зал древнерусской живописи, где висело несколько весьма ценных икон.

И тут снова открылась входная дверь. Лариса Ивановна удивленно переглянулась с кассиршей Любой. Считай, до полудня просидели вообще в пустоте, а тут народ появился. Вообще, чтобы в первой половине дня во вторник, сразу после выходного, пришло сразу два посетителя, – это просто нечто. Как любил говорить Костя Аверьянов, бывший охранник музея (царство ему небесное, бедняжке!), «не иначе леший в лесу сдох».

При мысли о Косте у Ларисы Ивановны сразу портилось настроение, и она не больно-то приветливо взглянула на новую посетительницу. Хотя та оказалась весьма симпатичной: высокая девушка с удивительно красивыми волосами – редкостного бледно-золотистого цвета. У Ларисы Ивановны тоже когда-то волосы были красивыми, правда, погуще оттенком, и как бы порыжее. В романах такие называют бронзовыми. Теперь от прежней бронзы ничего не осталось, сплошная седина, но она всю жизнь гордилась тем, что никогда волос не красила. Ведь стоит один раз покраситься – и все, прежнего цвета уже не вернешь! Вот эта девушка – молодец, сразу видно, у нее свой цвет. Челочка такая пикантная, и уложены волосы красиво, как бы волной на затылке… Приятная особа, только одета мрачновато: серая юбка, блузон и сверху черный жакет – просторный, шелковый, ниспадающий складками вдоль ее стройного тела почти до колен. И еще черный шелковый платочек на шее. Лицо девушки почему-то показалось Ларисе Ивановне знакомым. Ну, наверное, она здесь уже бывала, в музее-то, вон как уверенно поднялась по лестнице и прошла в зал, однако сказать про Бенинга Лариса Ивановна ей все-таки успела.

Любе, наверное, посетительница тоже показалась знакомой, потому что кассирша пялилась на нее совершенно неприлично. И чуть только девушка скрылась за поворотом коридора, Люба выскочила из-за барьерчика кассы и взбежала к Ларисе Ивановне на полуэтаж.

– Узнали?! – шепотом выкрикнула она, прямо-таки дрожа от возбуждения.

– Кого?

– Ну, эту красотку!

– Лицо показалось знакомым… – промямлила Лариса Ивановна.

– Да вы что! – возмутилась Люба. – Забыли?! Это ж Кости Аверьянова женушка, в смысле, вдовушка! Сонька ее зовут! Помните, как на поминках…

– Да не была я на Костиных поминках! – надулась Лариса Ивановна, которая никак не могла простить судьбе прошлогоднюю пакость: уложить ее с тяжелейшей ангиной в постель, да не в декабре – январе, к примеру, когда сам бог велел всем болеть, а в разгар жаркого августа. У нее держалась такая температура, что и думать не могла о том, чтобы съездить на кладбище, проводить в последний путь Костю Аверьянова. К нему Лариса Ивановна всегда прекрасно относилась. По слухам, Костина вдова не собирала никого ни на девятый, ни на сороковой день, за что подверглась всеобщему осуждению. И вообще о ней ходят такие разговоры…

Лариса Ивановна огорченно покачала головой. Глядя на эту молодую женщину, и не скажешь, что она ведет себя аморально. В ней нет ничего вульгарного, одета даже слишком скромно. Кстати, в эти дни Костина годовщина, чуть ли не вчера, если Лариса Ивановна ничего не путает.

Интересно! То есть эта Соня практически в трауре пришла на место работы мужа – как бы почтить его память? Трогательно, особенно если вспомнить этот черненький платочек… Очень трогательно!

– Лариса Ивановна! – чуть не подпрыгивая на месте, взмолилась Люба. – Пожалуйста, хорошенькая, посидите в кассе, а? Смерть как хочется еще на Соньку поглядеть. Говорят, она знаете что с мужиками вытворяет?!

Лариса Ивановна поджала губы.

– Нет, Люба, извини, но к кассе я больше не подойду! – сказала непреклонно. – А то у тебя опять или буклетов не хватит, или недостача денег случится, как в прошлый раз. Надо самой аккуратнее быть, а не на других сваливать!

Люба тоже поджала губы и молча вернулась в кассу. Ну, было такое дело, один разочек Люба напрасно спустила собак на Ивановну. Но ведь пропавший буклет потом нашелся! И десятка, завалившаяся под стол, нашлась. До чего же злопамятна эта старая крыска Лариска! Правда, Люба тогда, кажется, так и забыла перед ней извиниться… Но ведь это произошло чуть не два года назад, пора бы и забыть.

Лариса Ивановна с непреклонным видом поднялась на второй этаж. Какая все-таки наглая эта кассирша Люба. Главное, Лариса Ивановна сама только что собиралась попросить Любу подменить ее тут, у начала осмотра. Ей и самой ужасно хотелось посмотреть на эту Соню Аверьянову, у которой такой приличный вид и такая скандальная репутация. Но теперь, конечно, придется торчать на боевом посту несходно, никуда не отлучаясь, не то мстительная Любка незамедлительно настучит директрисе, а у той с пенсионерками разговор короткий. Вон сколько проблем было у Ларисы Ивановны в прошлом году, после ее слишком долгого больничного! Честное слово, некоторые люди относятся к старикам так, будто сами никогда стариками не станут.

Ну да ладно. Она все равно еще увидит Соню – когда та станет переходить из зала в зал. И вообще, сегодня не вышла на работу смотрительница зала «Искусство Серебряного века», Лариса Ивановна ее как бы подменяет, вот тут и разглядит эту скандальную особу как следует.

* * *

Этот роскошный дом на улице Минина был первым среди тех «сталинок», в которых, по мнению нижегородцев, живут исключительно небожители или потомки старосоветских партийных чиновников. Теперь прежних жильцов медленно, но верно вытесняют обладатели больших денег.

Что и говорить: дом внушительный, однако площадь возле памятника Чкалову являлась местом проведения всех городских торжеств и митингов, сопровождавшихся мощными шумовыми эффектами. Не было воскресенья (а то и субботы), чтобы здесь что-нибудь громогласно не выкрикивали в мегафон или микрофон, не грохотала звукозапись или «живая музыка», не пронзали небеса спортивные самолетики, не испускала чадные облака боевая техника, не гремели пушечные залпы, не маршировали милиционеры, пожарники, инспекторы дорожного движения, юные спортсмены, коммунисты, «белые цветы», участники всех войн и революций, бывшие пионеры, нынешние скауты, бастующие учителя, воинствующие хасиды – да мало ли еще кому взбредало в голову провести выходной у памятника Чкалову! И невольными участниками всех этих торжеств становились жильцы дома номер один. На Первое мая и День города (а раньше и на Седьмое ноября!) окна фасада завешивались уродливыми плакатами, и чуть ли не всю зиму денно-нощно мигала огнями огромная елка.

Словом, это был сущий ад.

Струмилин, проживавший в тихом домишке на тихой-претихой улице Сергиевской, бывшей Урицкого, даже удивился, что впервые встретился с вызовом на суицид в дом номер один. По его мнению, здешние жильцы давным-давно должны были покончить с собой! Ну что же, наверное, у каждого из них огромный запас прочности, и он начал иссякать вот только сейчас.

При ближайшем знакомстве с ситуацией выяснилось, что запас прочности иссяк не у всех, а только у одной женщины лет тридцати пяти, напившейся «какой-то дряни». Встречал врачей муж самоубийцы – крепкий мужик с обрюзгшим лицом, седоватым ежиком, пузатый, в жеваных «бермудах» и несвежей футболке. Типичный скоробогач в домашних условиях. Обстановка квартиры изобиловала атрибутами провинциальной мещанской роскоши, как-то: пластиковой прихожей, картинами из кожи на стенах (к счастью, вроде бы не человеческой!), назойливо журчащим фонтанчиком, телевизором два на два и множеством зеркал.

В огромной спальне с алым потолком и зелеными стенами лежала на растерзанной кровати с черными простынями дама в розовом пеньюаре – с посиневшим лицом.

Струмилин пощупал несчастной пульс – тахикардия, но все же пульс есть! – и приподнял веко. Увидеть зрачок он не успел – дама с хриплым стоном отодвинулась, сбросила его руку.

Итак, она даже в сознании!

– Радикулитом кто-нибудь из вас мается? – спросил Струмилин.

– Я, – хрипло выдохнул хозяин. – А что?

– Чувствуется, – заметил Струмилин. – Валюшка, для начала внутривенно по схеме и готовь промывание желудка.

– При чем тут мой радикулит? – мгновенно разъярился хозяин. – Вы лучше скажите, почему она такая синяя?

– Я и говорю, – кивнул Струмилин. – Поясницу чем растираете, меновазином?

– Ну да…

– Проверьте в аптечке, на месте ли это лекарство, однако готов спорить, что не найдете. Заодно уточните, чего еще нет. Надо выяснить, что приняла ваша жена.

Мужик выбежал.

Валюха подошла к женщине со шприцем, однако та прижала руки к груди и свернулась в комок.

Не хотела она делать укол! Значит, пыталась отравиться всерьез, а не для того лишь, чтобы подергать за нервы супруга.

Струмилин слегка применил силу и левую руку высвободил. Валюха тотчас хищно вцепилась в нее, захлестнула жгут, ловко воткнула в вену иглу и принялась вводить лекарство, косясь на пять, как минимум, браслетов, обвивавших запястье самоубийцы. На другой руке позвякивала такая же выставка.

Струмилин же смотрел на синюшное лицо женщины, сморщенное от бессильной ярости, и думал о том, что, видимо, меновазин пошел уже на закуску, вернее, на запивку, когда она почти не соображала, что, собственно, принимает, не ощущала даже его мерзкого вкуса. Обычное дело! Человек дуреет от первой дозы транквилизаторов и начинает грести в аптечке все подряд, думая, что только усилит эффект. Струмилину приходилось иметь дело с людьми, которые вместе с явной отравой пили также слабительные и рвотные средства. Картина оказывалась впечатляющая…

Меновазин – это, правда, экзотика. Жаль, что дама не видит себя сейчас – уж, наверное, зареклась бы впредь совать в рот всякую гадость.

– Вы слышите меня? – спросил Андрей.

Дама резко дернулась – к счастью, Валюшка уже сделала укол и вытащила иглу.

Слышит, значит.

– Что вы пили? Пожалуйста, скажите, нам надо поточнее выбрать антидот.

Вопрос из разряда дурацких, конечно. Так она и скажет!

Прибежал хозяин с вытаращенными глазами:

– Нету меновазину! А чего еще нету, я не знаю. Там черт ногу сломит, в этой аптечке.

– Мусорное ведро когда выносили? – спросил Струмилин.

– Че-го?!?!

– Да ничего. Посмотрите там облатки от лекарств. И не удивляйтесь: случается, пакетики и обертки даже за окошко выбрасывают, так что и на улице их искать приходится. Только сначала дайте вот сестре большой таз и полведра чистой холодной воды.

– Зачем?

Все тебе скажи!

– Желудок промывать будем. Надо вытащить из вашей жены максимум той пакости, какой она наглоталась.

– А может, чайник согреть? У нас «Ровента», полминуты…

– Ни в коем случае. Просто чистой холодной воды.

Промывать желудок дама не хотела. Очень не хотела. Давно Струмилин не встречал такой силы в довольно-таки тщедушном женском теле. И вдобавок чертов пеньюар, скользкий, как змеиная кожа! В конце концов Струмилин сорвал с нее эту шелковую тряпку, и дело пошло на лад: даму перевалил на бок, руки связал (широкий бинт всегда имелся в Валюхином чемоданчике), вывел нижнюю челюсть вперед. Рот открылся, Валюха начала вводить зонд, дама задергалась.

По-хорошему, надо бы зафиксировать голову, тогда будет легче – это проверенный метод! – но уж очень субтильная дамочка, голова у нее маленькая такая, вдобавок стриженная коротко, с этими разноцветными перышками. Полное впечатление, что перепелиное яйцо. Тут как раз вбежал муж с обрывками фольги в руках:

– Вот! Нашел! Тазепам!

– Сколько?

– Не знаю… Штук десять, а может, больше…

– Ладно, попробуем что-нибудь сделать, – успокоил его Струмилин.

Валюха закончила вливать воду и вопросительно взглянула на Андрея. Тот кивнул. Валюха убрала воронку и опустила зонд в таз.

Хозяин, все еще топтавшийся на пороге с облатками от тазепама в руке, смотрел-смотрел на синюшное тело жены, на ее тощенькие груди, на черные кружевные трусики и черные же чулки с кружевными подвязками, спустившиеся в пылу борьбы с врачами, потом перевел взгляд на разноцветную массу, извергающуюся из ее желудка, – и вдруг всхлипнул, начал тереть глаза неловко вывернутыми кулаками:

– Ой, Оксанка, ну на … тебе сдался весь этот стриптиз?! Так хорошо жили, ну чего тебе было мало?!

У Валюшки глаза стали круглые. Действительно забавно. Эта женщина – ну, так, скажем, возраста элегантности, она что, в стриптизерши подалась?!

С другой стороны, как только люди не оттягиваются в наше время. Еще хорошо, что дама не стала кончать с собой из-за несчастной любви к какому-нибудь юнцу. Ведь отравления – это, как правило, отравления именно от разбитого сердца. И чего только не услышишь на вызовах, какие только семейные тайны не вскрываются, особенно когда налицо суицид или попытка его! Да и вообще – причуды человеческие, даже не самоубийственные, весьма разнообразны. Одна бабуля, насмотревшаяся сериалов, снятых в богатых странах, вдруг потребовала сделать ей рентген и страшно удивилась, узнав, что в машине «Скорой помощи» нет рентгеновской установки. Другая бабуля, к примеру, изводила всех врачей требованиями померить ей внутричерепное давление. А ведь это возможно только на особой аппаратуре! Нет, хоть ты тресни… Старуха вошла в легенду и сделалась настоящим пугалом для врачей «Скорой», пока Струмилин, как-то подменявший приятеля на дежурной машине (то есть на той, что ездит по всем вызовам вообще и только потом приглашает специалистов – кардиологов, токсикологов или реаниматоров), усталый до полного столбняка, не решил проблему весьма просто. Он обмотал зловредной бабке лоб обыкновенной манжеткой тонометра, накачал ее, как положено, приложил к виску фонендоскоп, долго и глубокомысленно слушал, потом брякнул какую-то первую попавшуюся цифру, что в голову пришла… и не знал потом, как отбиться от чайку, вареньица, компотику и пирожков, а также свеженького домашнего холодца и еще каких-то разносолов, вплоть до черносмородинной наливочки. Как ржал, слушая его, Венька Белинский! И ругал Струмилина, что не привез наливочки для «боевых товарищей». А мама назвала Андрея кощунником и поджала губы, но потом иногда начинала ни с того ни с сего хохотать, и Струмилин знал, что она вспоминает бабку с манжеткой на лбу.

Веселая у них, конечно, работа на «Скорой». Спасу нет!

– Ну, вроде все, – сказала Валюшка, осторожно вытягивая зонд из горла женщины. – В больницу ее берем?

– Конечно.

Пригорюнившийся мужик встрепенулся:

– Не надо! Зачем?!

– Да вы что? – повернулся к нему Струмилин, ловким рывком развязывая на запястьях больной узел, казавшийся запутанным намертво. – Мы же до сих пор не знаем, что именно приняла ваша жена, это все – он кивнул на таз, – только первая помощь. Нужны анализы, возможно, переливание крови. Попытка суицида – дело серьезное.

– Нет… – послышался хрип с кровати. – Не надо… в больницу. Никто не должен… Лучше бы я умерла!

– Оксаночка, да плюнь! – вдруг застонал ее муж. – Забудь все, что я говорил! Ну не сдержался, вгорячах… я ж на самом деле не верю, что ты с ними со всеми спала, это я так, со зла…

– Заткнись!

Оксана с усилием приподнялась на дрожащих руках, но тотчас снова рухнула лицом в матрас.

– Заткнись, Мишка! – невнятно бормотала она. – При чем тут ты? Дело в моей репутации… ты разболтал все, что мог! Они сейчас выйдут отсюда и продадут информацию на первом же углу этим проклятым «Итогам дня», или «Ведомостям», или «Молодой смене»!

Струмилин покачал головой. Для человека, выпившего столько таблеток тазепама, она на диво быстро реабилитировалась.

– Не волнуйтесь, – сказал он хозяину. – Существует такое понятие, как врачебная тайна.

– Да ведь вызовы такие регистрируются! – застонал Михаил.

– Ну… да, – неохотно кивнул Струмилин. – И все-таки в больницу придется проехать. Я не могу взять на себя такую ответственность.

– Я отказываюсь от госпитализации! – прохрипела Оксана.

– Не тот случай, – отмахнулся Андрей. – Мы вас просто-напросто опять свяжем. Тут уж получится гораздо более эффектная картина для случайных свидетелей. Лучше не привлекать излишнего внимания. А что до регистрации, вы потом можете как-то решить вопрос. Скажете, что приняли, мол, лекарства по ошибке. Никак не могли заснуть, ну и потеряли счет таблеткам. Такое случается довольно часто, особенно у женщин. А меновазин выпили, когда уже не отдавали себе отчета в том, что делаете.

Оксана хрипло выла, вдавливая лицо в матрас. Синие лопатки ходили ходуном.

Струмилин сел рядом, осторожно погладил пестрые взлохмаченные прядки.

– Знаете, Оксана… все понятно, понятно, вам сейчас ужасно, невыносимо, но поверьте… Я столько видел по работе попыток суицида, что стал настоящим экспертом. Рецидивов очень мало. Страшен только первый миг возвращения к жизни, а потом вы начнете осознавать, что жизнь куда приятнее смерти. Все как бы… перевернется, что ли. Даже против вашей воли начнется переоценка ценностей. Все ваши горести уже случились, худшего быть не может. Рядом с вами муж, он вас любит…

– Люблю! – пламенно вскричал Михаил, громко стукаясь об пол голыми волосатыми коленями. – Это ж я от любви завелся… от ревности! Ну ты сама посуди, вот тебе б сказали, что я голый на сцене танцую и с негром трахаюсь, ты бы как на это отреагировала?! Я и взбесился!

– Знаете что, – перебил его Струмилин, с острой болью вспомнивший вдруг, как он сам «взбесился» какие-то сутки назад и тоже, что характерно, по поводу негра, – вы лучше уж помолчите. Видимо, все, что могли, вы уже своей жене высказали, и вот вам результат. Теперь для вас же обоих лучше об этом забыть. Да и нам совершенно незачем знать лишние подробности. Дайте какую-нибудь одежду для вашей жены, и одеяло – ее сейчас станет сильно знобить, – и сами оденьтесь. В больницу, конечно, поедете? И еще надо подумать, кто нам поможет нести носилки. Мужики по соседству есть?

– Нет, не надо соседей! – снова испугался Михаил. – И носилок не надо. Я ее и на руках сам отнесу – большое дело!

– Ну, как хотите, – согласился Струмилин, окидывая взглядом худенькую Оксанину фигурку. Да, ее запросто можно поднять одной левой. – Только чем быстрей, чем лучше.

Вышли наконец.

Оксану завернули в одеяло так, что только синий носик едва торчал. Михаил ее оказался мужиком крепким, нес жену как перышко, что-то ласково пыхтя. Валюха косилась на них с умилением. «А что, может, после этого случая у них и правда все на лад пойдет, – подумал и Струмилин. – Такой как бы катарсис произойдет…»

«Как бы катарсис» между тем еще не завершился. Стоило выйти из подъезда, как в белой «Волге», притулившейся к «Скорой», распахнулись дверцы, и на свет божий вылетели хищного вида девица с микрофоном в руках и маленький паренек с видеокамерой. Объектив нацелился на процессию, а девица зачастила, брызгая от возбуждения слюной:

– Программа «Итоги дня». Уважаемые телезрители, вы можете видеть участников очередной драмы, развернувшейся вокруг казино «Ла ви он роз».

И она с силой ткнула микрофон в лицо изумленному Михаилу:

– Господин Порываев, каковы ваши комментарии к тем слухам, которые витают вокруг этого клуба и его знаменитого «черного зала»? Правда ли, что ваша жена пыталась покончить жизнь самоубийством, потому что…

– Подержи, – вдруг сказал Михаил, оборачиваясь к Струмилину и передавая ему жену. – Подержи-ка Оксанку минуточку.

Тот растерянно принял легонькую, дрожащую ношу.

Михаил протянул руку к микрофону, словно собирался дать интервью. И девица, как загипнотизированная, подала ему микрофон… но в следующий миг от него остались только обломки. Вслед за этим Михаил обратил лютый взор на камеру. Маленький оператор, опомнившись, тоненько вскрикнул и кинулся к машине, но не успел…

– Без комментариев, – объявил Михаил, шваркая камеру об асфальт, а оператора отправляя в пышный шиповниковый куст, с уже зардевшимися первыми ягодами.

Потом он забрал у Струмилина жену и прежним размеренным шагом направился к «Скорой».

– Откуда они узнали?! – быстрым шепотом спросила Валюшка, пока Михаил поудобнее пристраивал жену на носилках в салоне «Фольксвагена». – Поговаривают, что у «Итогов» везде свои люди, и им очень нехило платят, но у нас-то кто именно настучал?! Неужели Палкин, он же сегодня на связи?!

Струмилин рассеянно покачал головой. Конечно, мерзко предавать беспомощных людей, обратившихся в «Скорую» со своими бедами, как за последним спасением. Кто бы ни учинил такое, Палкин или не Палкин, ему мало морду набить.

Но сейчас совсем не об этом были его мысли.

«Ла ви он роз» – это ведь тот дамский клуб, который оформляла Лида, если верить Лешему?

Господи, и там негры! Спасенья от них нет!

* * *

Ирка все Анины мучения и Димины метания, конечно же, отлично понимала. Да такая прирожденная блудница, как она, трепет мужчины через стенку ощутит, а ведь жена, как известно, не стена, можно и отодвинуть. Но Ирина надеялась зря – Аня и на эти прогулки выходила с железной регулярностью, не отменяла их ни под каким предлогом, даже если температура или болело сердце. Кстати, именно тогда у нее начало болеть сердце – все сильнее и сильнее. Но и кое-какую пользу принесли эти прогулки – Аня научилась держать себя в руках и не поддаваться на провокации. А уж Ирка великий мастер таких провокаций…

Потом, позже, уже через много лет, когда память об Ирине вроде бы должна была прочно сгладиться, Ане попалась в руки интереснейшая книжка про вампиров. Не про тех, какие описаны Проспером Мериме, Алексеем К. Толстым, а также изображены в фильме «Дракула», но про вампиров энергетических. Их мы встречаем на каждом шагу, только не знаем об этом. Оказывается, такие вампиры бывают двух видов: лунные и солнечные. Лунные – это все наши несчастные подружки или соседки, что то и дело бегают к нам жаловаться на судьбу и незаметно кушают нашу жалость-энергию, как печенье к чаю. Они тихи, застенчивы и часто даже незаметны. А солнечные всегда на виду, это скандалисты и скандалистки, их хлебом не корми – позволь только раздражить, разозлить человека, вывести его из себя, и если для этого надо кого-то обдуманно оскорбить или унизить самым отвратительным образом – вампиры пойдут и на это.

Ирка знала, что деньги для Ани – больной вопрос. Дима по сути своей был безмятежный транжира, не передать, сколько раз в жизни Аня подавляла возмущение, когда, отправившись в магазин за колбасой, он возвращался с букетом роскошных роз, истратив на них остатки денег и совсем не думая, что до зарплаты жить еще неделю. Но она скорее бы язык себе откусила, чем обидела бы мужа, а потому приучила себя выдавать ему денег только от и до. Опять же – розы покупались для нее! Из любви к ней! Эта сладкая мысль помогала ей сдерживаться – и ничем не упрекать Диму. Но когда Ирка начинала канючить деньги, Аня взрывалась, как граната с вырванной чекой. Запальчиво объясняла, какая это большая сумма – две тысячи рублей, если распорядиться ими с умом, не просадив мгновенно на тряпки. Деньги можно положить в сберкассу и жить на проценты, особенно если найдешь работу. С такими деньгами можно не кидаться куда попало, а поискать действительно хорошо оплачиваемую работу. А лучше всего – поступить в институт. Проценты плюс стипендия – на это вполне можно жить! Получить образование – вот что нужно Ирине, чтобы стать самостоятельным человеком.

– Ты ведь работала в торговле? – поучала ее Аня с вечным высокомерием «интеллигента в шляпе» по отношению к «базарной бабе». – Ну, можешь поступить в торговый институт.

– Да неплохо бы… – бормотала Ирина. – Только я не поступлю. У меня с математикой проблемы и с физикой тоже.

– Вот-вот, – не могла удержаться, чтобы не поддакнуть, Анечка, – и пишешь ты с ошибками.

Что было, то было – подписывая договор, Ирка умудрилась даже свою фамилию, Богданова, написать с двумя ошибками: Багданава. Дичь собачья! Договор пришлось переделывать, конечно, и только потом Аня поняла, что Ирка – отнюдь не патологически безграмотная дурочка, а напротив, сделала это нарочно, чтобы позлить ее, вызвать у нее взрыв возмущения, забрав тем самым ее энергию. Как и полагается вампиру.

– Ага, с языком у меня тоже плохо, – жалобно вздыхала Ирка, зная, что Дима не вникает в слова – так стучит-колотится у него в висках кровь! – а ловит само звучание ее нежного голоса. У него слезы наворачиваются сейчас на глаза от жалости к ней, несчастной красавице, всецело зависящей от щедрости злой, жадной, сухореброй бабенки, судя по голосу – типичной электродрели. И это его жена… Ну какой нормальный мужик не возмечтает в такую минуту махнуть не глядя?

Ирина продолжала певуче тянуть, надрывая Димино сердце, как надрывала его любимая ария Лючии де Ламермур, где он не разбирал ни слова – все-таки поется по-итальянски! – а слышал только переливы звучания.

– Нет, в торговлю я не пойду. Вот выучиться бы на косметичку… Они такие деньжищи гребут – не счесть. И у меня получилось бы, все говорят, что у меня руки ласковые. И они красивые, правда же?

Тут Ирка выставляла вперед свои длинные пальцы, суживающиеся к миндалевидным ногтям, как у красавиц Боттичелли. Аня же в карманах покрепче сжимала в кулачки худенькие, простенькие пальчики с коротко стриженными, какими-то девчоночьими ноготками и скрипела – почему-то она начинала скрипеть только в присутствии Ирины:

– Ну, знаешь! В косметических салонах люди работают тоже не с улицы – все с медицинским образованием, не институт, так хотя бы техникум. Вряд ли тебя возьмут туда только за красивые глаза.

– Ой, – нежно пела Ирка, обращая на Аню свои удивительные сапфировые, а может, берилловые очи, – вы правда считаете, что у меня красивые глаза? А я думала, что не нравлюсь вам…

О боже мой! Это невыносимо!

А ее обмороки? Ирку хлебом не корми – только дай хлопнуться в обморок. Причем не так чтобы шли-шли – она и рухнула в лужу. Нет, свой замшевый плащик – новый, у Нонны, выцыганенный (на время, но Ирина явно намеревалась его присвоить насовсем), – она чрезвычайно берегла, куда попало не плюхалась, даже лавочку тщательно обметала ладонью. И вот во время одной из таких передышек Ирка вдруг глубоко вздохнула, откинулась на спинку…

Аня в первое мгновение дико перепугалась – не за нее, понятное дело, а за ребенка! – и метнулась куда-то, сама не зная куда, к телефону, что ли, «Скорую» вызывать, хотя какой мог быть телефон посреди Уссурийского бульвара (вечерние выгуливания Ирины, за безлюдностью, происходили именно там)? Вообще с автоматами в Хабаровске в ту пору была большая напряженка. Она решила вернуться и попытаться привести Ирину в чувство своими силами. А может, инстинкт самосохранения, на миг от испуга ослабевший, воспрянул с новой силой… И вот, неожиданно оказавшись рядом со скамейкой, она узрела в бликах лунного света Ирину в объятиях ее, Аниного, родного и любимого мужа.

Не то чтобы в объятиях… Выглядело это так: Дима сидел, Ирка пристроилась рядом, уронив голову (идиотское выражение!) ему на плечо. А он ее этак заботливо приобнимал. Как бы придерживал, чтобы не соскользнула с лавки. И безвольная Иркина ручонка валялась у Димы прямо на… Да, на бедрах. И, судя по тяжелому, можно сказать, надсадному дыханию Димы, легко было представить, что Ирка там ощущала!

Черт его знает, почему Аня сама в эту минуту не упала в обморок. Как ни странно, помог Людовик XIV. Вернее, вдруг промелькнувшее воспоминание о том, как любил этот король беременных женщин. Оказывается, то и дело какая-нибудь из его любовниц была беременна. Знаменитая мадам де Монтеспан, отбившая его у Луизы де Лавальер, рожала девять раз. Нелегко вообразить легендарных красавиц из романов Дюма в роли этаких матерей-героинь, но факт остается фактом: Людовик был неравнодушен к брюхатым бабам. Они совершенно не теряли для него своей сексуальной привлекательности: с Монтеспаншей он не расставался, пока прелестная блондинка Атенаис не растолстела до такой степени, что «ляжки ее сделались шириной со спину», по отзыву историка. Но Ирке до подобного еще далеко… Поэтому Ане нельзя расслабляться ни на миг, а следует быть настороже, как никогда раньше, пока Дима не решил уподобиться Людовику и отдать свое сердце пузатой авантюристке.

В голове картина мгновенно нарисовалась: Дима бросает ее, разводится и женится на Ирине. Аня возвращается в мамину двухкомнатную хрущевку, а в их кооперативной, с таким трудом выстроенной квартире (подарок Диминых и Аниных родителей им на свадьбу) воцаряется Ирина с будущим младенцем, которого благородный, ошалевший от любви Дима усыновляет еще до рождения.

А что? С него вполне станется!

Поэтому она решительно приблизилась к скамейке, с болью в сердце отметив, как заюлил ногами Дима, пытаясь сбросить с себя искусительную Иркину руку, и отвесила бедной бесчувственной красавице хорошую пощечину. А затем вторую – для симметрии.

Ирка взвизгнула – не вздохнула томно, заметьте себе, как полагалось бы по роли, а взвыла:

– Вы чего?! Да как вы?!

– Ага, вижу, тебе уже лучше, – хладнокровно заметила Аня. – Я как раз вчера в кино видела, как одну дамочку, потерявшую сознание, хлестали по щекам. Вот и подумала, что это именно то, что тебе нужно.

Изощренную двусмысленность последней фразы, похоже, оценили все, и обратный путь проходил в гробовом молчании.

* * *

Денек выдался так себе – без особого напряжения. После синей дамы навестили обколовшегося нарка, потом заядлого грибника – по счастью, с обнадеживающим исходом. Было также одно алкогольное отравление, одно пищевое. Струмилин даже успел между двумя вызовами заскочить домой, переодеться в чистую рубашку и в очередной раз поддакнуть маме, что «Москвич» надо отдать бедным людям, поскольку «Раечкино наследство впрок все равно не пойдет».

Возвращаясь с Черниговской, после промывания желудка одиннадцатилетнему парнишке, опившемуся несвежей фантой, Струмилин вдруг схватил за руку водителя Саню, намеревавшегося повернуть на гору сразу у Благовещенского монастыря, и попросил проехать по Рождественке, бывшей Маяковке, причем именно там, где проходит трамвайная линия. И тормознуть возле ювелирной комиссионки по имени «Малахит».

– Уж не собрался ли ты жениться, Андрюша? – своим звучным, полновесным голосом осведомилась семипудовая красавица Валюха. – Не собрался ли ты в «Малахите» венчальное кольцо покупать?

Она обожала подкалывать Струмилина на всякие матримониальные темы. Андрей долго пребывал в простодушной уверенности, что у Валюхи просто юмор такой своеобразный, пока Белинский по-дружески не предостерег его: это засидевшаяся в девках красотка, одержимая желанием выйти замуж – все равно за кого. Как-то так выходило, что Струмилин остался единственным холостяком на Нижегородской подстанции. Долгое время они выдерживали Валюхину осаду вдвоем с Колей Сибирцевым, да Николай вдруг прошлой осенью женился на женщине с ребенком и вел себя теперь так, словно обрел счастье всей своей жизни. Струмилину сам-друг приходилось трудновато под напором Валюхиного одиночества, но сдаваться он не намеревался. Были и у него свои причуды. Например, он полагал, что мужчина должен носить женщину на руках, а не наоборот. Слабаком он себя никогда не считал, но принять на грудь сто с лишком кэгэ… пупок развяжется, однако! Валюха иногда смирялась с полной безнадегой своей осады, а иногда снова приступала к боевым действиям. Струмилин посмеивался… и сбегал. Вот совершенно как сейчас: буркнул, мне надо, мол, пациента проведать в художественных мастерских, шесть секунд, если вызов, просигнальте мне на пейджер, я сейчас же вернусь, – и кинулся в маленькую железную дверь в стене.

Дело в том, что он совершенно неожиданно вспомнил, где видел раньше Алексея Степановича Семикопного, в просторечии Лешего.

Зрительная память у него была похуже памяти на цифры, но все-таки при экстремальных ситуациях срабатывала безотказно. Поскольку сейчас как раз такая ситуация, память и выдала на-гора информацию о том, что зимой Струмилин (он тогда в очередной раз подменял Белинского в дежурной бригаде) приезжал по вызову в мастерские Союза художников на Рождественке, где два жреца искусства основательно испортили друг другу вывески из-за хорошенькой натурщицы, «позировавшей» то одному, то другому в горизонтальном положении. Причем никто не знал, что ту же «картину» пишет и его творческий собрат. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным, и один из художников швырнул соперника головой в мольберт. И соседи, чей творческий покой был нарушен, вызвали милицию и «Скорую».

Художников там суетилось много, однако Струмилину просто-таки пришлось обратить внимание на Лешего. Некая творческая дама, слишком уж платоническая на вид, шепнула ему, чистоплотно пожимая плечами:

– Не того били, по-моему! Вон, видите лохматого парня? Эта девка у него дневала и ночевала, из его мастерской – я сама слышала! – таки-ие неслись звуки… И вообще это здесь самый опасный человек. Натуральный половой гангстер!

Струмилин оглянулся на худощавого парнишку и пожал плечами. Платоническая дама явно преувеличивала!

– Ну что ты хочешь, Ларочка, – хихикнул низенький толстяк с веселым лицом фавна, слышавший этот разговор. – Здесь ведь раньше, еще до революции, что было? Нумера, обычные нумера с девицами! Вот атмосфера и довлеет над нами, бедными. Приходится соответствовать!

Помнится, тогда Струмилин подумал, что в Нижнем Новгороде до революции этих самых «нумеров» существовало огромное количество. Вот, к примеру, здание их подстанции тоже когда-то предназначалось для очень веселых целей. Честное слово, исторический факт! А потом избитый начал подавать признаки жизни, и Струмилин напрочь забыл и о нумерах, и о лохматом «половом гангстере». Вспомнил только сегодня…

Кем бы этот Леший ни приходился Лиде Литвиновой – наверное, близким другом, коль она попросила именно его прийти на вокзал сегодня утром! – он уж наверняка знает, где она живет. И если Струмилин хорошенько попросит… Белый халат поможет, это один из лучших пропусков в мире.

Андрей задохнулся, пока забрался на последний этаж. Физически он как бы четвертый, а «химически», учитывая длину пролетов, – восьмой или даже девятый! С трудом отыскал среди множества других табличку с фамилией Семикопный, нажал на кнопку звонка. Начал ждать.

Никто не появился.

Андрей вдавил палец в звонок и держал его так долго, что даже устал. Похоже, Лешего нету в мастерской. А где он? Может, как проводил Лиду домой, так и не возвращался? Ну да, остался за ней поухаживать, ведь ей было плохо, совсем плохо. И что, так целый день и ухаживает? Ишь, какой ухажер нашелся!

А может быть, он воспользовался ее беспомощным состоянием? К примеру, раньше Леший безуспешно домогался ее любви, а теперь, когда у Лиды настал провал в памяти, быстренько уверил ее, что является ее единственным и самым любимым мужчиной… Вдруг так оно и есть на самом деле?!

Дверь открылась. На пороге стоял Леший.

Струмилин, еще весь во власти своих ревнивых подозрений, рванул вперед с таким напором, что вдавил тощего Лешего в противоположную стену. Тотчас спохватился, что сказку сделал былью, и сконфуженно отстранился.

– Да я вроде не вызывал «Скорую», – удивился художник – и вдруг вытаращил на Струмилина глаза: – Привет попутчикам! Мир тесен, ага?

– Ага, – согласился Андрей, несколько удивленный, что его запомнили. – У меня к вам дело. Срочное. Где можно поговорить?

– Ну, говори, – кивнул Леший, гостеприимно окидывая рукой мрачный, сырой, бесконечно длинный коридор, в который выходило не меньше полусотни дверей. – Слушаю. – И, внезапно обнаружив, что у него расстегнута «молния» на джинсах, торопливо дернул ее вверх и заправил в штаны смятую рубаху.

В висках у Струмилина опять забили тяжелые молотки.

Почему Леший должен был отвезти Лиду именно домой? А если она живет где-нибудь у черта на рогах, в Сормове, или на Автозаводе, или на окраине Кузнечихи, а Рождественка с вокзалом практически рядом. И Леший притащил ее к себе – восстанавливать, так сказать, память. И эти расстегнутые штаны…

О, черт, черт, черт!

Повернуться, что ли, и уйти? На хрен ему все это? Негры, белые, Лешие…

– А к тебе в мастерскую нельзя войти? – презирая себя, хрипло спросил Струмилин. – Сроду не был ни в одной мастерской ни у одного художника. Картины поглядеть охота.

Леший поглядел на него вприщур, и Струмилин подумал, что гангстер или не гангстер, но парень определенно не дурак.

«Да он меня насквозь видит!»

– Ну ладно, приглашаю, – медленно сказал Леший, все еще ощупывая его взглядом. – Только у тебя с нервами как? В порядке эти, которые не восстанавливаются?

«Он все понял. Он догадался, зачем я пришел. И Лида, конечно, у него. Он меня морально готовит…»

– В порядке.

– Тогда прошу.

И Леший двинулся по коридору широким, размашистым шагом, то и дело оглядываясь через плечо и откровенно ухмыляясь. На всякий случай Струмилин сунул руки в карманы халата как можно глубже и поклялся себе держать их там, что бы ни увидел.

Но увидеть то, что довелось, он был абсолютно не готов.

* * *

Джейсон оставил сумку в камере хранения аэропорта, но брать машину не решился: Шереметьево-2 – притон воров и разбойников. На те суммы, какие здесь заламывают таксисты, приличный человек может жить несколько дней, а то и месяц. Правда, самому Джейсону никогда не приходилось жить на пятьдесят-семьдесят долларов целый день, а тем паче месяц… Так или иначе, он сел в автолайн и без всяких проблем добрался до Речного вокзала. Оттуда на метро до Курского. И сразу направился к кассе – узнать насчет билетов до Северолуцка.

Именно там, около знаменитых северолуцких Красных куполов, он должен нынче вечером встретиться со своим человеком, получить груз и рассчитаться. Вот именно – вечером! На закате, когда купола становятся красными и десятки туристов спешат полюбоваться редкостным зрелищем. У Джейсона было время пошататься по Москве, но, вместо того чтобы провести эти часы в столице своей исторической родины, он опрометью бросился в заштатный городишко.

Он давно дал себе слово непременно узнать этот город как следует. Еще тогда, два года назад, когда получил известие, черной чертой перечеркнувшее все его радужные, счастливые планы, поставившее крест на самых светлых мечтах и мигом превратившее прежние «крупные неприятности» в нечто второстепенное, а честно сказать, и вовсе малозначащее. Конечно, с тех пор минуло два года, и много чего в жизни произошло, и притупилась несколько прежняя тоска, однако Джейсон с необычайной силой вспомнил ощущение пустоты, овладевшее им, когда принесли телеграмму…

Главное дело, все черные тучи, сгустившиеся над его головой, как раз в это время начало немного разносить ветром той бурной деятельности, какую он развил. Тетушку определили в дорогую клинику, где ей уже на третий день разрешили вставать, поскольку у нее не обширный инфаркт, а всего лишь микро. Как выразился доктор,»с вашим сердцем, миссис Каслмейн, только призы брать на беговой дорожке». Любезного кузена Айзека вывели из комы. Другой не менее дорогой кузен, Скотти, тоже вполне очухался и сообщил, что написал свое поганое признание в полном помрачении ума, а на самом деле он и рядом не стоял с тем смазливым юнцом, не то чтоб делать с ним что-то непотребное, и готов бороться за чистоту своего имени всеми доступными средствами его кузена Джейсона. В общем, жизнь постепенно входила в колею, и Джейсон уже прикидывал, на какое число ему заказать билет в Россию, а также намеревался запросить каталог от Савуйе, присмотреть элегантное – не вычурное, не помпезное, ни в коем случае нет! – кольцо с бриллиантами и сапфиром (ей должен пойти сапфир, с такими-то глазами!), которое он сможет поднести Соне в честь их помолвки. И тут принесли телеграмму.

Это было поздно вечером, Джейсон как раз вернулся домой и снимал усталость и дневное напряжение, гоняя взад-вперед в бассейне, когда на бортике появился дворецкий с подносиком для писем, причем лицо он сделал такое, будто там лежит не желтоватый листок, а гремучая змея.

Джейсон подтянулся, вылез из воды и, накинув на себя купальный халат, взял листок. Развернул, прочел… и сразу, как оглушенный, пошел куда-то, не видя куда… нога его скользнула на мокром кафеле, и Джейсон грохнулся, едва не лишившись сознания. Он сломал ногу, и эта внезапная, резкая боль почему-то не заглушила, а еще усилила ту, что он испытал, когда прочел телеграмму:

«Глубоким прискорбием извещаю, что Софья Дмитриевна Богданова скончалась 16 августа сего года. Аверьянов».

* * *

Леший привел гостя в просторное помещение с низким неровным потолком и четырьмя или пятью крошечными окошками в дальней стене. Благодаря их количеству в помещении было вполне светло. Сразу у входа стоял огромный разлапистый диван, покрытый широкой полосой полиэтилена, а на нем лежала обнаженная…

Особа вроде бы женского пола, судя по некоторым выразительным деталям ее тела, однако присягу в этом Струмилин не дал бы, поскольку кожа у нее была не белая или какого-то определенного цвета, а где в цветочек, где в причудливых пятнышках, где в клетку, где покрыта веселыми рожицами, птичками или бабочками. На ней буквально места живого не видно, ну а внизу живота, как раз там, где надо, широко ухмылялся большой, яркий рот.

При виде незнакомого человека, вдобавок в белом халате, особа сдвинула свои призывно разбросанные ноги (тоже многоцветные!), и рот сжался в обиженной гримасе.

– Спокойно, Светун, – с порога сказал Леший. – Это по делу. Иди пока прогуляйся, да постарайся ни к чему не прислоняться. Вид сзади я закончу потом.

Девушка вышла, с любопытством оглядев Струмилина, но не позаботясь набросить на себя ни малой тряпочки, а он краем глаза заметил, что единственное не раскрашенное место ее тела – тощенькие ягодицы, а вся прочая спина также пестрела красками.

– Между прочим, один из лучших видов эротического массажа, – авторитетно сказал Леший. – Берешь девицу, раскрашиваешь ее во всех местах, и, пока работаешь, она тебя уже хватает за… штаны. – Он еще раз проверил «молнию». – Правда, пастель изрядно пачкает постель, но без издержек в таком деле нельзя. Увы, сами мелки царапают, это снижает эффект, поэтому лучше мелки растолочь как следует и работать кисточками. Что с женщиной делается при этом – не описать словами. Полные кранты! Вот только Светка беда какая костлявая, верно? Рабочее пространство маловато, фантазию сдерживает. Мне б найти сговорчивую бабенку размера этак пятьдесят второго – пятьдесят шестого… – Леший хихикнул. – Не знаете такую? Можно в белом халате – халат я тоже разрисую как надо.

Необъятная Валюха в белом халате мелькнула в памяти Струмилина – однако немедленно вылетела из нее, потому что он наконец увидел Лиду.

Лида смотрела на него со стены. Над диваном висело большое старинное зеркало, а рядом, в очень красивой багетовой раме, – картина размером примерно метр на 70 сантиметров. На первом плане изображена Лида с распущенными волосами, на которых плясали сполохи костра. Этот огромный костер полыхал чуть поодаль, и Струмилин с изумлением разглядел человека в одежде древнего воина. Да и сама Лида облачена в какие-то немыслимые одеяния, почему-то заставлявшие вспомнить о древних славянах.

– Хороший портрет, – с трудом выговорил Струмилин. – Только что за странный сюжет?

– А, это… – Леший усмехнулся. – Да, неплохо получилось. А сюжет странный, потому что это не портрет. Это копия одной картинки начала века. Сходство героинь совершенно случайное, без всякого моего умысла, славянка сия древняя и наша общая знакомая и в самом деле похожи, как родные сестры. Я сделал копий двадцать, не меньше, прежде чем что-то путевое получилось.

«Зачем? Зачем он сделал эти копии? Зачем хотел, чтобы что-то получилось? Я был прав! Он ее любит! Но неужели… неужели она тоже лежала у него на этом диване?!»

Глаза Струмилина метались от картины на стене к лицу Лешего. Тот вдруг скривился, словно неведомым образом прочитал мысли гостя, взял с куцего столика банку с водой и отпил из нее.

– Фу, какая гадость, – пробормотал он, все еще кривясь, и Струмилину внезапно стало стыдно.

– Эта картина продается? – спросил он с самым равнодушным видом.

Леший посмотрел на него поверх банки с водой, сделал еще глоток, шумно прополоскал рот и сплюнул в мусорное ведро, стоявшее возле стола. Потом поставил банку, аккуратно снял с дивана полиэтилен, свернул, стараясь не рассыпать на пол разноцветную пастельную пыль, сел и приглашающе похлопал рядом, глядя на Струмилина.

Тот покачал головой. Не мог он сидеть на этом диване. Не мог!

– Как угодно, – пожал плечами Леший. – Нет, картина не продается. Тем более что картина-то тебе вовсе и не нужна. Тебе оригинал нужен, верно?

Струмилин беспомощно смотрел на него.

– Ни хрена у тебя не выйдет, – с беспощадной откровенностью брякнул Леший. И тут же, заметив бешеную вспышку в глазах своего странного гостя, выставил вперед ладони, как бы защищаясь: – Да погоди, погоди. Тут дело не во мне. Ничего такого, ты не подумай… – Он кивнул на ком полиэтилена, громоздившийся рядом с диваном. – Мы с Лидкой и в самом деле только приятели, причем не самые близкие. Я, честно, даже удивился, когда она именно меня попросила ее встретить сегодня. Хотя, с другой стороны, наверное, все правильно. Ведь я про ее странности больше всех знаю. Может, вообще один я…

– Какие странности? – спросил Струмилин, презирая себя.

– Ну, насчет мужиков, – простодушно ответил Леший – и вдруг снова скривился, словно жевал лимон, снова подскочил к столу и принялся шумно полоскать рот, сплевывая в ведро и между делом продолжая говорить: – Вернее, практически полного отсутствия таковых… тьфу, гадость! Лидочка – женщина очень непростая, с закидонами, я бы сказал… тьфу, что ж я такое съел? Извини, конечно, может, у тебя намерения серьезные, но я тебе ничего ответить не могу конкретно… ой, пакость! Во-первых, не мужское это дело – сплетни, а во-вторых, я от Лидки в некотором роде завишу, в смысле финансов, и не буду… фу, фу!.. не буду я рубить сук, на котором сижу. Захочет – сама все расскажет, хотя мой тебе совет – плюнь ты на это дело. Тьфу-у!..

– Что это с вами? – угрюмо спросил Струмилин. Клятва Гиппократа иногда начинала действовать против всякой его воли и желания, а Леший выглядел очень плохо, даже позеленел.

– Ой, не знаю… – Художник отер со лба холодный пот. – Траванулся маленько, что ли? Хотя чем? Я и не жрал еще ничего сегодня, только у Лидки компотику попил, да и то чуть-чуть, уж больно он был приторный. Да не сверкай ты на меня глазищами! – снова отмахнулся Леший от Струмилина. – Конечно, я с вокзала отвез барышню к ней домой. Еще слава богу, ключи она не посеяла, лежали в сумочке. Там в кухне все у нее заставлено консервированным абрикосовым компотом, Лидка его в июле наварила хренову тучу и в банки закатала. Я одну банку открыл, попил, да как-то не впрок. Сначала косточкой чуть не подавился, теперь вот с души воротит…

– Как косточкой подавился? – нахмурился Струмилин. – Консервированный абрикосовый компот с косточками?! Но ведь это может быть очень опасно. Наверное, вы отравились. Сколько выпили?

