Елена Арсеньева

Сыщица начала века

Женщине главное – убедить в чем-то себя, а потом она докажет это кому угодно.

Зигмунд Фрейд

– Сядьте поудобнее. Как можно удобнее! Ваша поза не должна вас стеснять. Закройте глаза.

Прислушайтесь к своему дыханию. Сделайте глубокий вдох… и глубокий выдох. Вы чувствуете, как воздух проникает в ваши легкие и распространяется по ним.

Вас охватывает слабость.

Все ваше тело наполняется теплом, тяжелеет, вы ощущаете свое дыхание. Вы спокойны. Вы совершенно спокойны. Вы готовы к исполнению своего желания.

А сейчас мы представим образ… Но прежде, чем мы начнем работать с ним, вы постараетесь определить для себя свое желание. Желание, за исполнением которого вы сюда пришли. То желание, которое живет в вашей душе, не давая вам покоя, подавляя все мысли и чувства, мешая вам быть счастливым.

Вы определили это желание? Не спешите. Не должно быть никаких сомнений, никаких неясностей.

А теперь представьте, что будет с вами, с вашими близкими, если оно исполнится. Сможете ли вы пережить это? Не начнете ли раскаиваться? Ведь обратной дороги не будет. Но пока вы еще можете отказаться от осуществления вашего желания.

Вы готовы продолжать? Вы уверены? Убеждены, что готовы идти дальше – к непременному исполнению заветной мечты? Вы по-прежнему собираетесь добиваться этого любой ценой?

Ну что ж… Если так, мы начинаем работать с образом, тем самым, который поможет вам. Который станет залогом исполнения вашего желания!

Этот образ – часы.

Нижний Новгород. Наши дни

«Хочу стать слабой женщиной. Слабой-преслабой. Чтоб ни у кого никаких сомнений. Хочу быть божьим одуванчиком, потому что слабее ничего невозможно себе представить. Только непременно – богатым одуванчиком: чтобы не на одну пенсию поскрипывать. Нет ничего унизительней, чем нищая старость! Да, хочу быть богатым одуванчиком. Чтобы денег хватало на хорошую еду, одежду, на дорогую косметику, чтоб всегда, как и сейчас, маникюр-педикюр, массажи-пассажи…

И еще я желаю, чтобы мне уже все надоело. Хочу, чтобы не жалко было умирать. Хочу «скупее стать в желаньях». Хочу…»

Хотеть не вредно. Особенно этого – «скупее стать в желаньях»! Только вот беда – пока не получается. Ну никак!

– Ты мне чуть пальцы не сломала, – сообщил мужской голос – такой довольный-довольный!..

Алена не без усилий попыталась вернуться на землю из того далека, в которое с преогромным удовольствием улетела:

– Что? Какие пальцы?

– Мои. – Он смешно выпятил подбородок, указывая на их сплетенные руки. – Ты, когда… ну… – Последовал быстрый чмок – этакий тактильный эвфемизм [1], потому что он отчаянно стеснялся слов про это. – Ты в мои пальцы так вцепилась, что чуть не сломала их.

А, ну да. Наверное. Алена смутно припомнила, как за что-то изо всех сил держалась, чтобы уж совсем не отлететь в дали невозвратные. Наверное, ему было больно, но какое это имеет значение, если ей было – с ума сойти как. Да и у него, такое впечатление, боль отнюдь не оказалась главенствующим ощущением.

– Я больше не буду, – небрежно обронила Алена, пытаясь высвободиться, но он не отпустил.

– Что ты! – проговорил поспешно и даже как бы с некоторым испугом. – Делай что хочешь. Можешь мне хоть шею сломать, только бы… только бы…

Тут он замялся, запнулся, потупил янтарные глаза, занавесив их стрельчатыми ресницами, и Алена благодарно поцеловала своего любовника во влажную от пота впадинку между плечом и шеей.

С любовником Алене повезло, что и говорить. Даже удивительно наблюдать такой талант в столь молодом существе. Впрочем, возраст тут никакой роли не играет. Это или есть у человека, или его нет. Другое дело, что по сравнению с ней, дамой постбальзаковского возраста, ее любовник и впрямь… довольно молод. И даже внешне они не слишком подходят друг другу. Алена – женщина стройная, но, что называется, фактурная, а ее сердешный друг изящен и субтилен. А уж если она на каблуках – а она всегда на каблуках, когда не в постели, – то и впрямь чувствует себя рядом с этим красавчиком натуральной педофилкой. Одна Аленина знакомая как-то раз весьма неодобрительно отозвалась о некой даме, питавшей слабость к молодым любовникам: «Первый был на пять лет моложе, этот – на десять, а следующего она, наверное, из колыбели украдет!»

Классно сказано! Классно, точно!.. И уничтожающе.

А впрочем, инициатива этих отношений на грани фола исходила столько же от Алены, сколько и от Алекса. Так что еще неизвестно, кто кого и откуда украл: то ли она его – из колыбели, то ли он ее – из… богадельни.

Ха-ха.

Алекс – это, понятно, имя любовника. Гораздо чаще, впрочем, Алена его называет со смесью восхищения и иронии – «бесподобный психолог». Работа у него такая: он психолог-консультант в Службе психологической поддержки – в просторечии, на «Телефоне доверия». Иногда Алекс с гордостью рассказывает, как натурально отговорил какого-нибудь вовсе уж отчаявшегося бедолагу от самоубийства. Совсем-де мужик перенес ногу через перила балкона, но тут его словно что-то ударило: взял да и набрал номер «Телефона доверия». И, на его счастье, на боевом посту оказался Алекс…

– Я его полтора часа убеждал! – с показной небрежностью говорит «бесподобный психолог».