– А, чепуха, глотка два, – отмахнулся Леший. – Сейчас хряпну активированного угольку, и все пройдет.

– Ну, если два глотка… – в сомнении сказал Струмилин. – Вообще-то надо бы желудок промыть. – И вдруг ему словно в голову ударило: – А Лида? Лида тоже пила этот компот?!

– Почем я знаю? – пожал плечами Леший. – Я сразу уехал. Во-первых, с заказчиком надо было встретиться насчет одной халтуры, потом вот со Светиком договорились.

И тут до него тоже дошло:

– А вы думаете, этими абрикосами и вправду можно насмерть травануться?!

– Ну, если съесть, к примеру, трехлитровую банку… – пробормотал Струмилин. – В этих косточках находится амигдалин – ядовитое вещество, подобное синильной кислоте. При неправильном приготовлении он накапливается в компоте, и…

– Мать честная! – Леший всплеснул руками. – Конечно, трехлитровой банки абрикосов даже мне не осилить зараз. Но Лидка-то, вот дуреха! Я ж говорю, у нее этого компота – не счесть сколько банок. И все с косточками. Ее ж надо предупредить!

– Поехали! – Струмилин шагнул к двери. – Внизу машина.

Леший двинулся за ним, да спохватился:

– Черт, у меня ж девка раскрашенная по коридору гуляет! Да и к тому же… – Глаза его ехидно блеснули. – К тому же ты, наверное, не против спасать Лидочку без посторонних? Собственноручно? Поезжай. Номер дома не помню, а визуально объясню: Ковалиха, хрущоба рядом с баней. Не та, где магазин, а слева, через дорогу от баньки. Квартира сорок. Кстати, насчет собственноручно … Ты лапы особенно не протягивай. Говорю тебе как мужик мужику, по-дружески: ничего не отломится, только зря страдать будешь. Понял?

– Нет, – сказал Струмилин и вышел.

В дверь тотчас прошмыгнула разноцветная девица, демонстративно колотя зубами: в коридоре было сыро и стыло.

Он сбежал по лестнице, вскочил в машину:

– Был вызов?

– Нет, тишина, – не отрываясь от газеты, пробурчал Витек.

Струмилин оглянулся: Валюха примостилась на носилках и крепко спала. Команда на месте.

– Поехали быстро! – скомандовал Андрей. – Ковалиха, возле бани. Знаешь?

– Ну, – кивнул Витек. – А там чего?

– Пищевое отравление, – буркнул Струмилин и включил сирену. – Да поехали, сказал!

* * *

Слава богу, назавтра после той отвратительной сцены на лавочке Дима должен был уехать в недельную командировку на Нижний Амур.

Утром, убедившись методом вульгарной слежки, что муж, заплетаясь ногами, отправился на речной вокзал, а не куда-то еще, и даже погрузился в метеор рейсом до Николаевска, Аня вернулась домой, наскоро дошила новый халат для Ирки и с этим приличным предлогом отправилась на Ноннину квартиру.

Подруги не оказалось дома. Открыла Ирина – надутая, злая. Посмотрела на халат, даже не поблагодарила и уставилась на Аню сверкающими очами. А та как ни в чем не бывало сняла плащ и прошла в комнату. Села – и взглянула на Ирину с хорошо разыгранным замешательством.

– Ира, ты понимаешь, – сказала она самым скрипучим голосом, на какой только способна, – я должна с тобой серьезно поговорить.

Ирка поджала губы и еще более воинственно засверкала глазами. Ну прямо валькирия над полем битвы. Амазонка!

Ну конечно. Она ждала выяснения отношений. Ждала, что Аня сейчас закатит ей сцену ревности. И начнется дикая свара, будто в каком-нибудь бараке, откуда, несомненно, выползла эта паршивая красотка. Вот тут-то солнечный вампир и насосется энергии совершенно задаром!

– У меня к тебе очень неприятное поручение. Дмитрий Иванович сегодня уехал в Николаевск, но у нас ночью состоялся тяжелый разговор… Понимаешь, я очень доверяю интуиции своего мужа. Я давно заметила в нем какие-то колебания, какие-то сомнения… ну, относительно нашего решения, а сегодня ночью он их выложил напрямую.

– То есть? – насмешливо изломила Ирина свои роскошные, воистину соболиные брови.

– Я насчет твоего ребенка. В смысле, брать его нам или нет.

– То есть? – повторила Ира чуть дрогнувшим голосом.

– Видишь ли, нам хочется, чтобы он был здоровым.

– А я что, больная?

– Внешне ты, конечно, здорова как лошадь, – задумчиво влепила Аня, с наслаждением заметив, что Иркина золотоволосая голова дернулась, будто от вчерашней пощечины. – Однако эти обмороки заставляют предположить, что у тебя не все в порядке с нервами, психика неустойчива, да и вообще… Откуда мне знать, может быть, у вас в роду кто-нибудь страдал эпилепсией или был запойным алкоголиком.

Неплохой эквивалент еще одной пощечине.

Ирка снова дернула головой, однако очухалась столь же быстро, как и вчера:

– Да ведь я беременна! Думаете, это так просто – вынашивать ребенка? Вы же не знаете, вы даже представить себе не можете, как это тяжело! Тут не только в обморок упадешь, а…

– А начнешь приставать к чужому мужу, да? – равнодушно бросила Аня – и только усмехнулась, увидав, как обесцветилось Иринино бело-розовое лицо.

Сучка этакая! Она еще позволяет себе высокомерно заявлять, что Ане не дано знать таких тонкостей, как ощущения беременных!

– Ну ладно, хватит дурочку валять. Я тебя понимаю, Ира, Дмитрий Иванович – обаятельный и порядочный человек. Неудивительно, что ты к нему потянулась, трудно тебя за это судить. Знала бы ты, сколько их было, таких молоденьких дурочек, принимавших его вежливость и веселый нрав за доступность и легкомыслие!

Ну, тут уж она здорово загнула. Это их с Димой связывала совершенно необъяснимая тяга друг к другу, а все Анины подружки, еще когда с ним только знакомились, поначалу делали большие глаза и сплетничали втихаря: «Да что Анька в нем нашла? Сама-то она еще ничего, почти хорошенькая, а этот-то… ушастик! Тушканчик какой-то!» Мама Анина вообще первое время практически находилась в истерике, это уже потом легендарное Димкино обаяние сыграло свою благую роль. То есть в его нерушимой верности Аня была убеждена на все сто… пока не появилась Ирина.

Соврала она или нет, но прозвучало это здорово: с ноткой весьма достоверной житейской усталости. Ирка поглядела на нее с нескрываемым замешательством. И Аня не замедлила закрепить свои достижения.

– Я что хочу сказать? Хочу сказать, что Дмитрий Иванович хорошо разбирается в женщинах. Он мне сразу сказал: «Не делаем ли мы ошибку? Все-таки Ирины моральные устои весьма слабы, раз она связалась с женатым человеком и забеременела от него. Не передаст ли она свою аморальность будущему ребенку? Мы с тобой люди порядочные, станем воспитывать его порядочным человеком, однако наследственные инстинкты играют очень большую роль, это я тебе как биолог говорю». Я, конечно, попыталась его разубедить. Но вчера вечером он устроил мне настоящую сцену.

Иркины глаза мстительно блеснули. Как бы не так! Дима, наверно, намылил холку ревнивой супружнице из-за вчерашних немилосердных пощечин!

– Оказывается, все это время он тебя незаметно проверял. Провоцировал, так сказать. – Аня попыталась усмехнуться. – Будем к нему снисходительны! Мужчины… это очень своеобразные люди. В общем, он сказал, что вчера убедился: ты совершенно аморальна. Я пыталась выспросить, что имеется в виду, но Дмитрий Иванович ведь джентльмен. Короче говоря, он просил передать тебе, что мы решили расторгнуть договор.

Ирка раз или два хлопнула глазами. Словно бабочка хлопнула золотистыми крылышками.

Потом уставилась на Аню, и просто-таки видно было, как крутятся колесики у нее в голове. Но вот Ирина тихо, затаенно усмехнулась и подошла к телефону. Накрутила номер, исподлобья, со мстительной ухмылочкой поглядывая на Аню, и сказала – нет, пропела – голосом Лючии де Ламермур:

– Пригласите, пожалуйста, Дмитрия Ивановича Богданова. – И вот тут-то Лючия дала явного петуха: – В командировке?.. А когда вернется? Через две недели?! Ой!..

Аня с трудом перевела дыхание. Ого, как защемило в груди, когда Ирка вот так, запросто, не заглядывая в записную книжку, на память набрала Димин номер! Значит, она звонила ему? И часто звонила, наверное! О господи… а вдруг уже поздно? Вдруг они уже все решили между собой и ночные Димины ласки – не более чем прощание с брошенной женой?!

Но испуганно заметавшиеся Иркины глаза вернули ей бодрость. Удалось очень натурально усмехнуться:

– Ты проверяла меня? Ну, глупенькая, зачем же врать в таких серьезных делах? Так что, Ира… Оставь себе все вещи, которые я шила, а этот халатик – мой прощальный подарок. Ну и еще – вот.

Она вынула из кармана заранее приготовленные пятьдесят рублей.

– Извини, у меня больше нет. Все деньги у нас на книжке, но теперь ведь нет смысла их снимать, правда? Ну, счастливо тебе. До свидания.

И только теперь, когда Аня уже встала, чтобы удалиться, до Ирки наконец-то начало доходить: надо что-то делать!

– Погодите! – взвизгнула она. – Но ведь мы же договаривались… мы же подписывали договор! Вы же хотели ребенка!

– Ира, ты разве не слышала, о чем я тут все время говорила? – удивилась Аня. – Ребенок такой матери нам не нужен.

– Но договор! – повторила Ирина. – Дима… ваш муж ведь говорил, что этот документ будет иметь значение в любом суде!

«Ди-ма? Какой он тебе Дима?! Ах ты…»

– Ирина, не смеши меня, – сказала Аня чуточку устало, вновь опускаясь в кресло. – Ну кто примет всерьез такой документ? Это же самодеятельность чистой воды, которая не налагает на стороны никаких, абсолютно никаких обязательств, кроме чисто моральных. (Эх-эх, какое оружие она дала в этот момент в руки Ирины! Смертельное оружие! Но свою ошибку Аня смогла оценить только через год – а расплачивалась за нее потом всю жизнь, до самой смерти.) – Если ты оказалась несостоятельна как партнер – что прикажешь делать? Винить надо только себя, больше некого. Конечно, если бы ты вела себя как подобает, мы бы никогда…

Ба-бах! Тяжелое тело рухнуло перед Аней на пол, и из паласа взвилось небольшое облачко пыли. Да, Нонна отродясь не отличалась особенной чистоплотностью, а если она надеялась, что теперь убираться станет Ирка, в знак признательности, так сказать, то ведь на этой корове где сядешь, там и слезешь!

Потребовалось несколько секунд, чтобы понять: Ирка не плюхнулась в очередной обморок, а просто упала перед Аней на колени, красиво простирая к ней красивые руки с красивыми пальцами, и залилась поразительно красивыми слезами.

С ее красивых губ срывались бессвязные слова, из которых кое-как удалось понять, что Дмитрий Иванович и милая, дорогая Анечка Васильевна ее не так поняли, что она ничего такого не хотела… даже не имела в виду, а в обморок упала по глупости (честное слово, Ирка так и сказала!), но больше никогда-никогда… И если она вела себя чуточку распущенно, то лишь потому, что очень привязалась к милым, дорогим Дмитрию Ивановичу и особенно к Аннушке Васильевне, ну прямо как к родственникам, а ведь с родственниками всегда ведут себя свободно, без церемоний. Но с этой минуты… Никогда, никогда… только не бросайте ее, только не бросайте, а ребенка она родит замечательного, Анюточка Васильевна еще будет гордиться им, а ведь если они бросят Ирину, то что ей останется? Только утопиться! Или повеситься. Но она клянется, она клянется всем на свете, что будет вести себя, как монашка в монастыре!

Аня, незадолго до этого перечитывавшая «Монахиню» Дидро, могла бы кое-что сказать на сей счет, однако промолчала. Ведь она добилась именно того, чего хотела! И после двух или трех литров Иркиных слез обронила наконец сквозь зубы, что попытается убедить Дмитрия Ивановича изменить непреклонное решение. Но до разговора с ним она ни за что не может ручаться!

* * *

– Лифта, конечно, нет? – спросила Валюха, проворно выскакивая из машины с чемоданчиком в руке.

Струмилин, уже подходивший к подъезду, запнулся. Вообще-то он намеревался встретиться с Лидой один на один. Впрочем, неизвестно, в каком она там состоянии. Может быть, ее уже надо спасать. Не исключено, что все эти полдня, минувшие с того времени, как Леший привез ее домой, она только и делала, что ела абрикосовый компот с косточками… с амигдалином!

– Зато есть кодовый замок! – сказала Валюха сердито. – А код ты знаешь?

Код? Не знал он никакого кода. Леший не позаботился сообщить такую мелочь, а самому Струмилину и в голову не пришло спросить.

– Удивляюсь я людям – на что деньги тратят? – сердито сказала Валюха. – Ну была бы дверь как дверь, а ведь ее соплей перешибешь, так нет же – кодовый замок на ней. Прямо как у нормальных! – И она раздраженно стукнула кулаком по сложному замочному сооружению, и в самом деле смотревшемуся нелепо на простенькой двери «хрущевки».

Раздался щелчок, и дверь открылась.

– Какой этаж? – Валюха уже в подъезде. – Какая квартира?

– Сороковая, – Струмилин едва поспевал за ней. – Да погоди ты!..

Но Валюху уже не остановить. Что бы она ни делала, она делала с напором: промывала желудки, сбивала кодовые замки, поднималась по лестницам… Струмилин был еще где-то между третьим и четвертым этажами, а с пятого – квартира сорок оказалась именно там – уже неслись трели звонка, потом раздался щелчок замка и зычный голос Валюхи:

– «Скорую» вызывали?

И еще один голос – тихий-тихий, но при звуке его Струмилин сразу сбился с ноги:

– Нет…

– Как нет? – Валюха обернулась с неостывшим боевым задором: – Андрей, ты ничего не напутал?

– Погоди ты, – задыхаясь, проговорил Струмилин, спотыкаясь на последней ступеньке и чуть не падая на половичок перед приоткрытой дверью. – Лида, тут такое дело… Меня Леший прислал.

Лида стояла в дверях с прежним, уже знакомым ему задумчиво-отрешенным видом. Глаза у нее были такие же растерянно-сонные, как утром на вокзале. Однако она переоделась: сняла свой измятый красный сарафан, надела темно-синий шелковый халат до полу, с глухим воротом-стойкой и рукавами такими длинными, что из них виднелись только кончики пальцев. Распущенные по плечам волосы были влажными, и Струмилин подумал, что девушка только что принимала душ.

«Ну вот, – почему-то рассердился он. – Приедь мы чуть раньше, она бы не услышала звонка из-за шума воды и не открыла бы. А я сошел бы с ума и решил, что она уже отравилась. Может, дверь начал бы ломать, дурак!»

Ну да. Вышиб бы хлипенькую дверочку, возможно, не без участия боевой подруги Валюхи, ворвался бы в квартиру, чтобы увидеть, как хозяйка стоит в ванной под душем и вода прозрачными струйками…

– Леший? – чуточку хрипловатым голосом перебила Лида его опасные мыслетечения. – А, тот лохматый, кто меня привез. Вспомнила. Ну и что он?

– У кого тут пищевое отравление? – вмешалась Валюха – она, похоже, застоялась от безделья и теперь нетерпеливо била ногой по полу, как ретивая лошадка.

Лида пожала плечами.

– Вы пили компот? – завел свою шарманку Струмилин, ощущая себя дурак дураком под взглядами этих двух женщин. – Абрикосовый консервированный компот? Думаю, что он неправильно приготовлен. Почему вы сварили его с косточками, ведь это очень опасно! Можно отравиться насмерть.

Лида пожала плечами.

Валюха вдруг шумно вздохнула.

– Профилактика и предупреждение пищевых отравлений? Ну, Андрей Андреич… Ладно, я пошла! Пока. А вы, девушка, не пейте абрикосового компота и сырой воды!

Она демонстративно брякнула на ступеньку довольно тяжелый чемоданчик с красным крестом – и зачастила вниз по лестнице с таким же напором, с каким взбиралась сюда. Дом пошел ходуном.

– Я вас знаю? – спросила вдруг Лида, еще выше вздергивая свой и без того глухой, высокий воротник. – Мы с вами знакомы, да?

Струмилин кивнул:

– Ну да, мы же в одном купе ехали.

– А-а… – Лида слабо улыбнулась. – Что-то такое брезжит в голове. Клофелин, аминазин, вэ-ка-че… Нет, я имею в виду – раньше мы с вами виделись?

У Струмилина сердце заскакало, как после хорошей порции аминазина. Вот она идет между оградок, а такое впечатление, будто танцует странный танец…

Глупости! То Соня! Соня Аверьянова, такая-сякая, плохая-нехорошая! То Соня, а не Лида!

– Соня? – спросил он неожиданно для себя самого, и девушка покачала головой:

– Вы мне это уже говорили. Нет, я Лида. Лида Литвинова. Но понимаете, вы на меня так смотрите… Леший тут плел что-то про потерю памяти, может, я и вас забыла, как все остальное? Или вы по правде только врач и интересуетесь исключительно этим… абрикосовым компотом?

У Струмилина перехватило дыхание. Какие это мыслишки лезли в его голову, пока стоял перед дверью мастерских и ждал Лешего? «…теперь, когда у Лиды настал провал в памяти, быстренько уверил ее, что является единственным и самым любимым мужчиной…»

Он решительно шагнул вперед.

Снизу вдруг послышались голоса, топот. Лида посмотрела поверх его плеча, вскинула брови.

Струмилин обернулся.

Позади стоял сухощавый парень со скучным лицом бухгалтера, вдруг осознавшего, что дебет у него никогда больше не сойдется с кредитом, а сальдо – с бульдо. Ступенькой ниже топтался человек-гора с физиономией ребенка-олигофрена и вдавленной переносицей. Кулаки олигофрен спрятал в карманы, но отчетливо слышался треск распираемой ткани.

– Лидия Дмитриевна, добрый день, – чрезвычайно вежливо сказал бухгалтер. – Что же вы трубку не поднимаете, мы вам звоним, звоним с утра пораньше… Лада Мансуровна уже испугалась, что с вами что-то случилось.

– Нет, – сказала Лида. – Со мной все в порядке. А какие проблемы?

– Да опять с «черным залом»! – досадливо дернул плечом бухгалтер. – Лада Мансуровна подумывает, не закрыть ли его совсем? Хотела с вами срочно посоветоваться. Не могли бы вы прямо сейчас подъехать с нами в офис? Мы на машине.

Лида машинально сделала шаг вперед, но спохватилась:

– Хорошо, только мне переодеться нужно.

Струмилин все это время переводил взгляд с нее на бухгалтера и заметил, что тот растерялся. Похоже, он невероятно удивлен. Как будто не ожидал, что Лида вот так сразу согласится ехать в этот самый их офис. Почему?

– Извините, – бухгалтер холодно взглянул на Струмилина. – Тут кто-то заболел?

– Все в порядке, – быстро сказала Лида. – Просто доктор беспокоился о моем здоровье. Да, доктор, если вы настаиваете, я не буду пить этот компот. Хотите – вылью все банки в унитаз?

Струмилин кивнул, чувствуя себя дурак дураком.

– Ну ладно, – Лида мельком улыбнулась. – Тогда я переоденусь?

И закрыла дверь.

Олигофрен сделал хищное движение вперед, однако бухгалтер остановил его неприметным взмахом руки, и тот послушно замер, почесывая сломанную переносицу.

«Наверное, он боксом занимался, – подумал Струмилин как о чем-то важном. – Еще бы, с такими кулачищами…»

Все трое стояли на площадке и неприметно ощупывали друг друга взглядами.

При этом Струмилин не переставал чувствовать себя идиотом – ну эти-то двое ждут, пока Лида приведет себя в порядок, а он за каким чертом тут ошивается? Он-то чего ловит?

Вот сейчас она появится, увидит его, вскинет брови этак неприступно…

Дверь открылась.

– Я вот что забыл сказать, – выпалил Струмилин, ничего не видя. – Если Леший вам пожалуется на какие-то неприятные симптомы, пусть позвонит 36-61-61 на нашу Нижегородскую подстанцию и вызовет конкретно меня – Струмилина Андрея Андреевича. Меня найдут, где бы я ни был. Запомните телефон? Передадите ему?

– Передам. – Звук ее голоса несколько рассеял туман смущения, клубившийся перед глазами, и Струмилин принялся с тоской разглядывать бледно-голубой легкий костюм с короткими рукавами, голубую косыночку на шее, белые туфли на длинных ногах и золотистую волну на Лидином плече.

Она покопалась в сумочке, вынула оттуда ключи, заперла дверь и начала спускаться по лестнице. Мужчины следовали за ней в таком рабочем порядке: бухгалтер, боксер, доктор. Чемоданчик Андрей чуть не оставил на ступеньке и вспомнил о нем лишь потому, что «олигофрен» вдруг обернулся и шикарно пошутил:

– Это не ты ли забыл управляемое взрывное устройство?

Только вышли – и наскочили на Валюху.

Она неприязненным взглядом окинула Лиду, потом презрительным – бухгалтера и насмешливым – Струмилина. И вдруг глаза ее зажглись интересом…

Струмилин покосился в сторону. На лице боксера впервые появилось вполне осмысленное выражение – искреннего восторга. Он даже запнулся, однако бухгалтер что-то сердито шепнул, и боксер проворно открыл дверцу темно-синего «Шевроле», сел за руль.

Бухгалтер помог Лиде забраться на заднее сиденье, а сам устроился впереди.

За тонированными стеклами ничего не было видно. Никого…

– Какая тачка! – сладострастно простонала Валюха, глядя вслед блистательному «Шевроле», который споро вырулил со двора. – Какой мужик!

Витек с оскорбленным видом откинулся на сиденье своего довольно-таки обшарпанного «Фольксвагена» с надписью «Токсикология» над ветровым стеклом. Струмилин взялся за дверцу кабины и вдруг споткнулся.

«Черный зал»?.. Не тот ли самый, о котором упоминали Михаил с Оксаной?»

* * *

Молодая женщина в сером платье и черном жакете, а проницательный глаз музейной кассирши Любы сразу узнал в ней Соню Аверьянову, – неторопливо прохаживалась от стены к стене, без всякого интереса разглядывая то огненное восхождение Ильи-пророка, то посмертные мучения грешника, то Адама и Еву у древа познания. Забавно видеть на иконе голую женщину! Собственно, это не совсем икона, а просто такая картина на доске, но все равно – для древнерусской живописи это круто!

А вообще-то иконы всегда оставляли ее равнодушной. Конечно, искусство возвышает душу, но оно же, как известно, требует жертв. Небось смотрительницы с этим утверждением согласны от и до. С ума, строго говоря, можно сойти: с утра до вечера сидеть на стуле, уставившись на одни и те же картины, иконы, картины, иконы… Волей-неволей начинают закрываться глаза. Хотя стулья такие неудобные, что на них не больно-то вздремнешь. Все развлечение – смотреть на посетителей.

«Интересно, узнали они плохую девочку Сонечку? – думала молодая женщина. – Кассирша точно узнала, то-то у нее глаза чуть не выскочили из орбит. А эти бабки? Пялятся на меня потому, что сообразили, кто перед ними, или просто от нечего делать?»

– Боже ты мой, да неужели это вышито? Вышито нитками и иголкой?! – послышался восхищенный мужской голос, и, оторвавшись от созерцания неприличной Евы, Соня вошла в соседний зал.

Там висели две плащаницы, изображающие Успение Богородицы и положение Христа во гроб. Серебряные, золотые, телесного цвета, розовые и бордовые нити – в самом деле, трудно поверить, что это не живопись, а вышивка. Перед плащаницами стоял высокий плотный мужчина – черноволосый, кудрявый, с большими блестящими глазами. Лицо его лоснилось, словно молодого человека бросило в пот от восторга перед искусством монастырских вышивальщиц. Смотрительница – низенькая, толстая старушонка в сиреневом кримпленовом платье с цветами, сохранившемся еще с конца 60-х годов, когда и было сшито, – взирала на посетителя с умилением. Ну да, в кои-то веки кто-то заинтересовался этой вылинявшей ерундятиной!

– Слушайте, да ведь это настоящая золотая бить![2] – Он просто-таки прилип лицом к стеклу, которое предохраняло вышивку от веяний времени, и смотрительница нагнулась тоже. – До тысяча шестьсот семьдесят третьего года, вы только подумайте! Это сделано до тысяча шестьсот семьдесят третьего года!

«А что изменилось, окажись «это сделано» после тысяча шестьсот семьдесят третьего года?» – со скукой подумала Соня Аверьянова, косясь на оттопыренный задок молодого человека.

Впрочем, она была весьма благодарна этому… намасленному. Его телячий восторг помог ей проскочить зал древнерусской вышивки незамеченной. Дело в том, что смотрительница этого зала – соседка Аверьяновых, и угляди она Соню в музее, прилипла бы, как банный лист. Причем это был бы лист крапивы или еще какой-нибудь колючей гадости, потому что все соседи обожали покойного Сониного мужа и, соответственно, терпеть не могли ее. Но теперь первый этап пути пройден беспрепятственно.

Она хотела как можно быстрее миновать и следующий зал, но это показалось не совсем удобно. К тому же смотрительница явно новая, не прошлогодняя, и, значит, не несет в себе никакой угрозы. Что ж, время идет, иных уж нет, а те далече, из бывших Костиных сослуживиц тут остались буквально две-три, но с ними надо держать ухо востро.

Соня побродила среди икон XVIII века, прислушиваясь к воплям восторга, доносившимся из соседнего зала. Жирненький все еще упивается плащаницами. Но, на взгляд Сони, вот эта богоматерь Одигитрия, писанная Кириллом Улановым, куда красивее. Замечательно смешались темно-коричневый цвет и ослепительная позолота. Видно, икона недавно и очень мастерски отреставрирована.

Соня заглянула в яркие глаза Пресвятой Девы. Взгляд ну как у Моны Лизы – такой же загадочный. Вообще-то она больше напоминает карточную даму, чем смиренную деву. Даму треф! Она всегда была любимой картой Сони, несмотря на то что ей больше соответствовала по масти бубновая или, на худой конец, червовая. «Но я из целой колоды люблю только даму треф!» – мысленно процитировала она кого-то, не помнила кого, и попросила удачи у этой авантюристки, ох, извините, праведницы, изображенной на иконе.

Прошлась по следующему залу, тихонько покашливая – от этого неживого духа запершило в горле, а оно и без того побаливает – и рассеянно поглядывая на прелестные креслица, сиденья и спинки которых покрыты яркой вышивкой. Да, это вам не скучные плащаницы, тут всякие кавалеры с дамами кокетничают и любезничают. Одно удовольствие смотреть на эту мебелишку. И великолепные шкафы, горки, поставцы тут в каждом зале стоят – черное дерево, резьба красоты фантастической. Выставка фарфора начала века. Фарфорчик тоже недурной…

Нервно сглотнула. Уже начала волноваться? Руки вон какие ледяные. Спрятать бы их в карманы, погреть немножко, но карманы в этом жакете только внутренние, и они… они заняты.

Потерла пальцы, сторонясь взгляда, устремленного на нее с какого-то портрета. «Портрет неизвестного». Ишь ты! Мужик не иначе в полиции служил, просто насквозь глазищами пронзает. А, ну да, это ведь работа Рокотова. У всех персонажей Рокотова, не у одной только Струйской, такие вот необыкновенные, в душу глядящие глаза. Умел человек писать, ничего не скажешь, умел. А на многих других картинах производят впечатление только тщательно выписанные кружева, каменья, ткани, покрой платьев, а больше в них нет ничего ценного, кроме цифры на этикеточке: 1796 год, или 1823-й, или 1867-й. «В свое время на эти портреты и пейзажи, наверно, никто и смотреть не хотел, прямо как в наше – на весь тот живописный мусор, который выставляют на Покровке в Нижнем или на Арбате в Москве!» – подумала Соня, через просторный коридор переходя в залы XIX–XX веков.

Черноволосый молодой человек, недавно восхищавшийся плащаницами, обогнул ее на повороте, скользнул невидящим взглядом и проследовал к огромному полотну Бенинга «Последние минуты Дмитрия Самозванца». Соня тоже посмотрела на достопримечательность – и ее вдруг разобрал смех. Интересно, обратил ли кто-нибудь внимание, что этот самый Самозванец необычайно похож на нынешнего лидера компартии, по совместительству – чемпиона по бильярду престижного поселка, где обретается наша политическая элита? Правда, Самозванец на картине значительно моложе, чем лидер в телевизоре, но ведь и он был небось молодым когда-то? И волос у Самозванца побольше, ну так ведь и лидер, наверное, тоже обладал пышной шевелюрой в незапамятные времена развитого социализма?

Нет, Самозванец – симпатичный парень. И внешне он Соне всегда нравился, и авантюрист, опять-таки, первейший. Годунов-то был большой пакостник, ребеночка вон невинного прикончил. Не зря же столько народу от него сразу отшатнулось и примкнуло к Дмитрию, пусть даже и не веря, что он подлинный сын царя Грозного. Вообще со всеми этими подлинными и не подлинными детьми, со всеми этими двойниками – в истории столько вопросов! Да и в нынешней жизни – тоже. А что касается Самозванца, зря он с поляками связался, вот какая штука. В России это дело швах – на иностранцев ставку делать. Правда, случается, когда без иностранцев не обойтись. Вернее, без их денежек.

Молодой человек уже давно перешел в другой зал, а Соня все стояла перед Самозванцем, нервно потирая заледеневшие пальцы и тихонько покашливая. Посмотрела на часы.

Пора бы и ей…

* * *

За все время пути никто из Лидиных сопровождающих не произнес ни слова. Сидевший за рулем громила со вдавленным носом сначала косился на нее в зеркальце заднего вида, но потом сосредоточился на дороге. Как ни странно, он оказался неплохим водителем, а ведь, судя по дебильноватой физиономии, должен был гнать поперек всех правил, пока не размажет себя и пассажиров о какой-нибудь неуступчивый «КамАЗ». Но нет – рулил как положено, и буквально через пять минут на повороте мелькнули афиши кинотеатра, а потом «Шевроле» затормозил около цепи двухэтажных купеческих домиков, ладненько подновленных и украшенных множеством вывесок – от «Дамских радостей» до «Мужской гордости». На одном красовалось золотом по черному: «Ла ви он роз». Лида криво усмехнулась: приехали!

– Приехали, – тотчас повторил вслух ее второй попутчик, унылый, будто сухая лимонная корка. Этот парень, по всему чувствовалось, терпеть не мог Лиду Литвинову, а то и ненавидел ее. Пожалуй, если бы не чудаковатый доктор с его абрикосовым компотом, на площадке около ее квартиры могла бы разыграться еще та сцена… Впрочем, потом ее сопровождающий взял себя в руки и сидел молча. Молчал и… тихо ненавидел спутницу.

Лида проворно выскочила из машины и с облегчением вздохнула. Какой приятный денек – ветреный, солнечный, свежий. Хорошо бы пройтись, подышать свежим воздухом. Но, похоже, это не светит: водила уже грозно пыхтел ей в затылок, а тот, другой, противный, приотворял черную дверь, делая издевательский приглашающий жест. При этом он поглядывал с некоторой опаской.

«Они что, думают, я дам сейчас деру вон на тот забитый народом рынок? – усмехнулась Лида. – Конечно, там вполне можно затеряться. Но какой смысл? Надо же, в конце концов, все выяснить».

Она вошла и споткнулась на ступеньке длинной лестницы, начинавшейся сразу от входа. Сильно пахло краской, а недалеко от ступенек какой-то раззява рассыпал не меньше чем полмешка цемента.

«Ремонт у них, что ли?»

– Осторожнее, – весьма вежливо сказал унылый. – Лада Мансуровна ждет вас в своем кабинете.

– Я здесь, – послышался густой голос, и из-под лестницы вынырнула плотная фигура в брючном темно-красном костюме, с ежиком коротких седеющих волос на большой круглой голове и сильно накрашенным лицом.

Почему-то при виде этой особы Лида сразу вспомнила знаменитого педика, который поет про голубую луну. Только педик был тощий, а эта дама отличалась внушительными габаритами. Но общее впечатление двуполости было очень сильным.

«Размужичье – вот как называли таких бабенок в старину», – подумала Лида и не смогла сдержать кривой усмешки.

– Смеешься? – негромко сказала Лада Мансуровна. – Это хорошо. Но долго ли ты будешь смеяться, вот вопрос.

Она шагнула к Лиде и отвесила ей две пощечины – такие внезапные и стремительные, что она даже не успела отстраниться, и такие хлесткие, что потемнело в глазах.

Тотчас стоявший сзади унылый попутчик толкнул ее в спину. Лида не удержалась на ногах и упала на ступеньки, так больно ударившись коленями и грудью, что вскрикнула. Только чудом успела она отвернуть лицо и не расшибла его в кровь. Сильная рука вцепилась ей в волосы и заломила голову, и в спину уперлась нога. Голову так и заламывали назад, прогибая тело, и мелькнула ужасная мысль, что так можно сломать человеку шею…

– Чего ж ты не смеешься? – произнес у самого ее уха густой женский голос, но Лида с трудом расслышала его сквозь звон в ушах. Она бестолково замахала руками, и в это мгновение ее отпустили – до того неожиданно, что она снова резко упала вперед – на сей раз успев выставить руки.

Голову и шею ломило по-страшному, чудилось, выдрали половину волос…

– Ну, Лидочка, надо поосторожнее на этих ступеньках, они ведь такие скользкие, – миролюбиво прогудела Лада Мансуровна, и чьи-то железные пальцы вцепились Лиде в локоть и вздернули ее вверх, вынудив подняться на ноги. – Смотри, коленку разбила. Вот она, ваша страсть к коротеньким юбочкам… Впрочем, до свадьбы заживет. Ничего, ничего страшного, успокойся, упала, подумаешь, с кем не бывает! – продолжала басить она, входя в дверцу, притулившуюся сразу под лестницей.

В следующее мгновение Лида оказалась втолкнута туда с такой силой, что пролетела через всю комнату и лицом вперед упала в большое кожаное кресло, стоявшее против двери. Ударилась подбородком – и сразу ощутила железистый привкус крови во рту. В глазах потемнело от боли.

– Да что это тебя сегодня ноги не держат? – Лада Мансуровна даже руками всплеснула от изумления. – Семен, помоги даме сесть.

Лиду вздернули, будто куклу, повернули и снова швырнули в кресло. Она плюхнулась, вторично ударившись о спинку – на сей раз затылком, – и зажмурилась от лютой боли.

– Ты, часом, не с бодуна? – озабоченно спросила Лада Мансуровна. – Тебя вчера целый день не было, квасила, что ли, без устали? Ну что ж, я понимаю, дела творятся такие, что стресс надо снимать беспрестанно. Не хочешь ли опохмелиться? Семен!..

Унылый Лидин спутник распахнул дверцы бара, вделанного в стенку, вынул две бутылки, поболтал ими:

– Что угодно, Лидия Дмитриевна? «Дербент» или «Гжелку»?

– Ты ей еще джин с тоником предложи! – буркнула Лада Мансуровна. – Или этот… очень сухой мартини, да чтоб мешать, а не взбалтывать. Вон, возьми чего-нибудь попроще и покрепче!

Семен выудил из глубины шкафа какую-то бутылку без этикетки, подошел к Лиде, наклонился и прижал край бутылки к ее губам:

– Ну! Быстро глотай! Да не дергайся, не дергайся! – Сильная рука сжала ей горло. – Пей, а то зубы вышибу!

Лида невольно разомкнула губы, сделала крошечный глоток, но Семен давил и давил, она глотала снова и снова…

– Осторожней, не облей ее, – заботливо посоветовала Лада Мансуровна. – Все должно быть аккуратненько. Хватит переводить добро, – наконец приказала она, и Семен послушно отстранился.

Лида утерла губы ладонью, чувствуя, как жжет горло и начинает медленно кружиться голова.

Сколько в нее влили? Почти стакан… и ведь это самогонка, она сразу узнала сивушный привкус. Разбавленная градусов до сорока, но тоже ничего себе! На пустой-то желудок… Долго не продержаться, пожалуй. Хоть бы узнать, чего этим двоим от нее надо!

– Вот таким путем, – удовлетворенно сказала Лада Мансуровна. – Теперь слушай. Есть два варианта. Первый: сейчас Семен срывает со стены парочку эстампов, разбивает графин, вообще учиняет художественный беспорядок, а я вызываю милицию и заявляю, что моя сотрудница Литвинова Лидия Дмитриевна ворвалась сюда пьяная вдрабадан и устроила дебош. Перед этим я разорву свой костюм, а Сема вмажет мне две легонькие пощечины. И засвидетельствует, что ты набросилась на меня с кулаками, и если бы не он… Мы тебя посадим, Лидуся, посадим! Причем с большим удовольствием! – Она хрипло хохотнула. – И сама посуди, кто в этом случае будет тебя слушать? Кто поверит хоть одному твоему слову?

– А костюмчика своего вам не жалко? – с трудом выдавила Лида трясущимися губами.

– Представь себе, нет! – с видимым удовольствием отозвалась Лада Мансуровна. – Нарочно сегодня именно этот надела – который, как ты образно выразилась, идет мне, как корове седло! – И, увидав, как взлетели брови Лиды, зло усмехнулась: – Ну конечно, я понимаю, ты не рассчитывала, что я это услышу. А я вот услышала!

– Господи, – тихо, как бы про себя, сказала Лида, – какое мещанство. Какая все это чушь! Зачем, ну зачем…

– Это я тебя должна спросить, зачем! – взвизгнула Лада Мансуровна. – Какого рожна тебе надо? Кто тебе и сколько заплатил? Да неужели я платила меньше? Вот уж вроде бы никогда не жлобилась… А тут какой-то пшик, одна выдача – и все, ты на себе можешь поставить большой и черный крест. Ты хоть понимаешь, что начисто обрубила сук, на котором сидела? Тебе ведь больше никто и никогда не даст никакой работы! У каждого есть какие-то свои тихие дела-делишки, а тебе больше верить нельзя. Один раз продала – и снова продашь! Но со мной этот номер больше не пройдет, не надейся. И не надейся подзаработать в других газетах. Сейчас ты позвонишь этому своему поганцу и велишь привезти негативы и оставшиеся фотки, поняла?

– Нет, – спокойно сказала Лида. – Не поняла, кому я должна позвонить и что попросить.

Мгновение Лада Мансуровна смотрела на нее, дрожа от злости тугими щеками, потом выдавила улыбочку:

– Дитя мое, никогда не предполагала, что ты извращенка. Строила из себя настоящую леди, а оказывается, у тебя такие же гнусные вкусы, как у наших теток? Тех хлебом не корми – дай пообнажаться перед… сама знаешь, перед кем, а тебе, значит, нравится, когда тебя бьют? Семен!

Семен приоткрыл дверь в коридор, высунулся и окликнул:

– Булка!

Через мгновение на пороге вырос тот самый жуткий парень с переломанным носом и остановившимся взглядом.

– Кого? – спросил он негнущимся голосом.

Семен кивнул на Лиду.

– Только осторожно, – заботливо сказала Лада Мансуровна. – Нам ее еще в милицию сдавать, так что без крови, понял?

Булка с безразличным видом шагнул вперед…

– Погодите! – Лида выставила руки. – Я согласна. Я позвоню.

Булка с тем же выражением сделал шаг назад.

– Звони! – Лада Мансуровна подала мобильный телефон.

Лида медленно нажимала на кнопки.

– Какого чер… – начал было Семен, внимательно следивший за ее пальцами, но тотчас осекся.

– «Скорая» слушает! – отчетливо послышался мужской голос.

– Здравствуйте, – сказала Лида. – Пожалуйста, позовите Андрея Струмилина.

– Минуточку. – И уже слабее донеслось: – Струмилин где? Его к телефону. Андрюха, на провод!

– Вот это да! – изумленно сказал Семен. – Выходит, он, мудак поганый, рядом с нами был, сам в руки лез? Ты слышишь, Булка?! Ловко он нам глаза отвел!

Булка растерянно хлопнул большими карими глазами, к ним замечательно подходило определение «воловьи»:

– Этот… с чемоданчиком, что ли?

И захлопнул рот, повинуясь грозному жесту Семена: в трубке раздался голос:

– Слушаю. Я слушаю, алло?

Лида резко вздохнула.

– Андрей? Это… я. Ты меня узнал?

– Да.

– Это Лида, – все же решила уточнить она, и Струмилин нетерпеливо отозвался:

– Я понял, понял! Что-то случилось?

– Да. Мне нужно, чтобы ты как можно скорее, немедленно приехал в клуб «Ла ви он роз» – это на Алексеевской, как раз напротив рынка, – и привез… – Лида нервно сглотнула: – Привез те фотографии, помнишь? С негром…

– Чт-то? – тихо, с запинкой спросил Струмилин. – С негром?

– Скажи ему про негативы, про негативы! – сунулась к трубке Лада Мансуровна, но Лида уже нажала на сброс.

– Про негативы! – закричал и Семен, и Лида угрюмо кивнула:

– Да вы что, не знаете? «Негры» – это и есть негативы, еще со времен черно-белой фотографии осталось такое название.

– Так что? Приедет он? – нервно комкала свои смуглые, с отличным маникюром пальцы Лада Мансуровна.

Лида как загипнотизированная ловила взглядом блеск ее колец:

– Не знаю…

Ну в самом деле, откуда ей знать! Она могла только надеяться… но даже на это уже не осталось сил. Как-то вдруг, волной, нахлынула страшная слабость, в висках забили молоточки, голова закружилась. Она никогда не пила столько, стакан самогонки и мужика поздоровее с ног собьет, а она ведь и так еле держалась. Мелькнуло сожаление: вот сейчас уснет прямо в кресле – и не узнает, примчится ли ей на выручку странный парень с прищуренными серыми глазами и русыми волосами, так смешно, по-мальчишески взъерошенными над лбом.

– Не спи, замерзнешь! – донесся до нее злой голос Лады Мансуровны, и в следующее мгновение Булка выдернул Лиду из кресла. – Хочу тебе кое-что показать.

Ее выволокли в коридор, но тут же пришлось прижаться к стене: мимо проехала каталка, на которую горой были навалены неодетые манекены, вповалку – мужского и женского рода. Лиду замутило: все это почему-то напомнило ей морг. Как будто трупы развозят после какой-то страшной аварии.

Внезапно из глубины тел послышался глубочайший вздох, словно один из трупов внезапно очнулся от летаргического сна. Лида невольно вскрикнула, однако ничего страшного не произошло: просто один манекен, оказавшийся резиновым, вдруг лопнул и из него с шумом начал выходить воздух.

– Выкинь этого придурка! – рявкнула Лада Мансуровна, уничтожая взглядом работягу, везущего каталку. Тот кивнул и проворно свернул за угол коридора.

А Лиду протащили несколько шагов вниз по ступенькам, и Лада Мансуровна резко распахнула какую-то дверь:

– Полюбуйся!

Запах краски, от чего Лиду мутило, стал сильнее. Широко открытыми глазами она вглядывалась в просторное помещение с небольшим возвышением вроде сцены.

Здесь работали несколько человек. Кто-то поспешно сдирал со стен полосы черных, с золотой искрой, дорогих обоев, кто-то соскребал мастерком остатки бумаги, выравнивая стену, кто-то размешивал в деревянном ящичке бетон, кто-то работал кистью.

– Ну как? – злорадно спросила Лада Мансуровна, приближая лицо к Лидиному лицу. – Не было ничего, нет и не будет! Лопнуло все, поняла? Пшик – и сдулось, как тот манекен! Впечатляет?

Та только пожала плечами.

Неизвестно почему, это страшно разозлило Ладу Мансуровну. Не совладав с собой, она коротко взвизгнула – и наотмашь ударила Лиду по лицу.

Как нарочно, Булка, помогавший ей удержаться на ногах, разжал руки именно в эту минуту. Девушка рухнула на пол и осталась лежать недвижимо.

Семен с обеспокоенным видом нагнулся над ней, но тотчас кивнул:

– Ничего страшного. Дрыхнет!

– Ну и пусть валяется. – Лада Мансуровна окинула пренебрежительным взглядом голубой костюм, на который оседала серая цементная пыль. – По-моему, ей надо отдохнуть!

* * *

Теперь, справившись с Иркой, нужно привести в чувство Диму – и это, понимала Аня, будет посложнее. Но на подготовку имелось две недели. Две недели – чтобы обдумать ситуацию, выработать и тактику, и стратегию, и все прочее, что полагается в таких случаях!

И вот настал день его возвращения. «Метеор» из Николаевска прибывал в восемь вечера, и Аня заранее уговорила Нонну сводить Ирку сегодня в кино, вернее, свозить – аж в Южный микрорайон. В тамошнем кинотеатре как раз показывали «И дождь смывает все следы» – любимый Иркин фильм. Чушь чушайшая, но эта барачная девица обожала смотреть на заграничные роскошные интерьеры.

Вернуться Нонна с их подопечной должны только около десяти. И это хорошо. Ане не хотелось рисковать: вдруг Дима, ошалев от любви, сразу побежит проведывать Ирину. А так понюхает пробой – и воротится домой.

Конечно, она могла бы встретить его на пристани и за ручку приволочь в супружескую постель. Однако это шло вразрез с ее генеральным планом, поэтому Аня заставила себя остаться дома, считая минуты и уповая лишь на то, что Дима, который, как многие невзрачные люди, весьма франтоватый, не позволит себе появиться перед Ириной в старенькой энцефалитке, несвежей рубашке и потертых брюках, заправленных в кирзачи, а потому для начала завалится домой. Он и завалился – чтобы обнаружить жену в постели, но не призывно раскинувшуюся, а бледную и слабую. Запах валерьянки, стоявший в комнате, мог бы свести с ума всех окрестных котов, и Дима, конечно, испугался.

– Что случилось, Анечка? – закричал он, елозя ногой об ногу и пытаясь скинуть кирзачи.

Аня залилась слезами. Ей никогда не стоило труда заплакать, ну а теперь, когда нервы сделались как истертые веревки, слезы вообще лились рекой.

Дима кинулся ее успокаивать. Способ успокоения был отработан всей их долголетней семейной жизнью, очень приятный способ, и Аня не стала от него отказываться, тем более что запах дыма, костра, тайги всегда чрезвычайно возбуждал ее. Ну а Дима две недели предавался вынужденному воздержанию, и совершенно неважно, чей образ маячил перед его зажмуренными глазами, пока он исступленно любился с родной женой.

В конце концов, утомленно прильнув щекой к груди мужа, Анечка шепотом открыла ему постыдную причину своего недомогания и слез.

Оказывается, Ирина сразу после отъезда Димы закатила Ане страшную сцену. Она, дескать, все обдумала – и решила расторгнуть их договор.

– То есть? – спросил Дима мгновенно охрипшим голосом, и рука его, обнимавшая Анино голое плечо, дрогнула.

Да вот так. Решила – и все… Ирина довольно натерпелась в жизни от распутных мужчин. Ее погубитель, муж директрисиной замши, тоже поначалу вел себя тихо и скромно, совсем как Дмитрий Иванович, но как бы невзначай прижимался к ней до тех пор, пока дело не кончилось тем, чем оно кончилось. С этих пор Ира возненавидела женатых мужиков, которые лезут к беззащитным девчонкам, даже не стесняясь присутствия законной супруги. Она сначала ничего такого не замечала, но потом заметила – и пришла в ужас. Нарочно устроила Дмитрию Ивановичу проверку, инсценировав обморок, и поняла, что самые страшные ее подозрения оказались верны… Словом, она все обдумала – и решила расстаться с Литвиновыми. Или поищет других бездетных людей, или вообще оставит ребенка себе. Ну и пусть растет без отца – зато с родной матерью. Это всяко лучше, чем с матерью приемной – и тоже без отца!

– Что она имеет в виду? – выхрипел Дима.

– Что ты меня скоро бросишь, – жалким шепотом ответила Аня. – Она уверена: ты вот-вот сделаешь ей предложение, но такой безответственный блядун – извини, это не мои слова, это ее слова! – ей и даром не нужен.

Звень-звень! – прокатился по комнате отчетливый звон. Это Дима, нервно вскочив, сшиб с тумбочки стакан с водой и еще пару каких-то лекарственных склянок. На самом же деле Аня не сомневалась, что слышит звон его разбившегося сердца…

Да, ее муж был восходящей звездой ихтиологии. Да, он мог создать такие оборонные проекты, на которые обзавидовались бы проклятые империалисты. Умнейший человек! Но при всем при том он был беспомощен в быту, чрезвычайно прост и доверчив, а жене своей верил куда больше, чем самому себе. На это Аня и сделала ставку, чтобы выиграть.

С этих пор дело пошло как по маслу. Аня получила миллион клятв мужа, что Ирине все примерещилось, и взялась «уговорить» ее не расставаться с Литвиновыми. Уговорила, конечно, «с огромным трудом», о чем и доложила Диме. Ире же она сообщила, что «с огромным трудом уговорила» Дмитрия Ивановича. Решили, что отныне с Ириной станет гулять только Аня. У верной Нонны, к счастью, был отпуск, и она стерегла каждый шаг постоялицы, как настоящий Цербер, даже телефон перенесла к себе в комнату, чтобы не подпускать к нему Ирку, коварства которой Аня все-таки побаивалась. И вообще рисковала она, конечно, ужасно…

Но все обошлось, и лето миновало, и вот уже на дворе сентябрь. Подошли к концу эти мучительные, напряженные месяцы ожидания: Ирине настало время рожать!

* * *

Вернувшись на «Скорую», Струмилин отказался от чая, который дружно пили на втором этаже две свободные бригады, и поскребся в кабинет к начальнику. Там было пусто. Струмилин пожал плечами – мол, хотел соблюсти приличия, но не дают! – и самовольно подошел к телефону.

– Ма? Привет.

– Ну, привет, – отозвалась та нетерпеливо. – Что случилось?

– Откуда ты знаешь?

– О господи! Ты ж никогда домой не звонишь в рабочее время! Позвонил – значит, какой-то пожар, да?

– Пожар, – согласился Струмилин. – Тебе что-нибудь говорит такое название: «Ла ви он роз»?

– Здрасьте! – засмеялась его мама. – Ты это серьезно?

– А что такое?

– По-моему, сегодня это название ничего не говорит только тебе – одному тебе во всем городе!

– Это еще почему?

– Да потому что в «Ведомостях» про эту «Ла ви» та-ко-ое сегодня написано! Хотя ты ведь у меня живешь по правилу: «И не читайте до обеда советских газет».

– Российских. И не только до обеда. Ладно, что там такое написано?

– Ну, оказалось, что в этом весьма респектабельном и дорогом клубе, куда ходят только самые-пересамые состоятельные дамочки… А тебе зачем знать? – вдруг прервала себя Майя Ивановна.

Струмилин завел глаза. Его мама всегда считала, что если бы она взялась написать, к примеру, детектив, то сама Агата Кристи зарыдала бы на том свете, не говоря уже обо всей этой нынешней дамской шушере. Но писать детектив она так и не собралась, зато любила, вот как сейчас, прервать разговор в самом важном месте и таинственно спросить: «А что такое?»

– Давай без интриганства, а? – измученным голосом попросил Андрей. – У меня сегодня был случай едва ли не с летальным исходом, понимаешь? И завязано все на это самое «Ла ви он роз». Что уж там такое произошло, что могло довести женщину до самых крайних мер?

– Да ты что? – ахнула мама. – Уж не Оксана ли Порываева? Они, конечно, никого не назвали открытым текстом, но намеков столько, что даже идиот догадался бы.

– Слушай, – злясь на свой длинный язык, сердито сказал Струмилин, – я тоже не называл никаких имен – ни открытым текстом, ни закрытым. Заметила? Не называй и ты. Людям и так, знаешь ли…

– Хорошо. Тебе заметочку прочитать?

– Прочитай, только быстро.

– Да она малюсенькая. Там вся суть в фотографии. Изображена голая бабенка, довольно невзрачненькая вся из себя, правда, лицо у нее запечатано такой черной полосочкой. Она как бы танцует, размахивая своими трусиками. И заметочка под названием: «Все леди делают это?» С вопросительным знаком. Теперь цитаты: «Дороженный и престижный курятник для богатеньких дамочек с претенциозным названьицем „Ла ви он роз“ являет собой типичное смешение французского с нижегородским. Прямо по классику! На потеху просвещенным лицам, иноземное название нацарапано русскими буквами. Впрочем, особы, открывающие ногой двери сего заведеньица, и сами лишь недавно выбились в настоящие леди – ну и теперь спешат оторваться как подобает, на всю катушку. Клуб предоставляет целую кучу развлечений: массаж всех частей тела, в том числе и морды лица, маникюры-педикюры, электроподтяжки и прочие радости для увядающих красоток. Есть здесь и маленькое уютное кафе, цены в котором не могли бы присниться какой-нибудь Марье Ивановне Петровой даже в страшном сне. Трудятся на клиенток визажисты, модельеры, есть бассейн – да проще сказать, чего здесь нет, чем назвать все имеющие место быть блага мира для новой элиты.

Работает также психолог. Его обязанности исполняет известная бизнес-вумен Лада Цимбал, она не является владелицей «Ла ви». Психологической разгрузке клиенток Лада Мансуровна придает огромное значение. Ну да, они же приходят в клуб от станка, с полей и ферм, они заняты беготней по магазинам в поисках дешевых продуктов, ломают голову, как прожить от зарплаты до зарплаты… По сведениям, полученным от надежного источника, самым лучшим способом снять стресс в «Ла ви он роз» считается снять с себя всю одежку, вплоть до исподнего, вообразив себя при этом низкопробной стриптизеркой. В клубе имеется так называемый «черный зал» (не путать с черным налом, хотя и этого добра там, конечно, хватает!), в котором жены самых именитых людей нашего города стаскивают с себя платьишки и трусишки перед…

Вот это самый интересный вопрос, господа. По сведениям, полученным из того же источника, дамам не приходится напрягать свое воображение, представляя толпу распаленных мужиков, жадно взирающих на их престарелые прелести. Мужики в «черный зал» и впрямь попадают, причем некоторые из них ничем не отличаются по цвету от самого зала – ну, черные они, негритосы, стало быть! – и чем там кончаются стриптизерские забавы, ведомо только самим дамам и их зрителям. Говорят, есть мужчины, которые страдают геронтофилией… На мой взгляд, это разновидность некрофилии, а впрочем, на вкус и цвет товарища нет!

На снимке вы можете видеть одну из тех веселеньких особ, которым заведение г-жи Цимбал помогает избавляться от избытков одежды и приличий. Пожалеем одурелую дамочку, не станем называть ни ее имени, ни имени ее супруга, который, между прочим, прославился открытием целой сети так называемых «дешевых магазинов» для ветеранов и пенсионеров, избежав таким образом уплаты грандиозной суммы налогов… Что же касается пресловутой дешевизны, то цены в этих лавочках скоро догонят и перегонят «Европу», это самый дорогой магазин нашего города.

Уважаемые пенсионеры! Помните, что, покупая продукты в ветеранских магазинах, вы оплачиваете стриптиз богатеньких дамочек в «Ла ви он роз»!» И подпись: «Ал. Фавитов».

Майя Ивановна умолкла.

Струмилин тоже на какое-то время онемел.

– Ну как? – спросила мама с такой интонацией, словно ей сводила челюсти оскомина. – Даже зубы почистить захотелось. А тебе не захотелось вымыть уши?

– Есть такое дело, – согласился Струмилин. – Гадость какая… Порываев вполне может подать в суд на «Ведомости», ты не думаешь?

– Так ведь они начнут защищаться, – задумчиво протянула мама. – И предъявят фото, где и впрямь изображена Оксана. Без всяких черненьких полосочек на лице. И вдруг у них есть подобные фотки других значительных особ? Известно ведь, кто туда ходит: Бусыгина, Шестакова и прочие самые-самые элитарные балбески. Это ж такой хипеж поднимется! Нет, думаю, Порываев и другие предпочтут откупиться от «Ведомостей». Найти тот самый их источник, выкупить негативы и все копии. Думаю, «Ла ви он роз» теперь обречен. Только больная зайдет туда даже просто маникюр сделать! К тому же среди его клиенток была Лола Самойлова, а Самойлов знаешь кто? Глава налоговой полиции! Уж он-то за честь супруги так тряханет мадам Цимбал вместе с ее «черным залом» и черным налом, что мало не покажется!

– Ты чего такая кровожадная? – удивился Струмилин. – Ишь, распыхтелась!

– А это во мне классовое чувство взыграло! – захохотала мама. – Дедушка ведь священник был, да? Небось ему не раз приходилось побивать каменьями всяческих блудниц. Ну вот и я расхохоталась.

– Струмилин, к телефону! – закаркало за спиной из селектора, и тотчас донеслось из коридора громогласное палкинское:

– Анрю-юха-а! На провод!

Торопливо простившись с мамой, Струмилин выскочил из кабинета начальника, слетел по лестнице, ворвался в дежурку, сам не понимая, почему спешит, почему вдруг так заколотилось сердце:

– Слушаю. Я слушаю, алло?

Послышался глубокий вздох.

– Андрей? Это… я. Ты меня узнал?

– Да.

Святая правда. Еще когда бежал в дежурку, уже знал, кто это звонит.

– Это Лида, – все же решила уточнить она, и Струмилин нетерпеливо отозвался:

– Я понял, понял! Что-то случилось?

– Да. Мне нужно, чтобы ты как можно скорее, немедленно приехал в клуб «Ла ви он роз» – это на Алексеевской, как раз напротив рынка, – и привез… – Лида нервно сглотнула: – И привез те фотографии, помнишь? С негром…

– Чт-то? – тихо, с запинкой спросил Струмилин. – С негром?

– Скажи ему про негативы, про негативы! – донесся взвинченный женский голос, и тотчас раздались гудки.

– Алло? – зачем-то сказал Струмилин, а потом не глядя бросил трубку на рычаг и вышел из дежурки.

Постоял минуту на крыльце, задумчиво глядя, как играет под ветром узорчатая тень кленовых листьев на белой крыше «Токсикологии». Витек читал в кабине какую-то рассыпающуюся на страницы книжонку. Валюха пыталась накраситься перед боковым зеркалом «Фольксвагена».

– Поехали, ребята, – сказал Струмилин, заскакивая в кабину.

– А вроде бы молчал «Курьер»? – удивился Виктор, терзая рычажки радиоустановки.

– Да это не вызов, а так, два шага, – уклончиво ответил Струмилин, но Валюха смотрела на него так, словно рентген делала:

– Неужели опять пищевое отравление на Ковалихе?

Вот же зараза, все насквозь видит!

Ну что ж, тем лучше. Ничего не нужно объяснять.

– Не на Ковалихе, а на Алексеевской. Напротив пищевого рынка, в клубе «Ла ви он роз».

Фельдшерица громко присвистнула, а шофер значительно хохотнул.

– Валюха, желаешь поближе познакомиться с тем…

Тут Струмилин на миг запнулся, потому что хотел сказать «с тем дебилом», но пожалел Валюхины чувства:

– …с тем здоровецким парнем из «Шевроле»?

Да, она все поняла с полуслова:

– А что, есть шанс?

– Не только шанс, но и приказ.

– Рады стараться, ваше благородие! – хохотнула разбитная деваха. – А какова степень близости?

– На твое усмотрение. Главное, чтобы он на четверть часа был накрепко выведен из игры. Глух, и нем, и недоступен. Но как только я тебя позову, все бросай и заскакивай в машину, поняла?

– Яволь! – Валюха лихорадочно потерла руки. – А ты, часом, не знаешь, Струмилин, этот мальчик женат?

– Так ты сама и спроси! Витек… – Андрей повернулся к шоферу. – У тебя часы есть?

– А то!

– Хорошо. Значит, так: Валюха отвлекает красавца, я захожу в клуб. Ты ждешь пятнадцать минут, и если меня нет, вызываешь подкрепление. Милицию, «Скорую», пожарную, дежурную МЧС – на твое усмотрение, понял? И идешь с ними нас отбивать.

– Обижаешь, начальник! – ухмыльнулся Витек, ныряя рукой под сиденье. – Видишь? Да я тебя одной этой монтировочкой отобью, никакая МЧС не понадобится!

– Вот уж нет, ты нам потом понадобишься живой и здоровый – ноги оттуда делать. Короче, подчиняйся приказу.

– Да пожалуйста… – Витек сунул монтировку обратно. – Приехали. Вон твоя Алексеевская.

– Готовность номер один. Валюха, в атаку!

С этими словами Струмилин выскочил из машины и вдавил палец в кнопку звонка рядом с черно-золотой вывеской. Подоспевшая Валюха бесцеремонно отодвинула его себе за спину и расстегнула пуговку на груди.

Дверь открылась. На пороге, поигрывая бицепсами, стоял «олигофрен».

– «Скорую» вызывали? – поигрывая улыбочкой, спросила Валюха, расстегивая еще одну пуговку и шагая к охраннику так напористо, что тот вынужден был попятиться в коридор.

Струмилин прошмыгнул в образовавшееся пространство, споткнулся на ступеньке лестницы, начинавшейся чуть ли не от порога, сморщился от резкого запаха краски и, оглянувшись, с изумлением убедился, что ни Валюхи, ни бывшего боксера в коридоре уже нет.

Фантастика какая-то!

Впрочем, он тут же забыл о них, когда из-за лестницы вывернулся невзрачный человечек со скучным лицом бухгалтера, а следом – мужиковатая особа в брючном костюме, стриженная в стиле «Я только что после тифа».

– Ага, явился! – протянул бухгалтер. – Надо же, и в самом деле он, собственной персоной. Андрей Струмилин, так я понимаю? Странно… почему-то я думал, что ваше имя Борис. Или это какой-то код?

– Погоди, не тарахти, Семен, – остановила его мужиковатая дама – очевидно, это и была упомянутая в газете Лада Мансуровна. – Пройдите сюда, прошу вас.

Струмилин проследовал за ней в небольшой кабинетик под лестницей – и невольно присвистнул при виде царившего там разгрома.

«Уж не Миша ли Порываев заглянул сюда выяснить отношения?» – мелькнула мысль.

– Здорово, правда? – с явным удовольствием осведомилась Лада Мансуровна. – Что и говорить, ваша Лидочка буйна во хмелю! Вообразите, ворвалась сюда пьяная в дымину, а может, накурившаяся, начала все ломать-крушить…

Лада Мансуровна вдруг осеклась, вскинула брови. Андрей обернулся – и успел поймать досадливую гримасу на лице Семена. Он тыкал пальцем в наручные часы и пытался остановить свою разболтавшуюся работодательницу.

– Вот именно, – кивнул Струмилин. – Мы расстались с Лидой минут тридцать назад, и она была трезва как стеклышко. А уж ни о каком обкурении и речи быть не могло. Напиться где-то, опьянеть, приехать сюда, устроить такой яростный дебош – на это нужно побольше времени! Не проходит вариант, Лада Мансуровна. Давайте перейдем сразу к делу.

– К делу! – вспыхнула Лада Мансуровна. – Деловые какие пошли нынче вымогатели! Лидке не удалось меня до капли выдоить, так ударилась во все тяжкие? Вы тоже станете теперь условия выставлять? А ведь я не врала насчет пьяненькой Лидочки. Она и сейчас спит, источая пары алкоголя. И если вызвать милицию… Но ладно, к делу – так к делу.

И она резко протянула руку ладонью вверх:

– Давайте!

– Уточните, что именно, – сказал Струмилин, опуская руку в карман.

– Что? Вам же ясно сказали. Снимки и эти, как их, негры. Негативы!

– Ну да, – кивнул Андрей. – Только… только дело в том, что ничего этого у меня нет. Да, честно сказать, и не было.

И тотчас кто-то сзади кошкой прыгнул к нему на плечи, повис, захватывая горло локтем и давя на хрип.

* * *

«Кто такой этот Аверьянов? – не переставая думал Джейсон. – Сосед? Брат? Кузен?.. Друг?»

Он и сам не понимал, с чего его заклинило на этой мысли. Почему-то образ загадочного человека, подписавшего телеграмму о Сониной смерти, беспрестанно витал в сознании. Наверное, у нее были мать, отец, родственники, подруги – почему вдруг возник какой-то Аверьянов?

Потом Джейсон понял: он просто ревновал к этому человеку. Уж конечно, Аверьянов близкий Соне человек, если она именно ему доверила тайну своего несостоявшегося брака, просила известить Джейсона в случае беды. Наверное, она знала, что умрет… и получается, думала перед смертью о своем далеком поклоннике? Может быть, страдала от того, что рухнули надежды на счастливую, богатую жизнь в безмятежной Австралии?

До чего жаль эту бедную русскую девочку, которую обманула жизнь, просто смертельно жаль! Не раз и не два на глаза Джейсона наворачивались слезы. «Ну, не судьба!» – пытался утешить он себя. Однако фаталистское смирение никак не помогало, и дни его, и ночи в больничной палате, с нелепо задранной к потолку загипсованной ногой, были полны глубокого уныния.

Ужасно удручало то, что ему не суждено оказалось стать обладателем той особенной красоты, какой поразила его Соня. Наконец-то удалось понять, в чем ее сила, почему она произвела такое потрясающее впечатление. Эта красота была какой-то безусловной, вневременной, вернее – всевременной. Не просто модное, пикантное сочетание носика, глазок, губок, а безусловная гармония. Она считалась бы красавицей в XIX, XVIII, XV веках. В XI и X, II и I. А также до нашей эры. В Древней Руси, при дворе всяких Людовиков, в Голливуде… Всегда и везде! Но не в одних лишь чертах дело, а в этом сиянии, какое излучалось взглядом, улыбкой, голосом. Лицо, которое красиво всегда, даже в слезах, даже в гневе и ярости, потому что…

Потому что!

Больше всего Джейсон сейчас жалел, что у него практически ничего не осталось от Сони. Ну, несколько листочков, исписанных неровным почерком. Ну, одно фото. Одна кассета. Каждый кадр этой записи он уже знал наизусть. И, не желая примириться с мыслью о вечной разлуке с пленившим его существом, бессознательно пытался нащупать что-то еще, искал какие-то неведомые пути, чтобы продлить, зафиксировать состояние восторга, овладевшее им при одной только мысли о ней.

Он привык тщательно анализировать свои мысли и чувства. Ну а теперь, когда он лежит недвижимо и делать больше нечего, он только думает и думает о ней. Вскоре он понял, что этот невероятный, щемящий восторг в нем вызывала не только красота Сони, но и мысль, что именно он, Джейсон Полякофф, станет единственным и полновластным обладателем этой красоты. Он вспоминал, что, еще когда жил надеждою на сей романтический брак, ревновал свою полупризрачную невесту к ее прошлому, настоящему и даже будущему. Теперь, оценивая свои эмоции, Джейсон начал понимать магометан – они держат несравненных прелестниц в гаремах, укутывая их паранджой и чадрою, не позволяя взглянуть на них ни одному постороннему оку.

В чувстве собственности и чувстве любви (а что такое любовь, как не достигший своего апогея инстинкт собственника, жажда безраздельного обладания женщиной?) европейца преобладают тщеславие и кичливость. Ему непременно надо, чтобы достоинства его возлюбленной были оценены посторонними людьми. Он выставляет ее напоказ, а потом удивляется, что красотка, привыкнув к поклонению, начинает крутить юбкой направо и налево. Человек Востока – вот истинный собственник. Ему вполне довольно той гармонии, которая воцаряется в его собственной душе при взгляде на обожаемую женщину. И восторг посторонних способен только оскорбить его, потому что разрушает эту чудную гармонию.

Джейсон вспомнил свою небольшую картинную галерею. В ней были истинные сокровища, доставшиеся от отца и деда. Ни тот, ни другой не жалели денег на картины русских художников. Разумеется, места футуристам или какому-нибудь там поп-арту здесь не было и быть не могло. Отец Джейсона высокомерно изрекал, что футуризм выдумали бездари, не умевшие держать кисть в руке. Они продали душу дьяволу, и дьявол дал им силу искусить малых сих. Что касается абстракционизма, старший Полякофф считал его отвратительным созданием тех, чья религия запрещает изображать человека.

«Ну мы-то, слава богу, православные христиане, – твердил он. – За каким же лешим нам разбивать лоб перед бессмысленным нагромождением красок и форм? Нам подавай не самовыражение идиота, ценное лишь для него самого и его соседей по палате номер шесть, а безусловную кра-со-ту! Как бы я ни кобенился, изображая из себя прогрессивного знатока и ценителя нового искусства, не могу не набить оскомину перед черной мазней или летающими уродами. А погляжу на Сомова, или Серебрякову, или Бакста – не говорю уже о Сурикове или Васнецовых! – и затрепещет сердце, и поклонишься невольно гармонии и красоте, и пожалеешь только об одном: что это принадлежит всему человечеству, а не тебе одному!»

Наверное, именно тогда и появилась у Джейсона мысль об еще одной галерее. Галерее-гареме! Галерее – тайной любовнице, посещать которую не сможет никто, кроме ее господина и повелителя.

Каким-то неведомым образом память о Соне сопрягалась с этой новой страстью, какой он подчинил свою жизнь. Ведь сама мысль о женитьбе на русской, родившейся в новой, опасной стране России, – да и сама эта заочная любовь исполнены риска. Решившись сделать предложение Соне, Джейсон как бы поставил на кон всю свою прежнюю жизнь. И точно так же он непрестанно рисковал, непрестанно ставил на кон судьбу, отправляясь в Амстердам или Париж, Киев или Санкт-Петербург за новым сокровищем для своей тайной коллекции. И все-таки было еще что-то, роднившее любовь к Соне с этой новой, возможно, порочной страстью тайного коллекционера. Это «что-то» гнездилось на самой обочине его сознания, кололо память тоненькой иглой невозможности…

За минувшее время Джейсон стал обладателем нескольких истинных сокровищ, бесследно покинувших по его воле музейные залы самых разных стран. И вот, приблизительно год назад, ему попался на глаза новый роскошный альбом «Живопись начала ХХ века в музеях России». Он содрогнулся, наткнувшись на репродукцию с картины Зинаиды Серебряковой «Прощание славянки».

Ну конечно! Об этом удивительном сходстве он подумал сразу, лишь только увидел Сонину фотографию!

Решение принял мгновенно. «Прощание славянки» должно пополнить его собрание. Нет, не так! «Прощание славянки» должно стать жемчужиной коллекции, султаншей его гарема! Ради этого он не пожалеет ничего, рискнет всем своим состоянием.

Но где, в каком конце огромной России, находится это сокровище?

Джейсон заглянул в указатель картинных галерей на последних страницах альбома – и не поверил своим глазам.

Художественный музей Северолуцка!

Именно в этом городке жила и умерла Соня…

* * *

– Булка! Сюда! – давя на горло Андрея, заорал сзади Семен, и Лада Мансуровна сунулась в карманы струмилинского халата, вышвырнула оттуда записную книжку, носовой платок и расческу, а потом проверила карманы брюк.

В следующую минуту Семен перелетел через нагнувшегося Струмилина и упал на пол, заодно сбив с ног владелицу «Ла ви он роз».

– Булка! – взвыла и Лада Мансуровна, вскакивая, как резиновый мячик. – Булка, ко мне!.. – Однако действующих лиц в комнате не прибавилось.

«Ждите ответа! Ай да Валюшка, ай да молодец, – подумал Струмилин, исподтишка наблюдая за Семеном, все еще лежащим на полу, нелепо шевелящим руками и ногами. – Иисусе! Уж не перешиб ли я невзначай парню позвоночник? Вот это и называется превышение необходимой обороны. Нет, слава богу, пациент скорее жив!»

– Коль я говорю, что негативов у меня нет, значит, так оно и есть, и совсем незачем хватать меня за горло и всякие другие места, – укоризненно сказал Струмилин, на всякий случай отступая к стене, чтобы обезопасить спину, и выстраивая впереди баррикаду в виде спинки стула. – Бояться меня вам совершенно незачем, как, впрочем, и Лиды. Вообще с чего вы взяли, что в этом деле каким-то боком замешаны именно мы? Что, больше никто не догадался заглянуть в этот ваш «черный зал» с фотоаппаратиком? Насколько я понимаю, там был настоящий проходной двор. Или мужиков туда пускали строго по списку?

– Заткни свою пасть! – заорал Семен, держась за поясницу. – Тебе все равно никто и никогда…

– Тихо! – скомандовала Лада Мансуровна, резко взмахнув рукой. – Значит, мужики сюда ходили? Значит, по списку? – Ее небольшие и очень темные глаза так и бегали по лицу Струмилина, оставляя впечатление снующих по нему липких мушиных лапок. – Хорошо! Пошли. Тебе полезно кое-что увидеть. Да не бойся, сейчас тебя никто не тронет. Нет надобности, – пояснила она, уловив выражение явного недоумения в глазах неприятеля. – Придержи лапы, Семен. Этот лох ничего не знает.

– Кстати, а вам известно, что такое на самом-то деле лох? – заносчиво спросил Струмилин, несколько обиженный тем, что Лада Мансуровна так мгновенно раскусила: он и в самом деле не знает ничего, и даже меньше, чем ничего. – Лох, на профессиональном языке рыбаков, – это выметавший икру лосось. А поскольку икру мечут, как вы понимаете, только самки, значит, это слово имеет большое отношение к роду женскому, чем к мужскому. И называть лохом мужчину некорректно.

– Грамотный, да? – У Семена вдруг стали белые глаза. Так он не злился, даже когда Струмилин качественно шваркнул его об пол. – Книжки читаешь, да?

– Есть такое дело, – покладисто кивнул Андрей. – Ну, так мне вроде что-то хотели показать?

– Покажем, покажем. – Лада Мансуровна, выходя, поманила его за собой. – Тебе будет очень интересно.

Сделали несколько шагов по коридору, потом спустились в подвал. Запах краски здесь стоял просто ужасающий. Мимо, чихая, прошагал тщедушный паренек, толкая перед собой каталку с манекенами в вечернем прикиде. Дамы с пустыми глазами гордо демонстрировали умопомрачительные платья, джентльменам также повезло приодеться.

Струмилин невольно фыркнул, вспомнив, как в «Мастере и Маргарите» везут в клинику знаменитого психиатра, профессора Стравинского, коллектив какого-то учреждения, на который Фагот, он же Коровьев, напустил неистребимую страсть к пению. Помнится, страдальцы стояли в грузовике, держась за плечи друг друга, выводя мелодию: «Славное море, священный Байкал!» – и прохожие думали, что это экскурсия едет за город.

Правда, здешние дамы и господа не пели.

Лада Мансуровна открыла дверь в небольшой зальчик и заговорила преувеличенно-громко, словно хотела, чтобы ее услышал не только Струмилин, но и маляры-штукатуры-работяги, споро орудующие мастерками и прочим инструментом во всех углах зальчика:

– Теперь у нас здесь будут проводиться презентации модной одежды. Мы пришли к выводу, что эстрадный зал нерентабелен, да и наши клиентки ищут у нас не столько шума, сколько тишины, поэтому решили устроить еще одну комнату отдыха. Дамы могут расположиться вот здесь, в креслах, а на сцене перед ними пройдут лучшие модели города. Установим здесь также манекены, подобные тем, какие вы только что видели. Надеюсь, у санэпидстанции не окажется претензий?

Парочка работяг без особого интереса оглянулась на парня в белом халате и снова вернулась к своему занятию.

Лада Мансуровна прикрыла дверь и с торжеством воззрилась на Струмилина:

– Понял? Все, больше никто и никогда… Лопнул шарик, ясно тебе? Шарик лопнул! А на «Ведомости» подадим в суд. При поддержке Порываева, жену которого грязно оклеветали. Обыкновенный фотомонтаж! Причем эта неврастеничка Оксана станет свидетельницей обвинения. Так что даже если ты все же имеешь отношение к фоткам, тебе никто не поверит. Можешь идти на хер со своими обвинениями!

Струмилин пожал плечами.

– Простота человеческая не имеет границ, – приветливо сказал он Ладе Мансуровне. – Вы уверены, что оскорбили меня? Между тем слово «хер» в данном конкретном случае не имеет ничего общего с непристойностью. «Хер» – старинное название буквы Х. Перечеркнуть какой-то текст двумя чертами крест-на-крест – нарисовать на нем букву Х. Хер, стало быть. Отсюда и слово «похерить». И, как последующая модификация, – послать на хер. «На хер тебя!» – просто-напросто: исчезни, сгинь, как перечеркнутый текст. Все чинно и благородно. Это уже потом развращенное человеческое воображение превратило невинную букву Х в синоним неприличного слова из трех букв. Так что… каждый понимает вещи согласно своей испорченности.

И пока Лада Мансуровна на пару с Семеном люто хлопала перед ним глазами, не в силах исторгнуть ни словечка из своей возмущенной груди, Струмилин с благодарностью вспоминал свою маму Майю Ивановну, всю жизнь истово и фанатично восхищавшуюся словарем Даля, не устававшую приводить сыну примеры из этой сокровищницы русского языка. Андрей рос довольно болезненным мальчишкой, после гибели отца некому было особенно заниматься его мужским воспитанием, и частенько случалось так, что, неумело помахав кулаками в драке и шмыгая разбитым носом, он насмерть сбивал противника одной только просьбой: показать прямо вот здесь, посреди двора, пядень с кувырком.

Наглядевшись вдоволь на самые лихие, с подскоком и вывертом, пацаньи кувырканья в пыли и песке, Андрей садился на краешек песочницы и отмерял на ее бортике расстояние от большого до вытянутого указательного пальца:

– Вот это, братцы, пядень, или пядь. А это, – он прибавлял к указанному расстоянию два первых сустава указательного пальца, – а это, братцы, – кувырок! Вот вам пядень с кувырком!

И с торжеством уходил, в то время как дворовые мастера кулачного боя отряхивали грязную одежду и грозились непременно набить Андрюхе морду. Еще с детских лет усвоив способ поставить на место зарвавшегося хама, сейчас он с удовольствием наблюдал, как меняет цвет лицо Лады Мансуровны: возмущенно бледнеет, краснеет, багровеет, лиловеет…

Но она здорово умела брать себя в руки, эта тетка! Пожала широкими плечами, усмехнулась:

– Забавно! Ну что, можно считать, мы обо всем договорились? Тогда… всего доброго?

И как ни в чем не бывало начала подниматься по лестнице.

– Минуточку, – окликнул Струмилин.

– Что такое? – Стоя на верхней ступеньке, Лада Мансуровна казалась еще массивнее. А как величаво, как неприступно она закидывала свою круглую, почти безволосую голову! – Вас еще что-то интересует?

– Да. Где Лида?

– А, ну конечно! – Лада Мансуровна захохотала. – Семен, покажи.

– Сюда пожалуйте, – шмыгнул глазками куда-то в угол Семен, вдруг остро напомнив Струмилину не педантичного бухгалтера, а зачуханного приказчика из пьес Островского. – Прошу. Забирайте. Нам чужого не надо.

Струмилин обернулся – и резко выдохнул сквозь зубы, только сейчас осознав, что кучка пыльной ветоши в темном углу – это скорчившаяся Лидина фигурка.

Подхватил ее, сгоряча не чувствуя никакой тяжести. Голова запрокинулась, платок съехал, открыв красную ссадину на шее.

Так, эту ссадину он помнит, заметил ее еще в поезде, значит, Лада Мансуровна и ее приказчик тут ни при чем. А вот разбитая губа и неестественные красные пятна на мертвенно-бледных щеках…

О черт, да она и в самом деле пьяна до бесчувствия! Разит какой-то сивушной гадостью. И тут же Струмилин разглядел влажные пятна на голубом шелке костюма. Так-так, похоже, здесь все не так уж просто, как хотелось бы Ладе Мансуровне!

– Да вы ж ее избили, – сказал со странной смесью возмущения, жалости и… сам не знал, какое еще чувство властно дергало его за нервы, словно за веревочки. – Ну, сволочи…

– Булка! – снова заорал Семен, вдруг потерявший терпение. – Булка! Сюда!

Лада Мансуровна тоже резко перестала держать себя в руках, смотрела с ненавистью, исподлобья, даже вроде бы рукава засучивала…

Ну все, пора уходить. Струмилин, прижимая к себе Лиду, взбежал по лестнице, плечом отпихнул Ладу в одну сторону, Семена в другую, пролетел по коридору, сунулся в дверь – и лицом к лицу столкнулся с Витькой, – тот именно в это мгновение ворвался в дверь, размахивая монтировкой.

– Отбой всем постам, – выдохнул Струмилин. – Давай по газам!

– А где Валюха? – обеспокоился Виктор, и Струмилин, спохватившись, заорал: – Валюха! На выход!

В ту же секунду с другой стороны лестницы вынырнула Валюха в расстегнутом халате. Мелькнули белопенные нагие груди, узехонькие розовенькие трусишки, чудом державшиеся на роскошных бедрах, – и тотчас халат вновь оказался застегнут на все пуговицы.

– Я готова, – простонала Валюха, томно заводя глаза.

Из-под лестницы послышался топот, и пред очи присутствующих явился волоокий Булка, придерживающий расстегнутые джинсы.

– Девочка моя, – взвыл он, – малышка! Куда же ты?!

– Я до утра на дежурстве! – выкрикнула Валюха. – Позвони мне завтра пораньше 36-61-61!

И вылетела на улицу, предварительно вышибив крутым боком на улицу Витьку с монтировкой и Струмилина с бесчувственной Лидой на руках.

В одно мгновение ока Струмилин вскочил в салон, а Валюха и Витек – в кабину. «Фольксваген» рванул с места, завывая сиреной, и тут же затрещал «Курьер»:

– Ребята, передозировка на набережной Федоровского! Записывайте адрес.

Валюха схватилась за блокнот и фломастер, а Струмилин уложил Лиду на носилки, потер лоб.

Вот это да! Вот это наворотил делов!

Что ж делать дальше? Куда же теперь девать Лиду? Отвезти ее на Ковалиху? Но если Мансуровна и Семен снова захотят до нее добраться, они первым делом рванут к ней домой. К Лешему? На рисовальный диванчик? Ну уж нет…

– Витек, давай ко мне на минуточку заскочим, – перегнулся Струмилин в кабину, где переводила дух его боевая команда. – Это по пути на Федоровского.

Валюха обернулась, сияя глазищами:

– Нет, ну ты представляешь? Я забыла спросить, женат он или нет!

Струмилин мельком улыбнулся, не в силах врубиться, о чем идет речь.

«Ох, маманя мне сейчас устроит…»

Что характерно, не успела. Он с таким напором ворвался в квартиру, так проворно свалил Лиду на диванчик в гостиной, так таинственно шепнул:

– Ее надо спрятать! Вернусь с дежурства – все объясню! – и так стремительно бросился прочь, что Майя Ивановна просто онемела. И все же кое-что она смогла вымолвить – выскочив на лестницу и беспомощно простирая руки к сыну, споро перебиравшего ногами ступеньки:

– Андрей! Ты хоть скажи, как ее зовут!

От этого простого вопроса Струмилин даже споткнулся, даже вцепился в перила, чтобы не упасть.

– А вот это пусть она сама тебе скажет!

И вылетел из подъезда, шарахнув дверью о косяк.

* * *

За две недели до срока, установленного в консультации, Литвиновы уехали в Комсомольск. Дима взял отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам, Аня тоже, хотя только начался учебный год. Увольняться пока не рискнули – мало ли что бывает на свете! Как гласит старинная русская пословица, детку родить – не ветку сломить.

Дима, у которого было самое горячее время на биостанции (в сентябре нерестится кета!) и который Комсомольска терпеть не мог (а кто, интересно, мог, кроме его легендарных первостроителей из романа Кетлинской «Мужество»?!), канючил, мол, ехать еще рано, вполне можно сняться с места и через неделю, однако Аня настояла, чтоб не тянуть. От Ирки она по-прежнему ожидала любой пакости – даже в таком, казалось бы, не зависящем от нее деле, как начало родов.

Конечно, Аня боялась новой встречи мужа и «инкубатора». Все это время Дима вел себя безупречно, Ирка тоже больше не капризничала, однако, – мало ли что!.. Вдруг опять вспыхнет старый пламень?

Но бог миловал: Ирка наконец-то отрастила себе такой огромный живот, что за ним всего остального, всех этих ручек-ножек-глазок, просто не разглядеть. И даже лицо у нее сделалось особенное, тоже какое-то «беременное»: глаза как бы смотрят внутрь, во глубину раздувшегося чрева, и больше ничего на свете не видят, кроме затаившегося там неведомого существа, а общее выражение полуиспуганное-полунедовольное: и страшно ей, и томно, и хочется, чтобы все это поскорее кончилось. Тут уж не до заигрываний с чужим мужем!

Между прочим, Аня будто в воду глядела. Едва-едва сошли в Комсомольске с поезда, едва-едва устроились в гостинице, как Ирка преподнесла сюрприз: принялась щупать свой живот и закатывать глаза. Якобы начались схватки.

– А говорила, через две недели! – проворчала Аня, яростно расчесывая только что вымытые волосы (в Хабаровске как отключили в июне горячую воду, так до сих пор не дают, а у потомков первостроителей вода, как ни странно, была, вот она и воспользовалась случаем) и сокрушаясь, что придется выходить на улицу с мокрой головой, а дни уже прохладные, все-таки сентябрь. И вообще ей казалось, что Ирка, как обычно, подвирает.

– Сидели бы дома, так оно и случилось бы через две недели, а теперь меня на поезде небось растрясло! – простонала Ирка. – Ой, не могу! «Скорую» вызывайте!

– Сейчас, ну прямо все бросили и побежали вызывать! – фыркнула Аня. – Забыла наш план? В гостинице никто ничего не должен знать! Надевай плащ, пошли.

Ирка послушалась, стеная и причитая. На Димино перевернутое лицо Аня старалась не смотреть. Чувствовалось, что ее мужу больше всего на свете хочется сбежать отсюда с максимально возможной скоростью и вернуться только тогда, когда Аня уже будет держать на руках туго спеленатый живой сверточек.

– Может, правда вызвать сюда врача? – пролепетал он. – А то еще родит по дороге.

– Ничего страшного, – хладнокровно сказала Аня. – У нас в институте была военная кафедра, нас учили роды принимать. Так что не о чем беспокоиться.

Вранье это, ничему такому на военной кафедре не учили, да и чуть ли не десять лет прошло после института, однако и Дима, и Ирка почему-то успокоились и покорно потащились на улицу.

Вокзальная площадь, заранее намеченное место дислокации, была за углом, и, как только добрались до нее, Аня приступила к осуществлению генерального плана – вызвала из автомата «Скорую». Времени и правда терять нельзя: у Ирки внезапно отошли воды.

Надо было видеть выражение Диминого лица при этом!.. Ведь полное впечатление, что Ирка прилюдно обсикалась. Впервые в жизни Аня кощунственно порадовалась, что рожает не она. Небось не пережила бы, увидав столько брезгливости на любимом лице. Но теперь она спокойна за будущее: Дима на Ирку и смотреть не захочет.

Забегая вперед, можно сказать, что так оно и вышло.

Итак, «Скорая» прибыла, Ирку запихнули туда, а вместе с ней – «мужа» и «сестру», то есть Диму и Аню. Чей «муж» Дима, всем было как бы понятно само собой, ну а чья «сестра» Аня, никого не интересовало, потому что Ирка держалась из последних сил, то стеная тихонько, то вскрикивая. Конечно, даже раз в жизни она не могла поступить по-человечески: все-таки не додержалась и прямо в приемном покое родила крошечную лысую девчонку. Ладно, хоть не в машине!

Как-то так получилось, что в этой суматохе Ане и впрямь пришлось помогать. И именно ей впопыхах медсестра сунула в руки младенца, еще покрытого кровавой слизью, даже не запеленатого, а так, еле прикрытого тряпицей. Аня поглядела на красненькую мордочку, бестолково шевелящиеся ручонки, беззубый, орущий ротишко – и вдруг прижала ребенка к себе, к своему светлому плащу, коснулась губами маленького сморщенного лба…

– Да вы что, женщина, ошалели?! – завопила подоспевшая акушерка, грубо выхватывая дитя из Аниных рук. – Еще и целовать! Это… это…

От возмущения она не находила слов.

– У нее лоб горячий, – прошептала Аня, не понимая, что говорит. – Может, температура?

– Да уж поднимется температура, если так будет хватать кто попало! – рявкнула акушерка, передавая девочку медсестре. – Бирку, бирку не забудь привязать. Времени одиннадцать тридцать, слышишь? Имя как? Фамилия?

Она спрашивала у Ирины, однако та, по счастью, не смогла справиться с дрожащими губами, и Ане удалось ее опередить:

– Фамилия матери – Литвинова. Анна Литвинова.

Глаза Ирины вдруг наполнились слезами, она с болью взглянула на Аню, но все, что могла, – это резко отвернуться от нее. И вдруг новая судорога прошла по ее телу, Ирка пронзительно вскрикнула…

– Ни фига себе, листья ясеня, – сказал молодой доктор со «Скорой», так и стоявший около топчана с окровавленными руками. – Это у нас что?

– Не что, а кто, – буркнула акушерка, с хищным видом наклоняясь над Ириной. – Да у вас двойняшки, мамочка!

Аня схватилась за сердце. Растерянно обернулась к палате, куда унесли орущую кроху – ее дочь.

То есть у нее уже есть одна дочь. А вторая зачем?!

– Еще одна девка, – сообщил доктор, глядя на новое существо, явившееся из недр Иркиного тела. – Батюшки, ну и уродик маленький…

Девочка посмотрела на него белесыми глазками, разевая ротишко, но не крича, а тихонько, чуть слышно вякая. Похоже, малышка зевает.

– Ты лучше спроси у своей мамки, сам каким был, – проворчала акушерка, косясь при этом на Аню, как бы опасаясь очередных диверсий с ее стороны.

Однако Аня стояла неподвижно, стиснув руки за спиной, и глядела на вторую девочку недоуменно.

«Погодите, зачем вы достали еще и эту? Мы договаривались только об одном ребенке!» – хотелось ей сказать, но пришлось прикусить губу, чтобы промолчать.

– Ишь, какая тихоня получилась, не то что та, первая, крикунья! – Акушерка ловко перекинула с ладони на ладонь красненький скользкий комочек, показывая ребенка Ирине, прежде чем отдать медсестре. – Имена-то придумали?

Ирина зажмурилась, ничего не ответив.

– Мы решили, если девочка родится, назовем Лидочкой, Лидией, – хриплым, незнакомым голосом произнесла Аня. – Если мальчик – Сережей. А насчет двух девочек мы не… мы еще не…

– Ну ничего, время есть придумать, – сказала акушерка, хлопоча над Ириной. – Вот в старину проще было, когда в бога верили. Понесут ребенка в церковь крестить, глянут в святцы – ага, какой сегодня день, какого святого? – ну и выбирают такое-то имя. Нынче у нас что? Вроде бы Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья.

– Мать их Софья? – хохотнул доктор. – Во-во, самое то имя для этой зевающей крохи. Соня-засоня! Тогда первую надо Любой назвать. Или Надей.

– Лидочка, – упрямо сказала Аня. – Ее зовут Лидочка!

– Да увезут женщину в отделение или нет? – не слушая ее, с усталым возмущением вопросила неизвестно кого акушерка. – Дети – вот они, послед я вынула. Чего тянут время?

Именно в эту минуту распахнулись двери, и молоденькая сестричка лихо втолкнула в приемный покой каталку.

Вокруг Ирки поднялась суматоха – ее поднимали, перекладывали, потом увезли в палату.

На Аню уже никто не обращал внимания. Она забилась в уголок, ждала – и дождалась-таки минуты, когда из соседней комнаты вышла медсестра с двумя запеленатыми головастиками в обеих руках.

Вытянув шею, Аня проводила взглядом лысенькие головенки. Та, что справа, – Лидочка. Ее Аня узнала бы даже с закрытыми глазами. Слева – эта, как ее там…

Нет, серьезно, что теперь делать, с двумя-то детьми?!

А вот у Димы, перепуганного, бледного – краше в гроб кладут! – Димы, который нервно метался около роддомовского крыльца, такого вопроса почему-то не возникло. Наоборот – он ужасно обрадовался.

– Да это ж здорово, что сразу двое! – закричал он, целуя и обнимая Аню с какой-то особенной, щемящей нежностью и бережностью, словно именно она только что произвела на свет близняшек. – Все проблемы сняты. Плохо, когда в семье только один ребенок, а у нас теперь сразу двое. Две дочки, предоставляешь?! Лидочка и…

– Может, Соня? – с усмешкой предложила Аня, и муж, к ее изумлению, пришел в восторг:

– Какое чудное имя! И, главное, редкое! София! Сонечка! Лидия и София! Лидочка и Сонечка! Две сестры! Две дочки! У нас две дочери, Анька!

Он вдруг подхватил Аню на руки и закружил, закружил, закружил так, что наткнулся вместе с нею на внезапно оказавшееся на пути дерево и чуть не уронил.

Ох как же они хохотали… а между тем это ведь предзнаменование, причем дурное. Потому что меньше чем через месяц, совершенно вот так же, как на это дерево, они натолкнулись на Ирку.

* * *

Не часто, но случалось: статистика вдруг начинала сбываться. Врачи ведь входят в группу риска. В том смысле, что профессия эта – одна из наиболее опасных. Недавно Струмилин где-то вычитал: самая рисковая работа – быть президентом. Дескать, на них, на руководителей государств, совершается самое большое число покушений, ну а поскольку они льют куда больше невидимых миру слез, чем представители остальных профессий, то и сердечные мышцы напрягают куда сильнее, и нервных клеток расходуют невообразимое число.

А что? И очень может быть!

Но к сведению президентов и статистиков: невидимые миру слезы льют и врачи «Скорой». Очень часто не только по поводу страданий своих пациентов, но и мизерной зарплаты. Еще хорошо, что ее практически не задерживают. Хотя даже если бы и задерживали, забастовок бы все равно не было. Как-то не поднимается рука хватать за хрип людей, если их жизнь от тебя зависит.

Ну а что касается покушений…

Этот нарк, которого пришлось выводить из комы, обкушался реланиума. Реланиум прописывали бабушке, у нее проживал великовозрастный безработный внучек, но бабуля лекарство не пила: или рецепт, или сами таблетки отдавала своему дорогому Антоше. Благодаря сволочному характеру дорогой Антоша был в быту тираном, а реланиум его здорово-таки утихомиривал. Опять же кайф… Во время кайфа Антоша бабку не поколачивал и денег с нее не требовал. Но однажды в процессе ловли кайфа Антоша впал в наркотический сон, а глупая старуха, вместо того чтобы порадоваться и передохнуть, залилась слезами и вызвала «Скорую».

Случай в принципе несложный, Антоше впрыснули антидот и оставили на диванчике. Вести его в стационар смысла никакого нет: угрозы для жизни не существует, да и толку-то гонять машину, жечь бензин? Сколько раз такое случалось: привозят человека без памяти, врачи суетятся вокруг него, выводят из комы или наркотического сна, а через час исцеленный пациент доходит веселою ногой до соседнего скверика, вынимает из заначки, а может, буквально из воздуха, как Дэвид Копперфильд, шприц с новой порцией наркоты, и… готовьтесь, люди добрые, по гроб жизни скованные клятвою Гиппократа, сызнова со мною возиться!

Вызовы к таким вот наркам Струмилин воспринимал как просьбу мамы вынести мусорное ведро. Противно, а никуда не денешься. «Разве хочешь? – Надо!» – как говаривал старинный приятель. Он уже давно не пытался прочищать заодно с желудком мозги пациентов, справедливо полагая, что каждый сам кузнец своего счастья, а также несчастья, и если человек желает уподобиться скотине, то, значит, такова воля божья. Не всем же быть венцами творения! Опять-таки этот самый венец порою колет головушку не слабее знаменитого тернового…

Словом, нарка Антошу он если не погладил отечески (вернее, братски, учитывая никакую разницу в возрасте) по головке, то и душеспасительных бесед не стал плести. Помог Валюхе собрать вещички и понес чемоданчик к выходу, как вдруг… Может, ангел-хранитель шепнул из-за правого плеча (за левым-то, как известно, топчется всегда готовый нас погубить диавол, враг рода человеческого), то ли сработало знаменитое шестое чувство, только Струмилин вдруг оглянулся… как раз вовремя, чтобы увидать Антошу, с безумными глазами воспрянувшего с дивана и крадущегося вслед за доктором с воздетой пятикилограммовой гантелей.