Алена делает большие глаза, которые так и лучатся восторгом. Поскольку глаза у нее и сами по себе не маленькие, особых усилий в их увеличении прилагать не приходится. А вот с восторгом посложнее… Потому что с языка так и рвется ехидное: «Неужели ты не понимаешь, что, если человек хочет покончить с собой, он это сделает? А если перед тем, как прыгнуть с балкона, звонит на «Телефон доверия», значит, просто хочет поиграть в экстремалку! Ты потратил на этого идиота полтора часа, и для вас обоих это была игра: для него – в самоубийцу, для тебя – в спасителя человечества. А ведь телефон у вас не многоканальный. И неизвестно, сколько людей, которым и в самом деле нужна была твоя пресловутая психологическая поддержка, не смогли за это время до тебя дозвониться, – и неизвестно, до чего это их доведет в ближайшем будущем. А твой «самоубийца» небось собирался кидаться не с девятого и даже не с пятого, а всего лишь с первого этажа!»

Разумеется, Алена ничего такого не говорит. И продолжает удерживать на лице маску восхищения до тех пор, пока от нее действительно не ссыхается кожа – словно от маски «Голубая глина». Или «Белая» – кому что больше нравится.

Молчит Алена потому, что жизнь кое-чему научила даже эту вечную троечницу. И прежде всего по той причине, что мужчины – ну о-очень нежные цветы. Алена уже потеряла два года назад мужа именно потому, что вовремя не усвоила аксиому: женщина – всего лишь зеркало, в котором отражается мужчина. А вот Алена малость забылась. Возомнила о себе… все-таки писательница Дмитриева, не бог весть какая известная, не слишком популярная и скорее низко-, чем высокооплачиваемая, но все же детективщица, а не хухры-мухры! Михаил, который за десять лет безоблачного супружества привык, что у его жены заниженная самооценка, не перенес внезапного повышения оной и задиристых ноток, вдруг зазвучавших в Аленином голосе. Да она еще, на свою беду, увлеклась шейпингом и похудела килограммов на пятнадцать… Ну какому нормальному мужику это понравится? Красивая, худая, умная, самостоятельная, насмешливая жена – да на фиг она нужна?! Сила женщины – в ее слабости! Точно так же рассудил и Михаил Ярушкин, а поэтому однажды под Новый год он вышиб дно семейной лодки – и вышел вон.

Это событие едва не довело нашу писательницу до самоубийства, но заодно кое-чему и научило. Теперь она слушает своего юного мужчину с выражением всепоглощающего восторга на лице, а потому его объятия и сжимаются с каждой их встречей все крепче.

А впрочем, Алекс и в самом деле, без кавычек, – бесподобный психолог. Именно благодаря его профессиональным навыкам Алена довольно быстро реабилитировалась после краха своей семейной жизни – это раз; оказалась замешана в потрясающую интригу, распутать которую удалось именно потому, что Алекс работает на «Телефоне доверия», – это два; а пунктом три стало написание очередного забойного детектива [2].

Вообще надобно сказать, что писательница Дмитриева (Алена пишет под псевдонимом) – человек своеобразный. Достоянием литературной гласности она умудряется делать практически все события своей жизни – а заодно жизни своих друзей. Кому-то это нравится, кому-то нет. Во всяком случае, люди, которые знают, что рядом с каждым из трех телефонных аппаратов в квартире Алены Ярушкиной (Дмитриевой) лежат наготове блокнот и ручка, стали гораздо сдержанней как в житейских откровениях, так и в выражениях, потому что всякое нестандартное словцо тоже фиксируется этой всеядной особой.

Кстати, двоих или троих друзей-приятелей она уже потеряла. Как-то не в масть им было являться полуфабрикатом для литературы. Добро бы еще хоть для большой, а то, и сказать стыдно, для дамского детектива! Среди утонченной публики и не признаешься, словно в неприличной болезни.

В дополнение к моральной нечистоплотности (с физической как раз нормально, все-таки Дева по Зодиаку, от себя не убежишь!), всеядности и абсолютной беспринципности Алена – страшная транжира, оттого живет от гонорара к гонорару. Вдобавок она еще и патологически суеверна. Каждый день истово слушает гороскоп «На связи Зодиак» по любимому «Радио 7 на семи холмах» и потом целый час радуется или огорчается – в зависимости от того, что было напророчено. Спустя час предсказание ее уже не волнует, но не потому, что рассудок берет верх над предрассудками: просто-напросто Алена уже забывает, что там напророчили ей небесные светила. Итак, у нее еще и память короткая – поистине девичья… Кроме гороскопов, она верит гаданиям своей подружки Маши. Не далее как полгода назад Маша предсказала Алене появление некоего короля, с которым у нее начнутся стабильные отношения. Король в самом деле появился, и даже отношения начались, да еще как романтично: спасением жизни самой детективщицы! – но дальше начала дело так и не сдвинулось. Все уперлось в то же самое гипертрофированное мужское эго! «Король» по имени Владимир Долохов так и не смог пережить, что спасенная им красотка, в которой он страстно желал видеть всего лишь слабую женщину, влезла в его компьютер и украла оттуда секретные файлы, а потом еще и уничтожила ценнейшее доказательство преступления [3]. Уничтожила, что характерно, нечаянно, по своей женской дурости и патологической аккуратности, однако это не явилось в глазах частного сыщика Долохова смягчающим обстоятельством. В результате роман завершился, практически не начавшись, – одна-две приятные встречи совершенно не в счет. Ну что ж, Алена традиционно написала на эту тему новый детектив – и столь же традиционно утешилась в объятиях «бесподобного психолога». А впрочем, она усвоила очередной жизненный урок… вот и мечтает теперь стать божьим одуванчиком, потому что слабее оного просто невозможно ничего вообразить!

Но, как всегда, о чем бы она ни думала, чего бы ни желала, что бы ни делала, фоном непременно присутствуют мысли о новом детективе, до сдачи которого в издательство осталось минимум времени, а между тем конь там еще не валялся: строго говоря, ничего не написано и не придумано, кроме названия и главной героини: ею будет врач «Скорой помощи». Докторшу Алена назовет, наверное, Света – по имени своей новой знакомой, которая как раз и работает на «Скорой». Что именно установит с помощью своей логики милая и веселая докторша, Алена пока еще не представляла, но уповала на то, что добрая фея Жизнь непременно что-нибудь такое-этакое да подкинет, из чего проворный Аленин ум быстренько измыслит затейливую интригу – и…

Матушка Пресвятая Богородица! Да ведь Света сегодня дежурит! И они договорились, что Алена приедет к ней, чтобы помотаться со своим «прототипом» по вызовам! Набраться впечатлений и материала! Алена должна приехать к одиннадцати. А на часах уже почти десять! А «Скорая»-то в Ленинском районе! А туда еще пилить да пилить!

«Бесподобный психолог», уютно прикорнувший в объятиях своей подруги, отлетает в сторону вместе с одеялом. Небрежный, торопливый чмок в знак благодарности за доставленное удовольствие – и он остается один в постели, а из ванной уже доносится шум воды. И Алекс понимает, что ничего не изменилось: в жизни своей заполошной любовницы он по-прежнему на каком-то там предпоследнем месте – а лидирует, оставляя далеко позади и его, и вообще все в жизни Алены, неотразимый соперник по имени Новый Детектив!

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Только что вернулась. Тяжелый день. Хлопотный. А что выкинул сегодня господин товарищ прокурора Смольников!..

Никак не могу постигнуть сущность этого человека. Раньше, когда он еще не оставил работу судебного следователя (да, мы некоторое время были коллегами) и не перешел в прокуратуру, я думала: конечно, он очень умен, образован, беседовать с ним о посторонних вещах – сущее наслаждение. Но – именно о посторонних. Только не о службе, не о расследованиях. Стоило ему узнать о новом деле, как он становился мрачен, вид принимал такой, словно не только это дело, но и сама жизнь его чрезвычайно тяготят. Он во всем полагался на сыскных агентов, сам к расследованиям почти не прикасался и из всех решений выбирал всегда то, которое доставляло ему наименьшие хлопоты. Мне казалось, он сознательно жил, как Стива Облонский, про которого Толстой писал, что только отсутствие увлеченности своим делом охраняло Стиву от ошибок.

И вот Смольников ушел от нас в прокуратуру. У меня такое ощущение, что он об этом сожалеет, хотя новый пост куда выше и значительней для его карьеры. Почему я думаю, что он жалеет о прежней работе? Да потому, что им вдруг овладела страсть к расследованиям! Овладела с невероятной силой! Сегодня он тако-ое отчебучил, как выразилась бы моя няня Павла…

Началось с того, что рано утром на отмели Волги, вблизи откоса, был обнаружен сундук с трупом молодой женщины внутри. Она была красива при жизни: с густыми каштановыми волосами, которые сейчас, мокрые, казались почти черными, стройная, с прекрасными формами. На этом роскошном теле очень странно выглядела простая, застиранная холщовая рубаха. Более никакой одежды на трупе не было. Не оказалось ни серег (а между тем уши проколоты), ни колец, в том числе венчального, ни даже нательного креста. На первый взгляд не удалось отыскать и следов насильственной смерти: ни ударов, ни ран, ни борозд от удавки или пятен от пальцев на шее, какие бывают при удушении. Однако можно не сомневаться, что речь идет об убийстве: едва ли кому придет в голову прятать в сундук и бросать в реку труп человека, который умер по причинам естественным! Можно с уверенностью сказать, что вскрытие установит отравление, хотя по внешним признакам наш эксперт пока не обнаружил оного.

По вызову квартального надзирателя, к которому прибежал околоточный, сделавший страшную находку, прибыли: агент Рублев из сыскного, от судебных следователей – я, из прокуратуры – новый товарищ прокурора Смольников. Сперва он был, как обычно в начале всякого дела, желчен и молчалив, однако вдруг заинтересовался происшествием. Заметить сие можно было прежде всего потому, что он принялся то снимать, то надевать свой котелок. Он всегда ходит в странной формы головном уборе, более всего напоминающем шляпу Робеспьера на гравюрах.

– Во всяком случае, это не самоубийство, – изрек Смольников глубокомысленно. – Как вы полагаете, госпожа следователь?

«Госпожа следователь», то есть я, с превеликим трудом удержалась от неуместной усмешки. Что и говорить, насчет самоубийства – очень тонко подмечено! Залезть в сундук и в нем кинуться в Волгу – весьма оригинальный способ утопления!

Затем Смольников глубоко задумался, уставившись на реку. В сей пасмурный день Волга была похожа на огромного осетра, притихшего меж берегов.