Откуда силы взялись у парня, только что в изнеможении распростертого на диванчике?!

Удар принял на себя выставленный вперед чемоданчик. Полетели щепочки-осколочки, но боевой товарищ многих поколений врачей все же выдержал, не раскололся. Влекомый инерцией, Антоша пролетел между Струмилиным и Валюхой и врезался в стену. Сполз по ней и остался лежать чуть дыша, с закатившимися глазами. Ну, опять же тахикардия немыслимая, бледность кожных покровов, пот на висках и еле уловимое дыхание…

Из кухни прибежала бабуля, закудахтала.

– Так, что будем делать? – грозно спросила Валюха, беря на себя руководство (Струмилин все еще озирался, словно выискивал позади своего ангела-хранителя, чтобы пожать ему с благодарностью руку или хотя бы краешек крыла). – Милицию вызовем или как?

Бабка бросилась в ноги «милостивцам», заклиная не губить невинную душеньку дорогого Антошеньки.

– Он же добрый, ласковый, как дитя малое, незлобивый такой. А иной раз хоть из дому беги, – причитала она. – Совсем другой человек становится. Ровно и не внучек мне. Ровно бес в него вселяется!

– Это в вас бес вселился, раз вы внука к реланиуму приучили и потакаете его нравственной гибели! Ладно, расхлебывайте сами. Дождетесь однажды от своего Антошеньки… – Уточнять Валюшка не стала и, подхватив одной левой с полу покореженный чемоданчик, другой взяла на буксир заторможенного Струмилина: – Ну ты как, Андрюшенька? Живой? Ничего, ничего, сейчас выйдем на свежий воздух… а то какой-то ты стал бледненький…

Дело было не в свежем или несвежем воздухе и даже не в Антошиной гантели. «Бледненьким» Струмилин сделался именно из-за этого наивного бабкиного объяснения: «Совсем другой человек! Ровно бес в него вселяется!»

А может, в этом и есть ответ на все те многочисленные вопросы, что с самого утра толпятся вокруг него и кричат на разные голоса?

– Да я в порядке, – неловко вырвал он локоть из железной Валюхиной ручонки. – Жив – и ладно. Слушай, мне тут заехать кое-куда надо на минуточку… – Это уже адресовалось к Витьке, поскольку стояли около машины.

– Домой? – понимающе повел бровью тот.

– Нет, не домой, – сухо ответствовал Струмилин. – На Рождественку, к «Малахиту», куда днем заезжали.

– О, таки дошло дело и до кольца? – захохотала неугомонная Валюшка, и тут затрещал «Курьер»:

– Пятьсот семьдесят восьмая, вы освободились? Тут Струмилина ждет какой-то лохматый мужик, аж ногой бьет от нетерпения. Как фамилия ваша? – Это уже в сторону, и из радиоустановки отчетливо донеслось:

– Леший! Вы ему скажите – Леший!

Андрей даже головой покачал. А он-то сам собирался искать Лешего, чтобы кое-что у него прояснить. На ловца и зверь бежит!

– Поехали.

– А за кольцами заезжать не станем? – осведомилась ехидная Валюха. – Или все-таки домой?..

Струмилин угрюмо уставился в ветровое стекло.

Домой! Что там делать, дома? Лида все еще спит.

А может, это спит вовсе не Лида? Вернее, в том числе и Лида?..

Если бы сейчас выискался какой-то недоуменный читатель струмилинских мыслей и попросил его объяснить последнюю, Андрей только и мог бы, что растерянно пожать плечами.

* * *

А вот и начало ХХ столетия. Серебряный век и всякое такое. Прелестный, почему-то немножко пугающий Сомов, хотя это, наверное, несочетаемые понятия, весь такой загадочный, совершенно далекий от жизни и в то же время правдивый! Хотя в этом музее не бог весть что – «Две дамы в парке», «Спящая в розовом платье», «Дама у зеркала». Если бы спросили у Сони, она сказала бы, что Сомов – куда интереснее, чем Серебрякова, а между тем именно по ней сходит сейчас с ума Европа и Америка. Да, прикупить вот эти ее картинки мог бы позволить себе только крутой миллионер. А что в них особенного? «Кормилица с ребенком», «Портрет С. Эрнста» – весь плоский какой-то, неживой парень, «На лугу» – вообще так себе, напоминает фантик конфет «Коровка». «Крестьянка с квасником» – вот те на, а разве квасник – это кувшин, а не мужик, продающий квас? Ключник, квасник, булочник…

Ага, «Прощание славянки»! Ну, это, конечно, шедевр. Супер! Тут уж ничего не скажешь, даже Семирадский обзавидовался бы. Какое лицо у этой женщины на переднем плане, какое отрешенное от всего лицо! От этого выражения вас словно мороз пробирает, хотя на заднем плане пылает огромный костер. Двойное впечатление – жар от пламени и ледяной отрешенности женщины, которая сейчас взойдет на этот костер. Вроде бы ничего нет у историков насчет того, что славянки исповедовали обряд самосожжения, как последовательницы Сати в Индии, но тут не в обряде дело. Для этой женщины вместе с ее мужем умер весь мир, ничего не осталось, для нее каждая минута жизни – лишние мучения, так зачем их длить? Не лучше ли броситься в огонь и покончить со всем этим?

Соня передернула плечами. Ее всегда какой-то восторженный озноб пробирал перед этой картиной. Удивительно, как холодноватая, декоративная (по большому счету!) Серебрякова смогла написать такое страстное полотно. Повезло Северолуцку, даже странно, что Третьяковка не наложила лапу на этакое сокровище. Ведь Москва вечно все под себя гребет.

– А здесь у нас гуаши Бенуа и Лансере, – прервал ее задумчивость почтительный шепоток смотрительницы. – Вот, пожалуйста.

Сухощавая дамочка в седых кудерьках обеими руками приподняла черные шторки, прикрывающие две картины, чтоб чувствительная гуашь не страдала от солнечного света. Да и пострадала бы – невелика потеря! Какие-то уродцы, карлики с непропорционально большими головами, смотреть противно.

Соня вежливо кивнула, обвела взглядом зал, задержавшись на громоздком поставце с образцами фарфора – ей-богу, это не иначе Мейсен, пастушка на пару вон той пастушке она видела в квартире Евгения! – и, не удостоив вниманием скучноватого Рериха, побрела к выходу в холл, где по всем стенам тоже висели полотна. Хотя там уже кубизм какой-то, нечего на него время тратить.

Смотрительница так и ела ее глазами. А, ну да, это она стояла у входа в музей и показывала Соне направление осмотра. Наверное, тоже одна из бывших «подружек» Кости Аверьянова. Черт бы ее побрал, просто неприлично так на постороннего человека пялиться!

– Да вы ничего не понимаете! – донесся вдруг из коридора возмущенный мужской голос. – Чем брезгливо поджимать губы при виде истинного искусства, дали бы себе труд задуматься, почему именно в начале века стольких художников вдруг начало тошнить от этого вашего так называемого реализма!

В ответ послышалось чье-то возмущенное кудахтанье.

Смотрительница вмиг забыла о Соне и выскочила в коридор. Соня, конечно, тоже полюбопытствовала.

Тот лоснящийся мужчина с оттопыренным задком ни с того ни с сего ввязался в пререкания с «хозяйкой» футуристического зала. Да, дирекции не следовало тетку, у которой не просто слово «реализм», а именно «соцреализм» натурально написано огненными буквами во лбу, ставить среди этой коллекции массовой идиотии. А молодой человек, похоже, в искреннем восторге от «Натюрморта» Пестеля, «Натюрморта» Попова, «Города» Розанова…

Вот смех! Означенный город и натюрморты ничем друг от друга не отличаются, та же мешанина линий и цветовых пятен, без подписи, и не догадаться, что есть что! В центре одного полотна намалеван черной краской большой номер шестьдесят два. Экий плодовитый оказался художник! А кто, в каком музее, интересно знать, страдает от созерцания предыдущих первого, второго… шестьдесят первого? И ведь наверняка есть номера шестьдесят три, шестьдесят четыре и так далее. Конечно, все это грандиозная лажа, а никакое не искусство, местные фурии правы. Вон их сколько навалилось на поборника кубизма – уже три. И в их числе смотрительница, только что открывавшая для Сони «красоты» Бенуа.

Вот и славненько. Однако… надо браться за дело.

Время пошло!

* * *

При появлении машины токсикологов у крыльца замахала руками худощавая фигура со взлохмаченными светлыми волосами.

Леший бросился к Струмилину, но тотчас как бы и забыл о нем, провожая восторженным взглядом роскошную Валюху, величаво прошагавшую мимо.

– Ух ты! – простонал, чуть не облизываясь. – Вот это девочка! Познакомь, а?

– Нет проблем, – согласился Струмилин. – Только там, по-моему, уже занято.

– Да брось! Таких объемов на всех хватит и еще останется!

– Ты как меня нашел? – прервал Андрей поток восторгов.

– Что ж я, дебил, что ли? – резко обиделся Леший. – Небось у вас на «Скорой» тоже все по районам поделено, как у мафии, а Маяковка, то есть Рождественка, небось в Нижегородском районе! Правда, я твою фамилию не знал, но как только сказал насчет пищевых отравлений, меня тут сразу поняли.

– Давно ждешь?

– Всего ничего, какой-нибудь часок.

– Так что, симптомы обострились?

– Симптомы?! – Леший вытаращил глаза. – А, ты про абрикосы… Нет, все давно прошло. Я не за тем тебя искал.

– А зачем?

– Слушай… – Леший помялся. – Ты не знаешь, где Лидка? Я по телефону звонил сто раз, потом подъехал на Ковалиху, но там никто не открывает. Бабки у подъезда судачили, дескать, «Скорая» днем была, ну, я подумал, может, ты ее увез.

Струмилин поглядел исподлобья. Этот не в меру заботливый друг порядком раздражал его. Ну зачем врать, дескать, не такие уж близкие у них с Лидой отношения? Не близкие – так чего трясешься весь, чего бегаешь, как гончий пес, вынюхивая ее след?

– Да брось! – привычно махнул рукой Леший. – Ты прям дикошарый какой-то. Говорено уже: не нужна мне Лидочка в том плане, какой тебя интересует, не нужна, понял? Просто я вдруг вспомнил, что о ней проводник рассказывал. Ну, про мужика, который ее в Северолуцке провожал. Припоминаешь?

– Припоминаю. – Струмилин отвел глаза.

Вот же принес черт этого Лешего! Весь день удавалось отгонять от себя, будто ос – от варенья, назойливые мысли насчет загадочного кавалера с его ревнивой женой, так нет – пришел этот мазилка и все опошлил.

– Помнишь, как его проводник описывал? Морда намасленная, черноглазенький такой. Я там, на вокзале, еще заторможенный с утра пораньше был, да и Лидкин видок меня ошарашил, вот я и не врубился сразу, а потом дошло: мужик этот как две капли воды похож на того гада, который меня кинул!

– Куда? – неприветливо буркнул Струмилин.

– Чего? – не понял Леший.

– Не чего, а кого. Тебя! Тебя он куда кинул-то?

– Издеваешься, да? – горестно кривя губы, простонал Леший. – А он мне две тысячи баксов задолжал, понял? Две тысячи! Для него это, по морде видно, тьфу на палочке. А для меня, может, целое состояние.

– Немалая сумма, – согласился Струмилин. – И за что задолжал? Ты раскрашивал его пастелью?

Сначала Леший обиженно поджал губы, но тотчас глаза его мстительно блеснули:

– Черта с два! Я делал для него копии «Прощания славянки»! А привела его ко мне Лидка…

– Андрей, у нас клиент! – Как в детективном романе, где действие прерывается на самом интересном месте, с крыльца спорхнула Валюха. – Опять суицид. Прямо напасть. Такой чудный денек, такая красота, а они травятся, идиоты!

– О боже, – вымолвил Леший, бледнея. – Да, работенка у вас, ребятки! Ну ладно, я пошел. Скажи, где Лидка, и двигай с богом. А я пойду ее спрошу, не знает ли она, где теперь найти моего заказчика.

– Ну уж нет. – Струмилин легонько заломил ему руку за спину и подтолкнул к «Фольксвагену». – Беру тебя с собой, по пути все расскажешь.

– Ну уж нет, – фыркнул Леший, с непостижимым проворством выворачиваясь из-под хитрого захвата. – Это я сам с тобой еду, понял? И это ты все расскажешь по пути.

Впрочем, до взаимных откровений дело так и не дошло. Валюшка, окрыленная, по всей видимости, своими нынешними амурными достижениями, начала строить глазки симпатичному незнакомцу, тот старался соответствовать, а Струмилин оставался не у дел. Вдобавок вызов недалеко, сразу за Сенной площадью, и при виде молодой девицы, с ошалелым видом валявшейся на диване, у врача и фельдшерицы сразу сделались разъяренные лица.

– Опять?! – рявкнул Струмилин, и пухленькая дамочка, мамочка несостоявшейся самоубийцы, со слезами заломила руки:

– Опять, доктор!

– Ну и на кой черт нам ее вытаскивать, если человеку стабильно жить неохота? – ворчала Валюшка, принимая от хозяйки ведро с водой и открывая свой чемоданчик.

При виде прозрачного шланга и воронки девица слабо забила ногами по дивану, выражая свой протест, однако с ней не церемонились: Струмилин связал ей руки, а потом разомкнул крепко стиснутые зубы пальцем. Палец для такого случая он облачил в специальный металлический чехол: если спасаемому придет фантазия кусаться, пусть ломает свои зубы о железо, а не жует кости самоотверженного врача.

Валюха начала вводить зонд, однако пациентка продолжала биться и рваться, поэтому Струмилин с особенным удовольствием зафиксировал ей голову, благо голова у девицы была большая и дурная.

– Ой, ребята… – простонал Леший, он тоже притащился в квартиру и теперь испуганно заглядывал из прихожей. – А нельзя ли полегче?!

– Слабонервных просят удалиться, – буркнул Струмилин, устраиваясь поудобнее. – Держи ей лучше ноги. Не понял еще, что работа у нас такая: придурков к жизни возвращать? Мы, главное, эту Катю Малахову уже спасали полгода назад, причем тогда натурально с того света извлекли. Родители уехали в деревню в гости, а она воспользовалась моментом – и решила травиться! Родители вернулись, а дочка на полу валяется. И, главное, облатки Катерина наша ножницами в вермишель изрезала и в окошко выкинула – чтоб никто не догадался, значит, от чего лечить… Да держи, сказано, хватит любоваться! – прикрикнул он на Лешего, с видимым удовольствием разглядывая стройные Катеринины ножки, примеряясь, взяться за тонкие лодыжки или загорелые икры. – Вот так, чтоб не дергалась.

– Ну а потом? – поинтересовался Леший, плечом откидывая со лба разлохмаченную прядь, чтоб не заслоняла поле деятельности. Халатик у Катерины, надо заметить, был коротехонький…

– Мама ее говорила, что девонька травилась от несчастной любви. И снова, вот видишь, – то же самое.

– Крепко, значит, любит, – сочувственно прошептал Леший, исследуя изящные Катеринины коленки. – А чем траванулась?

– Реланиумом, наверно, – выглянула из кухни Катеринина мама, держа в пригоршне смятую фольгу. – Бабуле нашей реланиум прописывают, вот она и добралась до него.

– Опять реланиум? Это у нас уже было, правда, Валя? Не волнуйтесь, откачаем вашу дочку, – успокаивающе покивал Струмилин, глядя в тазик, куда извергалось содержимое Катиного желудка. – Видите, сколько всего из нее выливается? Значит, она как следует поела, прежде чем наглоталась реланиума. То есть он не успел основательно всосаться в кровь. Покушала, так сказать, в последний раз… Вы только скажите: неужто она опять от любви страдала? Что ж там за персонаж такой, что за раскрасавец, из-за кого этакая девица жизни себя лишает… с ее-то красотой…

– И с ее ногами! – поддакнул Леший.

Катина мама устало смахнула слезы:

– Да все правильно, что вы говорите, молодые люди. Главное, был бы хоть достойный человек, тогда еще можно понять. А то… и старше ее лет на пятнадцать, и собой ох как нехорош!

Катерина что-то протестующе замычала, завозилась, но Струмилин и Леший были настороже, поэтому несчастной влюбленной ничего не оставалось, кроме как лежать смирно и выслушивать гневные матушкины слова:

– А что? Разве я неправду говорю? Нехорош он, решительно нехорош! Вылитый бывший наш губернатор, Глеб Чужанин, ну просто одно лицо. Такой же жирненький, вальяжный, физиономия сальная, глазки масленые… тьфу! С другой стороны, с лица воду не пить, я уж как-нибудь притерпелась бы к нему, лишь бы дочка была счастлива. Главное, чтоб человек был порядочный. А он кто? Блядун, первостатейный блядун!

Катерина снова попыталась выразить протест, однако разошедшаяся мамаша звонко шлепнула ее по тугой заднице:

– Молчи уж, коли бог ума не дал. Только от дурости можно в такого-то втюриться. А как узнала Катька, что у него другая есть, так и наелась всякой гадости, так и задумала помирать. О нас с отцом да о бабке старенькой разве подумала? Нет! Ради кого жизни себя лишить надумала?! Ну, завел другую, и хрен с ним, она ему и по возрасту больше подходит, и по положению, дизайнерша какая-то, а ты кто? На втором курсе академический отпуск брала, на третьем… скоро станешь вечная студентка, не хуже чеховского Пети Трофимова.

Струмилин растерянно поднялся, забыв, что его обязанность – фиксировать голову пациентки.

– Дизайнерша? – пробормотал он, а Леший отозвался эхом:

– Жирненький? На Чужанина похож?!

– Вылитый политический попугай! – веско добавила Катина мама. – Только не физик по профессии, а химик. Химик-органик. С какой-то там резиной дело имеет. И вдруг, вообразите себе, пропал совершенно. Катька телефон оборвала! И случайно узнает: он уехал, причем уволился со службы и квартиру продал. Слух прошел, куда-то за границу подался, и не один, а с этой своей дизайнершей. Господи, ну как же ее зовут?!

– Все, вычистили красотку, – весело объявила в эту минуту Валюха, осторожненько вытягивая зонд из Катиного страдальчески искривленного рта. – Можно снова травиться!

– Типун вам на язык, девушка! – замахала руками хозяйка. – Как вам не стыдно такое говорить?!

– Мне? Стыдно? – фыркнула Валюшка. – Это вам с вашей дурищей стыдно должно быть. Из-за мужика травиться – фу, какая пошлость! Да из-за такой девахи мужики сами стреляться должны, понятно? А если она себя не уважает – кто ее уважать будет?! В женщине главное – девичья гордость, понятно, Катерина?

– Слышишь, что умные люди говорят? – захлопотала мама над дочкой. – Вот дай мне слово, что больше не будешь. Нет, ты дай нам всем такое слово!

Катя тихонько плакала, с отвращением отплевываясь.

– Ох, да оставьте ее, – глухо прервал Струмилин затянувшийся воспитательный процесс. – В больницу поедем, собирайте девушку.

Леший, даром что тощий, как карандаш, оказался на руку силен и споро волок носилки. Соучаствовали Струмилин, на переноске больных успевший накачать немаленькие мускулы, отец Катерины и шофер Витек. Потом большой теплой компанией набились в «Фольксваген» и поехали в дежурную Пятую градскую больницу, сдавать Катерину на лечение. Пока оформляли документы, пока то да се, Струмилину с Лешим не удавалось и словечком перемолвиться, только переглядывались, будто заговорщики. Наконец отхлопотались.

– Ребятки, вы поезжайте на станцию, – велел Андрей своей команде. – А мы тут с товарищем пройдемся. Ничего, два шага.

До Нижегородской подстанции и правда близко: чуть подняться в гору да за угол свернуть – поэтому Виктор с Валентиной уехали без лишних вопросов. Только красные огоньки «Фольксвагена» потонули в надвинувшихся сумерках, Струмилин и Леший с некоторой оторопелостью уставились друг на друга:

– Однако и тесен же мир!

– Да уж…

– Значит, я не зря мандражировал! – воскликнул Леший, запуская обе руки в свою замечательную шевелюру. – Смылся клиент. Вот подлюка! И за границу, главное!

– Думаешь, он?

– Он, вылитый, – мрачно подтвердил Леший. – Химик-органик хренов! И дизайнерша как особая примета. Это ж Лидка, разрази меня гром! Интересно… значит, он ее с собой сманил, а в Северолуцке раздумал, накачал какой-то гадостью и сунул в обратный поезд. Поматросил и бросил. Вот падла!

– Не проходит, – покачал головой Андрей. – Ты же говорил, Лида сама просила тебя встретить ее сегодня утром. Значит, она знала, что вернется.

– Логично…

– Я вот чего хотел спросить. – Струмилин нахмурился, пытаясь собрать пляшущие в голове мысли. – Не мог бы ты вспомнить, в какие конкретно дни у Лиды происходили эти самые потери памяти? И всегда ли она в это время оставалась в Нижнем или уезжала куда-то?

– Погоди, не понял…

– А, забудь! – отмахнулся Струмилин. – Тоже не проходит. Я, дурак, чего подумал? Я подумал: Лида и Соня – одно лицо. Один человек! То есть Лида теряет память, уезжает в Северолуцк и там живет под именем Сони Аверьяновой. Потом возвращается сюда – и здесь ее уже зовут Лида Литвинова, она ведет совсем другой образ жизни. Нет, не проходит! Потому что если так, то Гоша Володин никоим образом не мог бы видеть Соню вчера вечером, а тем паче – сегодня утром. Вечером Лида лежала на вагонной полке в полной отключке, а утром началась разборка в купе.

– Ой, погоди, – обморочным голосом сказал вдруг Леший и даже как бы пошатнулся. – Что-то у меня головокружение начинается. Соня-Лида, Лида-Соня, Сода-Лина, Лина-Сода… Кто такая Соня Аверьянова?!

– Вопрос, конечно, интересный, – усмехнулся Струмилин. – Соня Аверьянова – вдова моего приятеля, живет в Северолуцке, репутация у нее – только выкинуть, однако с Лидой они похожи как две капли воды. Как близнецы-сестры. Сестры?.. Ты случайно не знаешь, у Лиды есть сестра?

– Не было! – рубанул воздух ладонью Леший. – Точно говорю! Я ведь раньше, чем с ней, с ее родителями познакомился. Они с моей бабулей соседствовали по даче. Помню, когда предкам удавалось меня туда вытолкать, Дмитрий Иванович и жена его, тетя Аня, все ахали, какой я хороший мальчик, бабушке помогаю. А они свою доченьку на эту дачу и на веревке затащить не могли. Дмитрий Иванович так и говорил: причуды одинокого избалованного ребенка. Была бы, дескать, у Лидочки сестра – все было бы совсем иначе. И при словах о сестре Анна Васильевна, ну, мама Лидкина, жутко хмурилась и начинала переживать. Я так понимаю, детей у них больше быть не могло, так что никакой сестрицы у Лидки не имелось.

– Ясно, – рассеянно произнес Струмилин.

На самом-то деле ясного, конечно, ничего, в голове сплошная каша. И некая вроде бы трезвая мысль, вдруг промелькнувшая в этой каше, на самом деле заварила ее еще круче.

Мысль заключалась в следующем: никакого такого особенного сходства между Соней и Лидой на самом деле нет, оно существует только во взбесившемся воображении сексуально озабоченного доктора Андрея Струмилина. Соню он видел на кладбище мельком, вдобавок солнце светило ей в спину, а ему в глаза, Лида только отдаленно похожа на нее, мало ли людей на свете, которые друг на друга…

Нет! Опять по всему выходит, что доктор Струмилин идиот. Лешего не обмануло бы какое-то там отдаленное сходство, он искренне верил, что на вокзале встретил Лиду. А она… как это сказала она по телефону: «Привези те фотографии, помнишь? С негром…»

Только Соня знала о снимках. Только Соня могла видеть, какое впечатление они произвели на Струмилина. И только Соня могла намекнуть на них, прося помощи в отчаянную минуту.

Это значит, что сегодня в Нижний Новгород приехала Соня. А также это значит, что она узнала Струмилина. Может быть, даже еще на вокзале. Но уж на пороге своей квартиры – точно!

– Ты чего? – услышал Струмилин озабоченный голос и повел глазами в сторону Лешего, встревоженно смотрящего на него. – Кончай переживать, так ведь и голову сломать недолго. Я вот что тебе скажу. Возникли с девушкой проблемы – выясни с ней все отношения на берегу. У тебя есть к Лидке вопросы, у меня есть к Лидке вопросы – пошли их зададим. И снимем этот стресс. Ты знаешь, где она сейчас, или не знаешь?

– Знаю, – кивнул Струмилин. – Только не знаю, сможем ли мы с ней поговорить. Впрочем, подожди, я спрошу.

Он огляделся – и вернулся в вестибюль Пятой градской (за все это время они с Лешим и шагу не сделали с крыльца), снял трубку телефона-автомата. Накрутил номер. Долго-долго, чудилось, звенели гудки, потом послышалось запыхавшееся:

– Алло?

– Ма, привет, – бодрым голосом сказал Струмилин. – Как там жизнь?

– Да так, потихоньку-помаленьку, – отозвалась мама голосом из холодильника. – А ты что поделываешь?

Но тут же она сбилась с леденящего тона, зачастила привычно:

– Андрей, объясни, во что ты впутался? Кого ты ко мне привез? Ее что, кто-то преследует? Ты решил ее у нас спрятать?

– С чего ты взяла? – насторожился Струмилин.

– С того, что у нее странгуляционная борозда на шее!

– Какая борозда?!

– Да ладно пинжака валять, – обиделась мама. – Чтобы врач «Скорой» не знал, что такое странгуляционная борозда… Причем твои знания из реальной жизни, не то что мои – из детективов. Так вот: на шее у этой красотулечки типичный след удавки.

– Ишь, какая глазастая…

– Уж какая есть. Понимаешь, я решила снять с нее этот голубенький костюмчик – он же весь в цементной пыли, – выбить его и почистить. Развязала заодно косыночку на шее – батюшки, думаю, душили девицу, что ли? Андрей, ты ее, часом, не от ревнивого любовника увез? К нам не завалятся братки с гранатометами?

– Да вряд ли, – буркнул Струмилин. – Не волнуйся, как-нибудь переживем все это. А она еще спит?

– Конечно. В моем халате. И даже малость похрапывает.

– Посмотри, может, начала просыпаться? Тут дело срочное.

– Погоди-ка.

Раздался стук – это мама положила трубку рядом с телефоном на столик. И надолго воцарилась тишина. Как-то слишком надолго…

– Алло? – наконец сказал потерявший терпение Андрей. – Ма, ты где?

Тишина. Только вдали словно бы раздается хлопанье дверей, доносятся придушенные восклицания, кажется, даже всхлипывания…

Бог ты мой, да что ж там творится? Уж не накаркала ли маманя на свою голову какой-то детектив?!

– Мама! – заорал не в шутку перепуганный Струмилин – и даже покачнулся, услышав вдруг у самого уха ее голос:

– Чего кричишь? Вот она я.

– Ну, слава богу! Куда ж ты пропала? Мне уже тут всякие стуки-глюки слышались.

– А, это я дверьми хлопала, – ломким, злым голосом сообщила мама. – Металась, как дурочка, по квартире.

– То есть?

– То есть сбежала твоя протеже, а я не сразу в это поверила и бегала туда-сюда, искала ее.

– Мама! – снова заорал Струмилин, и мама не на шутку обиделась:

– Не ори на меня. Молод еще на мать орать! Я сидела в своей комнате, смотрела телевизор, дверь нарочно закрыла поплотней, чтобы твою барышню не беспокоить. Она в это время проснулась и сделала ноги. В моем халате, между прочим, в любимом, зелененьком. Забрала со столика в прихожей свою сумочку, туфли надела, а костюмчик, видать, не нашла. Ну да, я его проветривать на балкон повесила, а на балкон ведь только через мою комнату…

– Мама! – в третий раз возопил Струмилин. – Ты серьезно?!

– Что мне, поклясться? – сердито спросила мама. – Говорю же тебе: сидела в своей комнате, никого не трогала, смотрела «Скорую помощь»…

Струмилин слабо хохотнул, нажимая на рычаг.

– Проблемы? – осторожно спросил Леший, заглядывая ему в лицо. – Я так понял, Лидка находилась у тебя? И удрала, что ли?

– Вроде того, – кивнул Струмилин, переворачивая в приемнике автомата карточку и снова набирая номер.

– «Скорая» слушает.

– Палкин, привет, это я. Слушай-ка, если по нашей бригаде получишь вызов, сбрось сигнальчик мне на пейджер, ладно? Я тут буквально в двух шагах, на Ковалихе.

– Сделаем.

– А теперь, – Андрей обернулся к Лешему, – теперь двинем на Ковалиху. Конечно, может быть, Лида снова рванула в Северолуцк, но мне кажется, ни одна женщина не поедет на вокзал в халате. Ей надо как минимум переодеться.

– Погоди, вот здесь короче, – Леший заставил его повернуть от крыльца направо, – пойдем проходными дворами.

Они пролетели по темным закоулкам, выскочили на Ковалиху, миновали сквер, потом еще квартал, вбежали во двор. Разом задрали головы: на четвертом этаже светилось окошко…

– Угадал! – Леший хлопнул Струмилина по плечу, затем с тем же напором саданул кулаком по кодовому замку. Дверь послушно распахнулась.

Взлетели наверх.

– Иди ты первый, – отпыхиваясь, шепнул Струмилин. – Мне она может и не открыть.

Леший нажал на звонок. И почти сразу послышался тихий встревоженный голосок:

– Кто там? Кто?

– Свои! Это я, Леший! Срочно открывай, дело есть.

Заскрежетал замок. Дверь приоткрылась.

– Чего тебе?

– Лида, мне надо срочно узнать насчет…

Струмилин выступил вперед, оттеснив Лешего плечом, всмотрелся в открывшую – и облегченно перевел дух: новой подмены не произошло. У этой девушки разбита губа – значит, именно ее он унес из пресловутого дамского клуба. Но какое же бледное, осунувшееся лицо у нее, какие тени залегли под глазами!

– Соня, моя мама о тебе беспокоится.

Глаза сузились, стали злыми:

– Да? Ну, я бы не стала этого утверждать.

– Что ты! – воскликнул Струмилин. – Она нисколько не обиделась, когда ты сбежала, она просто… – И вдруг до него дошло: – Ты… ты чего не стала бы утверждать? Ты не Соня? Ты Лида? Да нет, не может быть! Ну почему ты так думаешь?

Она отогнула ворот халата, показав тускло-красный след на шее:

– Вот поэтому.

– Как это? – глупо спросил Струмилин.

– Да так! – Она недобро усмехнулась. – Те отморозки душили в квартире Евгения Лиду. Лиду, а не Соню! Понял?

– Нет, – честно сказал Струмилин.

– Я тоже не понял, – вылез из-за его спины молчавший доселе Леший. – Ребята, может, мы войдем и обкашляем ситуацию, сидя за столом? У меня с самого утра маковой росинки… У тебя пожевать чего-нибудь найдется? Только не абрикосовый компот!

Лида перевела на него взгляд, потом вдруг слабо усмехнулась:

– Ну ладно, входите. И в самом деле пора поговорить.

* * *

В общем-то, можно было считать, что теперь все в порядке. В роддоме удалось подсунуть регистраторам Анин паспорт, и в суматохе никто не обратил внимания ни на несходство фотографий, ни на разницу в возрасте. Конечно, Аня боялась, что Ирка начнет болтать, уж очень она сделалась после родов какая-то… не такая, но все обошлось, и вот спустя десять дней – безумно нервных, изматывающих дней! – Анну Литвинову забрали из роддома муж и сестра. Две огромные коробки конфет и два огромных букета тяжелых, напоенных осенней зрелостью гладиолусов были вручены врачу и медсестре, которые выписывали Ирину, а потом вся компания погрузилась в такси и отправилась на снятую Димой квартиру.

На лестнице им встретилась соседка. Дима представил ей Аню как только что выписанную из роддома жену, показал два сверточка с закрытыми личиками. Женщина поохала, поахала, с нежностью озирая тщедушную фигурку «молодой мамы» и не обращая ни малейшего внимания на угрюмую Ирину, и Аня от души похвалила себя за предусмотрительность: на эту квартиру она и носа не совала, ее здесь никто не знал и не видел, поэтому так лихо удалось соврать. Неважно, что жить здесь придется месяц-два – ни у кого не должно возникнуть ни малейшего сомнения в том, что это их, Литвиновых, родные и собственные дочки!

Дима в тот же вечер уехал в Хабаровск: срочно увольняться и увольнять Аню, оформлять на маму (она в курсе случившегося и поклялась молчать как рыба!) доверенность для продажи квартиры и прочих формальностей. В далеком городе Горьком Литвиновых уже ждали, и квартира их ждала – на улице со смешным названием Ковалиха, и работа Димина в «почтовом ящике».

Словом, Дима уехал, а Аня осталась с детьми. И с Ириной…

Это было ее, Иркино, предложение: все время до отлета в Горький пробыть с девочками, кормить их материнским молоком, которое, конечно же, гораздо полезнее взятого на молочной кухне, помогать купать, пеленать и все такое. Да уж, хлопот с ними с двумя было столько, что худенькая Аня вообще сделалась как спичка, глаза у нее ввалились, и все чаще приходила в голову мысль, что с одной-то крошкой не в пример спокойнее… Хотя, строго говоря, Сонечка все больше спала, пищать начинала, только промокнув, охотно и много ела, любила купаться и даже – вот честное слово! – застенчивым кхеканьем предупреждала о своем намерении напачкать в пеленки. Когда Сонечка не спала, она лежала в кроватке спокойно, только иногда вдруг заводила тихонькое «ля-ля-ля» да лупала своими большими глазками. Они из молочно-синих постепенно становились не то голубыми, не то серыми и обрастали загнутыми золотистыми ресничками.

Если честно, с Лидочкой возни было куда больше: она орала в ванночке, вякала при кормлении, то и дело срыгивая и давясь, беспокойно спала, зловредно, втихую какалась и писалась… однако почему-то именно эту маленькую капризулю с особенной, исступленной, почти истерической нежностью любила Аня, именно к ней бросалась к первой, чуть заслышав писк просыпающегося младенца, ее первую показывала патронажной медсестре и врачу. Лидочка – это была ее настоящая дочь, в то время как Сонечка… Сонечка была всего лишь сестрой Лиды.

Погрузившись в глубины материнской любви, Аня порою даже забывала об истинной роли Ирины в жизни девочек. Та стала молчалива, сосредоточена на уходе за крохами и, если честно, обращалась с ними куда ловчее и непринужденнее, чем «настоящая мать». Аня высокомерно объясняла это тем, что в какой-то там деревеньке у Ирки осталась целая куча младших братьев и сестер, которых ей приходилось в свое время нянчить, вот она и приобрела навыки ухода за младенцами. Словом, все эти три недели, какие Диме пришлось пробыть в Хабаровске, они жили с Ириной если и не душа в душу, то вполне мирно. Ни та, ни другая не заводили разговора о деньгах. Как-то само собой разумелось, что Ирина получит их при полном и окончательном расставании с Литвиновыми.

Конечно, в глубине Аниной души еще тлела прежняя настороженность. Уж очень привязалась Ирина к девочкам! «Заплатим ей, а в один прекрасный день я вернусь из магазина – а дома… пусто дома, Ирка улепетнула и с деньгами, и с дочками! – опасливо думала Аня. – Без денег-то она никуда не денется!»

И все-таки Аня недооценила эту красотку…

Наконец-то Дима уладил все дела в Хабаровске и позвонил, что возвращается. Он даже взял билеты на рейс Комсомольск – Хабаровск – Иркутск – Омск – Горький. Жуть, четыре посадки, но Аня обещала все выдержать. Надеялась, что выдержат и крохи… Утром Аня поехала на вокзал, решив совместить встречу любимого мужа с посещением молочной кухни (девочек исподволь приучали к искусственному питанию). И когда нагруженные вещами Литвиновы ввалились в узенький коридорчик наемной квартирешки, их встретила странная тишина, почему-то сразу показавшаяся Ане зловещей.

Казалось бы, что такого? Малышки могли бы спать, Ирка прикорнуть рядышком, но тишина была особенная, такой тихой могла быть только пустота, и Аня уже заранее знала, что увидит, что найдет.

Вернее, чего не увидит. Чего не найдет…

Да, квартира оказалась пуста. Ни Ирины, ни близняшек, ни их вещей. Ирка собрала все, от пеленок до игрушек, а также свое барахлишко. Оставалось только дивиться, как все уперла! Почему-то первым делом Аня остро пожалела, что не более чем три дня назад купила дефицитную двойную коляску, облегчив Ирине бегство. Ну да, сунула туда все вещи – и понеслась… Куда?!

Потрясенный, убитый Дима как сел на какой-то чемодан посреди комнаты свесив руки, так и сидел, а Аня стояла зажмурясь, прижавшись к косяку лбом и… нет, она не плакала, что толку плакать! – она обшаривала мыслью этот поганый городишко, пытаясь сообразить, куда могла Ирка запрятать похищенную Лидочку. Ну и эту, вторую… тихоню-засоню.

Черт, у этой поганки же не было в Комсомольске никаких знакомых! Или были? Может, подружилась с кем-нибудь в роддоме? Заранее сговорилась, что однажды нагрянет с девочками, посулила какой-то процент от суммы, что скачает с Литвиновых.

Ни одной минуты не сомневалась Аня: Ирка все это устроила, чтобы увеличить свой «гонорар». Понимала, что теперь-то, ощутив радости материнства и отцовства, Литвиновы не станут жмотиться, пойдут на все, чтобы вернуть себе девчонок!

Да, это правда… Но где искать Ирину? Или ждать, пока она соизволит дать о себе знать, пока предъявит свои разбойные требования?

Что-то стукнуло в коридоре, что-то колыхнулось.

Аня вылетела из комнаты чуть ли не со слезами на глазах.

Ирка вернулась!

Но это не Ирина, а соседка:

– Что это у вас дверь не заперта? Тут же «химиков»[3] кругом полно, и не заметите, как дочиста обшарят! – И она ахнула при виде Димы: – Ой, вы уже дома? Значит, разминулись с Ирочкой? Я ей говорю: ну куда ты с девчонками в такую стынь на вокзал, а она: нет, хочу встретить Дмитрия Ивановича, и хоть ты тресни!

– На вокзал? – мгновенно ожил Дима. – Давно вы ее видели?

– Да с полчаса, не более…

Вылетели из дому, схватили такси, через пять минут уже метались по вокзалу, обращая на себя внимание своим безумным видом. Аня вдруг начала плакать и никак не могла остановиться. Главное, ведь уже и в Хабаровск не вернешься, там вся прошлая жизнь порушена, и она, и Дима уволились, квартира, считай, продана, а в Горьком их ждут как бы с детьми, всем там уже известно, что у них две дочки… Позорище какое! Ирка, эта паршивая, лживая тварь, так бы и убила ее своими собственными руками!

Аня стиснула кулаки… которые сами собой разжались, когда Дима вдруг громко выдохнул сквозь стиснутые зубы:

– Вон она. На перроне. Киоск «Воды – мороженое». Да не туда смотришь!

Господи! Знакомая клеенчатая коляска в синюю клеточку… Знакомая раздобревшая фигура в замшевом плащике… Ирка! Точно, Ирка!

Литвиновы вылетели из вокзала, чуть не падая, понеслись, огибая здание, на перрон.

– Ирина! – еще издали закричал истерически Дима. – Ира!

«Дурак! – с незнакомой, звериной ненавистью подумала Аня. – Спугнешь! Сейчас она как чесанет – и затеряется в толпе на площади!»

Ирка, похоже, не ожидала, что ее так быстро накроют: вскинулась растерянно, заметалась туда-сюда, забыв о сумке с вещами, потом вспомнила, вернулась за ней – и потеряла время.

Дима налетел коршуном, вырвал у нее ручку коляски, откинул покрывальце с детских лиц, выкрикнул, словно на перекличке:

– Лидочка – здесь! Сонечка – здесь! – Обернулся к жене: – Аня! Они все здесь! Слава богу! – И принялся неловко вывернутой левой рукой вытирать глаза.

Аня не стала тратить время на эмоции: подскочила к ошарашенной Ирине, влепила ей одну пощечину, потом другую, а потом уже не могла остановиться, а Ирка стояла столбом, не защищаясь, и Дима не останавливал жену, то ли поглощенный созерцанием детских лиц, то ли оторопев от ее ярости, – такую Анечку он прежде не знал, такую Анечку видел впервые…

Наконец Ирка заревела, как большая красивая корова, сообразила заслониться ладонями и плача пошла куда-то прочь. Не совсем, впрочем, ушла: притулилась к киоску, дрожа располневшими плечами, на которых трещал замшевый плащик.

Аня, не обращая внимания на зевак, открыла сумку и принялась вытаскивать оттуда Иркины вещички, впопыхах перемешанные с детскими. Следовало бы, конечно, эту тварюгу оставить в чем есть, но как-то противно хранить хоть какую-то память о ней, да и зачем нести лишнюю тяжесть?

Увязала небогатое имущество в одну из девчонкиных пеленок, подошла к Ирине:

– Кончай реветь, поганка, предательница! Скажи спасибо, что мы не вызвали милицию! Держи свое барахло.

Ирина неловко прижала к себе узелок, хлопая стеклянными от слез глазами.

Аня расстегнула плащ, кофточку, залезла в лифчик, к которому пришит изнутри потайной карман – всегда, уходя из дому, она надевала этот лифчик, опасаясь коварства Ирины и судьбы! – рванула тонкую, мягкую ткань. Сунула Ирине завернутый в носовой платок тугой нагретый пакет, почему-то остро вспомнив, как Ирина показывала им фотографию своего любовника, отца будущих близняшек.

– Вот здесь две тысячи, как и договаривались. И заруби на носу! У тебя нет никаких прав на наших дочек. По всем документам мы – их родители, ясно? У меня справка из роддома, где написано: мать – Литвинова Анна Васильевна. А ты тут никто! Никто! И пошла вон. Только сунься! Только подойди! Я тебя посажу! Поняла! Ну так убирайся.

И Ирка медленно пошла вдоль рельсов.

Аня люто оглянулась на мужа. «Если он только сейчас обернется вслед этой поганке! Если только что-нибудь скажет! Если посмеет меня упрекнуть!»

Не обернулся, не сказал, не упрекнул. В полном упоении трогал мизинчиком розовые щечки спящих сестричек, лепеча:

– Дочки! Ах вы, мои доченьки!

И у Ани немного отлегло от сердца, отошла пелена с глаз. Удалось отдышаться. И даже в левом боку перестала колоться игла, которую как-то незаметно удалось туда вонзить зловредной Ирке. Огромная такая, острая игла…

– На какое число у нас билет? – спросила она мужа.

Тот поднял счастливые, влажные глаза:

– Через три дня, а что?

– А завтра есть рейс?

– Сегодня в пять. А что?

Аня посмотрела на часы: только десять утра. Времени вагон!

– Пошли, поменяем билеты. Вылетаем сегодня!

Дима внимательно посмотрел на нее и с какой-то робостью согласился:

– Пожалуй, ты права. Однако квартира в Горьком может быть еще не готова.

– Ничего, в гостинице поживем. Лучше уж в гостинице, чем снова так рисковать!

– Да-да, ты совершенно права, Анечка! Кажется, здесь, на вокзале, есть касса Аэрофлота.

Дима слишком резко развернул коляску, и оттуда послышалось тихое, недовольное кваканье. Дима ахнул, снова приподнял кружево покрывала:

– Какую-то разбудил… Тише, плакса! Ань, это кто плачет? Сонечка?

– Нет, это Лидочка, – с нежностью сказала Аня, даже не заглянув в коляску.

Ее голосок она узнала бы из тысячи!

* * *

От чувства, с каким Джейсон ступил на перрон северолуцкого вокзала – казалось, будто он священнодействует; в восторге, охватившем его, было нечто мистическое! – ничего не осталось весьма скоро. Городок показался ему весьма убогим, высотные панельные дома выглядели неряшливо и бестолково. В городке нет никакой поэзии, и Джейсону казалось невероятным, что здесь, среди этого современного мусора, мог расцвести такой прекрасный цветок, каким являлась Соня Богданова. Стараясь не глядеть по сторонам, он прыгнул в такси и велел везти себя на городское кладбище.

Таксист всю дорогу совершенно неприлично пялился в зеркало заднего вида на важного господина, и когда Джейсон встречал этот назойливый взгляд, без труда читал в его голове попытку сообразить, в баксах или деревянных брать плату за проезд. Когда автомобиль затормозил, Джейсон незамедлительно сунул страдальцу две сотенные бумажки и вышел, не дав ему и слова сказать. Такси немедленно развернулось и помчалось прочь, словно водитель опасался, что щедрый пассажир одумается и бросится отнимать одну из бумажек.

Джейсон аж руками всплеснул. Он совершенно забыл попросить таксиста подождать его! Как теперь возвращаться в город? А, ладно, что-нибудь придумаем! И Джейсон вошел в ржавую калиточку металлического забора, опоясавшего места последнего упокоения.

Погост тонул в зелени – это сразу насторожило человека, привыкшего к чинной размеренности австралийских ухоженных кладбищ. Джейсону сделалось даже как-то не по себе при мысли, что придется войти одному в эти таинственные и пугающие заросли.

«Да почему одному? – попытался приободриться он. – Возьму с собой сторожа. Укажет мне номер Сониной могилы, проводит туда…»

Сторожем оказался не чиновник в приличной черной паре и с прилично-унылым выражением лица, а маленький разбитной старикашка с выцветшими, но очень веселыми глазами. Они еще больше повеселели при виде Джейсона.

– Заходи, добрый человек! – завопил он, широким жестом осеняя колченогий стол, покрытый газетой, на которой в живописном беспорядке были набросаны селедочные тушки, ломти белого ноздреватого хлеба, дымилась нечищеная картошка в невероятно грязной кастрюле и громоздилась большая, нарядная бутылка водки «Гжелка», весьма и весьма уважаемой Джейсоном. – Заходи, садись. Вишь, каков ассортимент? Нашел нынче поутру на могилках бутылочку – видать, те мужики забыли, у которых тут вчера машинку раскурочили. Закусочку, картошечку спроворил, а чокнуться не с кем. Ваши-то спят еще. Одному-то пить неспособно, да и для здоровья, говорят, не полезно.

Услыхав про «ваших», которые еще спят, Джейсон понял, что старик принял его за кого-то другого. Он только собрался прояснить ситуацию, но и ахнуть не успел, как в руках у него оказался маленький граненый стаканчик, нежно называемый стопариком, и вилка с насаженной на нее лиловато-белесой селедочной молокою.

– Ну, родимый… – скорбно провозгласил сторож, приподымаясь со стула, – царство небесное!

Как бы ни отдалился Джейсон Полякофф от родимых российских корней, при этих священных словах какие-то струны затрепетали в его душе и заставили принять рюмку, вилку, а потом проглотить водку, зажевав ее жирной, слабосоленой, удивительно вкусной молокою.

– Картохи отведывай, – любезно предложил хозяин. – Да не лупи ее, прямо в мундире лопай, это, говорят, располезней некуда. И селедочку, селедочку бери еще. Нет, погоди. Давай по второй. Чтоб земля, значит, пухом…

Джейсон повиновался. Он последнее время почти не ел картофеля, а уж когда пробовал картошку в мундире, и вовсе не мог припомнить. Однако после второго стопарика у него пробудился натурально волчий аппетит, и Джейсон принялся за еду, решив сначала чуть подкрепиться, а уж потом спрашивать у старика относительно захоронения Сони Богдановой.

Старик тоже не мог пожаловаться на аппетит, и какое-то время гость и хозяин споро работали челюстями, то вздымая новые и новые стопарики в память неведомого покойника, то ныряя прямо руками (вилка оказалась всего одна, поэтому ее вскоре оставили в покое, чтоб не перетрудилась) в кастрюлю с картошкой.

Хозяину аппетит гостя явно пришелся по душе.

– Ай да молодой! – наконец сказал он с откровенным восхищением. – Хорошо рубаешь, любо-дорого посмотреть. А то придут тут ваши… у одного, понимаешь, язва, у другого рак, у третьего пуля в кишках застряла. Ну нипочем не желают составить человеку приятную компанию! А ты прямо как наш. Жаль, жаль, что не довелось нам выпить допрежь… Ну и ничего, мы еще свое возьмем! Ты ко мне запросто захаживай. Только не наведывай мою сменщицу, Томку. Ох, лютая против вашего брата баба! Вон там, – дед мотнул головой в угол, завешенный ситцевой шторкою, – икон не меньше десятка. Придешь после нее – не продохнуть от ладана и свечей. Стережется почем зря! С другой стороны, как же ей не стеречься? Она, поговаривают, пять лет назад мужика своего топором зарубила, ну, посадили ее, а потом, годика через три, отпустили по амнистии. И Томка сюда, значит, нанялась – грехи замаливать. Иконы-то зачем? Чтоб муженек не начал к ней в сторожку захаживать. Такую паникадилу разведет, что и сверчки чихают, прочь ползут, не то что покойнички. Другой-то мой сменщик ужас до чего скупой, на машину копит, у него снегу зимой не выпросишь, не то чтобы выпить там или закусить ради вечной памяти. А я как Василий Иванович Чапаев, ты приходи ко мне в полночь за полночь, я чай пью – и ты со мной чай пей, я обедаю – и ты обедать садись! Чтоб ты знал: дежурю я сутки через двое, на год вперед можно рассчитать. Нынче какое, восемнадцатое? Ну вот, значит, сызнова буду двадцать первого, потом двадцать четвертого и так далее. У тебя с головой-то как?

Джейсон растерянно моргнул.

– Чего глазами лупаешь? – раздраженно спросил сторож. – Я имею в виду, контрольный выстрел тебе не делали? Ох, сколько хорошего народу этими контрольными выстрелами испортили поганые киллеры – ты и представить себе не можешь. Хотя у тебя вроде бы все в порядке, – кивнул старик, оглядывая виски Джейсона. – Видать, прямо в сердце жахнули? Ну, это по-христиански. – Он ловко перекрестился почти пустой «Гжелкой». – А то придет человек вроде как человек, но в башке у него пуля застряла. А какой с него прок, когда в башке пуля? Не помнит ни хрена, поговорить с ним невозможно, даже матюгнуться как следует не способен. Ну ладно, давай хряпнем по последней, да тебе небось пора уходить. Тут сегодня одного коммуняку погребать привезут, бывшего третьего секретаря горкомовского. В Думу, слышь ты, пролез со всей своей коммунистической бригадой и загордился – спасу нет! Всех вас теперь, говорит, будем отправлять отдыхать на южные берега Северного Ледовитого океана! С часу на час должен был семью в Москву перевозить, баба его уже всем подружкам обсказала, какая у них хата на улице Мосфильмовской, да с зимним, разрази меня гром, садом, а думец-то наш возьми и поперхнись десятой рюмкою… Большой, рассказывают, был любитель! – Сторож звонко щелкнул себя по кадыку. – Ну что ж, они, коммуняки, в этом деле профессионалы. Поднаторели за годы партийного строительства. Так и не выслужил себе не токмо квартиру с зимним садом, но и могилку на московском кладбище, какое думцам по ранжиру положено. Вот, упокоится нынче здесь… Ты смотри, держись от него подальше. У этих коммуняков на языке медок, а под языком ледок. Впрочем, ежели он поперхнувшийся, то молчаливым должен быть. Ладно, браток, топай восвояси. Местечко-то свое найдешь? А то ежели ты, к примеру, недавно упокоившийся, так, может, не обвыкся здесь еще? Не заплутаешься на возвратном пути? Может, тебя проводить, покуда время еще есть?

Джейсон выронил недоеденную картофелину. Только сейчас до него дошло, кем счел его словоохотливый кладбищенский страж и за чье, стало быть, царствие небесное они пили бесподобную «Гжелку».

Он сидел, не в силах исторгнуть и звука, только глядел на добродушного хозяина растерянным взглядом, как вдруг дверь распахнулась и в сторожку ввалились три ражих мужика, бряцая остро наточенными лопатами.

– Доброе здоровьичко, Макарыч! – жизнерадостно закричал один из них. – Квасишь уже, не дождав товарищей? Нехорошо, нехорошо!

– Да я тут… за вечный упокой… – забормотал страж могил, загораживая спиной окаменевшего Джейсона и делая какое-то странное движение рукой. – Святое дело…

– Святое! – согласились новоприбывшие. – Нельзя ли нам присоединиться?

– Да я уже все приел, – забормотал хозяин, – вам без закуски неспособно будет. Может, чуть погодя? Я еще картохи наварю, а вы пока поработайте…

Он энергично махал за спиной ладонью, пока Джейсон не сообразил: да ведь Макарыч сигналит ему – уходи, мол, поскорее!

Страх принялся шарить по телу стылой мохнатой лапой.

Бог ты мой! Что же будет, если эти энергичные мужики, видно сразу, могильщики, так же ошибутся на его счет, как ошибся Макарыч? Что станется, коли решатся воротить загулявшего покойничка в его законную могилку? Против всей этой гвардии с их бритвенно-острыми лопатами Джейсону не выстоять, и никакое у-шу, никакое карамо-ё не поможет!

Он отклеился от стула и осторожненько, бочком-бочком, двинулся к выходу из сторожки. Хозяин и могильщики продолжали спорить, когда выпивать: прямо сейчас или после работы, и гости не обратили на Джейсона никакого внимания. У него же вдруг мелькнула жуткая мысль, что Макарыч прав: Джейсон и впрямь превратился в бестелесного призрака, мечущегося по свету в поисках какой-то призрачной любви.

Надо покончить со всем этим! Забыть о Соне – и чем скорей, тем лучше. Отыскать эту попутчицу – Келли Рассел с ее агентством, но и это не обязательно. Мало ли в Австралии русских девушек из семей эмигрантов, коли уж Джейсону так приспичило жениться именно на русской!

Приобретение «Прощания славянки» станет последней данью Сониной памяти. И все. И кончать с этим!

Джейсон выскочил за ворота кладбища, не оглядываясь более на уютно-зеленые заросли над могилками. Листья тихо шуршали под ветром, словно шептали на разные голоса:

– Джейс-с-сон… Джейс-с-сон… Оглянис-с-сь!..

А вот этого делать нельзя ни в коем случае – он немало прочел на своем веку русских сказок. Только вперед! Мертвое – мертвым, ну а живое – живым.

* * *

– Я где-то читала: связь между близнецами настолько неразрывна и тесна, что они безошибочно чувствуют, когда что-нибудь случается с братом или сестрой. Я такими вещами всегда интересовалась, как только узнала, что в Нижнем живет моя сестра-близнец. Якобы даже разлученные, близнецы влюблялись в похожих людей, обладали одинаковым темпераментом и вкусом, вплоть до того, что замуж в одно время выходили. У каких-то там американок-близняшек вообще был потрясающий случай: у одной вдруг начались дикие боли в правом боку, ну, где аппендицит. Отвезли в больницу – ничего, никаких признаков. А бедняжка прямо загибается! Ну, как-то сняли приступ, успокоили ее, а на другой день пришло известие, что ее сестра именно в это время перенесла операцию по поводу острого аппендицита. Понятно? Близнецы могут ощущать боль друг друга! Но чтобы раны или травмы одной переходили на тело другой… Как-то слабо верится!

– Стигматы, – с набитым ртом пробормотал Леший. – Или стигматики? Словом, я читал про раны Христовы, точно такие якобы появляются у каких-то особо продвинутых верующих. Твоя сестрица, конечно, не Христос, но насчет непорочности у нее все как надо! – И он принялся вычищать корочкой хлеба остатки яичницы со сковороды.

Неведомо ничего насчет порочности или непорочности, угрюмо подумал Струмилин, а хозяйка Лида Литвинова совершенно никакая. Кроме бессчетного количества банок с консервированными абрикосами (с косточками, разумеется!), в квартире не нашлось ничего съедобного, кроме полбуханки черствого ржаного хлеба и трех яиц. Ну, еще подсолнечное масло на донышке бутылки. А так – ни макарон или круп, ни помидорины, ни картофелины, тем паче мяса, рыбы или хотя бы магазинных пельменей. Ничего! Из яиц на скорую руку взболтали яичницу на воде – чтобы побольше казалось – и поделили на троих. Струмилин успел пообедать и поэтому есть не хотел, похлебал только пустого чайку (даже сахару не оказалось!), а порцию свою отдал Лешему, умявшему все с благодарностью, и начал искательно коситься в тарелку хозяйки. Девушка вяло ковыряла вилкой желто-белую массу и, кажется, ничего не имела против того, чтобы с ней расстаться, однако тут уж Андрей призвал на помощь авторитет врача, и Лешему пришлось ограничиться двумя кусками яичницы вместо трех. Зато он съел весь хлеб и самой последней корочкой еще пытался что-то соскрести со сковороды. Лицо его при этом выражало глубокую тоску, и окружающим стало ясно, что Леший совершенно не наелся.

– Может, компотику похлебать? – в задумчивости пробормотал он и захохотал, увидав, как встрепенулся Струмилин: – Успокойся, я абрикосового компота нипочем больше в рот не возьму.

Соня слабо улыбнулась, осторожно, кончиками пальцев, потирая горло:

– Болит! Вот что странно: болит по-настоящему. То есть если Лида там лежит по-прежнему, в квартире Евгения… мертвая, – она зябко поежилась, – то зачем понадобилось еще и меня душить? Для полного сходства, что ли? И почему не задушили до смерти? Почему именно меня потом запихали в этот поезд? Предположим, тот человек, который пришел… не помню, говорила ли я вам, что видела, как дверь открылась и кто-то появился на пороге? Дальше ничего не помню. Предположим, он принял меня за Лиду, то есть Лиду за меня, потому что она надела мое красное платье и босо…

Струмилин сделал невольное движение. Соня осеклась, уставилась на него испуганными глазами:

– Погоди! Но ведь я, именно я оказалась в поезде в красном платье и босоножках! В том самом платье и тех самых босоножках, которые заставила надеть Лиду, отправляя ее на свидание к Евгению!

– Да, – протянул Леший, задумчиво грызя спичку (больше в этом доме погрызть решительно нечего), – какая-то просто фантастика. Главное дело, выходит, что Лидка вообще совершенно случайно затесалась в это смертоубийственное дело. Приехала навестить сестричку – и вдруг…

– Вот именно, – кивнул Струмилин. – И вдруг! Больно уж неожиданное «вдруг» получается. Прямо рок, фатум. Судьба. Не знала Лида ничего о Соне, потом узнала – и это привело ее к смерти. Мне почему-то кажется, что она врала, когда уверяла, будто услышала о твоем существовании только две недели назад.

– Да брось! – махнул на него Леший. – Я Лидку сто лет знаю, ну, года два – уж точно. И никогда ни про каких сестер от нее и слыхом не слыхал. Уж когда-нибудь она о чем-то таком проболталась бы, женщины вообще ведь…

– Женщины! – Соня повернулась к нему так пылко, что Леший даже отпрянул. – Женщины такие, женщины сякие! А вы-то какие сами, мужчины? Ничего дальше своего носа не видите, вообще слепые, как курицы! Вот ты, художник от слова «худо»! Говорят, у художников глаз алмаз, говорят, у вас особенная наблюдательность развита, но почему же ты остолоп этакий и сразу не обнаружил, что я – вовсе не Лида?! Я и одета была по-другому, и вообще… Нет – Лидочка, заорал на вокзале, что с тобой?! И сразу запутал всю ситуацию. А я, между прочим, такая же Лидочка, как ты – Поль Гоген!

– Попрошу без намеков, – надменно сказал Леший, – тот был псих и умер от дурной болезни. А я, чтоб ты знала, без предохранителей в койку и шагу не ступлю. И вообще – он трахался с черномазыми… Б-р-р! – Леший демонстративно заколотил зубами и затряс своим тощим телом, причем создалось полное впечатление, что к грохоту зубовному присоединился и грохот его костей.

Батюшки, еще один расист, качнул головой Струмилин. Не много ли на один квадратный метр жилплощади?

– А-га, – со злорадной улыбкой протянула Соня, – вам с черномазыми не нравится, а мне, значит, все равно с кем, будь он хоть негром преклонных лет?

Струмилина откровенно передернуло, и Соня умолкла, опустив голову.

– Идиотское слово «негр», правда? – сказал Леший, с интересом патологоанатома наблюдая эту жанровую сценку. – Не-гр… Кто ж такой этот Гр и чего он Не?.. Логически мысля, должны существовать также и да-гры? Негры и дагры. Причем если негры – черные, дагры, получается, белые?

– Вот-вот! – с той же горестно-ехидной интонацией воскликнула Соня. – Да будь он хоть дагром преклонных годов! Придурки! Вы все придурки! И ты, – она ткнула пальцем в Лешего, – и ты, – перепало также Струмилину, – и Валерка с Пирогом.

– Не имею чести знать этих последних, – завелся Леший, – однако не позволю…

– Погоди ты! – отмахнулся Струмилин. – Погоди! – И с робкой надеждой вгляделся в Сонино лицо: – Ты что хочешь сказать? Ты хочешь сказать, что на той фотографии… на той… была не ты, а…

– Вот именно! – огрызнулась она. – Вот именно! И это было видно с первого взгляда! Думаешь, я там, на кладбище, голову потеряла оттого, что увидела этот поганый компромат на себя? Нет! Я чуть не рехнулась, поняв, что меня родная сестра как минимум год водила за нос! И не она одна! Правильно ты сказал: никаким «вдруг» тут и не пахнет. Все Лидочкой подстроено, все!

Она вгляделась в растерянные мужские глаза, обращенные к ней, и зло сказала:

– Да неужели никто из вас так и не заметил, что у Лиды не было челки?! – И резким взмахом убрала волосы со лба.

Лицо ее тотчас изменилось. Появилась в нем некая отстраненная холодность, что-то недоброе проглянуло в очертаниях слишком, может быть, высокого лба. Это, конечно, Соня, но совсем другая, Соня, исполненная не радостного доверия к миру, что так поразило Струмилина при первом же взгляде на нее, – а Соня замкнутая, настороженная, готовая каждую минуту столкнуться с какой-то каверзой окружающих… и, что характерно, подстроить каверзу и им.

– Ни суя хебе, – знакомо выразился Леший. – Лидка! Вот теперь ты – Лидка!

– Теперь, теперь, – с досадой передразнила Соня. – Я никогда не была Лидкой, понял? А вот она мною, как стало ясно, не раз притворялась. Не раз и не два! Ну не цирк ли: первое, о чем я попросила ее при встрече, – это опять прикинуться мною! И еще успокаивала ее, главное дело: не надолго, не надолго. А оказалось… оказалось, я ее на смерть обрекла. Конечно, когда я потом увидела эти фотографии, мне здорово захотелось ее убить, но не так… не до смерти…

Она нервно поднялась. Струмилин почему-то не нашел ничего лучше, как вскочить со стула именно в этот момент. Соня наткнулась на него, рванулась в сторону, но он придержал ее и убрал руку, пригладившую волосы. Челка снова упала на лоб.

– Да, – сказал он ошеломленно. – Да…

Тупицей и слепым идиотом Струмилин никогда себя не считал, да и женщин вроде бы знал достаточно, чтобы иметь некоторые основания гордиться собой, и вдруг показался себе каким-то первоклашкой, вдруг обнаружившим, что девчонки – это совсем не безликая масса на одно лицо, созданная лишь для того, чтобы их всех подряд драли за косы. Бездна женской тайны приоткрылась перед ним на миг, воплотившись в этом столь обыкновенном жесте: убрать со лба волосы… опустить челку…

Лида и Соня. Соня и Лида. Да они совсем не одинаковые! Они разные, как небо и земля! И у женщины на тех кошмарных фотографиях в самом деле не было челки! Не было! Струмилин еще тогда обратил внимание на эту бледно-золотую пряжу волос, разметавшуюся по красно-зеленому, попугайно-пестрому ковру.

Он растерянно опустил глаза – и чуть не ахнул, увидев, что стоит сейчас на том самом ковре…

Этот ковер лежит в Лидиной квартире!

Струмилин потрясенно уставился на Соню.

Тупица. Слепой идиот. Одно утешение – не он один. Весь род мужской – толпа тупиц и слепых идиотов, исполненных самодовольной самодостаточности, и только любовь к женщине помогает отдельным счастливчикам прозреть и ощутить то, что испытывали боги в миг сотворения мира. Только любовь делает это!

Ну вот и произнесено слово. Вот оно и сказано – пусть всего лишь про себя. А вслух он ничего сейчас говорить не мог – только стоял, смотрел на Соню… смотрел и смотрел…

– Извините, – послышался тихий, благонравный голосок, а потом кто-то осторожненько постучался в то замкнутое пространство, какое внезапно окружило Струмилина и Соню. – Я вам не помешаю?

Андрей рассеянно оглянулся и увидел, что Леший тихонько – и, возможно, уже довольно давно – постукивает согнутым пальцем по краю стола.

– Ребята, ребята, – пробормотал он, – не знаю, конечно, о чем речь, но если вы о какой-то порнушке, то вот что я вам скажу, ребята… нет, я, конечно, понимаю, о мертвых аут хорошо, аут ничего, но, чтобы в Лидкином характере разобраться, надо вам знать одну маленькую деталь. Она в сексуальном плане… ну, не совсем нормальная, что ли.

– Да? – усмехнулся Струмилин, неохотно отступая от Сони. – Это в том смысле, что тебе ничего не удалось от нее добиться?

Оттенок ревности, прозвучавшей в его голосе, поразил его самого. Но ничего не мог с собой поделать: в голову так и лезли воспоминания о диване с разрисованной девицей, и представить, чтобы Лида (Соня?) – ну, словом, кто-то из них! – возлежал в непотребной позе на куске полиэтилена, потому что пастель пачкает постель…

– Не больно-то и хотелось, – ухмыльнулся Леший. – Но я тебе вот что скажу: там, где я ничего не добился, другим делать уже нечего. Это означает – глухая стена! Вот такая глухая стена была Лидка. Ну, я парень понятливый: меня не надо бить по лбу, чтобы я уразумел – не клюет и не клюнет. И с тех пор относился к Лидке только как к товарищу по работе. И она ко мне неплохо относилась именно потому, что знала: я к ней под юбку не полезу. А то ведь такой хорошенькой девочке небось проходу нет, это ты по себе небось знаешь, – улыбнулся он Соне, на которую поглядывал в некоторой задумчивости: не морочат ли ему голову? Не Лида ли это все-таки?

– Да, – сдержанно кивнула Соня. – Бывает иной раз непросто. Но что там с Лидой? Она что, лесбиянка была, господи помилуй?

– Да какая лесбиянка?! – вытаращился Леший. – Это еще спасибо сказал бы. Просто ледяная ледышка. И – вот вам психология! – в дизайнеры она пошла исключительно из-за своей сексуальной особенности. Для нее весь кайф состоял в том, чтобы смотреть …

– Смотреть? – недоумевающе свела брови Соня. – На что?

– Ну, смотреть! – Леший для наглядности даже глаза вылупил. – Смотреть, как люди… это самое… Ясно? Она как-то проболталась, что иногда летом нарочно ходит на Гребной канал, где парочки в кустиках… это самое… И просто подсматривает за ними. Вот такие тонкости натуры… А как-то раз Лидка пришла ко мне насчет одного заказа. Пришла, а у меня температура. Зима была, я простудился, а работы по горло, ну, я сижу в мастерской и малюю какую-то вывеску. И чувствую, прямо помираю – надо женщину! – Он покосился на Соню и конфузливо пожал плечами. – Ну, как говорится, у каждого свои недостатки. Когда у меня температура, я, пардон, не могу… Позвонил одной барышне – да ты ее видел, – подмигнул он Струмилину, – это Светун, раскрашенная, помнишь? Тощая, конечно, зато только свистни – она тут как тут. Позвонил и жду. А приходит Лида и сразу о каких-то делах. Я так и этак мялся, потом говорю ей: Лида, золотая, ты не можешь смыться? Тут такое дело… Ну и выложил ей все как есть. Думал, обидится, а она вдруг глазками так и засверкала: хочу на вас посмотреть! А у меня за диваном… ну, мой диванчик ты видел, – опять кивнул Леший Струмилину, будто сообщнику, – есть у меня за диваном такая как бы кладовочка. Совсем каморка, я там ничего не держу, кроме одной только табуреточки. Со стороны комнаты висит шторка, полное впечатление, что за диваном глухая стена, однако если шторку чуть подвинуть, открывается щелка, в которую много чего видно…

Видимо, в лицах Струмилина и Сони что-то изменилось, потому что Леший вдруг замотал головой и даже пальцем погрозил:

– Да нет, вы не подумайте, что я какой-то там извращенец. Не больше, чем всякий молодой мужик, к тому же – художник от слова «ху…», от слова «худо». Я эту каморку оборудовал, когда делал оформление для одного эротического клуба. Мне нужны были картины – про это самое, а я ж никогда не видел, как это делается. Со стороны не видел. Все ж когда участвуешь непосредственно, тут не до наблюдений. А тут один дружок женатый у меня ключ попросил от мастерской, чтобы с девушкой своей встретиться, я и сговорился: ключ дам, но позволь на вас поглядеть. Ну, ребята, я потом такие сбацал полотна… Это вам не «Прощание славянки»!

Соня сделала движение, словно собиралась что-то спросить, но остановить Лешего было затруднительно:

– Ну и вот. Поскольку Лидка моя как бы работодательница, я отказать не мог. К тому же приятель мой говорил, что, когда я на них смотрел и он это знал, это на него действовало похлеще любого допинга. Ну, я тоже решил испытать. Только, говорю Лидке, сиди тихо, боже тебя упаси хоть ногой шевельнуть. Договорились. Она залезла в мою каморку, тут примчалась запыхавшаяся Светка, вся такая готовая, а мне вдруг расхотелось – расхотелось напрочь, вы представляете?! Ну просто опустились руки и все прочее. Но Светку обижать жалко, и я говорю: Светун, ты как-то произведи на меня впечатление, стриптиз мне покажи, что ли. Включил музыку, сижу на диване, Светка передо мной извивается всяко-разно, а мне хоть бы что, ни жарко и ни холодно. Как будто невстаниху на меня напустили! Что делать, думаю, как быть?! А Светка изощряется, прямо из кожи вон! И вдруг, когда она вообще голову потеряла, так сама себя завела, вдруг, вообразите…

У Лешего аж дыхание перехватило от возбуждения. Он не глядя потянулся к кружке, опрокинул ее, так что чай пролился на стол и закапал на пол, чертыхнулся, схватил вместо своей кружку Струмилина, лихорадочно отхлебнул и продолжил:

– И вдруг, вообразите, из-за дивана выскакивает Лидка – вся красная, волосы дыбом, кофточка нараспашку, и ну выплясывать рядом со Светкой под музыку! Ни суя хебе, говорю я себе! Сейчас, думаю, Светка такое устроит… Ничуть не бывало! Она даже глазом не моргнула, еще пуще завелась. И обе красотки ну вокруг меня вертеться. Одна вовсе голяком, другая наполовину. Я, ребята, если честно, струхнул… – Леший обвел сокрушенным взором ошеломленных слушателей. – Думаю, тут с одной справиться не могу, а с двумя-то и подавно. Опозорюсь на фиг по-черному, это же какой слух пойдет?! Вся моя сексуальная репутация псу под хвост. К счастью, до дела так и не дошло. Лидка вдруг начала хохотать, а Светка мне говорит: «Слушай, ты знаешь, мне уже ничего не хочется. Я пришла к тебе в таком стрессе, а тут поплясала – и успокоилась. Я лучше домой пойду, а потрахаемся когда-нибудь потом, ладно?» И увалилась восвояси. А Лидка кричит в восторге: Леший, дескать, мало что я массу удовольствия без мужика получила, мне еще такая идея гениальная в голову пришла, что я из Лады Мансуровны теперь как минимум десять тысяч баксов выжму, а она не даст – другие дадут! Лада Мансуровна, – пояснил Леший как бы в скобках, – это хозяйка…

– Да знаем мы, кто такая Лада Мансуровна! – пробормотала Соня, ошалело уставившись на Струмилина.

Тот смотрел на нее с тем же выражением:

– Вот, значит, как Лида это придумала – стриптиз-разрядку! Наверное, не слабое изобретение, если столько женщин этим увлекались. Одного не пойму – почему дело наружу так долго не выходило. Ведь если туда и впрямь пускали мужиков смотреть на этих женщин, – а именно то, что на них смотрят, видимо, и заводило их до самой высокой степени! – кто-нибудь непременно должен был начать болтать языком. И уже давно. Но по словам этой чертовой Лады Мансуровны выходило, что утечку допустила сама Лида. Странно…

Он осекся. Мелькнуло что-то в голове, какая-то мысль, оттенок догадки, – и растаяла, спугнутая взволнованным окриком Лешего:

– Погодите, погодите! Я правильно понял, это тот пресловутый стриптиз в «Ла ви он роз», о чем сегодня все газеты…

– Правильно, правильно, – кивнул Струмилин. – Совершенно верно!

– Ого! – Леший даже привскочил. – Так ведь это значит – что? Это значит, что мне положен с Лидочки как бы небольшой процент? Ведь именно в моей мастерской ее по башке идеей стукнуло.

– Вряд ли ты получишь что-то с моей сестрички, – перебила его Соня. – Она сейчас… – Лицо ее чуть побледнело. – Одного не пойму: зачем, ну зачем Лида ринулась в Северолуцк, зачем устроила всю эту интригу и фактически сожгла за собой все мосты в Нижнем? На что она там надеялась, кто ее ждал, что… Леший! – Она резко повернулась к художнику. – Что это ты говорил насчет «Прощания славянки»?

– А, насчет копии, – кивнул он. – Я сказал, что…

– Стоп! – Соня вскочила. – Насчет какой копии?

– Бориска – это Лидин кавалер – дико запал на картины Серебряковой. Ну просто фанат! А поскольку на «Прощании славянки» изображен Лидочкин двойник, вернее, ваш с ней тройник, то Бориска заказал мне как бы портрет дамы своего сердца. Я двадцать копий сделал, не меньше, пока не получилось один в один. Причем Борька меня заставлял все копии уничтожать. Натурально над душой стоял, чтоб я не просто поверх этих картин новую грунтовку накладывал, а соскребал бы краску с холста, чтоб ни следа. Но как-то раз не уследил за мной! – Леший самодовольно усмехнулся. – Вот и вышло, что одну, самую лучшую, копию он получил – и забыл за нее заплатить, гад! – а вторую я втихаря себе оставил. Ты ее видел, Андрей, она у меня над диваном висит.

– Себе забрал… – пробормотала Соня. – Себе. Себе… Неужели?.. Да нет, не может этого быть!

– Чего не может быть? – насторожился Леший. – Скажи, ради Христа, в какое еще черное дело втравила меня твоя близняшка?

– Вы знаете, что такое «Прощание славянки», ребята? – Соня переводила расширенные изумлением глаза со Струмилина на Лешего. – Ребята, вы знаете, что такое «Прощание славянки»?! Это – жемчужина Северолуцкого художественного музея. Его гордость! И это была любимая Костина картина. Мужа моего покойного… Костя даже из календаря ее репродукцию вырезал и у нас дома повесил. А потом бросил работу в турфирме и устроился охранником в художественный музей. Это произошло чуть больше года назад, как раз накануне его смерти. И… вы только посмотрите, что я нашла здесь сегодня!

Она вскочила, поскользнувшись на луже, накапавшей со стола, но удержалась на ногах, ринулась в комнату и через миг вернулась, держа стопку фотографий.

– Смотрите!

Леший быстро, невнимательно просмотрел фото и передал пачку Струмилину.

– Ну и что тут особенного? «Прощание славянки» во всех видах, более ничего. Наверное, Борискина работа.

– Борискина? О нет, это работа не Борискина! – странно-звонким голосом сказала Соня. – Это не просто снимки картины – снято во всех подробностях, как она висит в нашем музее. Неужели вы не видите? Подробности рамы, все детали картины. Даже крепления сфотографированы, вот, видите?! Повернуть картину, чтобы так подробно заснять ее, обычному посетителю вряд ли удалось бы. Это мог сделать только свой человек. Смотрительница или…

– Или охранник, ты хочешь сказать? – глухо спросил Струмилин, только сейчас вспомнив, что вчера была Костина годовщина, а сегодня… сегодня его вдова и он, друг детства…

– Я вижу, ты мне не веришь? – надменно вскинула голову Соня. – Не веришь! Ладно. Но ты посмотри внимательнее на эти фотографии. Видишь, в уголках даты съемки автоматически проставлены? Вот, 10.06.99, 14.06.99, 18.06.99. Это дни Костиных дежурств. Костя работал именно так – сутки через трое. И еще… видите, ноль везде не пропечатан, вместо него получается как бы скобка. Довольно редкий брачок, верно? Именно такой брачок был у Костиной камеры. И можете думать обо мне что хотите, но я, кажется, знаю, зачем моя сестра поехала в Северолуцк.

* * *

– Они считали, что красота должна выйти из музея, стать неотъемлемой принадлежностью быта! Не украшением жилья, а его частью, как… как кухонная утварь, к примеру!

Искусствоведческий спор набирал силу.

Соня – точнее сказать, та молодая женщина, в которой кассирша Люба признала Соню Аверьянову… для удобства продолжим и мы ее так называть, – Соня незаметно отпрянула обратно в зал и подскочила к «Прощанию славянки». Заглянула за оборот картины. Так, все по-прежнему, а что могло измениться с прошлого раза? Традиционное крепление картин в музеях: толстая бельевая веревка пропущена в металлические, в данном случае – медные колечки, прибитые к раме с изнанки.

– В эту эпоху выравниваются прежде несовместимые виды искусства – вровень с живописью становится архитектура, декоративно-прикладное искусство. Гегемония станковой живописи уходит в прошлое!

Защитник кубизма явно подготовился к спору и поэтому пока лидирует: его оппонентки еще не собрались с мыслями и издают просто нечленораздельный, потрясенный гудеж.

Соня распахнула свой просторный жакет. Слева на подкладке нашито нечто вроде черкесских газырей – такие маленькие карманчики. А в них чего только нет! Не глядя выхватила крохотные, не больше маникюрных щипчиков, кусачки и всунула их в кольцо.

Чуть слышный щелчок. Перехватила повисшую картину левой рукой, правой перекусила второе кольцо. Маленькие, да удаленькие кусачки вернулись в свой карманчик, из соседнего был выдернут небольшой сапожный нож. Острое как бритва лезвие прикрыто пластмассовым чехлом.

Поставив картину на одно колено, Соня точными движениями вырезала полотно из рамы. Рука ее ни разу не дрогнула, линия обреза не скосилась ни на миллиметр.

Полотно свернулось в трубочку, и Соня поставила его на пол.

– В обществе в эту эпоху царит культ артистического универсализма, сфера изобразительного творчества необычайно расширяется, формируется новый тип универсального художника, для которого не существует разделения на ремесло и искусство. Художник теперь умеет все!

– Да зачем, зачем?! – взвился до визга уже знакомый Соне тоненький голосок седенькой смотрительницы. – Зачем ему уметь все? Эту картину писал не художник, а сапожник! Или пекарь!

Зря она так переживает все-таки. Какая разница – пекарь или сапожник?

Соня в два шага оказалась рядом с величественным шкафом и, вытянувшись на цыпочках, сунула осиротевший багет наверх. «Крышу» шкафа обрамлял затейливый бордюр, и снизу совершенно невозможно было разглядеть, лежит там, сверху, что-то или нет.

«От души надеюсь, что они тут не страдают патологическим пристрастием к чистоте и не устроят завтра генеральную уборку, – мрачно усмехнулась Соня. – А то им же хуже будет. Меньше знаешь – лучше спишь!»

Она задрала свою серую шелковую блузку. Прямо вокруг голого тела оказалась обернута линялая тряпка с какими-то нелепыми оборками бронзового цвета. Ее фиксировала тугая резиновая лента на кнопке. Соня расстегнула кнопку и сняла с себя кусок ткани, бросила его на пол, обмотавшись взамен «Прощанием славянки». На миг на ее сосредоточенном лице мелькнула недовольная гримаска: полотно было холодное, а тело разгорячилось от волнения.

В горле запершило. Эх, не раскашляться бы сейчас – вот уж некстати!

Все, резиновый фиксатор защелкнут, блузка опущена. Однако какой жесткий край у этого полотна, всю грудь исцарапает! И держаться приходится неестественно прямо, будто в корсете, стягивающем тело от подмышек до бедер.

– Может быть, вам не по душе и Кандинский, и Малевич с их спонтанной, иррациональной игрой цветовых пятен?

В голосе поборника абстракционизма зазвучал священный ужас.

– Не по душе! – дерзко выкрикнула смотрительница. – Ни Кандинский, ни Малевич, ни этот ваш Шагал! Даже странно, что они мазали свои холсты практически в то время, когда творил Кустодиев! Да вы загляните сюда, в этот зал – вот истинный шедевр! «Русская Венера»!

Слова, доносившиеся из-за стены, отдавались в Сониной голове как удары метронома. Секунды-минуты, секунды-минуты, секунды-минуты…

Она подхватила линялую тряпку с полу, развернула – и припала губами к краю оборки. Дунула раз, другой. Со стороны могло показаться, что девушка надувает воздушный шарик на редкость причудливой формы.

Обвисшая оборка начала распрямляться, приобретая разнообразные выпуклости. Тускло блеснула позолота.

Соня дунула еще и еще, отчаянно косясь в коридор. Дело шло не так быстро, как ей хотелось бы. Дыхания не хватало, вдобавок опять начал разбирать кашель. Она оторвалась от «шарика», зажав пальцем отверстие, сглотнула несколько раз, прочищая горло, и припала к «шару» снова.

– Кустодиев, говорите? – Голоса чуть отдалились – видимо, спорщики и впрямь перешли в другой зал. – Я слышал, что в вашем музее года два назад случилась авария: прорвало трубы отопления и всего Кустодиева залило?

– Да, это был сущий кошмар! Потребовались такие усилия реставраторов…

Соня обмахнула ладонью взмокший лоб. Почему-то, когда она тренировалась дома, так не уставала. Но ничего, латекс – штука послушная, дело уже сделано. Можно вставить затычку.

Вытянув руки, она долю секунды любовалась тем, во что превратились линялая тряпка с бесформенной оборкой. Это была картина… картина Серебряковой «Прощание славянки»! Копия, но практически неотличимая от оригинала, тем паче что ее обрамляла точно такая же позолоченная багетовая рама, как и та, минуту назад заброшенная на многоуважаемый шкаф.

Никогда еще собственная придумка не казалась ей такой гениальной, как в это опасное мгновение. «Вот это, я понимаю, ноу-хау. А Борис еще не верил!»

– Знаете, о чем я жалею? Что усилия ваших дурацких реставраторов увенчались-таки успехом. Чего ради мучились? Эта кустодиевская Венера – просто гора мяса! Причем весьма жирного мяса! Паровая свинина! Тем более что она только что вывалилась из парной!

И тишина…

Такое впечатление, что все местные старушонки враз померли от одного общего разрыва сердца. О нет, живехоньки, вон какой подняли визг и вой! Весьма своевременно, надобно сказать.

С обратной стороны латексной рамы, к безупречной имитации подрамника, были прикреплены пластиковые колечки, покрашенные под медь. Вынув из своего замечательного газыря маленькие пассатижи – каждое движение было скупым, четким, отработанным, – Соня чуть разжала края одного колечка, потом другого, защемила ими веревку, и буквально через миг копия «Прощания славянки» висела на своем законном месте – в смысле, на законном месте оригинала.

Соня сунула пассатижи в отведенный для них карманчик и застегнула жакет. Отлично!

Отступила на шаг и бросила прощальный взгляд на свое рукомесло. Тютелька в тютельку, только ще краще, как сказал бы Леший. А рама – ну просто итальянский багет начала века, стиль модерн. Супер, натуральный супер!

Ну, вот и все. Прощай, славянка!

Не оглядываясь более на свое рукомесло, Соня осторожно высунулась в холл.

О, везуха! Здорово этому «искусствоведу» удалось переполошить местный курятник!

Не замеченная смотрительницами, она выскользнула в коридор и с неприступным видом спустилась по лестнице.

Кассирша высовывалась из-за своего барьера, разрываемая любопытством и чувством долга. Охранник, с полусонным видом сидевший на стуле, тоже никак не мог решить, идти ли стоять за честь реалистического искусства или стеречь самые подступы к нему.

Однако при виде Сони оба так и впились в нее глазами. Ну да, вот эта малявка с мышиным личиком, кассирша, была на поминках Константина.

– Чего они так раскричались? – спросил охранник.

– А вы пойдите и посмотрите, – буркнула Соня. – Там возле Кустодиева какой-то сумасшедший сейчас всех ваших старушек перебьет, а вы тут задницу просиживаете.

Она и сама не знала, почему вдруг захотелось нахамить этому камуфлированному ленивцу. Не иначе от нервов.

Впрочем, поспешила выскользнуть за тяжеленную дверь прежде, чем могла нарваться на достойный ответ.

И сразу свернула за угол музея, в боковую, практически безлюдную улочку, где все дома утонули в буйной зелени садов.

Какая патологическая тишь! Даже и не скажешь, что совсем рядом, в знаменитом Северолуцком художественном музее, только что разыгралась очередная вариация на тему «Как украсть миллион?».

«Как украсть миллион?» «Афера Томаса Крауна»? «Западня»? Да все они просто дети по сравнению со мной!»

Строго говоря, эти смотрительницы, божьи одуванчики, сами виноваты, что дали ей возможность увести Серебрякову у них из-под носа. Известно ведь умным людям: о вкусах не спорят. А они поспорили. И вот вам результат!

Соня шла по улочке, чуть ли не пританцовывая от восторга, и не обратила внимания на темно-зеленую «Волгу», осторожно вывернувшуюся из-за угла. Машина на самой малой скорости потащилась за ней следом.

* * *

Город Горький Ане сразу понравился, несмотря на свое дурацкое название. Видимо, тот, кто придумал так переименовать Нижний Новгород, отличался патологической ненавистью к русским людям. Можно не сомневаться, что если бы знаменитый писатель, местный уроженец, взял себе псевдоним Кислый, Соленый или, к примеру, Приторный, город на Волге носил бы именно это название. Сама Волга против Амура смотрелась тоже не больно-то, но, в общем, ничего, хорошая река. Полки в магазинах так же пусты, как и по всей стране, однако Диме полагался приличный паек, как всем работавшим в «ящиках», и на этот счет Ане беспокоиться не следовало.

Она, впрочем, не беспокоилась. Некогда было! Устроиться на новом месте, отыскать молочную кухню, научиться обращаться с газовой колонкой… Квартиры в Горьком почти все с колонками, что сперва показалось Ане дичайшей дичью, и только на следующее лето, когда весь город повально отключили на несколько месяцев от горячей воды, она смогла оценить великое удобство своего нового жилья. Но это будет еще далеко впереди, а в тот первый день Аня, если честно, сбилась с ног. Дима как уехал с раннего утра на работу, так и не возвращался, только один раз позвонил. Голос у него при этом был такой отсутствующий, что Аня сразу поняла: работа пришлась мужу по душе. О Хабаровске и о НИИ ихтиологии он скучать не станет. Вот и замечательно! Впереди совершенно новая жизнь… и море новых забот.

Девчонки дружно спали всю дорогу, их только раза по два пришлось перепеленать и накормить, стюардессы оказались необычайно внимательны, поэтому в самолете Аня чувствовала себя превосходно. А тут сразу навалилось…

У Сони вдруг расстроился животик. Лидочка поела и лежала тихо, лишь изредка тихонько похныкивая, а эта орала как резаная. То ли молоко с молочной кухни ей не понравилось, то ли начали проявляться некие свойства материнской натуры – бог ее разберет. Орала Сонька и орала, и Аня уже замаялась менять ей пеленки, растирать крошечное пузико и тетешкать на руках. Больше всего она боялась, что этот надсадный крик заразит Лидочку. Но любимая дочка вела себя на диво тихо, словно решила подчеркнуть разницу между собой и сестричкой.

У Ани уже звенело в ушах от Сонькиных воплей. Тогда она взяла девчонку на руки и принялась быстро-быстро ходить по комнате, встряхивая малышку и громко распевая, стараясь заглушить надоевший крик:

Мы ехали шагом, мы мчались в боях,

И «Яблочко»-песню держали в зубах.

Ах, песенку эту доныне хранит

Трава молодая, степной малахит.

Сонька на миг замолкла. Аня недоверчиво вгляделась в ее красное, сморщенное личико: неужели повезло усыпить капризулю?! Нет, рано радовалась: маленький ротишко раззявился, и Аня закричала с новой силой:

Но песню иную о дальней земле

Возил мой приятель с собою в седле.

Он пел, озирая родные края:

– Гренада, Гренада, Гренада моя.

Сонька ничего не ответила на вопрос, откуда у парня испанская грусть. Однако утихомирилась и внимательно выслушала, что «Яблочко»-песню играл эскадрон смычками страданий на скрипках времен», и только скорбно кряхтела, внимая, как «пробитое тело наземь сползло, товарищ впервые оставил седло». Бездушие отряда, не заметившего потери бойца, повергло ее в гробовое молчание, но стоило Ане с облегчением сообщить:

С тех пор не слыхали родные края:

«Гренада, Гренада, Гренада моя», —

как Соня запачкала новую пеленку и снова завопила. Часа два Аня металась, без передышки распевая «Гренаду», потому что она действовала на малышку совершенно завораживающе. Исполнив песню раз сорок, Аня наконец начала сбиваться, и все чаще ее осиплый голос перекрывался Сонькиным ором. Появившийся уже в восьмом часу Дима сначала восхитился силою дочкиных легких, однако весьма скоро начал морщиться. Вдобавок Лидочка именно в это время сочла, что хватит Соньке получать все без остатка родительское внимание, и тоже завопила басом… Аня с ужасом вспомнила, что, возясь с Соней, начисто забыла не только об ужине для взрослых – это еще полбеды, – но и об ужине для малышек. Она не сбегала в молочную кухню, а припасы уже кончились, и чем накормить сестер на ночь, совершенно не известно. – У нас хоть детская смесь какая-нибудь есть? – с тоской спросил Дима.

Аня только что собралась с духом сообщить ему, что – нет, в магазин выбраться было некогда, вообще ничего нет, кроме цельного молока, а его давать младенцам еще рано, как в дверь позвонили.

Аня, обессиленная, рухнула на табуретку с Лидочкой, и Дима, тряся неугомонную Соньку, пошел открывать сам.

Аня слышала, как щелкнул замок, потом раздалось короткое потрясенное Димино восклицание, а потом воцарилась полная тишина. Какие-то мгновения Аня наслаждалась этой божественной тишиной, пока до нее не дошло, что Сонька каким-то образом оказалась утихомирена. Удивляло, правда, почему Дима не возвращается в комнату. И кто вообще пришел?

Аня уже собралась встать и выглянуть в прихожую, как вдруг из коридора спиной вперед вошел Дима, свесив пустые руки. В Аниной голове промелькнула мысль о том, что Дима просто уронил Соньку, потому она и замолчала, однако тут же Аня вскочила с кресла, забыв об усталости: перед ней стояла Ирина с девочкой на руках.

Иркины плащ и платье были расстегнуты, Соня упоенно сосала одну грудь, а другая, великолепная, пышная, перламутово-белая, колыхалась при ходьбе, словно перезревший плод. Ужалив Аню коротким ненавидящим взглядом, Ирка властно махнула рукой – Дима выхватил у жены недовольно кряхтящую Лидочку и покорно, как зайчик, подал ее Ирине. Розовый ротик впился в набрякший сосок, Лидочка издала глубокий сладострастный стон… и Аня почувствовала, как ее глаза заволокло слезами.

Впрочем, это оказались отнюдь не слезы умиления, а слезы глубокого физического облегчения. Аня поникла на табурете, и даже ужасная мысль о том, что Ирка вот так, прижимая к груди девочек, может выйти в незапертую дверь и кануть в горьковскую ночь, не могла заставить ее шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Строго говоря, надобности в этом не было никакой: Ирка не собиралась бежать. Напротив, она удобно уселась у стола, подтянув под ноги маленькую скамеечку, и со спокойным, чуточку отрешенным выражением лица вслушивалась в захлебывающееся сосанье близняшек.

Постепенно смертельная, оцепеняющая усталость ослабила свою хватку, и Аня смогла шевелить не только руками, но и мозгами. И сразу же ужалила догадка: что-то случилось. Причем не в пользу Литвиновых – иначе Ирка не возникла бы так внезапно на пороге их квартиры, не держалась бы так независимо и вальяжно. Случилось что-то плохое!

Димино осунувшееся лицо выражало такую же тревогу. Он тоже чуял неладное и, слава богу, поглядывал на Иркины обнаженные телеса без всякого вожделения.

Наконец Лидочка наелась и выпустила сосок. Глазки ее утомленно закатились, изо рта поползла белая жижица. Тут Аня нашла в себе силы подняться и забрать девочку. Подержала ее торчком, похлопала по спинке, дав срыгнуть, коснулась губами лобика и отнесла в соседнюю комнату, где оборудовали детскую. И сразу почувствовала себя лучше, как только между любимым дитятею и опасной (хоть и, безусловно, полезной) гостьей воздвиглась преграда в виде стены.

Как всегда, любуясь Лидочкой, Аня несколько забылась, время перестало для нее существовать, тем более что усталые глаза начала заволакивать дремота, и вдруг какой-то звук заставил ее очнуться. Аня встрепенулась, обнаружив, что прикорнула на стуле рядом с коляской (кроватку купить еще не успели, контейнер из Хабаровска тоже пока не прибыл). Что же ее разбудило? Ага, понятно, это крошка пукнула. Святое дело!

Какое-то мгновение Аня никак не могла сообразить, почему Лидочка лежит в коляске одна. Сонька-то где? И вдруг воспоминание о сегодняшнем вечере нахлынуло, подобно цунами. Ирка! Ирка сидит там, в соседней комнате, с голой грудью напоказ, а рядом Дима…

Аня вылетела из детской, уже готовая увидеть нечто вроде той достопамятной сцены на Уссурийском бульваре, и встретила ледяной, режущий взгляд Ирины. Можно поклясться, что эта пройдоха отлично понимала все ее опасения. И издевательская улыбочка коснулась ее пухлых губ – улыбочка, значение которой Аня мгновенно прочла: «Да нужен мне твой Тушканчик!»

Да конечно, он ей и раньше не был нужен! Ирка просто издевалась над ними обоими – над мужем и женой Литвиновыми, просто сосала из них деньги и энергию. Даже если бы Дима и поддался на провокацию и бросил Аню, Ирка в самом скором времени сама бросила бы его – предварительно вытянув все, что можно, обобрав и измучив.

Означенный Тушканчик и не подозревал, что в давнем споре между двумя женщинами наконец-то расставлены все точки над «и». Он сидел сгорбившись на раскладушке и внимательно читал какие-то измятые бумаги. Они исписаны чернилами, кое-где чернила чуть расплылись, и Ане вдруг подумалось, что Ирка достала их из лифчика, прежде чем отдать Диме, и теперь они пахнут ее теплом и потом, а расплылись от нескольких капель молока, переполнявшего грудь.

К этой груди по-прежнему припадала Соня. Она вроде бы и наелась уже, и срыгнула, и даже как бы задремывала, однако стоило Ирке вынуть темно-розовый сосок из детских губ, как Соня начинала разевать ротишко и снова делала несколько глотков.

– Наголодалась, доченька? – глубоким, вибрирующим, словно голубиное воркованье, голосом вымолвила Ирина, с любовью поглядывая на сомкнутые Сонины веки: они в точности напоминали два розовых лепестка. – Ах ты, моя родненькая…

И эти упоенные, почти торжествующие интонации ее голоса вновь поразили Аню предощущением какой-то угрозы, исходившей от новой, уверенной в себе Ирины. Только тут дошло: если Ирка появилась в их квартире сегодня, значит, она летела тем же рейсом, что и Литвиновы. Другой самолет только через три дня, на поезде до Горького пилить дней десять. Как же они ее не заметили?! А может быть, Ирка не только вампирша, но и ведьма? И добралась с берегов Амура до Волги в ступе и на помеле, как меж ними, ведьмами, и водится?

– Угомонись, Ирина, – с глухой угрозой произнесла Аня. – Насчет доченек и родненьких – угомонись! Вроде бы все уже давно решено и подписано.