Как раз в это время мимо нас шлепал по воде колесами пароход «Островский» почтово-пассажирского пароходства «Самолет», осуществлявшего сообщение между Нижним и Астраханью. И при виде «Островского» Смольников озаботился размышлениями: был ли ящик сброшен в воду неподалеку от берега или его принесло волнами издалека, например, с мимоидущего парохода? Для выяснения последнего обстоятельства он даже предпринял следственный опыт – несколько преувеличенную реконструкцию преступления.

Мы с Рублевым были в это время заняты разговором с какой-то женщиной (из простых), оказавшейся на берегу. Не обращая ни малейшего внимания ни на сундук, ни на присутствие полицейских чинов, она моталась туда-сюда, заглядывая во все кусты и протяжно выкликая:

– Жулька! Жулька! Куда ты подевалась, сукина дочь!

Я обратилась к женщине с некоторыми вопросами. Оказывается, особа сия, мещанка [4] Гаврилова Дарья Семеновна, вдова двадцати семи лет, проживавшая в Красном переулке, искала убежавшую собачонку, без которой тоскуют ее дети (дети Гавриловой, само собой разумеется, а не собачки!). Я тщательно скрывала, что судьба бродяжки Жульки меня волнует куда меньше, нежели загадочное появление на берегу ящика с его мрачным содержимым. Окольными путями попыталась выяснить, не видела ли Гаврилова чего-то необычного, не слышала ли чего. Однако она только головой качала в ответ на все мои расспросы да вдруг принималась заунывно взывать:

– Жулька! Жу-улька-а!

В конце концов я поняла, что приличными разговорами с этой глупой бабой ничего не добьешься, и препоручила ее заботам агента и квартального надзирателя, которые, надеюсь, заставят ее вспомнить не только о злополучной Жульке, но и обо всех событиях, свидетельницей которых сия Гаврилова была в обозримом прошедшем. Тут я заметила, что Смольников что-то затеял, и поспешила к нему. В это время он грузился в лодку вместе с двумя городовыми и тем самым сундуком, из коего недавно был вынут труп. К сожалению, речная полиция, даром что страшная находка была обнаружена на подведомственной ей территории, оказалась нынче нерасторопна и не позаботилась снабдить нас лодкою. Смольникову пришлось нанять лодочника из числа тех, что промышляют перевозом или прогулочными поездками. Теперь он поглядывал по сторонам с тоской, явно мечтая, чтобы кто-нибудь избавил его от пугающего груза и еще более пугающих пассажиров. Доброго человека, увы, не нашлось: я к отправлению лодки так и не поспела, а поэтому только с берега смогла наблюдать за тем следственным опытом, который затеял Смольников.

Признаться, я не поверила своим глазам! Изрядно удалившись от берега, товарищ прокурора велел городовому – живому городовому! – сесть в тот самый сундук (вернее, запихать себя в оный, ибо городовой оказался мужчина изрядной корпуленции), а затем сундук с его содержимым был сброшен в Волгу! Я едва не открыла всем присутствующим слабость своей дамской натуры: каким-то чудом удержалась от испуганного крика. А впрочем, могла бы и не стараться особенно: мой голос всяко был бы заглушен истерическим воплем Дарьи Гавриловой.

Как и следовало ожидать, сундук с его содержимым не замедлил пойти ко дну. Тут-то и выяснилось, за какой надобностью в лодку был взят второй городовой! Пока до смерти перепуганный лодочник удерживал свое утлое суденышко на плаву, сей городовой и сам Смольников спасали заключенного в сундуке человека. На счастье, и впрямь спасли, однако тяжеленный ящик набрался воды и затонул в десятке саженей от берега…

Когда лодка причалила к суше, выражение лиц всех четверых достойно было бы пера господина Каляки-Маляки, который так лихо рисует карикатурки, помещаемые в газете «Нижегородский листок». Уж не ведаю, кто скрывается под сим веселеньким псевдонимом, однако пером и карандашом он владеет мастерски, сюжеты выбирает преуморительные. Уверена, что, глядючи на карикатуру, изображавшую возвращение некоего товарища прокурора с его следственного опыта, весь город животики надорвал бы, как любит говорить моя няня Павла.

Лодочник выглядел словно человек, воротившийся с того света, хотя он-то подвергался лишь условному риску. Оба городовых были – хоть выжми (один тонул, другой спасал, и то, и другое – дела мокрые!), лица имели синие и громко клацали зубами, ибо местность наша далека от южных широт, а август нынче не задался и теплом не балует. От этого непрерывного движения челюстей вверх-вниз постороннему наблюдателю могло почудиться, что пред ним находятся два антропофага, принадлежащие к варварскому племени синеликих, которые мечтают пообедать оказавшимся поблизости бледнолицым. Роль сего бледнолицего с успехом исполнял Смольников, который и прежде-то не сиял особенным румянцем, а после случившегося и вовсе как-то полинял. При этом он чаще обыкновенного снимал и надевал свой le chapeau а la Robespierre [5] и старался не смотреть в мою сторону. Нет, мы все-таки обменялись взглядом, всего лишь одним, но успели при этом сказать друг другу очень многое! Мой взор был негодующим, а Смольникова – высокомерным.

«Сознаете ли вы, милостивый государь, – как бы выкрикнула я, – что несколько минут назад вы не только подвергли неоправданному риску человеческую жизнь, но и уничтожили ценнейшее вещественное доказательство? А вдруг в этом сундуке еще сохранились какие-то следы, могущие привести нас к разгадке преступления?»