– Подписано? – усмехнулась опасная гостья. – Вы имеете в виду наш договор, что ли? Да бросьте! Не вы ли сами убеждали меня, что только такая дура, как я, может принять всерьез этот документ. «Это же самодеятельность чистой воды, которая не налагает на стороны никаких, абсолютно никаких обязательств, кроме чисто моральных», – говорили вы. Припоминаете? Вы пришли убеждать меня, что Дмитрий Иванович решил отказаться от исполнения этого договора из-за моей половой распущенности. Ну, ну, что глаза таращите? Якобы я схватила его за ширинку и обнаружила, что хрен колом стоит, и это не от желания меня поиметь, а научная провокация чистой воды. Это он мою нравственность якобы проверял. Да не появись вы тогда не вовремя, Анна Васильевна, ваш интеллигентный супруг быстренько проверил бы ее методом глубокого научного тыка! И нечего меня глазками стричь, сами знаете, что правду говорю.

– Аня, о чем это она? – Дима поднял от бумаг страдающие глаза.

«Да она пьяна, паразитка! – осенило вдруг Аню. – Вот откуда ее уверенность в себе! Это совсем не та девочка, которая только позавчера… Боже, неужели это было позавчера?! Словно бы сто лет минуло! – которая только позавчера захлебывалась слезами на вокзале Комсомольска. Не та, которую я била, била, била по щекам. Сейчас, того и гляди, сама на меня набросится! С нее станется открыть Диме всю правду наших с ней разговоров… – Мгновенный приступ паники чуть не вышиб слезы из глаз, но тут же возникла куда более страшная догадка: – Если Ирка пьяна, алкоголь мог оказаться в молоке. Вот почему так быстро заснула Лидочка! Она спит пьяным сном!»

И мысль, никогда не покидавшая ее, мысль о пагубной Иркиной наследственности, отягощенной теперь врожденным пристрастием к алкоголю, – а это когда-нибудь непременно обнаружится у девочек, – придала ей храбрости, пробудила прежнюю силу ненависти к этому очаровательному и смертельно опасному существу («И змея красива, – говорят в народе, – да только зла!»), помогла расправить плечи, надменно вскинуть голову и бросить, глядя на Ирку свысока:

– Пошла вон, потаскуха!

Ох, как ее перекосило, эту барачную хамку! Конечно, она привыкла к интеллигентскому сюсюканью Литвиновых, а когда заговорили на ее собственном языке, так это пришлось не по нраву! Прекрасные черты исказились ненавистью, ангельский голосок Лючии де Ламермур сделался таким же скрипучим, как у соперницы:

– Уйду, не бойтесь! Мне рядом с вами одну лишнюю минуту пробыть противно! Только сначала прочитайте это свидетельство. А потом я уйду… или останусь, это уж вы как сами пожелаете.

Представить, как она пожелает, чтобы Ирка осталась, у Ани не хватило фантазии. Она уничтожающе усмехнулась – и вдруг встретилась глазами с Димой. Муж протягивал ей неряшливые Иркины бумажонки – свидетельство, как их громко окрестила эта нахалка, – и у него были при этом совершенно мертвые глаза.

У Ани невольная дрожь прошла по телу, ну а когда она взглянула на неровные, порою безграмотные строчки, дала себе труд вдуматься в их смысл, ноги у нее подкосились.

* * *

Постепенно ураган восторга, круживший удалую Сонину голову (мы по-прежнему имеем в виду молодую женщину, которая столь замечательным образом украла знаменитое полотно «Прощание славянки» и в ком кассирша Люба признала Соню Аверьянову), несколько поутих, и она начала соображать, куда идет, что делать дальше. Времени до встречи около Красных куполов у нее море, ведь рандеву назначено на пять, а теперь только два часа. Конечно, Борис непременно захочет подержать руку на пульсе и постарается ее где-нибудь перехватить еще до пяти, он сейчас небось изнемогает от беспокойства – не спохватился ли кто-то в музее, нет ли за Соней слежки, а то и вульгарной погони.

Она оглянулась. Позади пусто – ни души. Ни человеческой, ни машинной. Нет – какая-то темно-зеленая «Волга» свернула в проулок. Ну, свернула и свернула, и бог с ней. И опять – никого.

Слежка? Да никому никогда и в голову не придет!..

Строго говоря, не столько слежки боится и вообще не столько за свою напарницу тревожится Борис, сколько за судьбу их общего дела. Проще сказать, не доверяет ей.

Зря. Никуда она с добычей не денется. Хотя бы потому, что просто некуда с ней деваться. Нет слов, картина великолепна, однако ценна лишь постольку, поскольку на нее есть покупатель. Увы, на того богатенького Буратино, кому сегодня предстоит предъявить сокровище, Соня сама, без помощи Бориса, не выйдет. Можно сколько угодно строить щекочущие нервы замыслы освобождения от напарника и единоличного овладения той баснословной суммой, – а таковую уже завтра должны вручить им в Париже в присутствии третьего лица, однако все эти замыслы не более чем фантастика. Ну в самом деле, не будешь же слоняться среди десятков (а в иные дни и сотен) иностранных джентльменов, обвешанных видеокамерами и фотоаппаратурой, таинственно спрашивая: «Икскюз ми, сэр, не вы ли мистер Джейсон Полякофф из Сиднея? Не вы ли заказали Боре Немкину ограбление Северолуцкого художественного музея, а точнее, изъятие из оного бессмертного творения Серебряковой «Прощание славянки»? Это я к тому, что заказец ваш выполнен, вот он, щекочет мое нагое белое тело. И вообразите, мистер Полякофф, у меня возникло неодолимое желание кинуть подельника и получить весь гонорар в мое единоличное владение. А посему не плюнуть ли нам на знаменитые Красные купола с высокой башни и не проследовать ли скорым шагом к электричке, не отбыть ли в Москву, точнее – в Шереметьево-2, а оттуда – до городу Парижу?

Черта лысого! Даже если бы и удалось опознать этого Джейсона (старикашка небось противненький, ну каким он еще может быть, с таким-то унылым именем!) и увлечь его в Москву, все равно не миновать встречи там с Борькой. Загранпаспорта у них есть, билеты куплены загодя, так что на шереметьевской таможне может разыграться нехилая сцена…

Нет, лучше оставить в покое авантюрные, опасные замыслы и смириться с судьбой. Пятьсот тысяч баксов – тоже хорошие деньги. Если же лиса Алиса решит не расставаться со своим котом Базилио, а примет его предложение руки и сердца, у них образуется «лимончик». Не слабое начало для новой жизни! А может, и правда пойти навстречу Борису? Он как будто из тех, кто умеет соблюдать договор. Вот ведь нипочем не соглашался подсунуть заказчику вместо картины ту копию, что теперь красуется в Северолуцком музее. Безукоризненных, не отличимых одна от другой копий получилось две: одна, как уже сказано, в музее, другой… другой можно завладеть при желании. Одной подменили бы Серебрякову, глупенький Буратино получил бы другую, лиса Алиса и кот Базилио получили бы свои денежки, и еще у них осталась бы подлинная «Славянка», и ею можно симпатично распорядиться позже. Интерес к Серебряковой растет…

Нет же, Бориска уперся рогами: непременно хочется ему быть джентльменом, и все тут! Да ради бога. Ежу понятно: дело не в джентльменстве, а в элементарной боязни провала. Ведь Полякофф посулил, что в Париже тем самым третьим лицом будет не кто-нибудь, а известный эксперт, который собаку съел на Серебряном веке вообще и на Серебряковой в частности. Проверка времени изготовления холста, проверка состава красок и все прочие тонкости неминуемы. То есть обмануть его шансов никаких, а вот погореть очень крупно – запросто. В случае же одобрительного заключения эксперта мистер Полякофф незамедлительно открывает ноутбук и переводит со своего счета в «Кредит Лионе» ровно миллиончик этих… монгольских тугриков.

Соня неожиданно засмеялась. Вдруг вспомнилось, как еще во время кризиса девяносто восьмого года, когда рубль падал, как кирпич с крыши высотки, беспрестанно набирая ускорение, а доллары в обменниках почему-то не принимали, она увидела на вещевом рынке написанное от руки объявление: «Куплю монгольские тугрики» – и восхитилась чужим остроумием. Все-таки частная продажа баксов запрещалась, а тут – поди придерись!

Так вот – кстати о тугриках… Бориска уже имел дело с мистером Полякофф и остался исполнен самых лучших воспоминаний о его порядочности. Нисколько не сомневается, что клиент их не кинет. Однако у Сони имелись на сей счет свои… не то чтобы опасения, или сомнения, или мрачные предчувствия, а так, некие, совсем слабенькие, проблески оных. Все надо предусмотреть в жизни. У мистера Полякофф, судя по фамилии, русские корни. А это означает, что от него можно ожидать всякой пакости, как от любого соотечественника. Последнее время люди совершенно пошли вразнос, всяк норовит другого если не кинуть, так подставить, не подставить, так под монастырь подвести, не под монастырь, так под статью… Даже близкие люди становятся врагами друг другу. Коли уж сестры-близнецы оказались, как бы это поизящнее выразиться, по разные стороны баррикад, то чего ждать от какого-то сиднейского гостя. У него, конечно, «не счесть алмазов в каменных пещерах», но мастер, конечно, не захочет расставаться ни с одним из них. Даже странно, что недоверчивый Бориска, так сказать, тертый калач, настолько слепо доверяет мистеру Полякофф. Ведь этому типу никто не может помешать нанять каких-нибудь разбойников, те внезапно нападут на его доверчивых подельников, отнимут с таким трудом добытое из Северолуцкого музея полотно – и… Правда, истории неведомы случаи, чтобы Буратино пустил по миру лису Алису и кота Базилио, однако зачем создавать прецедент? Почему бы не подстелить соломки? Так, на всякий случай? Почему бы, говоря яснее, Соне себя не обезопасить, положив в сумочку некоторое количество тысяч баксов уже сейчас? Борису об этом знать совершенно необязательно, тем паче Бориса рядом нет, он еще, наверное, переругивается в музее с возмущенными смотрительницами вкупе с охранником.

Вот и хорошо. Надо поскорее воспользоваться удобным моментом и отяжелить сумочку. Но как она провезет такую кучу деньжищ через таможню?.. Лучше бы сдать их в банк, а в Париже по карточке «Виза»…

Чушь. Если Соня Аверьянова сдаст в Северолуцкое отделение Сбербанка 80 тысяч долларов, начнется настоящее светопреставление. А никто другой, кроме Сони Аверьяновой, сделать этого не сможет. Так уж сложилось… Придется что-то другое придумать. Уже придумала! Жакетик с карманами на что? Содержимое его уже сыграло свою роль, от него смело можно избавиться. «Славянка» через границу поедет в специально оборудованном кейсе. Карманы готовы к приему нового груза. Застегнуться поплотнее – и ни одна таможенная собака не придерется.

Ладно, что толку стоять и голову ломать! Сперва надо добраться до денег, остальное придумается потом.

Она огляделась. Машину, что ли, взять? Как-то не с руки тащиться в автобусе в этом корсете, в нем ни согнуться, ни сесть поудобнее. Нет, машина мелькнула и исчезла. Ладно, можно и пешком пройти, тут два шага.

Пришлось вынырнуть из тихого проулочка и двинуться оживленным бульваром. Она шла быстро, даже стремительно, опустив голову, чтобы уберечься от взглядов встречных прохожих. Встретиться с каким-нибудь добрым, тем паче недобрым, знакомым Соне Аверьяновой сейчас совершенно не с руки!

Однако, похоже, лимит благосклонности небес был уже этой особою на сегодняшний день исчерпан…

* * *

Северолуцк – городок небольшой, даже маленький. Путь от кладбища до окраинных домов занял у Джейсона каких-то минут сорок. День выдался прекрасный, ветер кипел в вершинах тополей, и у Джейсона постепенно отлегло от сердца. Все случившееся в кладбищенской сторожке стало казаться каким-то нереальным, особенно под ярким солнечным светом, при виде пролетавших мимо автомобилей. Джейсон шел и шел по обочине шоссе, испытывая классическое чувство горожанина, вернувшегося в деревню, где провел детство, и бегает (прощеньица просим за штамп!) босиком по росистой траве. Хотя Северолуцк вовсе не город его детства и, уж конечно, шел Джейсон не босиком. Другое дело, что пешком он столько времени не хаживал уже много лет, и хотя слегка приустал, чувствовал необычайный прилив бодрости. Он даже огорчился, когда впереди показался кирпичный девятиэтажный дом с козырьком на крыше – как бы пионер городских кварталов.

Дом показался ему весьма уродливым, да еще на стене было намалевано аршинными буквами: Караульная, 49. Краска подтекла, и надпись имела весьма неряшливый вид. Да и детский деревянный городок около подъезда выглядел заброшенным и неухоженным. В песочнице в данный момент весело копался крупный черный пес. Рядом, еле удерживая натянувшийся поводок, топталась худощавая женщина с тщательно уложенными волосами, имевшими ненатурально-сиреневый оттенок.

– Анрюшечка, – несмело, даже с некоторым заискиванием позвала женщина, – мальчик мой, пошли домоюшки!

Пес вильнул в ответ гладкошерстным задом и с удвоенной энергией принялся копаться в песке. Возможно, он обнаружил там что-то съедобное, и теперь отвлечь его нет никакой возможности.

– Бедный голодный ребенок, тащит в рот всякую гадость! – вздохнула женщина – и вдруг сорвалась с места и пролетела мимо Джейсона со стремительностью консервной банки, привязанной к собачьему хвосту.

Джейсон с изумлением проводил глазами пса, который почему-то оторвался от вкусной гадости и понесся по двору, весело взлаивая и совершенно не обращая внимания на дополнительный груз в виде повисшей на поводке женщины. Оказалось, что пес со всех ног мчится к высокой девушке в сером платье и просторном черном жакете, – она в это время вошла во двор.

– Соня, как вам не стыдно! – истерически вскричала дама с сиреневыми волосами, повинуясь радостным прыжкам пса и безвольно мотаясь вокруг девушки. – Я сто раз предупреждала Евгения, что вам ни на грош нельзя доверять. Мало того, что вы бросили бедного Анрио на произвол судьбы, вы еще и ключ унесли! Ведь вся его еда – на кухне Евгения! А я чем могу его накормить? Бутербродиком с «Рамой»? Не на мою же пенсию ему «Педди гри» покупать!

Анрио беспрестанно лаял, не то пытаясь пристыдить девушку, не то выражая бескорыстный восторг при встрече с ней. А она стояла молча, с ошалелым выражением на красивом лице, увидев которое Джейсон ощутил, что его сердце начало стучать с перебоями.

Все-таки посещение кладбища не прошло для него бесследно! Полубезумные речи могильного стража оказали несомненное разрушительное воздействие на психику. Опять же слишком много духовных сил отдал он мечте о Соне Богдановой, чтобы ее светлый образ вот так взял и отвязался от него, повинуясь одному только голосу рассудка. Конечно, ведь по улицам этого города она ходила, здесь, наверное, выросла, может быть, жила в этом самом доме – вот ее призрак и решил явиться безутешному поклоннику именно тут. Правда, странно, что появление призрака спустя два года после смерти Сони ничуть не удивило эту женщину и так обрадовало пса. Впрочем, очень может быть, что Соня, как и полагается порядочному привидению, регулярно посещала места своего земного обиталища, вот соседи и привыкли к ней.

Более того! Джейсон даже покачнулся – настолько пугающая мысль его вдруг осенила. Она уже заставила его сегодня содрогнуться – там, на кладбище, когда могильщики не обращали на него никакого внимания, словно он был всего лишь призрак… Так вот: быть может, он и сам призрак, потому оказался способен увидеть Соню. Но тогда призрачен и этот дом с неряшливой надписью на стене, и покосившийся детский городок, и дама с сиреневой прической, и даже пес, непрестанно лающий, отчего упреки, вырывавшиеся изо рта дамы, казались бессвязными, отрывочными воплями…

Джейсон так перепугался, что даже невольно прижал ладонь к груди, где покоился под рубашкой его нательный крест.

Глупости, да? Но как, как иначе можно объяснить внезапную встречу с девушкой, умершей два года назад?! У Джейсона не было и тени сомнения: перед ним Соня Богданова. Каждую черточку ее прелестного лица он знал наизусть, ее манеру высоко поднимать крутые брови, так что они прятались под золотистой челкой, ее привычку вдруг ни с того ни с сего распускать – и снова натуго сворачивать узел на затылке… Господи, какая же черная, поистине черная тоска терзала его оттого, что эта чудная красота погребена под могильной плитою, как он ненавидел этого неведомого Аверьянова за одно лишь то, что этот человек сообщил о Сониной смерти!

Сообщил о Сониной смерти…

И внезапно, словно святой православный крест, которого он касался, осенил его спасительным прозрением, Джейсон понял все.

Не напрасно эта высокомерная Келли Рассел рассказывала ему о «русских невестах», о том, что, пользуясь своей красотой, они здорово наживаются на легковерных иностранцах. Соня, возможно, одна из них. Она влюбила в себя богатого «австралийца с русскими корнями» и принялась методично тянуть из него деньги. Когда дело дошло до личной встречи, Соня придумала трюк с больницей. Однако поклонник оказался слишком темпераментным и нетерпеливым. Чтобы избежать скандала, очаровательная swindler – аферистка, мошенница, вот как это называется по-русски! – сама отправила телеграмму, подписав первой пришедшей на ум фамилией.

Джейсон ошеломленно покачал головой. Его потрясла не только утонченная наглость красавицы, не только ее жестокость по отношению к искренне влюбленному в нее человеку, но и безрассудство. По рассказам отца он знал, что его прабабушка – русская, по имени Варвара Григорьевна Чернореченская, – большим грехом считала «отвираться хворью», то есть оправдывать себя вымышленной болезнью. Скажем, не хочется человеку идти на какую-то встречу, или он не способен исполнить обещанное – ну и давай плести с жалобным видом: мне, дескать, неможется, вы уж простите, пожалейте меня… Прабабушка Варвара Григорьевна уверяла, что на такого лгуна непременно навалится лихоманка, потому что она – существо живое, дочь проклятая Иродова, витает себе в воздухе – и только и ждет, чтобы ее кто-нибудь на себя накликал. А проще говоря, человек, отовравшийся хворью, непременно и вскорости заболеет. Ну а уж святотатец, измысливший собственную смерть, должен быть готов в самое ближайшее время распроститься с этим миром. Это же самое, конечно, ждет и Соню.

Джейсон горестно улыбнулся. Странно: он не ощутил сейчас никакого злорадства – одну только печаль из-за того, что это бесподобно красивое существо вскоре должно погибнуть из-за собственной глупости и жадности. Такое впечатление, что на его глазах вершится бессмысленное разрушение прекрасного произведения искусства.

Искусства?

Это слово напомнило ему, зачем он оказался в Северолуцке. Ну да, «Прощание славянки», картина, на которой изображена вылитая Соня Богданова. Через… Джейсон покосился на часы – через три часа ему предстоит встреча еще с одним русским мошенником, обчистившим местный художественный музей, чтобы удовлетворить прихоть иностранца, у которого денег – куры не клюют…

Странно – в минуты больших потрясений в памяти Джейсона непроизвольно оживали такие идиомы языка его предков, о каких он вроде бы и понятия иметь не должен. Нет, серьезно, ну отродясь не знавал он злорадного выражения: «На-кася, выкуси!», а тем паче эдакого: «Хрена с два!»

Если перейти на обычный русский разговорный, все это могло значить только одно: Джейсон Полякофф накрепко озлился на свою историческую родину и, если уж не имел возможности отомстить прекрасной мошеннице, желал сквитаться хотя бы с ее воплощением.

Этого только не хватало! Отдавать миллион за изображение какой-то там swindler'ши! Все, сделку можно считать расторгнутой. И совершенно незачем таскаться по этому заштатному городишке еще три часа. Немедленно на вокзал, немедленно в Москву, в Шереметьево-2, сдать билет в Париж и прямиком лететь в Сидней! Хватит с него русской экзотики. «Скорей в Москву! В Северолуцк я больше не ездок! Бегу – не оглянусь, пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок. Карету мне! Карету!» – мог бы воскликнуть он сейчас, перефразируя Грибоедова.

Джейсон даже оглянулся в поисках мифической кареты – и к своему изумлению, обнаружил ее приткнувшейся к тротуару. Карета темно-зеленая, марки «Волга», правда, без шашечек на дверцах, однако говорят, что русские «чайники» берут куда дешевле государственных грабителей. Он уже сделал шаг в этом направлении, как вдруг раздался громкий женский визг. И Джейсон обнаружил, что Анрио, без устали прыгавший вокруг Сони с одурело-счастливым видом (совершенно верно говорила прабабушка Варвара: «Все мужики одинаковы, все кобели!»), вырвал-таки поводок из рук женщины с сиреневыми волосами.

Обретя свободу, Анрио подпрыгнул особенно высоко, лизнул Соню в нос – и понесся куда-то прочь, потеряв голову от восторга и волоча поводок за собой. Следом, простирая руки и призывая «Анрюшечку пойти домоюшки», с необыкновенной скоростью бежала его несчастная сиреневолосая водительница. Скоро они затерялись меж бессмысленного нагромождения зданий.

Соня какое-то время смотрела им вслед, потом, пожав плечами, скользнула невидящим взглядом по Джейсону и вошла в подъезд дома номер 49.

Он для нее просто не существовал! Она его даже не заметила! Как говорят эти краснобаи русские, Соня его в упор не видела!

Джейсона это так оскорбило, что все разумные мысли вмиг вылетели у него из головы. Черта лысого он вот так утрется и гордо уйдет, оставив мошенницу пребывать в блаженной уверенности, будто ее нечистое дело осталось не разгаданным тупым австралийцем. Надо бросить ей правду в лицо. Да еще пригрозить судебным разбирательством. А что? Разве подлый обман Джейсона – не попрание его человеческих прав?

Образ международного трибунала в Гааге уже заколыхался пред возмущенным воображением Джейсона. Он шагнул вслед за Соней, намереваясь догнать ее, как вдруг увидел, что дверцы зеленой «Волги» распахнулись и оттуда вылетели два молодых человека. Один был тощ, губаст и рыжеволос, другой производил впечатление припорошенного серой пылью. Молодые люди наперегонки бросились к подъезду, в котором скрылась Соня. Мимо Джейсона они промчались, не обратив на него ни малейшего внимания, и тот невольно уловил обрывки их разговора:

– Настоящая Сонька! Настоящая!

– Смотри, чтоб опять не было осечки. Убью, если что…

– Да бро-ось! Какая может быть осечка? Я ж с ней, сучкой, в пятом классе учился!

– Ну, тогда в темпе. Ох, доберусь я до нее…

– Слышь… – Рыжий запнулся уже на пороге подъезда. – А как ты думаешь, та, другая, в красном платье, все еще лежит в Женькиной квартире?

– А куда ж ей деваться? Или решила пойти переодеться? Мертвые, знаешь ли, ходить не могут.

– Ох и запашок там небось!

– А ты нос зажми. И ходу, ходу!

Рыжий и Серый ворвались в подъезд.

Джейсон затоптался на ступеньках. Похоже, он вот-вот станет невольным свидетелем преступления. И жертвой его падет не кто иная, как разбившая ему сердце Соня Богданова. Ну вот она и накликала кару небесную на свою победную головушку! Как говорится, по делам вору и мука!

И тут благородное сердце Джейсона Полякофф дрогнуло. Все-таки два года его жизни были освещены – и освящены! – любовью к этой женщине. Она принесла ему огромное горе, но приносила и огромную радость. Пожалуй, жестоко, даже подло будет вот так уйти и бросить ее на растерзание этим двум молодчикам – у таких наверняка руки по локоть в крови невинных жертв. Они упомянули какую-то «ту, другую, в красном платье», труп которой, вероятно, уже начал разлагаться…

Необходимо предотвратить новое преступление! Он остановит злодеев, а спасенной Соне горько бросит в лицо: «Да знаешь ли ты, кому обязана жизнью?»

Джейсон сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил миниатюрный электрошокер. Перед другими моделями, требовавшими непосредственного контакта с объектом (что не всегда безопасно для субъекта!), у него было особое преимущество: этот шокер выбрасывал из себя парализующие нити в пять тысяч вольт, способные в радиусе нескольких метров уложить какого угодно громилу как минимум на четверть часа.

Решительно откинув со лба волосы, Джейсон ворвался в подъезд.

* * *

– Какого беса они все здесь находят? – жизнерадостно шепнул Борис Немкин своей спутнице, с видом глубокого превосходства глядя на толпу иностранцев, снующих меж двух знаменитых северолуцких храмов, по команде экскурсоводов то дружно задирающих головы, то поворачивающих их направо и налево, то столь же дружно потупляющих взор. Все вместе здорово напоминало зарядку для измученных остеохондрозом заграничных шей.

– Не беса, а бога, – огрызнулась стоявшая рядом с ним молодая женщина, и Борис покосился на нее с некоторым недоумением.

Его боевая подруга явно не в себе. Нынче утром, когда шли на дело, была решительна, невозмутима и спокойна как лед, а сейчас ее ощутимо трясет, взор мечется, она непрестанно и нервически потирает пальцы, словно какая-нибудь леди Макбет, выходящая из спальни очередной жертвы. «Нет, с рук моих все океаны мира крови смыть не смогут!»

И это упоминание о боге… неужели начинает проявлять себя загадочная славянская душа, которой положено непременно приступить к раскаянию после очередного грехопадения?

– Девуля, – ласково сказал Борис, – малютка, ну что ты?

Он всегда звал свою приятельницу, бывшую одного с ним роста, а на каблуках – гораздо выше, всякими уменьшительно-ласкательными именами: девуля, лапуля, крошка, малютка, малышка и так далее. Это помогало Борису чувствовать себя сантиметров на десять выше, как и положено настоящему мужчине. Другое дело, что она терпеть не могла всех этих наименований, особенно морщилась при слове «девуля». Поэтому Борис Немкин чаще всего называл ее именно так.

– Успокойся, Девуля! Ведь все сошло отлично, да? На тебя никто и внимания не обратил, весь удар принял твой героический Борик. Хотя, надо признать, и я отделался легким испугом, даже справку о состоянии на учете в психушке предъявлять не пришлось. Принял на грудь порцию трясущегося старушечьего возмущения и отбыл – не то со щитом, не то под щитом, никогда не мог упомнить, как следует говорить.

Она вдруг хихикнула – да так громко, так нервно, что какой-то поджарый заграничный мен покосился на нее испуганно.

– Спокойно! – приказал Борис шепотом, шныряя вокруг злыми глазами. – Спокойно, Девуля! Совсем ни к чему привлекать всеобщее внимание. Что, возникли какие-то проблемы и я о них не знаю?

Он вприщур взглянул на девушку. Красота несусветная, однако штучка еще та. Ох, хватил с ней Борис Немкин хлопот… Он человек целеустремленный, как и положено младшему научному сотруднику, каковым когда-то являлся, умел сосредоточиться на одной идее и глубоко бурить ее, пока из скважины не забьет наконец финансовый поток. У этой же Девули вечно возникали какие-то побочные прожекты, сулящие немедленное пополнение кошелька. Как правило, все они кончались пшиком, а последний гешефт едва не обернулся полным провалом всего их грандиозного замысла. До сих пор у Бориса мурашки бегали по спине, стоило вспомнить, какие неприятности накликала на них Девуля в Нижнем. Натурально земля стала гореть под ногами, еще день-другой – и против них сомкнутым строем выступили бы и мадам Цимбал со своими вышибалами, и оскорбленные Порываев, Самойлов и прочие могущественные люди города, ну и «Ведомости», конечно, не замедлили бы свалить всю ответственность на их с Девулей головы. Пришлось срочно искать козла отпущения. Точнее, козу.

Нет слов: Немкин прекрасно понимал законное желание всякой человеческой особи заиметь свою, личную керосинную лавку. И все-таки эта мелочность, это стремление урвать жалкие копейки накануне полумиллионной выручки поразили его. А еще говорят о широте славянской натуры! С другой стороны, Девуля кое-что рассказала ему о своей жизни, оставившей столь могучий отпечаток на ее характере. Мамаша у нее была крутейшим жмотом, вечно что-то откладывала на «черный день», даже не замечая, что каждый день становится черным из-за скудости и убогости существования. Отсюда, между прочим, вечное стремление Девули разжиться любой самомалейшей денежкой. Да и все прочее – отсюда же… Дочку мама держала в таких ежовых рукавицах, что Борису порою становилось искренне жаль свою подругу. Либидо у бедняжки было искоренено как таковое, выжжено каленым железом, иметь с нею дело в постели оказалось сущим мучением, Борис попытался – и бросил. Да, за все время их знакомства они укладывались в койку всего единожды: когда Девуля возмечтала расстаться с девственностью, – но кончилось сие плачевно, противно даже и вспоминать. И с тех пор она держала его на расстоянии. Борис до сих пор не мог забыть той обиды, когда понял, что для этой красивой, ледяной женщины он только вульгарный инструмент, средство к достижению цели! Несколько успокаивало, что совершенно так же она относилась и к другим мужчинам.

Однако что же произошло с его выдержанной, хладнокровной подругой? Как-то не верится, что у нее могли просто и вульгарно сдать нервы: скорее они сдали бы у солдата Джейн, честное слово!

– Да не сверли ты меня глазами, – вдруг выговорила Девуля краешком дрожащих губ. – Со мной все в порядке, просто холст жутко натирает грудь. Надо было хоть лифчик надеть, но я не ожидала, что он окажется такой грубый.

У Бориса несколько отлегло от сердца. Оказывается, все дело в обыкновенных женских штучках!

– Потерпи еще немного, – пробормотал он. – Все-таки холсту уже чуть ли не сто годков, понятно, что он несколько одеревенел. Вот чего я боюсь, что где-то краска облупится. Скорей бы появился этот господин!

Борис обеспокоенно огляделся. Да, клиент почему-то задерживается… А ведь солнце уже встало в нужную точку на небе, и по деревянным лепесткам куполов поползла красноватая тень. Согласно летописям, это явление стало наблюдаться после восшествия на русский престол Бориса Годунова. Народные легенды уверяли, что небеса таким образом предостерегали Русь: новый-де царь принесет стране неисчислимые беды и затопит ее в крови, поскольку пролил кровь невинного младенца – царевича Димитрия. Правда, каким боком касался Северолуцк Углича, не знал никто. Не было даже доказательств, что Годунов вообще бывал в этих местах! И тем не менее легенда дожила до наших дней, а купола старинных деревянных церквей продолжали в определенное время заливаться кровью, словно предостерегая Русь от всех и всяческих Борисок на троне или у его подножия.

Никто не знал, как и почему это происходит, над загадкой красных куполов бились научные умы, и все попусту, да и, по большому счету, Немкину было на это глубоко плевать. Единственное, что он знал доподлинно: Красные купола – наилучшее место в провинциальном Северолуцке, где можно встретиться с иностранцем, не обратив на себя при этом досужего внимания. Разве что еще в художественном музее… Ха-ха.

Вокруг уже вовсю творилось туристическое камлание: щелкали фотоаппараты, мигали красные глазки видеокамер, слышались потрясенные охи-вздохи и восторженные восклицания на разных языках. Борис приклеил на лицо восторженную улыбку и шнырял глазами по сторонам. Рядом сдержанно вздыхала Девуля, изредка начиная извиваться всем телом, изнывая от неосуществленного желания почесаться. Похоже, со стороны это вполне сходило за экстатический восторг и ничьего внимания не привлекало.

Бли-ин… Да где же этот Полякофф?!

– Погоди-ка, – ледяные пальцы Девули впились в локоть Бориса. – На тебя поглядывает какой-то старикашка. Вон, слева, пузатенький такой.

– Пес с ним! – Борис даже не дал себе труда оглянуться. – Это всяко не он. Мистер Полякофф еще далеко не старикашка, тем паче не пузатенький.

Подождали еще. Солнце переместилось, и красный цвет куполов поблек, а потом и вовсе сделался прежним, деревянно-серым. Туристы, оживленно чирикая, побрели к своим автобусам. Никто не задержался, чтобы вальяжною походочкой приблизиться к двум русским и начать с ними чрезвычайно интересный разговор. Автобусы и автомобили разъехались, и на площади стало совсем пусто.

– Какой-то облом, – прошептала Девуля.

Борис угрюмо кивнул.

– В принципе еще не вечер, – мужественно сказала боевая подруга. – Мало ли что его могло задержать. Нам же никто не мешает самим поехать в Москву, и даже билеты в Париж у нас уже есть. Оттуда можно связаться с твоим Джейсоном и выяснить, в чем проблемы.

– Ну а в Париже что? – откликнулся Борис, нервно комкая руки в карманах. – Там куда? Я знаю только адрес посредника: рю де Прованс, девять. Зовут его Мишель, а вот фамилия? И поди сунься к нему без рекомендаций, он нас и на порог не пустит!

– Как это без рекомендаций? – изумилась Девуля. – Да вот же рекомендация! – Она слегка постучала по животу, и Борис услышал глухой отзвук. – Да лишь только он это увидит…

– Не все так просто, – покачал головой Немкин. – Одно дело, если бы ты была потомком какого-нибудь там Борисова-Мусатова и привезла для продажи законно унаследованное полотно своего предка. И совсем другое, когда речь идет о явном криминале. Тут нужен не просто любитель, но любитель черный.

– Негр, – с невинным видом пробормотала Девуля, и Борис не удержался – прыснул:

– Вот именно.

С этим словом были связаны настолько забавные воспоминания, что настроение у Немкина слегка улучшилось. Конечно, в самом крайнем случае можно поступить именно так, как советует Девуля. Но только в самом крайнем, когда станет понятно: на мистера Полякофф больше рассчитывать нельзя. Это обернется массой непредвиденных хлопот и, самое поганое, финансовыми потерями. Одно дело – ошалелый любитель Серебряковой, и совсем другое разборчивый посредник, – тот станет думать прежде всего о своей выгоде. Но где же, где же этот хренов Джейсон?! Что могло сбить с ноги педантичного и пунктуального австралийца, истерзавшего Бориса своими понуканиями: скорей да скорей! И вот вам, здрасьте, дошло до дела – а его нет. И Девуля все сильнее подергивается и поглядывает все более подозрительно…

– Я так думаю, его задержали какие-то непредвиденные обстоятельства, – сказал Борис как можно убедительнее. – Мало ли что могло случиться?! Два года назад, например, он упал около бассейна и ногу сломал – сам мне рассказывал, когда я спросил, почему прихрамывает. Не дай бог, снова рухнул и опять что-нибудь сломал в последнюю минуту. А предупредить меня уже не мог, я был уже в Северолуцке. И теперь тоже мечется от беспокойства. Или, к примеру, не смог вылететь в Москву, двинет прямиком в Париж.

– Что толку гадать! – раздраженно буркнула Девуля, конвульсивно передергиваясь. – У тебя небось есть телефон этого Джейсона? Давай ему позвоним, вот и все проблемы.

– Сдурела? – испугался Борис. – На почтамт идти, светиться?!

– Зачем на почтамт? – усмехнулась боевая подруга. – Домой пойдем. Ко мне домой. Какая у нас разница во времени с Сиднеем?

– Семь часов вперед.

– Ну надо же! Совершенно как в Комсомольске-на-Амуре! – с глухой ненавистью буркнула Девуля. – То есть там сейчас ночь. Клиент спит. Вот и замечательно. Возьмем его тепленьким.

– В Сидней звонить! – с провинциальным ужасом закатил глаза Немкин. – Это ж какой счет придет!

– Так ведь не тебе же платить, – огрызнулась Девуля. – А если очень повезет – не придется платить никому!

* * *

«В отделение милиции Ленинского района г. Комсомольска-на-Амуре, – начертано на первом листочке в правом верхнем углу, – от гражданки Ковальчук М. Ф., проживающей по адресу: проспект Первостроителей, 178, кв. 56. Заявление. Уважаемые товарищи! Хочу заявить о совершении тяжкого преступления, соучастницей которого я невольно явилась, хотя к сему были смягчающие обстоятельства. Суть преступления состоит в том, что 30 сентября сего года в роддом № 1, где я работаю акушеркой, поступила женщина, которая в приемном покое родила сперва одну девочку, потом другую. Женщина эта высокого роста (172 см), глаза у ней ярко-голубые, волосы светлые, вьющиеся от природы, нос прямой, брови темные, изогнутые, ресницы длинные. По документам имя этой женщины Литвинова Анна Васильевна. Впопыхах никто не заметил, что женщина на фотографии совсем другая. У нее волосы короткие, темно-русые, с химической завивкой, брови прямые, глаза серые, рот маленький и узкий. Сама она роста также маленького (160 см), худенькая и сутулится».

«Разве я сутулюсь?!» – возмущенно подумала Аня и невольно расправила плечи.

«Подлинная Литвинова А. В. в приемном покое также присутствовала, а еще там был человек, записанный впоследствии как отец родившихся детей: Литвинов Дмитрий Иванович. Я этого человека узнала с первого взгляда, потому что он работает в Хабаровске в НИИ ихтиологии, а по совместительству преподает на химико-биологическом факультете Хабаровского пединститута, где учится моя родная дочь Ковальчук Неля, и когда я к Неле приезжала в прошлом году, она мне Литвинова Д. И. показывала и говорила, что из всех преподавателей он самый вредный и если уж возненавидит какого-нибудь студента, то ставит ему исключительно „неуды“ и зачеты не принимает, а одного мальчика из-за Литвинова Д. И. даже отчислили за неуспеваемость».

– Что за чепуха? – Аня подняла глаза от письма. – Какой еще мальчик? Кого отчислили?

Дима угрюмо пожал плечами и махнул рукой: читай, мол, дальше.

«Конечно, узнав Литвинова, я сразу должна была почуять неладное, в этом моя вина, но день выдался уж больно нелегкий, мне пришлось на вторые сутки заступить, потому что сменщица заболела, голова у меня была тяжелая, а у женщины этой родились близнецы, так что у всех у нас хлопот было по горло.

Через несколько дней я нечаянно увидела, что в коридоре стоит та самая женщина со светлыми волосами и плачет. Я спросила у нее, почему она плачет, и она рассказала, что на самом деле ее зовут Ирина Сергеевна Богданова, и плачет она оттого, что муж и жена Литвиновы отняли у нее родных детей. Сами Литвиновы от природы бездетные. Они воспользовались беспомощным состоянием Иры, которую бросил мужчина, обещавший на ней жениться, а потом оказалось, что он уже женатый.

Я, конечно, Иру не оправдываю, потому что девушка должна думать головой, однако ей просто не повезло по молодости и глупости. А Литвиновы сказали, что купят у нее ребенка за сумму в тысячу рублей…»

– Секундочку! – вскричала Аня. – Я же заплатила тебе две тысячи!

Ирка сурово поджала губы.

«Идиотка же я, – подумала бессильно Аня. – Почему не взяла с нее расписку?! Хотя там, на вокзале, было не до расписки, конечно. Но зачем она наврала насчет суммы? И вообще все здесь сплошное вранье. Воспользовался кто-то там ее беспомощным состоянием! Еще неизвестно, кто чем воспользовался!»

– Да вы читайте, Анна Васильевна, – скучающим голосом посоветовала Ирка. – Не отвлекайтесь.

Аня захотела скомкать «свидетельство» и швырнуть в Иркину рожу, но вместо этого почему-то послушалась и продолжила чтение.

«А Литвиновы сказали, что купят у нее ребенка за сумму в тысячу рублей, чтобы выдать его за своего, потому что Литвиновой А. В. было за позор, коли у нее самой детей быть не может, она хотела, чтобы чужое дитя считало матерью только ее одну. Ира боялась, что отец ее убьет, если узнает о ребенке, и согласилась. А теперь, когда родились две девочки, материнские чувства в ней пробудились и она с детьми расставаться не хотела, только боялась сказать об этом Литвиновым. И попросила меня помочь и сходить к ним для переговоров.

Я пошла и не знаю, как ушла от них живая…»

Дойдя до этих слов, Аня запнулась. Не веря глазам, перечитала: «…попросила меня помочь и сходить к ним для переговоров. Я пошла и не знаю, как ушла от них живая…»

Хотела воскликнуть возмущенно: «Кто это к нам приходил? Для каких переговоров? Кто ушел чуть живой?!» – но почему-то промолчала и прочла дальше:

«…не знаю, как ушла от них живая, потому что Литвиновы мне слова не дали сказать, а с порога на меня набросились, стали кричать, что пришла у них деньги вымогать и они меня по судам затаскают. Сам Литвинов Д. И. пригрозил, что если я кому-нибудь о признании Иры проболтаюсь, то мою дочку из института отчислят завтра же, потому что ее на третий курс перевели условно, а у нее с прошлого года два зачета по биологии не сданы, и если я пойду против них, то Неля эти зачеты никогда не сдаст и ее выгонят.

Так Литвиновы меня запугали, и я ушла от них молча, никому ничего не сказав. А потом, когда девочек из роддома забирали, в справке было написано, что их якобы родила Анна Васильевна Литвинова, 1946 года рождения, хотя родила их Богданова Ирина Сергеевна, 1955 года рождения. И хотя поделать я ничего не могла, все-таки совесть у меня пробудилась и стала мучить, так что я написала свое признание и прошу теперь милицию принять меры, чтобы наказать торговцев детьми Литвиновых. Ковальчук М. Ф. 20 октября 1973 г.»

Ну это просто из рук вон!..

– Торговцев детьми, какая патетика! – фыркнула Аня, вертя замусоленный листочек. – Но торговля – не только факт покупки, но и факт продажи. То есть нужны как минимум две стороны. То есть торговлей занимались не только мы с Дмитрием Ивановичем, а также и ты, невинная жертва злодеев Литвиновых. Кстати, я, кажется, поняла, почему эта бесстыжая Ковальчук пишет про тысячу рублей. За эту фальшивку ты ей хорошо заплатила, верно? И узнай Ковальчук настоящую цифру, она бы непременно содрала с тебя побольше. Я не ошиблась?

Ирина поджала губы.

– Конечно, не ошиблась! – хохотнула Аня. – Интересно, сколько ты ей дала? Сотню? Мало. Две, три? Неужели пятьсот рублей?! В таком случае, Ирина, ты зря потратилась, потому что… Вот!

Аня ловко рванула листочек надвое, а потом, с особенным наслаждением, раздергала его на мелкие клочки.

– Вот! Вот! Видишь? Вот они, твои пятьсот рублей!

Клочки она швырнула Ирке в лицо, но почему-то промахнулась, и они желто-лиловыми хлопьями усеяли стол, даже на личико спящей Сонечки попали. Ирина осторожно сняла клочок с дочкиной щеки и обратила на Аню спокойный взгляд:

– Вы, конечно, понимаете, что Марина Федоровна написала свое заявление в двух экземплярах.

– Какая еще Марина Федоровна? – не поняла Аня.

– Ну эта, – Ирка выпятила подбородок и указала на клочья бумаги, – Ковальчук М.Ф., проживающая… и так далее. Я знала, что вы обязательно порвете один экземпляр, Анна Васильевна!

В Иркиных голубых глазах мелькнуло торжество, и Аня вдруг ощутила себя необычайно униженной оттого, что ее поведение, оказывается, можно так легко просчитать. И кому? Этой барачной потаскушке с убогим умишком!

О нет… Не столь уж убогим. Ирку они с Димой недооценили, и если Диме-идеалисту это можно простить, то Ане следовало быть умнее. Следовало гораздо раньше понять то, что она поняла только теперь!

– Так вот оно что, – протянула Аня ошеломленно. – Вот оно что! 18 октября – в это время Дмитрий Иванович утрясал наши дела в Хабаровске, а мы с тобой еще жили вместе в Комсомольске, ухаживая за девочками. Значит, ты уходила вовсе не в магазин или прогуляться. Ты встречалась со своей сообщницей, вы вместе сочиняли эту пакость, эту клевету, эту… – Она не нашла слова и только зло мотнула головой. – Однако эта Ковальчук весьма доверчивая особа. Ты могла ее обмануть так же, как обманула нас, как соврала насчет суммы. Тебе ведь ничто не могло помешать взять у нее заявление – в двух экземплярах, ничего не скажешь, ты весьма предусмотрительна! – потом украсть детей – и не вернуться.

И вдруг Аню осенило:

– Ирка! Так ведь когда ты сбежала вместе с близняшками, ты вовсе не собиралась сбегать! Ты нарочно сказала соседке, что идешь на вокзал, чтобы мы тебя поскорее нашли! Ты сделала это, чтобы выманить деньги и поскорее расплатиться со своей сообщницей! Она тебе не отдавала «свидетельство», так ведь? И ты устроила весь этот цирк…

Ого, каким синим пламенем вдруг полыхнули сапфировые (а может, берилловые) Иркины глаза! Аня даже отпрянула.

– Ци-ырк?! – выкрикнула Ирина низким, злобным голосом. – Да почем вам знать, где цирк, а где правда?! Вам-то почем знать?!

– Почем, говоришь? – усмехнулась Аня, чувствуя себя почти счастливой, что пробила наконец брешь в каменной стене Иркиного самообладания. – А по две тысячи рублей! Ты ведь всех меряешь по себе. Ты нам подлянку подстроила, и от нас того же ждала. Вот и вынудила нас срочно с тобой расплатиться. Потом сразу побежала к Ковальчук, отдала ей деньги, взяла «свидетельство» и обратно к нам, а нас и след простыл. Тогда ты кинулась в аэропорт… уж не знаю, как мы тебя не заметили, тварь такую!

– Да, не заметили! – выкрикнула Ирка. – Даже если б вы со мной нос к носу столкнулись, вы б меня не заметили. Потому что не ожидали, что я там окажусь. Потому что вы от меня вообще ничего путевого не ждали, думали, я какое-то жвачное животное, корова, – она вам деток родит, а сама пойдет на луг травку щипать. Ведь так? Так ведь?

– Конечно, – не дрогнув ответила Аня, до боли распрямив плечи (чтоб не сутулиться перед этой дрянью!). – А разве это не правда? Ну чего ты сейчас добиваешься, заявившись сюда и выбросив на ветер кучу денег? Пятьсот, не меньше, захапала Ковальчук, да сто сорок стоит билет до Горького, да еще обратно лететь…

– Обратно? – вскинула брови Ирина. – С чего вы взяли, что я полечу обратно? Нет, я решила на Дальний Восток не возвращаться. У меня в городе Северолуцке Московской области бабушка двоюродная живет, я к ней давно хотела переехать, да она такая зловредная старуха, не хотела меня принимать, говорила, ты мне на шею сядешь и ноги свесишь, а теперь, когда я приеду к ней с деньгами, так она для меня все сделает и с ребенком станет нянчиться…

– С каким ребенком? – воскликнула изумленная Аня. – Ты что, опять беременная? Когда успела? От кого?!

Ирина мгновение люто смотрела на нее в упор, и вдруг ее гневно сдвинутые брови разошлись, а по ярким губам проползла ленивая усмешка:

– От кого, спрашиваете? А вы пораскиньте мозгами, Анна Васильевна!

И ее прекрасные глаза, подернувшись нежной поволокой, медленно обратились на Диму.

* * *

– Музей грабить?! Ну уж… – недоверчиво протянул Леший, оборачиваясь на Струмилина как бы за поддержкой. А тот встревоженно смотрел на Соню и думал, что непросто пришлось бы ему, встреться он с этой женщиной, когда друг его Костя Аверьянов был еще жив.

«Опоили меня, что ли? – подумал почти испуганно. – Ладно, в абрикосовом компоте – амигдалин, а в чай что подсыпано? Приворотные зелья?»

По счастью, у Лешего голова осталась трезвой.

– Ну, как бы там ни было, Лиде в этом деле явно не повезло, – сказал он с теми интонациями, с какими произносят речи на траурных митингах. – Даже если все случилось так, как ты говоришь, она попалась каким-то негодяям и была убита, не осуществив своего замысла.

– Но ведь она действовала не одна, – возразила Соня. – Существует еще какой-то Бориска, заказавший копию «Прощания славянки». И был еще какой-то человек, он показался на пороге квартиры, прежде чем я потеряла сознание. И еще кто-то пристроил меня в поезд, предварительно накачав какой-то гадостью. Это мне очень напоминает… – Соня резко махнула рукой, как бы отгоняя неприятную мысль: – Ладно, проехали. И еще неизвестный тип звонил мне вчера утром, просил часика в три оказаться на кладбище. Клялся, что у него есть какая-то информация насчет смерти Константина. Якобы это окончательно снимает с меня всякие подозрения.

– Во! – в очередной раз изумился Леший. – Тебя что, подозревали в убийстве мужа?!

– Не то чтобы в убийстве, – передернула плечами Соня, – но в пособничестве – определенно. Хотя алиби имелось – не подкопаешься… – Лицо ее потемнело, и она вновь махнула рукой. – Помнишь, Андрей, я еще спрашивала, не ты ли мне звонил? Я ведь хотела освободиться для встречи с этим человеком, потому и отправила Лиду к Евгению. Не могла же я разорваться, верно? И на кладбище нужно, и у Женьки ключ забрать. И решила послать вместо себя Лиду.

– А кто этот Женька таков? – невинно осведомился Леший, косясь на помрачневшего Струмилина. Конечно, тот скорее откусил бы себе язык, чем спросил бы, и сейчас не понимал, благодарен художнику за любопытство или нет.

– Женька – муж моей подруги, – спокойно сказала Соня. – Я ему очень многим обязана, и ей тоже. Они, правда, живут врозь, то сходятся, то расходятся, а я их безуспешно пытаюсь примирить. Беда в том, что они страшно взрывные оба, вдобавок у Наденьки аллергия на собачью шерсть, а Евгений без своего Анри Четвертого натурально жить не может. Он один, говорит, меня понимает и все мне готов простить! И потом, у него, в смысле, у Евгения Ионовича, весьма своеобразная манера общения с женщинами: непременно нужно целоваться, обниматься и делать всякие фривольные намеки, хотя только дурочка может принять это всерьез. Женька – ревизор из Управления ЖД, а его жена – проводница, и он все время устраивает себе ревизии именно на ее маршруте. Почему-то мирно они сосуществуют только в дороге, а стоит ступить на перрон – начинают дико ссориться.

– Анри Четвертый – это?.. – начал Леший, и Соня кивнула:

– Ротвейлер Женькин обожаемый. Именно он вчера спугнул Лидиных убийц, а потом удрал куда-то, и где теперь гоняет – никто не ведает. Ох, устроит мне Евгений за него выволочку! И… О господи! – Соня вскочила. – Лида ведь лежит мертвая в его квартире, я как-то все время пытаюсь отогнать от себя эту мысль, а ведь так оно и есть, и с этим надо что-то делать, делать, делать! И я знаю, что именно. Мне придется немедленно ехать в Северолуцк!

Посмотрела на ходики на стене:

– Отлично! Последний поезд без десяти двенадцать – я еще вполне могу успеть. Это скорый – часов в шесть я буду в Северолуцке. А там сразу в милицию. Только надо спешить.

Она вскочила – и снова поскользнулась на мокром полу.

– О господи, этот дурацкий чай! А чем подтереть, не знаю. Я с самого утра хотела подмести, меня как-то успокаивает уборка, но ни веника не нашла, ни щетки, ни тряпки. Выбросила Лида все, что ли?

– У нее тут есть одна хитрая кладовочка, – поднялся Леший. – Там и обувные, и одежные, и всякие другие щетки. Это в коридоре, причем так хитро сделано, что если не знаешь – и не заметишь дверцу.

Он выскользнул из кухни, а затем послышался дикий вопль и грохот падающего тела.

Соня и Струмилин, переглянувшись, вылетели в коридор и увидели Лешего, распростертого на полу под тяжестью… под тяжестью огромного голого негра.

Какое-то мгновение все четверо оставались неподвижны. Потом очнувшийся Леший завозился на полу.

– А ну слезь с меня, дурак! – вскричал он, брезгливо сбросив с себя мосластого чернокожего, и растерянно обратил глаза к зрителям: – Ребята, ребята, а негр-то… негр-то резиновый!

Лампа в коридоре была тускловата, и со стороны распростертое на полу тело казалось практически неотличимо от живого. И только когда Струмилин легонько поддел его носком кроссовки, то убедился, что Леший прав. Негр с легкостью балерины перекатился на бок, свалив красные Сонины босоножки мощно выпяченным органом.

– Вот это бамука! – не то восхищенно, не то испуганно пробормотал Леший. – Ребята, знаете анекдот? Еще в совковые времена приехали наши коммуняки в какую-то африканскую страну и пошли на митинг. Партийный босс толкает речугу насчет черной Африки, которая должна сбросить с себя клеймо колониального угнетения. «На бамуку! – орут аборигены в ответ, приплясывая и бия в боевые барабаны. – На бамуку!» Другой партиец качает права насчет полного и окончательного перехода всей Африки к социализму. «На бамуку! – радостно вопят угнетенные массы. – На бамуку!» И ушли наши коммуняки с митинга в полной уверенности, что встретили единодушное одобрение чернокожих братьев. А на ночь, согласно законам африканского гостеприимства, главе делегации приводят брюнетку местного разлива. Член КП разделся, а она вдруг всплеснула своими черненькими ручками: «Ой! Такой большой белый вождь – и такая маленькая бамука!..» Но у этого рекордсмена бамука, скажу я вам… ой, пардон! – И Леший с некоторыми признаками смущения расшаркался перед Соней, о присутствии которой, похоже, начисто забыл.

Впрочем, и Соня, и Струмилин вряд ли его слышали. Не отрываясь, оба смотрели на мускулистое латексное бедро, с кривым, выпуклым, каким-то неряшливым шрамом.

И перед глазами Струмилина отчетливо всплыла отвратительная фотография, на которой женщина с золотыми волосами лежит меж черных колен и…

Мать честная! Выходит, на фотографии и Соня не Соня, и негр не негр!

– Вот теперь я верю тебе, Леший, – ошеломленно шепнула Соня. – Верю, что Лидка ненавидела мужчин. Даже не могла заставить себя с настоящим, живым… ни за что!

Она наклонилась и небрежно колупнула ногтем шрам. И порывисто выпрямилась, испуганно ойкнув, потому что «шрам» вдруг слез с бока. Это был никакой не шрам, а искусно наклеенная на латекс заплатка, она сейчас отклеилась, и из-под нее с шипением начал выходить воздух.

Мощные, словно бы и впрямь накачанные анаболиками мышцы «рекордсмена» медленно, но верно худели. Ввалился рельефный живот, опустились плечи, согнулась могучая шея и поникла голова с наклеенным на нее кусочком каракуля – буйной африканской шевелюрой. Дольше всех держалась бамука, но вот обвисла и она. Какая-то минута – и на месте поразительно правдоподобной латексной куклы валялась бесформенная черно-лиловая тряпка.

И вдруг Соня тоненько взвизгнула, прижала ладони к щекам – и согнулась так резко, что Струмилин испугался, что она теряет сознание и сейчас рухнет на пол. Но Соня и не собиралась падать – она хохотала, всплескивая руками, сгибаясь и разгибаясь, выталкивая из себя вместе со смехом несвязные слова:

– Не было там… не было никаких мужиков! Только эти… А они, дуры… Понимаете, в «Ла ви он роз» везли на тележке гору таких голых уродов, и один какой-то вдруг сдулся… и так вот что там случилось!

В то же мгновение перед глазами Струмилина возникло зрелище великолепно одетых леди и джентльменов, едущих на одной общей тележке, подобно пациентам клиники Стравинского, вот только что не поющих хором «Славное море, священный Байкал», – и он даже схватился за голову, наконец-то постигнув изощренное ехидство Лиды, заставившей взбесившихся с жиру элитарных бабенок обнажаться и всячески извиваться перед толпой мужиков, умело изваянных из латекса, или, как говаривали в старину, из каучука. Проще сказать, перед резиновыми пупсиками!

Право слово, Миша Порываев мог быть совершенно спокоен за честь своей Оксаны. Другое дело, что следовало всерьез встревожиться за ее психику…

– Химик-органик, – потрясенно пробормотал Леший. – Так тебя, этак и переэтак!

– Химик-органик?! – насторожился Струмилин. – Думаешь, без твоего знакомца Бориски тут не обошлось?

– А то! – Леший задыхался от возмущения. – Ну, попадись он мне, я ему рожу-то еще больше кулаками намаслю!

– Стоп! – вскинула руку Соня. – Вот что все время хочу спросить и все время сбиваюсь с мысли. Этот Бориска – как он выглядит? Фамилию его не знаешь?

– Помнишь, проводник описывал парня, который тебя пристроил в поезд? – подсказал Леший.

– Смутно припоминаю, а что? – насторожилась Соня, и Струмилина поразило, каким затравленным стал ее взгляд.

– Так вот это – копия Бориски Немкина. И если я все правильно понимаю, он сейчас в Северолуцке. А у меня к нему хор-роший счетец. Так что если ты едешь, Сонечка, я еду с тобой. Только одна просьба – забежим по пути в мою мастерскую на Рождественке, а? Буквально шесть секунд! Я хоть бутербродов в дорогу наделаю, и вообще, есть у меня там одно дельце. Ну, давай одевайся, я подожду.

– Погоди, не суетись, – буркнул Струмилин, испытывая сильнейшее огорчение оттого, что нельзя сдуть Лешего, как того негра, и заставить его замолчать. А также убраться с дороги. – Соня, ты что, этого Бориса откуда-то знаешь? Видела его раньше?

Она взглянула умоляюще, словно бы со страхом, и вдруг глаза стали злые, дерзкие, словно бы Соня на все махнула рукой – и на него, Андрея Струмилина, в том числе:

– Да! Видела! Помните, я упоминала про свое алиби? Ну так вот, в день Костиной смерти меня не было дома потому, что я проводила время с этим… Борисом. На следствии он благородно сообщил, что я никак не могла отравить мужа, потому что он, Борис Какойтович Немкин, подвозил меня на попутке, потом дошло до выпивки и всего прочего. И кохались мы с ним якобы целые сутки на даче у его дружка. Вот такое у меня железное алиби…

– Вранье! – пылко возмутился Леший. – Этот Борис врун, пробы негде ставить! Он все наврал, будто у вас с ним… или было что-то?!

– Не помню, – еще выше вздернув подбородок, процедила Соня. – Помню, как я остановила попутку и села, а потом… просыпаюсь в измятой постели, все мои вещи на полу валяются. Я оделась, кое-как сообразила, что на Липовой нахожусь – это станция пригородная, там дачный поселок, – села на электричку и приехала домой. А дома… Костя, милиция… И я никак не могла понять, куда девались сутки из моей жизни, пока не появился господин Немкин и не засвидетельствовал, что я провела с ним ночь на станции Липовой.

– И ты так ничего не помнишь? – жалостно спросил Леший. – Надо же, какие аналогичные провалы в памяти у вас с Лидочкой! Близнецы!

– Думаю, у Лидочки твоей никаких провалов в памяти не было, – холодно сказал Струмилин. – Она своим друзьям голову морочила, почву готовила. Отправка Сони в Нижний Новгород – ничего не помнящей, почти без сознания – конечно, Лидой и Борисом продумана заранее. И как по заказу ты, Леший, сразу назвал Соню Лидой, сбил ее с толку окончательно. Но история с Чуваевой привлекла наше внимание к Борису… Почти уверен, что это он заманивал Соню на кладбище. Там бы ее стукнули по голове, одурманили в тишине и безлюдье, погрузили в машину и доставили прямиком в поезд. Но мы пришли помянуть Костю – и спугнули Бориса. Помнишь, Соня, там кто-то бродил по могилкам? Факт, это Немкин рыскал, клацая зубами. Потом ушел несолоно хлебавши, со злости небось закидал камнями тети-Раин «Москвич»… Это к делу не относится, – махнул он на своих слушателей, у которых вдруг сделались обеспокоенные лица. – А в день смерти Кости… тяжко мне такое про старого друга говорить, но боюсь, он состоял в деле с этой парочкой подлецов и разбойников. А когда стал им не нужен, они его убрали. Но ты – ты, Соня, еще была им нужна, поэтому они и состряпали тебе алиби. Мерзкое, гнусное, оскорбительное – как раз в духе этой мужененавистницы, твоей сестры. И фотографии подкинули Валерке, чтобы тебя еще больше унизить.

– И зачем же я им понадобилась, как ты думаешь? – спросила Соня, глядя на Струмилина по-девчоночьи растерянными глазами.

– Во-первых, я думаю, у Лиды не вышло сорвать с Лады Мансуровны те деньги, которые хотелось. Та, помню, ляпнула что-то вроде: «Лидке не удалось меня до капли выдоить, ударилась во все тяжкие…» Да, Лида решила отомстить, продав фотографии именитых стриптизерок в бульварную газету, но никому не открыв, что никаких мужиков в «Ла ви он роз» не существовало. А все поняли вещи согласно своей испорченности. Думаю, даже Оксана Порываева и вся компания этих дурочек толком этого не знала. Именно это сомнение прибавляло остроты их ощущениям. И Мансуровна сразу поняла, что я не в курсе дела, лишь только я о мужиках заговорил: дескать, проходной двор… Словом, твоя сестра отомстила как могла. Тебе же предстояло стать вместо Лиды козой, так сказать, отпущения, отвечать за ее мелкие пакости. Ну кто, кто поверил бы, что ты не Лида? Так бы и думали, что у Литвиновой на почве общего заскока крыша окончательно поехала. Это здесь. А там, в Северолуцке, Соня Аверьянова – ничуть не удивляюсь твоей догадке! – грабанула бы художественный музей. Лида? Какая Лида? Лида в Нижнем! Пьет… пьет абрикосовый компот с амигдалином.

– Ну, ты, брат, крут! – с восхищением протянул Леший. – Настоящая мисс Марпл! До черта жаль, что ты не можешь вместе с нами поехать в Северолуцк и разобраться там со всей этой ерундой.

– Как не могу? – вскинул брови Струмилин. – Это почему же?

– Но ведь ты вроде бы на дежурстве?

– Ах да…

Струмилин покосился на Соню. Она стояла неподвижно, прижав к горлу ладонь. Лицо непроницаемое, глаза опущены. Вздохнула тихонько, робко – и снова замерла, как бы в ожидании…

– Где здесь телефон? – сурово спросил Струмилин. – А, вот.

Накрутил номер. Нервно дергал шнур, считая безответные гудки: один, второй… пятый…

– Алло-о?

– Венька! Венька, это я, Андрей.

– Да-а? И чего тебе надобно ночью?

– Слушай, тут такое дело…

– Отлично! – возбужденно вскричал Леший, когда Струмилин положил трубку и кивнул, пытаясь не глядеть на Соню. – Знаете анекдот? Нью-Йорк, дико дождливая погода. В бар входит мокрый до нитки негр. «Что угодно?» – спрашивает бармен. «Сухого белого!» Вот и мы едем искать белого – правда, не сухого, а жирного. Жирного да-гра! Только, ребята, учтите: в мастерскую мне забежать нужно обязательно!

* * *

Борис снова и снова накручивал телефонный диск, а Лида сидела в кресле, сцепив перед собой пальцы, и мечтала, чтобы все это поскорее кончилось. Ей было очень не по себе в Сониной квартире. Не то чтобы какие-то там мифические угрызения совести терзали: с этими детскими глупостями она давно простилась, а может, и не знавала их отродясь, – но не оставляло ощущение, что здесь отовсюду дует, вдобавок подглядывают чьи-то недобрые глаза. Что характерно, вчера, когда ночевали здесь, Лида чувствовала себя куда лучше, хотя только что пережила настоящий стресс и была буквально на волосок от смерти. Борис потом рассказывал, что уже отчаялся привести ее в сознание. Вдобавок тут же валялась в обмороке Соня, и он якобы порою даже терялся, кто из них кто, кого в чувство приводить, а кого, напротив, одурманивать покрепче? Ну, слава богу, ничего не напутал и вернул-таки Лиду с того света, а то ей уже натурально слышались ангельские хоры.

Или это были визгливые бесовские голоса?.. На мгновение она глубоко, всерьез задумалась, куда же попадет после смерти: в рай или ад? Конечно, конечно, все это полная чушь и глупости, от человека ничего не остается, кроме кучки каких-то там микро – (макро?)элементов, но все же – вдруг да не глупости? Вдруг да не чушь? Ну, в таком случае стоит только представить, что на шаг позади от апостола Петра, побрякивающего ключами от рая, окажутся с постно-укоризненным видом ее приемные родители, – стоит только вообразить такое, немедленно прыгнешь в ад! Впрочем, ее скорее всего сразу направят именно туда. Руки по локоть в крови и всякое такое.

А, чепуха! Она мысленно отмахнулась от неприятных воспоминаний. Вот это Лида научилась делать в совершенстве – забывать. У кого-то из поэтов есть строки: память – взбесившаяся телефонистка, наугад набирает номера. Что-то в этом роде. Правда что – взбесившаяся телефонистка! И чтобы не спятить самому, надо уметь отключиться. Подумать о приятном. Например, о «Прощании славянки».

Шедевр Серебряковой покоился на столе, расправленный и придавленный с углов книгами, чтоб не скручивался в трубку. Помнится, там, в музее, голову беспрестанно сверлила назойливая мысль: не напутать, когда будешь обертывать вокруг тела картину, не свернуть ее рисунком внутрь – только наружу, иначе краска может покоробиться и даже обвалиться. А если полотно свернуть рисунком наружу, то даже если оно потрескается, потом, расправившись, все трещинки сомкнутся – и ничего заметно не будет. Вот такие маленькие хитрости большого воровского ремесла… Не хватало еще погореть из-за какого-то облупившегося пятнышка. Кто его знает, мистера Джейсона Полякофф, какие у него причуды? Вдруг да скажет: «С брачком-с товарец, господа? Ну так возьмите его себе!»

Лида сердито качнула головой. Что за чушь лезет в голову? Впрочем, ничего удивительного. Облом… похоже, их с Бориской ждет облом! Весь вечер и практически всю ночь они сидят у телефона, по очереди набирая номер и вслушиваясь в безответные гудки. Иногда вырубается восьмерка, иногда дает сбои код Сиднея, а иногда набирается не тот телефон. Связь в этом Северолуцке на грани фантастики!

Лида поморщилась. Она не любила фантастику, несколько раз пыталась прочитать какого-нибудь там Брэдбери или Ефремова, но не могла осилить больше нескольких страниц. Ее, сугубую реалистку, невыносимо раздражало, что взрослые люди не только сами верят во всякую такую чушь, но и других заставляют верить в это. Марсиане, переселение душ, пришельцы и ушельцы, таинственные совпадения, роковые встречи… Чепуха!

Хотя и в жизни происходят порою таинственные совпадения и такие случайности, объяснения каким нормальный человек найти не сможет, хоть ты убейся. Даже если он сугубый реалист, как Лида. Даже если у него такая же холодная, рассудочная логика. Возникают вдруг какие-то безумные ситуации, вот как, например…

– Алло? – заорал вдруг Борис. – Алло, Сидней?!

Придурок, ну чего орет?! Стены в этой панельной девятиэтажке – один картон, сейчас небось все соседи в ужасе привскочили в койках: какой такой Сидней?! Как начнут стучать, требуя тишины. Не было еще этой печали: разбираться с Сонькиными соседями!

Она погрозила Борису кулаком: тише, мол, болван! – но тот был слишком занят подбором английских слов и ни на что прочее не обращал внимания.

– Хэлло, Сидней! Из ит хаус оф мистер Полякофф? Иес? Вер из мистер Полякофф? Вот? Ху а ю? В смысле, ху я? Я, то есть ай эм хиз бизнес-партнер! Ай эм хиз френд. Из России! Фром Раша!

– Фром Раша виз лав, – пробормотала Лида и тотчас сделала невинное лицо.

– Шоппинг пикчерз, андестенд? Картины, картины покупайт, понимайт? – надсаживался Борис. – Фром Северолуцк! Вот ду ю сэй? Мистер Полякофф из нот хоум? А где его черти носят? То есть это… вер из хи? Ин Раша? Ин Северолуцк? Иес… иес. Сэнкью вери мач. Чао, бамбино, то есть это… арривидерчи, Рома. Тьфу! Гуд-бай!

Он бросил трубку и шумно вздохнул:

– Ит'с о'кей. В порядке, значит. Ух и тупой у него дворецкий или как его там, камердинер! Насилу добился толку. Уехал наш друг в Россию. В Москву, а оттуда собирался прямиком в Северолуцк. По личным делам! – Он хохотнул, подмигнув Лиде: – Знаем мы эти личные дела! Ну, теперь все в порядке. Главное выяснили: ничего не сорвалось, наш френд отбыл ин Раша. Очевидно, виз лав.

– Чему ты радуешься, не понимаю? – холодно спросила Лида. – Ну, нету твоего бойфренда в Сиднее, так ведь здесь его тоже нету! Кстати, а ты ничего не перепутал, Бориска? Может, вы договорились с этим мистером встретиться не сегодня, а вчера или завтра? И не в виду Красных куполов, а где-нибудь в другом месте?

– Слушай, не держи меня за лабуха из ресторана, – обиделся Борис. – Мы же интеллигентные люди! Мы с ним железно обсудили: какое число, во сколько, где повидаемся, я даже уточнил, какой костюм наденет Джейсон. Все-таки мы больше года не встречались, могли забыть друг друга. Но он в подробностях объяснил: песочного цвета костюм с однобортным пиджаком, бледно-палевая рубашка и кирпичного цвета галстук. Туфли коричневые типа «мокасины», носки… Эй, эй, Девуля! – испуганно вскричал Борис, увидев, что лицо его подруги вдруг становится «бледно-палевого цвета». – Что с тобой?!

– Ничего… – Лида зажмурилась, подавляя дрожь. – Ни-че-го…

Да нет, быть того не может, таких совпадений не бывает! Ну не могла судьба подстроить ей такую подлянку! Чтобы тот придурок, который приперся в квартиру Евгения и которого она… нет! Быть того не может!

– Девуля! – Чьи-то руки вцепились ей в плечи, тряхнули. – Да ты чего?

Она открыла глаза и тотчас испуганно отвела их. Борис смотрел вприщур, подозрительно:

– Что произошло? Ну, говори, быстро! Я ведь вижу: ты опять что-то натворила!

Она! Она натворила, главное дело!

Лида с силой надавила на болезнетворные точки рядом с большими пальцами Бориса, и его руки разжались. Не взглянув на его искаженное лицо, поднялась с кресла, одернула юбку. С независимым видом пошла из комнаты. В кухне налила себе воды и стала пить мелкими глоточками, пытаясь успокоиться. Но разве успокоишься под пристальным взглядом этого идиота? Он потащился следом и стоит в дверях, прожигая ее взглядом и твердя:

– Девуля, какого черта? Что случилось? Да говори же ты!

– Помолчи! Дай сосредоточиться! – огрызнулась Лида, хотя чего там сосредоточиваться-то? Рухнуло дело, рухнуло… и не из-за нее. Из-за этой чертовой Соньки!

Конечно, она, Лида, ни в чем не виновата. Это старинные грешки ее сестрицы влачатся за ней, цепляются за ноги, сковывают руки и обвиваются вокруг шеи, как телефонный шнур. Она нервно потерла шею, то место, где под сереньким скромным платочком рдела полоса содранной кожи. Ну не свинство ли?! Так все безупречно подстроено, и вдруг…

– Девуля, да что ж ты молчишь?!

В самом деле, тут не отмолчишься…

Небрежно толкнув Бориса плечом, Лида вернулась в комнату, бесстыдно задрала блузку и вновь принялась обматывать вокруг тела бессмертное полотно Серебряковой. Надо действовать, немедленно действовать. Вдруг… Боже ж ты мой, вдруг этот придурок еще жив?!

* * *

В эту самую минуту Джейсон Полякофф очнулся.

Вокруг так темно, что ему сначала показалось, будто он лежит, крепко зажмурясь. Но нет – глаза его открыты и пялятся во мраке. Из сплошной черноты постепенно начали выступать нагромождения каких-то предметов. Джейсон вглядывался в них, слабо водя глазами и боясь повернуть голову, потому что в затылке угнездилась тупая боль, а при неосторожном движении к голове словно прикасались каленым железом. А смотреть было не больно – вот он и смотрел. Тем более что за окном начинало слабо рассветать, и теперь можно не просто догадываться о том, что видишь, но и в самом деле видеть.

Ага – это большой шкаф. Рядом тускло, призрачно блеснуло зеркало. Зеркало висит над большим комодом, густо покрытым пылью. Это само по себе плохо, так обращаться с мебелью, но куда хуже, что точно так же заросли пылью и очень недурные образцы фарфора, в беспорядке наставленные на комоде. Даже в том взвинченном состоянии, в каком он находился, ворвавшись в эту квартиру, Джейсон не мог не заметить нескольких совершенно бесценных образцов, место которым в музейных витринах… или у коллекционеров, истинных знатоков. Ну а потом все закрутилось, завертелось, и ему стало уже не до фарфора. Не до чего.

Ох как ноет, как болит голова… Если он лежит на полу, значит, упал. Ну а если упал, значит, ударился головой. Теперь понятно, отчего она болит.

Джейсон слабо усмехнулся: ему почему-то всегда становилось легче, когда непонятности удавалось разложить по полочкам. Дева – он и есть Дева, никуда от звезд не денешься. Опять-таки звезды требовали, чтобы он цепко держал в памяти последовательность событий. И он их восстановит, восстановит – если только перестанет вонзаться в голову боль!

Какие-то слишком твердые у них в России полы в квартирах. Если бы удалось уложить голову на что-нибудь помягче… но встать и поискать подушку нету сил. Опять же – встать, найти подушку и снова улечься на полу – просто верх идиотии. Если встанешь, надо что-то делать, куда-то идти, а сейчас Джейсону еще не под силу не только совершать определенные действия, но даже и задумываться о них. Лежать – гораздо проще. Вот только голова…

Он осторожно вытянул правую руку и пошарил вокруг: не найдется ли чего-нибудь мягонького. Пусто. Только пыль на полу. Можно себе представить, в каком состоянии его костюм! Ладно, это потом. Есть кое-что поважнее аккуратности, и это – самочувствие. А самочувствие у него сейчас…

Джейсон осторожно распрямил согнутую и изрядно затекшую левую руку. Ого, какие мурашки. Значит, он валяется тут, в пыли, довольно долго. Пожалуй, несколько часов.

Пальцы наткнулись на что-то, ухватились, подтянули ближе, ощупали. Этот прямоугольный предмет напоминает плоскую подушку, обтянутую шелком. Джейсон осторожно подсунул ее под голову. Судя по тому, какая подушка прохладная и скользкая, покрывавший ее шелк относится к числу натуральных, а значит, дорогих. Само это сознание – что он лежит на подушке, обтянутой дорогим шелком, а на комоде стоят несколько образцов бесценного мейсена, – вселило в Джейсона подобие бодрости. Голова перестала болеть, воспоминания, мельтешившие, словно стеклышки в калейдоскопе, постепенно обретали четкость очертаний.

Вот он, сжимая в руке электрошокер, ворвался в подъезд – и замер, сообразив, что представления не имеет, куда, в какую квартиру направилась Соня и ее преследователи. И если они поднялись на лифте…

Не поднялись. На дверце лифтовой кабины висит табличка с категоричной надписью: «Не работает». А вверху на лестнице слышны торопливые голоса.

Джейсон начал осторожно подниматься, то и дело поглядывая наверх, иногда замирая и вслушиваясь. Где-то высоко щелкнул замок – так, Соня открывает дверь. Послышались торопливые шаги, почти бег – это ринулись вперед Рыжий и Серый. Джейсон тоже рванул через две ступеньки, с замиранием сердца вслушиваясь в неясную сумятицу голосов: в женском звучало отчаяние, в мужских – торжество. Потом началась какая-то возня – очевидно, преследователи схватили Соню и заталкивают ее в квартиру.

Джейсон спешил изо всех сил, опасаясь, что сейчас раздастся хлопок двери – и ему не удастся прийти Соне на помощь. Пока он будет ломиться в квартиру, пока дозовется кого-то на помощь, пока вызовут полицию – они успеют сделать с бедняжкой все, что угодно. В виду разлагающегося трупа в красном платье…

«О боже, но ведь в голливудских фильмах люди так часто забывают запереть за собой дверь! Неужели хоть раз реальность не совпадет с выдумкой?»

Джейсон замер на площадке четвертого этажа. Серая, даже на вид тяжелая дверь ощутимо отходит от косяка. Из квартиры слышны приглушенные голоса.

Это здесь!

Он ворвался в квартиру, ринулся на голоса, но чуть не упал в коридоре, запутавшись в разбросанной обуви, а потому влетел в комнату не так, как положено спасителю, рыцарю и победителю злодеев: на полусогнутых ногах, выставив оружие, с грозным выражением лица, – а бестолково размахивая руками, пиная какой-то особенно назойливый башмак и с трудом удерживаясь, чтобы не рухнуть. Грозного выражения лица, видно, при этом не получилось, потому что летел Джейсон головой вперед, однако ноги оказались полусогнуты, что да, то да. Пожалуй, он протаранил бы стену, когда бы один из парней – Джейсон не успел разглядеть, который, Рыжий или Серый, – не сделал ему подножку и незадачливый освободитель грохнулся на пол, выронив электрошокер. Джейсон тут же вскочил, как мячик, потянулся схватить оружие, однако оно предательски заскользило прочь и уткнулось в ногу рыжего бандита, тот проворно поднял его с изумленным восклицанием:

– Ух ты, какая штучка!

– А это еще кто? – озадаченно спросил другой бандит, и Джейсон увидел, что опоздал: Соня уже схвачена. Заломив ей руки за спину, Серый держал девушку так, что всякая пуля (или электронить мощностью пять тысяч вольт) должна неминуемо попасть сначала в нее, а уж потом…. Нет, вряд ли.

Глаза Сони казались сейчас не голубыми, не серыми – их сплошь заливала чернота расширившегося зрачка, и Джейсон понял, что девушка отчаянно, смертельно испугана.

– Отпустите ее! – крикнул он – и тотчас невольно отпрянул, когда Рыжий резко выбросил вперед руку с шокером:

– Стоять, Буян! Ишь какой швыдкой. Отпустите, отпустите! А ху-ху не хо-хо?

– Какого хрена тебе здесь надо? – спросил Серый, опасливо выглядывая из-за Сониного плеча (девушка была гораздо выше его ростом, и поэтому его вытянутая шея смотрелась весьма комично).

– Я не позволю… – начал Джейсон, однако Соня вдруг яростно задергалась в руках Серого:

– А ну, пустите меня! Пустите! Он знает, где Женькин тайник! Он его сам делал!

И с этими словами она рванулась так сильно, что высвободилась-таки и проворно метнулась к выходу.

– Куда? – Рыжий кинулся наперерез, и в это мгновение раздался тяжелый, гулкий стук, яростный скрежет, потом (Джейсону с того места, где он стоял, было все отлично видно) серая дверь прихожей подалась под мощным толчком, и в квартиру, дико лая и вихляясь всем своим плотным гладкошерстным черным телом, ввалился тот самый ротвейлер, которого уже видел сегодня Джейсон.

– Анрио! – отчаянно воскликнула Соня. – Фас!

Она махнула рукой, и пес, повинуясь команде, ворвался в комнату, однако сбился с бега и затоптался на месте, не в силах решить, на которого из трех мужчин бросаться первым делом. В этот миг Соня метнулась в прихожую и исчезла. А Анрио наконец-то сделал выбор, повернулся спиной к Джейсону, а оскаленной мордой – к Рыжему и Серому и начал рычать на них, собирая шерсть на загривке в угрожающие складки.

– Ты меня достал! – истерически взвизгнул Рыжий, выбрасывая вперед руку и нажимая на кнопку шокера. – Ты меня достал, сукин сын!

Оскорбленный Анрио вдруг странно вильнул всем телом в сторону, и раскаленно светящиеся нити, вылетевшие в этот миг из шокера, попали не в него. Они попали в Джейсона.

Боли он не ощутил, укола тоже. Просто – мгновенное потрясение всего организма, вспышка, заполнившая мозг. Потом – полное онемение тела. Потом тупой удар в голову – это он, вероятно, грянулся оземь.

Телесные ощущения уходили от него с потрясающей, невообразимой скоростью. Дольше всего задержался слух.

– Эк его перекосоёбило! – услышал он изумленное восклицание, а потом – истошный лай и какие-то еще неразборчивые вопли, грохот шагов… и наконец-то на него рухнула полная тишина, навалилось полное бесчувствие.

Теперь, связывая разрозненные обрывки воспоминаний в одно целое, Джейсон отчетливо понял, что Серый и Рыжий, конечно, сбежали, испуганные неистовым Анрио, – дай ему здоровья собачий бог! – и бросили поверженного незнакомца на произвол судьбы. Сбежал и ротвейлер. Еще раньше предательски сбежала Соня – принеся в жертву человека, который ради нее… который готов был ради нее…

Господи, сколько бед и несчастий навлекла на него страсть к этой женщине! И Джейсон снова дал себе клятву вырвать из сердца этот роковой образ. В последний раз – безусловно, в последний! – он позволил себе вспомнить ясные глаза, зовущие губы, бледное золото волос, стройный стан и пленительную поступь.

Все. С этим покончено. Теперь надо позаботиться о себе.

Для начала Джейсон медленно, осторожно сел, прислушиваясь к своим ощущениям. Голова уже почти не болела – шелковая подстилочка оказала странное, целительное воздействие. Вообще он чувствовал себя вполне нормально – физически. А вот морально…

Только сейчас до Джейсона дошло, что серая, медленно расходящаяся мгла за окном означает не что иное, как занимающийся рассвет. Сейчас август, светает часов в пять. Как известно даже младенцу, рассвет приходит после ночи, ночь – после вечера. Последовательность эта никем и никогда не может быть нарушена, и означает сие только одно: что Джейсон, бросившись на выручку ветреной красавице где-то в два-три часа дня, провалялся без памяти ровно полсуток, не явившись на встречу со своим агентом, который должен был передать ему «Прощание славянки»!

Страшное открытие заставило его вскочить на ноги, но тут же нахлынуло головокружение и вынудило опуститься на колени. Джейсон сцепил зубы, подавляя тошноту и тоску. Где-то на задворках сознания мелькнуло бледное воспоминание: вот он стоит в неопрятном дворе, в виду растекшейся цифры 49, и решает не покупать картину, чтобы надежнее вытравить все мысли о Соне.

Что за чушь! Как могло такое прийти в голову! Неверная возлюбленная – это одно, а искусство… высокое искусство…

Вот же бесовщина, а? Словно бы кто-то подслушал его дурацкие намерения и втихаря исполнил их за него!

Где теперь искать Бориса? Как дать ему знать, что сделка состоится? Ведь Джейсон не знает его телефона, адреса, не знает ничего о нем, кроме имени и фамилии. И еще он знает…

Секундочку! Сегодня в одиннадцать утра они должны отправиться в Париж с Борисом и его сообщницей, какой-то там Литвиновой. Сегодня в одиннадцать – вылет из Шереметьева! Место и время встречи изменить нельзя!

Дышать стало легче. Если Борис не полный идиот – а он производил впечатление весьма умного, даже изворотливого человека! – он даст своему австралийскому партнеру этот последний шанс. Он отправится в Шереметьево и там дождется встречи с Джейсоном. И привезет с собой картину!

Что такое? Джейсон насторожился.

Торопливые шаги на лестнице? В тишине спящего дома они кажутся особенно гулкими. Мало ли кто это может быть! Возвращается домой загулявший глава семьи… нет, идут двое. Торопливо постукивают каблучки. Женский взволнованный голос:

– Я тебя умоляю, Борис!

Потом скрежет ключа в замке – ага, подумал Джейсон, словно о чем-то жизненно важном, значит, Рыжий и Серый, убегая, не забыли захлопнуть за собой дверь! – торопливые шаги, щелчок, комнату заливает электрический свет. Джейсон невольно зажмурился – и тут же широко открыл глаза, услышав знакомый голос:

– Мать моя женщина! Мистер Полякофф! Дорогой сэр!

Борис Немкин, что ли? И впрямь. Вот те на! А рядом…

Кто это рядом с ним? Снова Соня?!

Мгновенно забыв о слабости, Джейсон вскочил и с возмущением уставился на эту обманщицу, эту предательницу, эту сирену, эту…

И внезапно его злость и обиду будто корова языком слизала: из невероятных Сониных очей катились слезы, стекали по бледным ланитам, она смахивала их перстами, которые сужались на концах, словно у Симонетты Веспуччи в образе Боттичеллиевой Примаверы, и слезы, срываясь на пол, чудилось, издавали едва уловимый мелодичный звон, словно это падали жемчужины…

Хотя нет, трезво подумал Джейсон, жемчужины падали бы не со звоном, а со стуком. После этой деловой мысли он попытался взять себя в руки – но тотчас снова размяк, услышав прелестный, дрожащий Сонин голосок:

– Икскюз ми, плиз, диар сэр! О, сорри, сорри!

– Говори по-русски, дура! – краешком рта пробормотал Борис. – Он же русский!

– Я полагаю, госпоже Богдановой отлично известно о моем происхождении, – с достоинством усмехнулся Джейсон, одергивая смятый пиджак.

– Литвиновой, – поправил Борис. – Позвольте вам представить – моя помощница, мы с вами во многом обязаны ей удачей нашего предприятия: Лидия Литвинова!

– Поберегись, она тебя дурачит! – вполголоса пропел Джейсон из старинной оперетки, любимой еще дедом.

От его взгляда не ускользнуло, как вздрогнула девушка, услышав фамилию Богданова. Все понятно – Борис Немкин, даром что принадлежит к категории прожженных плутов, умеющих и черта обвести вокруг пальца, это, как говорится, по морде видно! – попал также и в другую категорию: в категорию тех несчастных, кого обвела вокруг пальца эта опасная красотка. Ничего! Джейсон сейчас откроет ему глаза!..

Но Борис не дал ему это сделать. Дернул свою спутницу за руку и другим уголком рта выдавил:

– Он не верит, что нам удалось! Покажи ему!

Соня вприщур поглядела на Джейсона и вдруг резко распахнула свой мягкий черный жакет, красивыми складками струившийся на серую юбку, которая, в свою очередь, очень мило обвивалась вокруг стройных ног. Под жакетом оказалась блузка, и ее Соня неторопливо начала поднимать…

Джейсон невольно качнулся, однако вместо белого нагого тела, неоднократно вожделенного им во грешных снах, его взору открылось буйное пламя костра, и старинная ладья в нем. Сквозь клочья дыма слабо выступали очертания фигуры воина, а на переднем плане…

– Господи Иисусе Христе! – в священном восторге простонал Джейсон. – «Прощание славянки»!

– Оно самое! Оно самое! – в полный голос вскричал Борис, стаскивая с Сони полотно и раскладывая его прямо на смятом покрывале кровати. – Мистер Полякофф, диар сэр, вы видите – дело сделано! Надеюсь, созерцание этого шедевра хоть в малой степени искупит ту маленькую неприятность, в какую вы оказались вовлечены по вине Лидочки…

Джейсон с трудом оторвал взор от прекрасного лица на полотне и обменялся невообразимо быстрым взором с Соней.

Вот это женщина! В ней нет ни грамма страха, что сейчас ее обман откроется! Бледное лицо порозовело от возбуждения, губы приоткрылись:

– А я думала, вы первый раз в России, мистер Полякофф.

– Это так, – отозвался со сдержанным полупоклоном Джейсон, глаза у него так и разбегались, не зная, на кого смотреть: на живую, настоящую Соню – или на ее прекрасное воплощение, созданное более чем за полвека до ее рождения.

– Странно… – протянула молодая женщина. – Каким же образом вы узнали это имя – Соня Богданова?

Ого! Джейсон даже отпрянул. Девушка, значит, любит играть с огнем? Ну что ж, выпад противника сделан, надо отвечать.

– О… Соне Богдановой, – промолвил Джейсон, и только самое внимательное ухо могло уловить эту крошечную заминку: следовало бы сказать не «о Соне Богдановой», а «о вас»! – О… Соне Богдановой я узнал из ее собственных писем. А о ее дальнейшей судьбе – от некоего господина Аверьянова.

– Что?! – Соня и Борис разом уставились на Джейсона – разом и с одинаковым изумлением. И вопросили хором: – Откуда вы знаете Костю Аверьянова?

Странно… Видимо, все-таки удар головой не прошел бесследно для Джейсона. Почему-то ему почудилось, что Соня и Немкин заговорили не на два, как следовало бы, а на три голоса.

Растерянно вглядываясь в их лица, он вдруг заметил за их спинами в полутьме коридора какое-то движение. И отпрянул, едва подавив желание перекреститься: Соня Богданова как бы раздвоилась! На полшага позади нее стояла еще одна Соня – одетая, правда, в очень открытый алый сарафан, а не в строгий черно-серый костюм, но за исключением этого схожая с первой, как хорошая авторская копия картины схожа с ее оригиналом. Шея ее повязана легким белым шарфиком. Рядом с этой новой Соней маячил какой-то высокий субъект.

Последним на сцене появился чрезвычайно тощий молодой человек в долгополой джинсовой куртке и с невообразимой шевелюрой. Взгляд его светлых глаз мгновенно приковался к «Прощанию славянки». Всплеснув руками, лохматый шагнул вперед, промолвил с поразившим Джейсона умилением:

– Так вот ты какой, цветочек аленький… – И сделал движение схватить полотно.

И только тут до Джейсона дошло, что Соня и Борис, войдя, оставили дверь открытой. Таким образом реальность вновь совпала с выдумкой!

* * *

– Аня, Аня, ну что ты… – укоризненно простонал Дима, и она очнулась, устыдившись дурацкого, оскорбительного подозрения, которое вдруг промелькнуло в голове.

Вот же тварь эта Ирка! До чего довела разумную, трезвую Аню Литвинову, что та покорно танцует под ее дудку, словно какая-нибудь дрессированная змея под дудку индийского факира! Хотя если тут кто-то змея, то лишь она, Ирка.

– Я оговорилась, – хмыкнула между тем «змея», с очевидным удовольствием наблюдавшая за Аниным потрясением и с явным огорчением – за ее скорым прозрением. – Мне бы следовало сказать – как приеду к бабушке с деньгами и детьми…

С детьми! Сердце Ани пропустило один удар, другой, потом слабо трепыхнулось – ноющим, тяжелым комом. Ирка приехала забрать девочек. Лидочку забрать!

Не будет этого. Не будет.

– Ну, моя милочка, или то, или другое, – чужим, негнущимся голосом выговорила Аня, не понимая, откуда берутся силы не просто выговорить хоть слово – но говорить веско, твердо, даже с насмешкой. – А ведь ты уже порядком потратилась на всю эту чушь. Кстати, у этой Ковальчук есть на самом деле дочь, которая учится на биофаке, или это очередная выдумка? Дима, ты помнишь такую?

– Да разве их всех упомнишь… – снова простонал Дима, и Аня поняла, что на мужа рассчитывать нечего. В битве за дочерей она сойдется с Иркой один на один. Одна на одну?.. Эта лингвистическая нелепость заставила ее внезапно усмехнуться, что Ирка расценила как выражение глубокого пренебрежения и вышла из себя:

– Да вы что, ничего не понимаете, Анна Васильевна? Есть у нее там дочь, нет ли, тысячу вы мне заплатили, две – какая разница для суда?! Может быть, я легкомысленная, может, плохая-нехорошая, но я – законная мать девочек! Вон я недавно в газете читала: теперь наука на высоте, теперь в нашей судебно-медицинской экспертизе, не хуже чем на Западе, делают анализы на предмет установления отцовства. И материнства, конечно. Да вы хоть вашего мужа спросите, он же биолог, должен такие вещи знать.

Аня покосилась на Диму. Дима убито кивнул. Делают, значит.

– Ну и что? – изо всех сил тщась сохранить высокомерный вид, спросила Аня.

– Да то, – пожала плечами Ирка. – Запросто установят, кто настоящая мать. Хотя тут и анализов никаких делать не надо, стоит только посмотреть на их ротики, разрез глаз, на лобики эти, даже на пальчики. Это же все мое, это же вылитая я – что одна близняшка, что другая! Вы поймите, Анна Васильевна. Если суд – вам все, конец. Узнают на новой работе Дмитрия Васильевича, что он в таком деле замешан, что какую-то там студентку отчислить грозил, чтобы шантажировать ее мать, что пошел на подделку документов и обман правосудия, – его сразу с работы турнут. Да еще статью небось пришьют. Где он потом устроится снова? В Хабаровск возвратится? Но там уж Неля Ковальчук постарается испортить ему репутацию, будьте уверены! И это еще не все. За такие дела запросто посадить могут.

Могут. Это точно…

Аня покосилась на убитое лицо мужа. Вот почему скис Дима! Он соображает куда быстрее жены, он мгновенно понял, чем чревато для них появление Ирки. А поскольку у него весьма живое воображение, он уже увидел себя в тюремной камере, увидел в комнате свиданий, куда станет приходить к нему Анечка и приносить передачу… Кстати, еще не факт, что Аню не засудят тоже, так что им даже передачи носить будет некому!

Нет, надо держаться, не показывать, как ей страшно, как щемит сердце. Держаться из последних сил, чтобы не дать Ирке ни грамма морального перевеса!

– Какая жуткая жуть, – выдавила Аня похолодевшими губами, – сорок бочек арестантов. Кстати, эта твоя Ковальчук не испугалась, что может к нам присоединиться? В одну тюрьму мы вряд ли попадем, а срок, пожалуй, дадут одинаковый. Ведь она прекрасно знала о подмене, однако гражданская совесть ее сладко вздремнула.

– Вы что, забыли, что Дмитрий Иванович ее шантажировал? – фыркнула Ира, кивая на обрывки письма. – А если серьезно, если совсем уж серьезно, Анна Васильевна, как на духу, то скажу вам: Ковальчук хотела подзаработать. Дочку поддержать. Она тоже одинокая вроде меня, поэтому мы с ней и сошлись на этой почве. И не только я с ней откровенничала, она мне тоже про свои беды рассказала. У нее, у Ковальчук, рак. То есть она помрет скоро. И ни в какую тюрьму ее не посадят, конечно. Зато у ее дочки теперь деньги есть на книжке, может спокойно учиться, на первое время без копейки на останется. Так что Марина Федоровна сделала это ради своего ребенка. Вы же знаете, Анна Васильевна, на что человек может пойти ради своего ребенка!

В голосе Ирки зазвенели слезы, и Аня бросила на нее быстрый проницательный взгляд. Ирка словно бы намекает на что-то… Откуда это впечатление, что «змея» готова пойти на некоторые уступки… не за просто так, конечно. За определенную мзду. Ох, если бы так… если бы удалось снова купить ее! Деньги еще есть. Правда, Аня рассчитывала на них, очень рассчитывала, но им с Димой не привыкать поджиматься. Лучше поджиматься, чем сидеть на казенных харчах. И при этом думать, непрестанно думать, что Ирка получила дочерей обратно. Конечно, она права: их отдадут ей. Мать есть мать… Да разве сможет Аня пережить навязчивые мысли, что сейчас, пока она прогуливается по тюремному двору – руки за спину! – или слушает блатные песни, Ирка кормит девочек, гордо возит их в коляске, купает, забавляет погремушками… Сонька спит, а Лидочка лежит на спинке, сучит ножками и, довольнехонькая, хохочет беззубым ротиком. И в голове этой крохи не осталось и обрывка воспоминания о маме Ане, которая так ее любила…

Аня медленно взялась за сердце и спросила глухо:

– Сколько ты еще хочешь?

Мгновение Ирка смотрела на нее, напряженно сдвинув брови, а потом лицо ее разгладилось:

– Сейчас скажу. Только одна просьба: вы меня не перебивайте, ладно?

Аня кивнула. А что ей еще оставалось делать?

Кивнул и Дима, но поскольку он так и сидел, не поднимая головы, то ссутулился при этом еще безнадежнее.

– Значит, так… – Ирка запнулась, но тут же продолжила с той плавностью и складностью, что сразу стало понятно: каждое слово из этой речи ею давно выношено, обдумано, выверено и отрепетировано: – Значит, так! Никакого суда я затевать не стану. Разойдемся полюбовно, так и быть. Вы мне дадите еще восемьсот рублей – в возмещение расходов: пятьсот я и впрямь Ковальчук заплатила, да сто сорок на билет ушли, это вы правильно сказали…

– Получается шестьсот сорок, а не восемьсот, – не удержалась-таки Аня, и Ирка бросила на нее укоризненный взгляд:

– Ну мы же договорились не перебивать, Анна Васильевна… Все верно, пятьсот плюс сто сорок – получается шестьсот сорок. Но у меня же были еще всякие мелкие расходы, ну, покушать, да на такси я сколько проездила, пока вас в Горьком нашла, и до Северолуцка надо на чем-то добираться. Словом, восемьсот, а лучше – восемьсот пятьдесят, чтоб для круглого счета. Это во-первых. Дальше! Вы обязуетесь выплачивать мне ежемесячно определенную сумму, ну, скажем, рублей в сто пятьдесят. На такие деньги, конечно, не больно-то разживешься, но у многих такая зарплата – и ничего, живут люди, не жалуются.[4] Как-нибудь и мы проживем…

Ирка говорила спокойно, обстоятельно, округло. Собственная рассудительность доставляла ей, видно, необыкновенное удовольствие, она просто наслаждалась каждым словом, каждым звуком своей речи!