«Успокойтесь, сударыня! – словно ответствовал Смольников. – Городовой находился на службе, а его служба, как и военная, сопряжена с постоянным риском. Что же касается утопления сундука, то едва ли в нем могли сыскаться хоть какие-то следы после того, как он полсуток или более простоял пусть и на отмели, однако беспрестанно захлестываемый волной! Поэтому поумерьте огонь ваших глаз, а то я решу, что вы ко мне неравнодушны!»

Я торопливо потупилась. Товарищ прокурора, безусловно, прав: и служба городовых предполагает ежеминутный риск, и доказательных следов в ящике уже вряд ли возможно было сыскать, и я к нему очень даже неравнодушна.

Буду откровенна: в описываемые минуты я его просто-таки ненавидела!

Нижний Новгород. Наши дни

Конечно, Алена не успела нажать кнопку сигнала, и маршрутка проскочила остановку «Улица Адмирала Нахимова» на полном ходу.

– Погодите, остановите! – панически завопила Алена, пробираясь из глубины изрядно набитого «пазика». – Остановите, пожалуйста!

Маршрутка неслась вперед.

– Ну, теперь уж на «Пролетарской» выйдете да вернетесь, – миролюбиво сказала какая-то необъятная тетка, настолько плотно перекрывшая собой проход, что протиснуться мимо было совершенно невозможно. Именно из-за этих телес, сделавших бы честь чемпиону мира по борьбе сумо, Алена и не успела добраться до двери вовремя. И она еще успокаивает ее, зараза!

С невероятной силой рванувшись, Алена выдернула себя из закупоренного теткой прохода и ринулась вперед, к водителю:

– Остановите, ну очень вас прошу!

Шофер на нее даже не оглянулся. Так и пилить бы ей до «Пролетарской», а потом возвращаться, увиливая от машин и трамваев (отчего-то переходов под мостом было не предусмотрено), и в конце концов безнадежно опоздать на встречу со Светой, но, на счастье, светофор вспыхнул красным – и, кажется, что-то дрогнуло в мозолистом водительском сердце. Дверца неожиданно распахнулась, растерявшаяся Алена на миг замешкалась, но тут же вылетела из маршрутки, словно пробка из бутылки, и по инерции понеслась вперед, негодующе пыхтя.

С тех пор как Алена рассталась со своими пятнадцатью лишними килограммами, а главное, оказалась вынуждена постоянно сдерживать свой здоровый аппетит, она с презрением и даже где-то с ненавистью относилась к толстухам, которые смирились со своими габаритами и умудряются извлекать из жизни максимум удовольствия, треская жиры, белки и углеводы в неограниченных количествах, с утра до вечера (и даже на ночь!). Шпикачки. Пельмени. Картофельное пюре и котлеты с подливой. Булочки с маком в шоколадной глазури. Эклеры и корзиночки. И обворожительные заварные пирожные с творогом, под детским и оттого еще более вкусным названием «Юмбрики»…

Кошмар. Две секунды на языке, два часа в желудке и два года на талии. Женщины не ведают, что творят!

Кто это сказал, что неведение – благо? Какой молодец, а! Ведь так оно и есть.

Во всяком случае, своей высокомерной неприязни наша писательница от толстух не скрывала и в качестве героини романа ни в коем случае не избрала бы ни одну из них. Однако жизнь, которая, как известно, любит во все вносить свои коррективы, сделала это в очередной раз. Света Львова, докторша из «Скорой», бесценный и словоохотливый консультант, если и не толстушка, то явно таскает на себе десятка полтора, а то и два лишних килограммов. Алена втихомолку мечтает, что когда-нибудь приведет свою новую подружку за ручку на шейпинг, но это потом, когда выкачает из нее всю нужную информацию и вдоволь наездится с ней по вызовам. Ведь женщины – натуры еще более непредсказуемые и неописуемые, чем мужчины, и при общении с ними дорога в ад вымощена благими намерениями еще прочнее! В ад разрыва дружбы, в ад зависти, переходящей порою в тайную или даже явную ненависть, в ад злобных сплетен, откровенной вражды, устройства мелких и крупных пакостей – ну и прочих радостей жизни, оценить которые способны только особи женского пола.

Сии особи, между прочим, тоже отличаются выдающимися талантами в данной области, но об этом в обществе так же не принято говорить, как о том способе, каким ты уклоняешься от налогов.

Подстанцию «Скорой помощи» Ленинского района, где работала Света Львова, построили не просто там, куда Макар телят не гонял (весь Ленинский район, если на то пошло, находится именно в этом местечке), но и замаскировали в глубине дворов. Алене до сих пор было жутко вспоминать, как искала ее неделю назад, когда шла сюда впервые.

Тогда уже смеркалось. Около гаражей гуляла пьяная компания, возле облезлой панельной пятиэтажки кого-то били смертным боем, а из кустов доносился кокетливый девичий визг и басистое сопенье:

– Ну Нинуль, ну давай, а то в штаны кончу!

Жизнь в Ленинском районе, короче, била ключом.

Алена весьма приблизительно представляла себе, куда идти: судя по описаниям, она уже трижды побывала на том месте, где обязана находиться станция «Скорой»! Надо было срочно спросить у кого-то дорогу, но не у Нинулика же неподатливого! А обращаться к алкашам или драчунам – смерти подобно.