«Мы проживем! – Эти слова болезненно забились в Аниной голове вместе с толчками крови. – «Мы»! Вернее, они. Ирка с дочками. А мы, мы с Димой, должны на них вкалывать. Содержать их. Платить за то, чтобы Ирка не подавала в суд. Ведь о втором экземпляре письма Ковальчук она молчит. И слова не говорит о том, чтобы отдать его нам. Значит, собирается держать у себя – как такой моральный хлыстик. Чуть только Литвиновы замешкаются с выдачей очередной «зарплаты» – тут же Ирка помашет хлыстиком. Смотрите, Анна Васильевна и Дмитрий Иванович, не забывайте, что у меня есть! Да, забыть она нам об этом не даст никогда. Так и придется всю жизнь ходить на веревочке вокруг этого колышка, как козы на пастбище. Всю жизнь! Пройдут годы, мы постареем. Два одиноких, бездетных старика будут содержать Ирку. Потому что детей мы усыновить больше не сможем, просто не на что…»

И вдруг Аня ощутила, что ей не хватает воздуха. Не козой на привязи – она ощутила себя маленьким глупым мышонком, с которым играет сытая, жирная, беспощадная кошка. Рядом слабо вздыхал еще один такой же загнанный мышонок – Дима. А кошка – белая, ленивая, наглая – это Ирка. У ее безобразно пышных сисек тихонько сопел хорошенький котеночек, которому спустя некоторое время предстоит стать такой же отвратительно прекрасной кошкой, – Сонька. Честное слово, она гораздо больше похожа на Ирку, чем Лидочка, у той черты младенчески-расплывчаты, а у этой уже сейчас проглядывает опасное сходство с матерью.

– Как же ты говоришь, что не собираешься подавать в суд, Ира? – спросила она безжизненно. – Ведь в метриках девочек значимся родителями мы. А чтобы переписать метрики, чтоб тебя матерью назвать, надо обо всем заявить… Но только знай, – попыталась Аня сохранить остатки гордости, – упечешь нас за решетку – никто тебе тогда платить за дочек не будет!

– Думаете, я этого не понимаю? – хитренько усмехнулась Ирка. – Отлично понимаю. Поэтому я не собираюсь переписывать никаких метрик. Вы по-прежнему будете значиться родителями, но только значиться, понимаете?

– Ага, ты нам решила оказать такую честь? – из последних сил пытаясь удержаться от слез, пробормотала Аня, уже не заботясь о том, что обвисла на стуле так же уныло и жалко, как Дима, и так же понурила голову. – Решила оставить нас их формальными родителями?

– Почему вы все время говорите: «девочек», «дочек», «их»? – широко раскрыла свои невероятные глазищи Ирина. – Я не собираюсь забирать у вас обеих девочек. Мне с ними и не справиться. Да и вам с близняшками тяжело, я прекрасно понимаю. Вот мы и сделаем так, чтобы и вы не мыкали одинокую старость, и я не жила бобылкой. Речь идет только об одной девочке!

Дима вскинулся на стуле, словно его шилом в бок пихнули. С надеждой уставился на Ирку:

– Не всех заберешь? Не обеих? Только одну? А которую?

Аня медленно приподняла голову. Она еще не могла позволить себе обрадоваться. Надежда могла взлететь самоцветным, радужным шариком – и тут же лопнуть, как мыльный пузырь. Если Ирка скажет – Лидочку, это все равно что она скажет – обеих. Даже лучше, если она заберет тогда обеих. Потому что смотреть все время на Соньку – и искать в ее чертах Лидочкино ненаглядное личико, видеть Сонькины недостатки (а у нее, можно не сомневаться, будут одни сплошные недостатки!) – и думать о Лидочкиных достоинствах, – это не жизнь, а пытка. Вечная тоска о несбывшейся мечте.

Нет уж. Пусть тогда забирает обеих!

Она еле удержалась, чтобы не одернуть с раздражением Диму, затвердившего свое:

– Которую заберешь, Ира? Ну скажи скорей!

Он уже смирился с мечтой о двух дочерях и теперь радовался тому, что останется хотя бы одна. Все равно какая.

Ему-то все равно! Для него они на одно лицо, на один голос. А ведь это не так!

– Которую?.. – нарочито медленно протянула Ирина, как бы теряясь в раздумьях.

Взор ее обратился на запертую дверь, за которой спала Лидочка, – и снова болезненный комок закупорил горло Ани. Потом Ирка медленно перевела глаза на личико спящей Сони – и Аня смогла сделать один крошечный вдох. Тут Ирка взглянула на нее:

– Которую? Ну уж пускай сама Анна Васильевна выберет.

Дима, словно не веря, уставился на Ирину, потом на жену. Худое, некрасивое лицо его напряглось:

– Анечка, решай скорей!

А она ни рукой, ни ногой не могла шевельнуть – такое навалилось счастье, такое облегчение. И все еще не могла поверить в этот подарок судьбы.

– О господи, Аня! Думай скорее! – Не выдержав, Дима шагнул к Ирке, протянул руки. – Давай сюда Сонечку. Давай!

Что? Какую еще Сонечку? Да он что, совсем спятил, этот дурацкий Тушканчик?!

– Подожди! – хрипло выкрикнула Аня. – Не трогай ее!

Дима застыл с протянутыми руками, беспомощно глядя то на спящее Сонечкино личико, то на белоснежную грудь, мерно колыхавшуюся возле младенческой щеки. Но Сейчас Ане совершенно безразлично, куда он смотрит, да пусть хоть и не только смотрит! Она ринулась в комнату, словно хотела еще раз убедиться, что Лидочка там.

Конечно, там, никуда не делась. Куда ей деваться? Ходить-то еще не научилась. Но когда-нибудь научится – под Аниным присмотром. И слово свое первое скажет Ане. И мамой станет называть ее – только ее! Не Ирку, нет!

Чмокнув воздух над чистым детским лобиком, Аня выскочила обратно в комнату.

– Я решила! Оставлю Лидочку!

– А-аня-а… – Димин молящий голос она предпочла не услышать.

– Лидочку?

Ирка смотрела ничего не выражающим взглядом, и Аня вдруг поняла, что та тоже устала, смертельно устала, еле держится. Сегодняшний вечерок попил и из нее кровушки, немало попил! Так ей и надо. Сама все затеяла!

– Лидочку? Это которая в той комнате спит? А у меня которая – это, значит, Сонечка? Соня Богданова…

– Как Богданова?! Ты же говорила, не будешь менять метрику? – в отчаянии возопил Дима. Господи, как любят некоторые мужики цепляться за обломки, осколки, обрывки – это просто поразительно!

– Как сказала, так и сделаю, – устало успокоила Ирка. – По документам она останется Литвинова. Но называть ее буду Богдановой, конечно, а то я сама запутаюсь. А когда подрастет, все ей объясню. Может, и вы когда-нибудь объясните все Лидочке…

– Никогда! – пылко воскликнула Аня. – Только через мой труп!

Дима убито молчал.

– Воля ваша, – подавила зевок Ирина. – Ну, нам с Сонечкой пора на вокзал. К московскому поезду. А то как бы не опоздать, жалко, если билет пропадет. Да и бабушке я уже позвонила, чтоб завтра утром встречала нас с дочкой. Так что до свиданья. Не поминайте лихом.

– Нет… – глупо, бессмысленно, невпопад отозвался Дима, а Аня добавила шепотом:

– Прощай. Надеюсь, что никогда тебя не увижу!

– Это уж как бог даст, – рассудительно сказала Ирина, придерживая девочку одной рукой, а другой заталкивая таки под пальто свои несусветные груди. – Ах, боже мой! Деньги-то мы забыли! Восемьсот пятьдесят, значит, и еще сто пятьдесят за первый месяц. Всего, значит, тысяча.

Аня, не говоря ни слова, опять метнулась в детскую, открыла чемодан, на дне которого под бельем припрятан заветный сверточек. Какое счастье, что у нее не нашлось времени отнести деньги в сберкассу! Вот был бы кошмар, если бы пришлось ждать до завтра, чтобы снять деньги со счета! Еще неизвестно, сколько бы раз переменила Ирка свое решение за это время. И еще неизвестно, сколько запросила бы отступного…

– Вот, возьми. И уходи, уходи скорее!

– Ухожу, ухожу! – покладисто кивнула Ирина, пряча деньги за лифчик – куда же еще! – Но что ж мне, люди добрые, так девочку и нести в одной пеленке? Дайте хоть одеялко.

Господи, это никогда не кончится! Но делать нечего – Соньку запеленали в ярко-розовое одеяло, даже с кружевным уголком, и еще пеленку Аня дала на дорогу, два подгузника, распашонку, клееночку не пожалела. И все! И довольно!

Ирка удовлетворенно кивнула:

– Хорошо. Ну, я пошла. Как обживусь у бабки, напишу вам адрес, куда деньги слать, телефон напишу. Вдруг да захотите на Лидочкину сестричку поглядеть!

«Никогда в жизни!» – чуть не крикнула Аня, но каким-то чудом сдержала себя. Ее колотило так, что изо рта вылетела бы неразборчивая белиберда, а не слова.

Ирка пошла к двери. Дима за ней. Дверь хлопнула. Дима вернулся, сел на тот же стул, где сидела Ирина, поставил ноги на ту же скамеечку, облокотился на руки…

Аня выскочила на балкон.

Вот из подъезда вышла Ирина. Перехватила поудобнее тяжелый атласный сверток, медленно зашагала со двора.

«Скатертью дорожка! Вовек бы их обеих не видеть. Нет, взглянуть еще раз, последний… самый последний!»

Аня свесилась с перил. Боже мой, что она натворила! Что натворила?! Зачем отдала Сонечку?

Был такой миг… словно сердце разорвалось. Правда – разорвалось на две части. Аня согнулась – и села на холодный бетонный пол балкона, уткнувшись лицом в колени.

«Не плачь! Не плачь! Все правильно! Сонька нам не нужна, мне и правда с двумя не справиться. Я с самого начала не хотела Соньку, – твердила она мысленно, глуша слезы, изо всех сил пробуждая и лелея к себе ненависть к безвинной крохе, которую оторвали от нее, унесли, навеки отняли. – Так лучше. Так во сто раз лучше! Сонька – это истинная Иркина дочь. Она унаследует все ее дурные качества. Уже унаследовала! А Лидочка – она другая. Она моя. Я глаз с нее не спущу. И вытравлю в ней всякое сходство с Ириной. Каленым железом выжгу. Я сделаю из нее свою дочь! Она теперь только моя! Только моя! Она будет похожа на меня и больше ни на кого!»

Ее муж – все-таки биолог! – мог бы прочесть ей небольшую лекцию о приоритетах врожденных и благоприобретенных свойств в человеческой натуре, однако Тушканчик Дима был последним человеком, у кого Аня сейчас стала бы спрашивать совета.

* * *

– А ну, стой! Убери руки!

Лохматый парень вздрогнул, обернулся – и глаза его стали трогательно, по-детски большими. И он почему-то не только отдернул руки от картины, но и начал поднимать их вверх.

Джейсон проследил за направлением его взгляда – и ощутил, что его собственные глаза тоже лезут на лоб. Борис, потный, всклокоченный, как бы еще более намасленный, чем обычно, сжимал пистолет и медленно водил дулом от лохматого незнакомца к незнакомцу высокого роста, застывшему рядом с Соней номер два.

Джейсон немного разбирался в русском оружии и сразу узнал «макаров». Как говорят русские, убойная сила! Вдобавок на стволе глушитель…

Борис держал опасное оружие умело, да и выражение лица не предвещало ничего веселого, сразу видно было, что Немкин не замедлясь пустит пистолет в ход:

– Ну! Встать к стене!

Лохматый послушался. Тот, в белом халате, мешкал, и тогда Борис вцепился в руку второй Сони, рванул к себе, обхватил за горло и приставил дуло к ее виску:

– Считаю до трех.

Незнакомец в белом халате сверкнул на него сузившимися глазами, но повиновался. Тогда Немкин оттолкнул от себя девушку, да так, что она не удержалась на ногах и упала в разлапистое кресло, стоявшее недалеко от кровати. Попыталась вскочить, однако Немкин замахнулся на нее пистолетом:

– Сидеть! – И вторая Соня повиновалась, затравленно оглядывая комнату.

– Ни суя хебе! – на каком-то неведомом Джейсону диалекте сказал лохматый парень, упершись глазами в первую Соню. – Лида… Лидочка, это ты?! Что ты здесь делаешь, Христа ради? Неужели в очередной раз потеряла память?!

В голосе его звучало злое ехидство, и первая Соня так и вспыхнула:

– Заткнись, Леший! Какого черта тебя сюда принесло?!

– Ну как же, золотко? – Леший попытался недоуменно развести поднятыми руками, однако Борис перевел на него дуло, и тот оставил попытку. – Во-первых, Бориска остался должен мне за… сами знаете, за что. А во вторых, ты просила встретить тебя с московского поезда? Я встретил. Ты просила тебе помочь? Я и помогаю. Правда, не тебе, а твоей сестре, но какая, в сущности, разница? Вас ведь не отличишь, близняшек.

Матушка Пресвятая Богородица! Глаза Джейсона уже устали недоуменно вытаращиваться. Расскажи ему кто-нибудь еще сегодня утром, что он попадет в такую переделку – не то Шекспир, не то водевиль, – поднял бы того человека на смех. Близнецы! Нет, просто невозможно поверить…

Вот почему Борис и его сообщница так удивились, когда он назвал ее Соней Богдановой. Ее, оказывается, зовут Лида. Лида – в сером костюме. А та в красном, чрезмерно открытом сарафане, – Соня.

Та самая, настоящая Соня Богданова…

И Джейсону вдруг захотелось повторить вслед за лохматым Лешим – с теми же интонациями умиления и восторга: «Так вот ты какой, цветочек аленький!»

Но вместо этого он высказал то, что было на сердце:

– Я так счастлив, что вы живы, Соня!

– В чем дело? – насторожился Борис. – Вы знакомы?

– Это мы с вами знакомы, – с ненавистью взглянула на него Соня. – Припоминаете, добренький свидетель моего отвратительного алиби? С вами – знакомы. Ну и с сестрицей моей вчера утром я имела большое счастье познакомиться. А этого типа вижу первый раз в жизни.

– Мы знакомы заочно. – Джейсон обиделся на «типа» и не смог этого скрыть. – Вы мне писали в Австралию, помните? Вы откликнулись на мое объявление в газете, прислали фото, а потом видеокассету. Вы согласились приехать ко мне в Сидней. Я даже выслал вам деньги и билет. Но потом вы попали в аварию – как ваше здоровье, кстати? Все прошло, надеюсь? Я так переполошился, что решил немедленно выехать в Россию. Но получил письмо о вашей смерти. Это случилось два года назад, и не могу выразить…

Джейсон умолк. Он и сам не ожидал, что воспоминания причинят ему такую боль. Не ожидал, что возможность смотреть на Соню причинит ему такое счастье…

– Я никогда в жизни не писала ни в какую Австралию, – растерянно пробормотала Соня, оглянувшись на парня в белом халате, и Джейсон вдруг ощутил ужасную ревность к нему, почти ненависть. Догадка ударила в сердце, и он спросил высокомерно:

– Господин Аверьянов, я полагаю?

– Вынужден вас огорчить, – столь же высокомерно ответил тот. – Моя фамилия Струмилин.

– Костя Аверьянов был моим мужем, – быстро сказала Соня. – Однако он умер год назад.

– Как долго вы были женаты? – взволнованно спросил Джейсон, и Соня ответила:

– Год.

– То есть поженились в августе позапрошлого, девяносто восьмого года? – прикинул Джейсон – и ошеломленно покачал головой, потому что ему все вдруг стало понятно.

– Неужели?.. – пробормотала Соня. – Неужели это подстроил Костя?.. Он за мной ухаживал, попросил фотографию, а потом вдруг заставил сняться на видеокассету, так что получился целый фильм. Потом стремительно сделал предложение, мы поженились, он поселился у нас с мамой и, помню, очень волновался за ту почту, что приходила в его старую квартиру. Да-да, я припоминаю какую-то телеграмму из Австралии, Костя что-то страшно врал насчет нее, мы еще поссорились из-за этого… Ох, боже ты мой… Да нет, не может быть!

Джейсон грустно молчал, поглядывая на нее исподлобья. Теперь он понимал господина Аверьянова. Тот сперва намеревался сыграть роль свата и нажиться на простаке австралийце, но потом плюнул на деньги и резко переместился в мужья этой красавицы. Еще как понимал! Стоило только вспомнить, сколько начудесил из-за нее он сам, Джейсон Полякофф! Но, во всяком случае, теперь она опять свободна. И если…

Он с надеждой воззрился на Соню, однако она уже явно забыла о нем. Ну конечно, что ей в каком-то очередном поклоннике! Теперь она смотрела на сестру, и выражение лица у нее при этом было такое, такое… Пожалуй, с подобным выражением Джейсон созерцал бы своих дорогих и любимых Скотти и Айзека.

– А ну, сними косыночку, – попросила Соня, развязывая шарфик на шее, и Джейсон только сейчас заметил, что у Лиды совершенно так же прикрыто горло, только не белым шарфом, а серой тонкой косынкой, затейливо и даже кокетливо завязанной. Право, можно подумать, что у сестер одновременно заболело горло, к примеру, у обеих ангина.

Но то не ангина. Просто горло той и другой оказалось перечеркнуто красным следом удавки…

Джейсон ахнул и обвел глазами зрителей. Леший и Струмилин так и стояли с поднятыми руками (а что делать, когда пистолет Бориса надежно страховал каждое их движение?), но лица их выражали неподдельное изумление.

– Вот те на, – пробормотал Леший. – Вот те и стигматы… а может, стигматики!

Лида расхохоталась с нескрываемым злорадством.

– А, ну теперь мне все ясно, – обреченно кивнула Соня. – Все-таки есть что-то во всех этих домыслах насчет близнецов… что они способны читать мысли друг друга. Стоило оказаться рядом с тобой, дорогая сестричка, как мне словно бы в уши кто-то начал шептать. Леший, успокойся, никакой мистики! Все просто. Когда Лидочка очнулась и увидела, во что превратили ее красивое горлышко, она преисполнилась ко мне такой ненависти, что не могла не оставить и на моей шее такой же отвратительный след.

– Да ну, брось, – жалобно пробормотал Леший. – Лидка не такая…

– Такая, такая, – кивнула Соня, – не особенно насчет нее обольщайся. Экие у тебя долгоиграющие иллюзии, Леший. Стоишь под дулом пистолета, видишь выражение ее лица – и все еще веришь?

Джейсон посмотрел на Лиду. А ведь Соня права… Это выражение многолетней, застарелой, почти врожденной ненависти очень хорошо знакомо Джейсону. Именно так на него периодически смотрели его дорогие кузены – когда овечка Джейси не желала в очередной раз остричься.

– Между прочим, меня чуть не убили по твоей вине, – бросила Лида. – Эти поганые отморозки были уверены, что я – это ты. И они хотели меня изнасиловать! В смысле, тебя! Думали, ты будешь в восторге!

– Не суди обо всех по себе, – холодно ответила Соня, и Лида чуть не задохнулась от возмущения:

– О себе?! Да я… да меня тошнит от одного только вида голого мужика!

– Знаю, – кивнула Соня. – Я видела у тебя дома негра. Этот шрам на фотографии ни с чем не спутаешь! А кто был третьим, Лида? Кто делал те снимки, которые вы подсунули потом Валере, чтобы меня скомпрометировать? Я тебя сразу на этих фотографиях узнала. Неужели ты все-таки подпустила «к телу» настоящего мужика? Кого же? Верного дружка Бориса?

– При чем тут Борис? – вскинула брови Лида. – До чего же ты невнимательная, Сонечка. Меня узнала, а своего мужа…

– Как это? – прошептала Соня. – Но ведь Костя сам показывал Пирогу эти снимки, жаловался ему…

– Ты плохо знала своего муженька, – усмехнулась Лида.

– Да, похоже на то, – понурилась Соня. – А ты, видимо, знала его хорошо. Интересно, а кто из вас кого нашел – ты Костю или он тебя? Помню, когда мы пошли в загс и он узнал, что по документам я не Богданова, а Литвинова, так пристал, почему это да как, что пришлось рассказать о твоем существовании. Он очень заинтересовался, как так, сестры, а ни разу не виделись, не общаются друг с другом.

– Заинтересовался! – передразнила Лида. – Костя твой – блядун отъявленный. Мы его наняли для серьезного дела, а он только одного хотел: переспать со мной, чтобы узнать, отличаются ли друг от друга близнецы в постели. Он нам чуть все не угробил! Поэтому и пришлось…

Она осеклась, но было уже поздно.

– Я так и думала… – протянула Соня. – Я это чувствовала. Грибы… Ну конечно, грибы! И не только Костя, да? Помню, когда ты рассказывала про смерть своего приемного отца, у меня мелькнула догадка, но такая страшная, что я отогнала ее. Я просто не могла представить…

– Между прочим, это по-прежнему только догадка, – холодно ответила Лида. – Подозрения без доказательств. Вообще не могу понять, почему на меня вечно падают всякие мерзкие подозрения? Вот ведь и у Лады Мансуровны не имелось никаких доказательств, что это я передала фотки Оксаны Порываевой в «Ведомости», а напустилась именно на меня. Вернее, на тебя, – хохотнула Лида. – Зная обстановку в Нижнем, не ошибусь, сказав, что тебе довелось побывать в «Ла ви он роз»?

– Не ошибешься, – кивнула Соня. – Незабываемые впечатления!

– Мансуровна небось рвет на себе последние волосы? – ухмыльнулась Лида. – Хорошо я ей удружила. Не нарушай договор, кидала паршивая, обещала заплатить – плати!

– Между прочим, мне известны и другие кидалы, не одна Мансуровна такая, – пробормотал Леший с выражением, которое в драматических произведениях обозначается ремаркой «в сторону», но на него никто не обратил внимания.

– Кстати, что нужно было тем двум мерзавцам, которые тебя сюда затащили? – спросила Соня. – Думаю, не только ради сексуальных ощущений?

Лида передернулась:

– Они требовали показать, где здесь тайник Евгения. И не верили, когда я клялась, что не имею об этом ни малейшего представления.

– Где здесь тайник? – недоумевающе повторила Соня. – Но тайник Евгения не здесь, а на квартире Наденьки, его жены.

Мгновение Лида смотрела на сестру остановившимся взглядом, потом вдруг резко наклонилась и подхватила с полу плоский матрасик, обтянутый бледно-желтым чехлом с нарисованными на нем синими колокольчиками.

«Так вот на чем я лежал! – сообразил Джейсон. – И правда – натуральный шелк. Неужели эта красота – вульгарная собачья подстилка?!»

Вульгарная или не вульгарная, а подстилка сия весьма заинтересовала Лиду. Трясущимися руками она нашарила «молнию», рванула ее – и вывернула из шелкового чехла его поролоновое содержимое.

Матрасик как матрасик, простеганный, аккуратный – ничего особенного в нем, с точки зрения Джейсона, нет. И совершенно нечего Лиде так его трясти, мять, тискать, пытаться разорвать, и вдруг, залившись злыми слезами, подхватиться на ноги – и начать стегать этим матрасом по кровати, что-то невнятно вопя и вздымая пыль.

Не один Джейсон вытаращился на Лиду – Борис тоже повернул к ней голову. И в то же мгновение Струмилин прыгнул на него, а Леший метнулся к кровати, пытаясь схватить полотно.

Однако ему не повезло – рядом с кроватью стоял Джейсон, и Леший упал, наткнувшись на его ловко выставленную (долгие годы борьбы с кузенами не прошли даром!) подножку.

А Струмилин наткнулся на пулю.

Совершенно непонятно, как успел Борис нажать на спусковой крючок. Казалось, он и сам этому удивился, даже испугался, услышав слабый хлопок (словно открылась шампанская бутылка, по классическому определению детективщиков), – и мгновение стоял, тупо водя глазами от дула к Струмилину, который замер, схватившись за левое плечо. Потом он шатнулся назад, ноги подогнулись, но тут Леший подхватился с пола, поддержал его, и Соня, перелетев комнату, оказалась рядом:

– Андрей!..

– Да ничего, – тихо сказал Струмилин, пытаясь сохранить равновесие, но его так и вело к стене. – Да ладно… – И замолчал.

Джейсон подскочил к Соне и Лешему, помог уложить Струмилина на пол. Рядом валялся брошенный Лидой матрасик – Джейсон подсунул его раненому под голову. Парень был в полусознании, хотя рана на предплечье не показалась Джейсону такой уж серьезной, Струмилина свалил с ног просто первый шок.

Джейсон помог Соне стащить с него рубашку и, оторвав рукав (ну прямо как в детективном романе, где, в медицинских целях, люди вечно рвут свои и чужие рубашки!), перетянуть рану. При этом он все время косился на ее лицо и жалел – как не жалел еще ни о чем в жизни! – что пуля досталась не ему, что не из-за него льются по бледному лицу эти потоки слез, не его имя шепчут ее губы.

Вот же напасть, а? Сперва Аверьянов, царство ему небесное, перешел дорогу, теперь этот Струмилин вывалился из какого-то гиперпространства – пока еще живой, к сожалению…

Над его головой кто-то хрипло расхохотался. Это Борис. Джейсон поднял голову – и его даже холодом обдало при виде этого оливково-бледного, потного, возбужденного лица. В жизни не приходилось ему видеть такого выражения у своего обходительного партнера! Борис, судя по всему, переживал миг наивысшего торжества, он бесконечно доволен собой…

«Какая низость! – в ужасе подумал Джейсон. – До чего же мы докатились, если человек, стрелявший в своего брата по Творцу, испытывает не страх, не отвращение к себе, не ошеломляющее раскаяние – а гордость, словно и впрямь совершил нечто достойное восхищения!»

Джейсон внутренне содрогнулся. А ведь он почти уподобился Борису, на мгновение возмечтав о смерти соперника. В какую же бездну он упал, общаясь с такими людьми, как Немкин и эта его подружка, которая хладнокровно душила свою сестру!

Общаясь с ними?.. Да полно! Вся вина лежит на нем. Борис и Лида – это его творения, его гомункулусы, его франкенштейны. Спрос, как говорится, порождает предложение, и, если бы он, Джейсон, не занялся скупкой краденых картин, не ошалел от желания обладать «Прощанием славянки», эти два монстра не вызвались бы к жизни, не совершили бы сначала ограбление, а теперь и попытку убийства.

Ясно же – Борис просто промазал, а ведь готов был убить Струмилина. И Джейсон не остановил его. Нет, не остановил… Вместо этого он подставил подножку Лешему, тоже рисковавшему жизнью – ради спасения прекрасной картины, которую, по злой воле Джейсона, сейчас увезут из России навсегда. Запрячут в его тайной галерее – словно похоронят в гареме прекрасную полонянку. На потеху одному только султану, тирану, мучителю… И этим тираном, мучителем станет он, Джейсон.

– Довольно! – Он вскочил и оттолкнул Бориса подальше от раненого. – Хватит, Немкин! Ни о чем подобном мы не договаривались. Я не намерен терпеть кровопролитие. Не намерен! Или вы сейчас же уберете оружие, или мы расторгаем наш договор. Сию секунду. Вы поняли?

Борис и Лида переглянулись. Лида покачала головой, и Борис повторил ее движение.

– Извините, Джейсон, – сказал он с ухмылкой. – Вы слишком долго прожили в цивилизованной стране и забыли о том, что такое дикий русский Восток. Вот когда окажемся в тихом, благостном Париже, тогда и начнем играть по вашим правилам. А здесь – извольте играть по нашим, если хотите довести свое сокровище до места. Леший! – Он махнул пистолетом. – А ну, к стене! И руки, руки подними, если не хочешь улечься рядом с этим «русским героем»! Вот так. Лида, возьми картину и спрячь. Хватит ей тут валяться и искушать малых сих.

Лида, чье разгоряченное лицо еще хранило следы злых слез, начала было поднимать блузку, но сердито сморщилась:

– Ой, нет. Мне эта чертова картина все тело исцарапала. Чем бы ее обернуть?

Огляделась – и подняла с полу чехол от матрасика.

– Хоть этим! – Она горько усмехнулась. – Все-таки натуральный шелк… лилии Бурбонов…

Лида расстелила чехол на кровати, осторожно вложила холст – картина вместилась идеально – и начала застегивать «молнию».

– Момент! – быстро сказал Джейсон. – Один момент! Лида, подождите, не убирайте картину.

Она нахмурилась, но послушалась.

– Соня… – Джейсон перевел дыхание. – Мне нужно кое-что вам сказать.

Опустился рядом с ней на колени.

– Соня, вы должны простить меня. «Прощание славянки» требовалось мне для того, чтобы ощущать ваше присутствие, вашу близость. Все это я затеял ради… ради вас. Я был в вас влюблен, да что – я в вас по-прежнему влюблен, хотя, наверное, это глупо: влюбиться в мечту. Но теперь я вижу, что был не таким уж глупцом, потому что вы достойны того, чтобы вас любить и совершать во имя вас всевозможные безумства. И я докажу это. Соня, прошу вас стать моей женой.

Струмилин издал тихий стон. Джейсон оглянулся на него. Никогда не видел столько боли в человеческих глазах! Наверно, рана гораздо серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Но сейчас Джейсону было не до милосердия, решалась его судьба.

– Если согласитесь, – торопливо говорил он, – даю вам слово, что найду способ вернуть «Прощание славянки» в музей. Зачем мне копия, если я буду обладать оригиналом? Нет, подождите, не отказывайтесь сразу! – умоляюще простонал Джейсон, заметив холодок в ее взгляде. – Я сумею сделать вас счастливой, клянусь! И картина, эта картина… Все-таки национальное сокровище уплывет за рубеж, ваш друг рисковал ради него жизнью, а если вы согласитесь…

– Вы вернете ее в музей? – недоверчиво переспросила Соня, и эхом раздался голос Лиды:

– Вернете в музей? То есть как это? А наши с Бориской труды? Наш риск? Это все псу под хвост, что ли?

– Разумеется, я выплачу некоторую неустойку, – пробормотал Джейсон, поднимаясь с колен и только теперь начиная понимать, что его благородный порыв не столь легко осуществить: устремленные на него глаза Бориса и Лиды горели яростью. – Мы решим, какую сумму вы сочтете достаточной… в разумных пределах…

– Очень мило! – захохотала Лида. – Сонька, значит, станет миллионершей, а мне – «в разумных пределах»?! Да вы что?! Да вся моя жизнь из-за нее прошла «в разумных пределах»! Мы жили втроем на одну зарплату матери, то есть Анны Васильевны, – потому что отцовские деньги приходилось отсылать Богдановым. Это сначала они договорились на сто пятьдесят рублей, но потом аппетиты выросли. Опять-таки инфляция. В конце концов, она пожелала, чтобы ей платили в долларах! Я сначала об этом не знала, но понять не могла, почему ничего, ничего не могу себе позволить, почему приходится влачить такое скудное существование! А оказывается, родители обеспечивали безбедную жизнь Соньке и ее мамаше.

– Также и твоей, – негромко подсказала Соня.

– Моей! Черта с два – моей! Она меня бросила! Она выбрала тебя! – Глаза Лиды снова наполнились слезами.

– Насколько мне известно, выбор сделала Анна Васильевна, – мягко уточнила Соня. – Мама об этом часто рассказывала. Литвинова тебя очень любила, поистине как родную дочь…

– Да что мне проку от ее любви?! – с детской застарелой обидой взвизгнула Лида, швыряя чехол с картиной на кровать с такой яростью, словно это не баснословно дорогое произведение искусства, а нечто совершенно никчемное – вроде этой самой любви, какую питала к ней приемная мать. – Она больше всего на свете боялась, чтобы я не стала похожа на «плохую девочку Сонечку». Когда я нашла твою фотографию – с этой дурацкой челкой! – никак понять не могла, почему мать ее сохранила. Потом до меня дошло: чтобы иногда смотреть на фото – и злость свою, ненависть к Ирине да к тебе подпитывать! Ты была жупелом каким-то, пугалом огородным. Она только и делала, что вытравляла из меня богдановскую наследственность. Вся моя жизнь прошла под твоей черной тенью, только я тогда не знала, кто эта «плохая девочка Сонечка», которая кашку не ест, руки не моет, никак не хочет засыпать, разбивает коленки, на которой горит одежда и обувь, которая получает одни только двойки, громко включает музыку, гуляет допоздна с мальчишками, прячет под кроватью неприличные журнальчики…

– Между прочим, я очень хорошо училась, – перебила Соня. – И в школе, и в техникуме. И не гуляла ни с какими мальчишками. А журналы неприличные, какие приносили материны хахали, я вообще смотреть не могла, противно!

Лида ее вряд ли услышала.

– Вся жизнь моя тобой затоптана, понимаешь? – выкрикивала она. – Да я к тебе не могла, просто не могла относиться иначе чем с ненавистью! Я сделала все, чтобы разрушить твою жизнь. Но ты и теперь продолжаешь мне мешать. Я все бросила в Нижнем, приехала сюда, натерпелась столько ужасов, меня чуть не убили Рыжий и Серый, я рисковала в музее, меня ведь могли поймать, арестовать… И вот вам, пожалуйста! Появилась Сонечка – и опять все рухнуло в моей жизни, только потому, что этот, – она с ненавистью выпятила подбородок в сторону Джейсона, – этот вознамерился увести ее в Австралию!

– Да успокойся! – устало сказала Соня. – Не собираюсь я ни в какую Австралию, что я там забыла?

– И впрямь, Девуля, успокойся, – вступил в разговор Борис. – Соня никуда не едет. Едем мы с тобой в Париж – в компании мистера Полякофф и этого замечательного творения Серебряковой, – он кивнул на чехол в цветочках. – Наши планы остаются прежними.

– Напрасно вы так думаете, – Джейсон надменно вздернул голову. – Независимо от решения Сони я расторгаю наш договор!

– В самом деле? – холодно переспросил Борис. – Расторгаете, значит? Ну-ну… А вот это вряд ли.

Он метнулся вперед, оттолкнув Джейсона, и склонился над Струмилиным. Тот рванулся, пытаясь броситься на него, но Борис с силой пнул его как раз по раненой руке.

Струмилин рухнул и остался недвижим. Соня вскрикнула, но Борис, улыбаясь, приставил дуло к виску Струмилина – и девушка онемела.

– Сначала он, – сказал Борис. – Слышите, мистер Полякофф? Я вам говорю! Это номер один. Потом – вон тот шут гороховый! Это надо же за триста километров притащился слупить с меня какие-то жалкие две штуки баксов, – он махнул в сторону Лешего, влипшего в стену. – Вот и выйдет по поговорке, что жадность фраера сгубила. Потом настанет очередь Сони. Клянусь, что меня не остановят никакие ваши вопли-сопли. А вот вы – человек совестливый, вам «мальчики кровавые в глазах» потом всю жизнь оставшуюся покою не дадут.

– Глушитель… – подал голос Леший, и Борис с досадой покосился на него:

– Чего?

– Глушитель, говорю. Он теряет свои заглушительные свойства после третьего, а иногда и второго выстрела. Такое вот несовершенное приспособление. А вы один разик уже того, пульнули. То есть не исключено, что скоро здесь начнет раздаваться такой грохот, что соседи элементарно вызовут милицию и…

– Лида, включи телевизор! – усмехнулся Борис. – Уже восьмой час утра, имеем право слушать новости, да погромче.

Лида вытянула в сторону огромного телевизора руку с пультом – и все невольно пригнулись от громкого, возбужденного мужского голоса:

– А теперь о беспрецедентном ограблении в Северолуцке! – На экране появилась карта Московской области, где вспыхивала точка, обозначавшая город. – Согласно сообщению Интерфакса, охранник местного художественного музея, обходя этой ночью залы, был потрясен открывшимся ему зрелищем. Рама картины Серебряковой «Прощание славянки» висела вокруг нее, по словам охранника, будто тряпка! При ближайшем рассмотрении выяснилось, что багет искусно имитирован раскрашенным латексом. Это, безусловно, ноу-хау в области ограбления картинных галерей, однако мастырщиков подвела неплотно заткнутая пробочка. В результате рама сдулась, как воздушный шарик. Обнаружилось также, что поддельная рама обрамляла поддельный холст. Сейчас в музее работает оперативная группа. Уже наметились первые подозреваемые. Их приметы держатся пока в тайне, однако известно, что это мужчина и женщина, бывшие вчера утром в числе первых посетителей музея. Мы будем держать вас в курсе последних подробностей. А теперь о необычайном повышении уровня солнечной активности…

Лида машинально нажала на пульт, и экран погас.

Джейсон увидел, что его сообщники затравленно переглянулись, и Борис выпрямился.

– Мистер Полякофф! – Черное дуло переместилось на него. – Извольте пройти к выходу, сэр! Иначе… иначе мне придется изменить порядок подсчета трупов.

И в это мгновение послышался глухой удар в дверь, потом оглушительный лай, а потом в квартиру ворвался упитанный черный пес.

Анрио!

И Джейсон понял, что Соня и ее спутники тоже забыли запереть за собой дверь, когда явились сюда. Реальность, таким образом, окончательно пошла вразнос!

* * *

Струмилин открыл затуманенные глаза и решил, что успел как-то незаметно для себя умереть и переместиться в ад.

Черный пес лаял как бешеный.

Джейсон кричал:

– Фу, к ноге!

Соня и Лида наперебой командовали:

– Анри, фас!

Борис вопил:

– Уберите проклятущего пса, а то я его пристрелю!

И над всем этим вздымался отчаянный, рыдающий ор Лешего:

– Не надо! Я боюсь собак!

Да уж, кажется, и впрямь боялся, потому что вскочил на кровать и теперь метался по ней от спинки к спинке, будто клоун на батуте, причем полы его джинсовой куртки летали за ним, словно широкие синие крылья. Иногда Леший хватал подушку и замахивался на Анрио. Иногда брякался плашмя, комкал простыни, бил по матрасу ногами, закрывал руками голову и продолжал громогласно стенать:

– Не надо собаку! Я боюсь!

Анрио был в полном упоении от всей этой неразберихи. Он угрожающе скалил зубы на Бориса и Джейсона, отчего оба замирали по стойке «смирно» и вскидывали руки вверх, потом подскакивал к девушкам и облизывал поочередно лицо той или другой – с равным восторгом, а потом начинал носиться вокруг кровати, норовя ухватить Лешего за пятку, и тот крутился, как уж на сковородке, уворачиваясь от мощных зубов.

– Борька, пристрели собаку! – истерически завопила Лида. – Сейчас сбегутся соседи, вызовут милицию, нас повяжут!

Немкин попытался прицелиться, но куда там! Анрио метался от одной девушки к другой, поэтому, выстрелив, Борис непременно попал бы не в Соню, так в Лиду.

– Бросьте оружие! – гаркнул Джейсон.

– Бежим, Борис! Стреляй в Соньку! – крикнула Лида, выскакивая в коридор, словно не надеялась на меткость сообщника и решила скрыться от пули-дуры.

Лицо у Немкина сделалось совершенно ошалелым, словно он уже и сам не мог понять, что делать, как быть, в кого стрелять можно и нужно, а в кого нельзя.

В это мгновение Анри подпрыгнул, вихляясь тугим черным телом, щелкнул зубами, лишь на миллиметр промахнувшись и не вцепившись в запястье Бориса. От испуга Немкин выронил револьвер, и тот, прочертив на пыльном полу дорожку, на полной скорости поехал к кровати.

Немкин пал на колени и юркнул следом, но Струмилин оказался проворнее и успел перехватить правой рукой скользящий мимо револьвер. Борис взвизгнул, простирая к нему руки из-под кровати, но Струмилин приподнялся на одно колено, наставил на него оружие:

– Руки!..

Борис пал плашмя и медленно, словно нехотя, начал отползать в противоположную сторону ногами вперед. И в этот миг, когда Струмилин весь сосредоточился на том, как не упасть снова и удержать револьвер, Лида, визжа, влетела в комнату, схватила с кровати бледно-желтый чехол с картиной, кое-как сунула под блузку и снова скрылась в коридоре. Немкин, как резиновый мячик, подскочил с пола и вывалился следом за ней.

Джейсон, метнув быстрый взгляд на простертого плашмя Лешего, потом на Струмилина, задержался на Сонином лице:

– Соня… поедемте со мной! Еще не поздно!

Она молча покачала головой.

– А, – Джейсон отчаянно махнул рукой, – гори оно все огнем! Прощайте! Не поминайте лихом!

И выбежал из комнаты, протопал по коридору, с силой хлопнув дверью. Ну наконец-то хоть кто-то дал себе труд захлопнуть ее!

Анрио несколько раз тявкнул ему вслед, но больше для острастки: пес явно чувствовал, что победа на поле боя осталась за ним. Плюхнулся на бок, выставив ногу, и принялся яростно лизаться.

Леший медленно, подтащив сперва зад, потом приподняв голову, встал на кровати на колени, размашисто перекрестился, вытащил из-за пазухи крестик и поцеловал:

– Господи, спаси! Спаси, господи! Вот это, скажу я вам, дагры пошли! Ну и дагры! Один другого краще! – Обернулся: – Эй, ребята! Вы живы?

Соня стояла перед Струмилиным на коленях, кончиками пальцев касаясь неровной повязки, перехлестнувшей его руку:

– Ну как? Ну ты как?

– Ничего, ничего, – улыбнулся Струмилин. – Пациент скорее жив. Сквозная рана, кость не задета, жгут наложен вполне профессионально, кровотечение остановлено. Не волнуйся.

– Ну и ладно, – слабо улыбнулась Соня. – Слава богу, хоть с тобой все в порядке. А то вообще кошмары сплошные. И вдобавок ко всему – меня теперь милиция ищет за хищение бесценного полотна! Ничего себе положение! Хоть меняй имя-фамилию да беги скрывайся в каких-нибудь дебрях какого-нибудь Уссурийского края.

– Имя менять не надо, – пробормотал Струмилин. – Имя у тебя очень красивое. Что касается фамилии – это хоть сейчас. Леший, пойдешь свидетелем?

– Я на свадьбу тебя приглашу, – очень грустно и очень мелодично пропел Леший, – а на большее ты не рассчитывай! Куда ж деваться, пойду. А в качестве свадебного подарка могу добавить, Сонечка, что в дебрях Уссурийского края скрываться тоже не понадобится. Понимаешь… – И тут же он прервал сам себя, воскликнув страдальчески: – Да мне хоть где-нибудь, хоть когда-нибудь удастся поесть? Я же скоро ноги протяну! Где тут кухня? Где тут холодильник?!

Он соскочил с кровати, трепыхаясь полами куртки, и промчался по коридору, громко топая. Анрио подпрыгнул и кинулся за ним, радостно лая.

– Зажрет его пес, – усмехнулся Струмилин. – Надо выручать?

– Надо, – кивнула Соня, опускаясь рядом с ним на колени и кладя себе на плечо его правую руку. Наверное, она думала, что Струмилин обопрется на нее, чтобы встать, но тот использовал руку не по назначению…

Немалое прошло время, прежде чем они оторвались друг от друга. Перевели дыхание, огляделись, вспоминая, где находятся, и вслушиваясь в тишину, прерываемую странным звуком. Больше всего это напоминало громкое чавканье.

– Неужели зажрал-таки? – ахнул Струмилин.

Соня испуганно вскочила, помогая ему подняться:

– Скорей!

В коридоре пусто и темно. По всему выходило, что Анрио пожирал свою добычу на кухне.

Струмилин и Соня вбежали туда – и замерли.

Около стола сидел Леший. Пред ним на разделочной доске покоился огромадный кусище копченого мяса, от которого шел упоительный дух. Тоненьким остреньким ножичком Леший отрезал мясные пласты, делил их напополам и, забросив в рот половину, истово жевал, не забывая вторую часть отдать Анрио.

Пес сидел около стола, умостив умильную морду на колени Лешего, и деликатно брал мясо из рук художника.

– Присоединяйтесь! – гостеприимно махнул рукой Леший. – Отпадное мяско, верно, Анрюха? Вот только хлебушка, беда, нет.

– Секундочку, – недоверчиво сказала Соня. – Это что за мир и дружба? А кто орал как резаный: боюсь собак, боюсь собак?!

– Кто боится? – сделал удивленные глаза Леший. – Да я вырос среди собак, мой дед менял их как перчатки! Правда, такого боевого парня у нас никогда не было.

Леший чмокнул Анрио в нос, потом покосился на Струмилина и прыснул. Тот тоже тихонько смеялся, опираясь о Сонино плечо как мог крепче.

– В чем дело? – насторожилась девушка.

– Так вот, насчет бегства в Уссурийский край, – давясь смехом и мясом, прошамкал Леший. – Сонь, у меня руки жирные, так ты полу куртки отверни и достань… во внутреннем кармане.

Прислонив Струмилина, у которого от смеха подкашивались ноги, к косяку, она шагнула вперед, двумя пальцами взялась за полу длинной и широкой куртки – и увидела, что изнутри нашит большой, просторный карман. Там громоздилось что-то, свернутое трубкой.

Соня тихо ахнула. Это покрытый краской холст. Развернула его дрожащими руками – и задохнулась от того непередаваемого запаха старины, какой не дано подделать никому, никакому художнику. С изнанки холст был темный, грязно-серый, с небрежно смазанным фиолетовым клеймом «Северолуцкий художественный музей, инвентарный номер 345». А с лицевой стороны…

Кипел буйный пламень костра, бросая алые отсветы на бледное золото волос молодой женщины, на вороную гриву коня, на лица воинов, готовых справить прощальную тризну. Клочья дыма взвивались в небо – серые, как глаза этой женщины… как Сонины глаза!

– «Прощание славянки», – сообщил Леший. – Подлинник. Я, конечно, замечательный художник, но нашим друзьям достаточно будет одного взгляда, чтобы понять: сокровище подменили! Копия и оригинал – это небо и земля. Так сказать, Соня – и Лида!

– Ты видел?! – недоверчиво обернулась Соня к Струмилину.

Тот кивнул.

– Ой-ой, – покачала она головой. – Здорово же мы подставили этого Джейсона. Приедут они все в Париж, откроют чехол, а там…

– От этого надо его избавить, – сказал Леший. – Прямо сейчас надо позвонить в милицию насчет опасной парочки, Немкина и его подружки. Все-таки не стоило им так активно бряцать оружием! Пускай их тормознут на пути в Москву. Джейсона не тронут: иностранный подданный, картина не у него, а у Лидки. Я не я и бородавка не моя.

– Между прочим, Джейсон все видел, – усмехнулся Андрей. – Он с тебя глаз не сводил, пока ты свои фокусы на кровати выделывал!

– Как?! – возмущенно подскочил Леший. – Видел?! Врешь!

– Видел, видел. Он мог поднять тревогу, но промолчал.

– Хороший человек, – сказала Соня, и Струмилин поджал губы:

– Да так, ничего.

– Голубые глаза хороши, – пропел Леший, меланхолически глядя в пространство, – только мне полюбилися карие!

– В данном случае с точностью до наоборот, – улыбнулась Соня и вдруг всплеснула руками: – И все-таки я не могу понять, где ты взял копию?

– Здрасьте! – Леший даже глаза завел. – В мастерскую я забегал по пути на вокзал? Забегал. Там и прихватил картинку – на всякий случай. Мало ли, думаю, что может быть…

– Ты же поесть туда забегал.

– Поесть мне удалось только теперь, – вздохнул Леший. – И то без хлеба. Но мы не в обиде, правда, Анрио? Искусство требует жертв!

Примечания

1

Старинное название фарфора в России.

2

Так в старину называли металлические нити для вышивания.

3

Так на Дальнем Востоке называют условно освобожденных преступников, работающих на крупных промышленных предприятиях.

4

Стоит напомнить, что действие происходит в 1973 г., когда зарплата в 150 рублей считалась очень неплохой, а две тысячи – вообще баснословной суммой. Автомобили, к примеру, стоили от трех тысяч рублей. А хлеб – 20 коп., молоко – 36 коп. литр, колбаса – 2 руб. 40 коп. Вот такие смешные тогда были цены! – Примеч. авт.

Content

Елена Арсеньева
Правда во имя лжи

Примечания