Внезапно она завидела впереди одинокий силуэт. Человек издали выглядел очень прилично, и Алена ринулась к нему с воплем:

– Скажите, пожалуйста, не знаете ли вы?..

Человек медленно обернулся и выставил вперед руку.

– Конечно, есть, – ласково сказал он, глядя на Алену и в то же время мимо нее, причем направо и налево попеременно. Что-то такое было у него с глазами, они совершенно не фокусировались на одном предмете… – Бери. И жгут возьми. У тебя что?

– Что? – ничегошеньки не поняв, переспросила она, уставившись на простертую к ней руку, в которой почему-то был зажат шприц.

– Ну, чем?.. – с той же дружеской интонацией начал незнакомец, еще настойчивей протягивая к ней руку, как вдруг…

– А ну, пошли отсюда, ширялы поганые! – заорал кто-то над Алениным ухом с такой яростью, что она шарахнулась назад и наткнулась спиной на что-то твердое, урчащее. Обернулась – и чуть не рухнула, обнаружив, что впритык к ней стоит белый «Фольксваген» с красной надписью «Реанимация», а из окон в два голоса кричат и в четыре кулака грозят какие-то донельзя сердитые мужики.

Как они умудрились подъехать, что Алена не слышала? На цыпочках, что ли, подкрался этот «Фольксваген», обутый в импортные мягкие тапочки-шины?!

От изумления и неожиданности она остолбенела, и в эту минуту незнакомец сунул ей шприц в руку, а сам дал деру в те самые кусты, где несколько минут назад стыдливо хихикала телка по прозванию Нинулик.

– Пошла вон отсюда, прошмандовка! – совсем уж дурным голосом заорал на Алену водитель «Реанимации», и из его глаз полыхнуло синим пламенем такой ненависти, что она даже не нашлась что ответить, а почему-то подняла руку с зажатым в ней шприцом и растерянно помахала ею. В следующую секунду «фолькс» слегка посунулся к ней левым боком – на самом деле слегка, самую чуточку, но этой чуточки вполне хватило, чтобы Алена покачнулась, потеряла равновесие и съехала в кювет, на дне которого собралось немало водички от вчерашнего, позавчерашнего и позапозавчерашнего дождя. Чудом удержалась и в воду не упала, но ноги промочила изрядно. А когда выбралась наконец, проклиная все на свете и чихая (простуда привязывалась к ней моментально и прочно, словно цыганка к доверчивому прохожему), то обнаружила, что искомая подстанция «Скорой» находится буквально за поворотом.

Как водится в романах, первым, кого увидела Алена, когда вошла в ворота, створка которых болталась на одной петле, был именно тот самый водила, столкнувший ее в кювет. Алена направилась к нему, желая поскорее сказать, что именно думает о нем и его непроходимой глупости, которая заставляет в нормальных, приличных, уважаемых, даже, можно сказать, знаменитых людях видеть отбросы человеческого общества, как вдруг мужичок порскнул в сторону, распахнул дверку какого-то сарая, и оттуда появилась лохматая рыжая собачища совершенно устрашающего вида.

– Рыжак, куси ее, куси, наркоманку проклятую! – завопил водила, и Алена поняла, что дядька вовсе сдвинулся.

Вышеназванный Рыжак смотрел на нее с сомнением. С одной стороны, не родилась еще на свет собака, которая решилась бы не то что укусить, но даже всерьез облаять Алену. Так уж рассудили звезды, когда определяли ей судьбу, и с их волей Рыжак спорить не отваживался. С другой стороны, пес отлично знал, кто его кормит и поит… После некоторой заминки, во время которой он отчаянно обмозговывал ситуацию, Рыжак принял соломоново решение. Он ретиво, с самым свирепым видом ринулся к Алене, однако лаять не лаял, кусать не кусал, а просто принялся подталкивать ее своей лобастой головой к воротам. При этом он изредка поглядывал на нее снизу вверх с выражением явно извиняющимся. Это было так неожиданно и смешно, что Алена, вообще очень быстро переходившая от одного настроения к другому (наверное, это свидетельствовало о ее психической неустойчивости, а может быть, просто-напросто о легком характере), остановилась и начала хохотать.

– Здрасьте, – сказал в это время кто-то за Алениной спиной. – Вы не меня ищете?

Она обернулась. Высокая толстушка смотрела на нее с невероятно жизнерадостным выражением лица. Она была румяная, смуглая, с пышными, вьющимися черными волосами, с прелестными, чуть заметными усиками над тугими, вишневыми, лукавыми губами, и глаза у нее тоже были лукавые, блестящие, опять же очень похожие на переспелые вишни, сбрызнутые дождем.

– Рыжая куртка, джинсы, волосы кудрявые, глаза серые, – смеясь, перечислила толстушка Аленины приметы. – Вы так себя по телефону описали. Вы – писательница Дмитриева, правда? А я Светлана Львова.

– Кто?! – возопил водила. – Она – писательница? Да она ширяла, наркоманка, только что кололась вон там, под кустами, я сам видел!

– Было дело, – подтвердил стройный и очень красивый темноглазый парень в белом халате, в эту минуту вышедший во двор из невзрачного приземистого здания, где, очевидно, и размещалась подстанция.

У него была чудная стрижка: волосы короткие, но сзади, на затылке, оставлена длинная прядь. Лицо его показалось Алене смутно знакомым. Ага, так ведь это он сидел в кабине «Фольксвагена» рядом с водилой!

– Ну и связи у тебя, доктор Львова! – насмешливо продолжал красавчик, закуривая.

Глаза доктора Львовой словно вцепились в Алену. Та растерянно моргнула, чувствуя себя чрезвычайно глупо. Ну в самом деле – анекдотическая ситуация!

Конечно, любой нормальный человек на месте Алены попытался бы объяснить, что налицо недоразумение. Но у нее вечно попадала вожжа под хвост, когда не надо. А потому, высокомерно задрав свой и без того вздернутый нос, она процедила сквозь зубы:

– Да что вы знаете о сути творческого процесса? За шесть лет у меня вышло тридцать романов. Думаете, так просто писать по пять книг в год без всякого допинга? Сами попробуйте, а потом осуждайте. К тому же я пишу детективы. А герои детективов – сами понимаете кто. В том числе и наркоманы. Должна же я знать процесс изнутри!

– Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда! – пробормотал, не вынимая сигареты изо рта, красивый доктор, потом вытащил ее – и оглушительно захохотал.

Ему вторила Света Львова.

Рыжак плюхнулся на землю, задрал ногу и принялся вылизываться, очень довольный тем, как сложилась ситуация. И только водитель Виктор Михайлович продолжал смотреть на Алену с отвращением.

Вскоре Света рассказала Алене, что его трудно за это осуждать. Два месяца назад у него покончил с собой любимый племянник – наркоман. Мечтал вылечиться, даже закодировался, но… Со времени его самоубийства чувства юмора у Виктора Михайловича Сурикова значительно поубавилось. Выезжать с ним к наркоманам – а такие вызовы были весьма часты – стало очень тяжело, не раз врачи с трудом удерживали его, чтобы не ворвался в квартиру и не набил пациенту, грубо выражаясь, морду. Ему делали внушения, выговоры, однако исправить Сурикова оказалось чуть ли не труднее, чем излечить кого-нибудь от наркотической зависимости. Пару раз, после особенно тяжелых ситуаций, ему даже грозили увольнением. Однако он был классный, безотказный водитель, который хотел ездить именно на «Скорой», никогда не ворчал, к врачам относился, словно к родным детям, на зарплату не жаловался, в общем, готов был работать практически даром, и поэтому ему многое прощалось.

На счастье, Суриков водил машину «Реанимация» (симпатяшка с «хвостиком» – доктор Денисов – был реаниматором), а «научный консультант» Света Львова работала на линейной «Скорой», где шофер был другой. К слову – линейная бригада выезжает на все вызовы подряд, а потом, в зависимости от надобности, вызывает токсикологов, кардиологов или реаниматоров. Ну а если специалисты заняты, линейная принимает удар на себя. Как это бывает, Алена не замедлила узнать.

Она только успела вбежать во двор подстанции и наскоро обняться с Рыжаком, который при каждой новой встрече не уставал радоваться тому, что ему официально разрешено выражать свой восторг при виде этой избранницы созвездия Гончих Псов, кое, как известно, покровительствует всем собакам во Вселенной (это такая же аксиома, как та, что все псы попадают в рай!). В это время на крыльце появился маленький кореец, который водил машину линейной «Скорой». Парня звали Пак, но, имя это, фамилия или прозвище, Алена никак не могла постигнуть. Отличался шофер вежливостью и молчаливостью. А когда вдруг что-то произносил, хотелось заглянуть ему за спину: не прячется ли там крошечная девочка, которая говорит этим тоненьким-претоненьким голоском?

Следом за водителем, придерживая накинутую на плечи куртку, вприпрыжку бежала Света, как всегда, румяная и жизнерадостная (такое ощущение, что она не на вызов спешит, а на свиданку!). В кильватере, заплетая ногу за ногу, тащился долговязый мужик лет двадцати с унылым и заспанным лицом. Чудилось, фельдшерский чемоданчик был чрезмерно тяжел для него, потому что парень то и дело перекидывал его из одной длинной, худой руки в другую.

– Привет. – Света помахала Алене. – Успела, ну молодец. Я уж думала, без тебя поедем. Или ты хочешь доктора Денисова? В смысле, хочешь ехать с ним?

Лукавые глаза Светы стали еще лукавей. Значит, не осталось незамеченным, как Алена приподнимает брови при виде доктора Денисова и поглядывает на него чуть сбоку, из-под ресниц… Да вот только нужна она ему, старая вешалка!

Ладно, не вешалка и не старая, но и не молодая, это точно.

Короче, с Денисовым все ясно.

– Конечно, я еду с тобой, ты что? – решительно сказала Алена. – А какой повод?

Вишневые Светины губы дрогнули в улыбке. Ишь ты, писательница уже усвоила кое-какие профессиональные выражения и вовсю щеголяет ими! «Повод» на языке врачей со «Скорой» – это причина вызова.

– А повод такой, что, видимо, инсульт, – сообщила Света, забираясь в кабину. – Давайте, ребята, живенько запрыгнули! Там дедуля по фамилии Маслаченко загибается, надо торопиться!

«Ребята» в лице Алены и унылого парня «запрыгнули» со всей возможной живостью. Алена-то показала себя с самой лучшей стороны, а вот парень забирался в салон так долго и с таким трудом, словно форсировал борт как минимум «КамАЗа». Алена в очередной раз порадовалась тому, какая она стала теперь, похудевши, подвижная, проворная и так здорово владеет своим телом. Не то что раньше!

Что характерно, она всю жизнь, даже и в юности, была девушка весьма, как бы это поделикатней выразиться, увесистая. Алена вспомнила, как давно, лет пятнадцать назад, в пору своей бурной журналистской юности, однажды пыталась забраться в кузов раздолбанного «ЗИЛа» и не смогла это сделать до тех пор, пока ее снизу не подтолкнул какой-то веселый мужик – точно так же голосовавший попуткам на автодороге Сеченово – Сергач. Жутко вспомнить, как она полувисела на борту, не в силах забросить повыше свою тяжелую попу! Ей было стыдно потом поглядеть на мужичка, однако самое смешное, что он-то воспринял ее неуклюжесть как поощрение (дескать, девка просто подставилась, чтоб ее лапнули) и полдороги лез к Алене с самыми недвусмысленными намерениями: сначала словно играючи, а потом всерьез, нахраписто, с побелевшими глазами. Давай, дескать, вот здесь, прямо в кузове! Здорово она тогда перепугалась, ничего не скажешь! Строго говоря, особенно оберегать Алене было нечего: с невинностью она к тому времени уже успела распроститься в каком-то строительном вагончике в жарком-прежарком дальневосточном августе (да, выпала у нее однажды такая экстремальная поездочка чуть ли не на край света!), под упоительный гул ветра в вершинах берез, ошалелый скрип убогого топчана и запаленное дыхание некоего электромонтажника-высотника (имени его, если честно, Алена теперь не помнила – Женя? Толя?.. Нет, Игорь, ну разумеется – Игорь!), обладателя самых несусветных на свете, обольстительных, черных, совершенно убийственных глаз. Все прочее у него тоже оказалось каким надо, от юношески-гладкой, смугло-мраморной груди до невероятно сильных ног и неутомимого того, что находилось между ними… и долго, долго потом этот самый верхолаз, бегавший по проводам своей ЛЭП с тем же неподражаемым изяществом, с каким Алан Торнсберг танцевал самбу, донимал Алену в эротических снах…

Короче, терять было вроде бы нечего, однако не в том дело! Уже тогда Алена знала, что всю жизнь будет сама выбирать себе мужчин и не потерпит ничего иного. И уж тем паче не допустит, чтобы какой-то там гегемон попользовался ее утонченностью (духовной!), интеллигентностью, изысканностью и другими лучшими качествами. Однако гегемон оказался из настырных – видимо, такие и делали революцию в семнадцатом году, не в силах смириться с тем, что богатые барыни нипочем не желают им принадлежать! Спаслась Алена только тем, что локтем вышибла стекло в кабину шофера и завопила дурным голосом. Водила по возрасту ей в отцы подходил, к тому же в кабине у него сидела бабуля, годившаяся Алене как минимум в прабабки. И эти два представителя старшего поколения на пару так отмутузили охамевшего гегемона (причем, как ни странно, физическому воздействию наиболее ретиво подвергала его именно бабуля, а словесной обработкой занимался водитель), что тот, видимо, навеки зарекся домогаться представительниц враждебного класса.

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Я всегда знала, что выбрала себе службу, которая мало кому может показаться радостной и легкой. При том при всем я считаю, что хорошо справляюсь с ней, а нервы у меня еще и покрепче, чем у любого мужчины. К примеру, я совершенно не падаю в обморок при виде мертвых. Однако, когда чуть ли не каждый день приходит известие о неопознанных трупах, даже и мне работа следователя начинает казаться несколько обременительной!

Сегодня поутру, когда я собиралась в присутствие, а Павла чистила мои ботинки, зазвонил телефонный аппарат. Надобно сказать, что совсем недавно по приказу градоначальника были телефонированы квартиры некоторых чинов прокуратуры, сыскного отделения и судебных следователей, в коем числе и моя. Меня очень радует сия техническая новация, однако Павлу она приводит в истинное содрогание. Заслышав трезвон, моя нянька начинает громко стучать зубами, переминается с ноги на ногу, закатывает очи с видом возведенной на костер христианской мученицы, под которой уже затлели дрова, поименно перебирает всех святых, а главное, роняет из рук все, что в эту минуту держит. Не могу описать, сколько посуды переколочено в нашем доме с тех пор, как на стенке прихожей воцарился пресловутый аппарат!

Между прочим, мне трудно осуждать Павлу… Я тоже нахожу нечто сверхъестественное в том, что звук человеческого голоса передается по проводам. И я, всегда считавшая себя просвещенной, лишенной каких бы то ни было суеверий женщиной, теперь втихомолку думаю: «Коли есть телефон, почему бы не быть черту?!» Честно говоря, я и сама иногда роняю вещи при звонке. Правда, не от страха, а от неожиданности. Так произошло и сейчас. Павла выронила щетку, которой наводила глянец на мой башмак. Сам башмак тоже выпал у нее из рук. В результате паркет в прихожей оказался выпачкан гуталином.

У меня же из рук вывалился портфель – и книжка, которую я туда засовывала. Собственно, книжек было несколько: тоненькие, в мягких обложках. Они веером разлетелись по полу. Я торопливо подхватила их и придирчиво осмотрела: не порвались ли? Дело в том, что книжки не мои. Вчера мне дал их Смольников.

Такой шаг он предпринял к примирению со мной. Наши отношения весьма охладели после того следственного опыта, который он устроил, едва не утопив безропотного городового. Но Смольников, надо сказать, относится к числу тех людей, которые не могут существовать, если не ощущают к себе всеобщей любви. Вряд ли он воспринимает меня как даму… то есть, к несчастью, во мне он видит именно женщину, а не дельного следователя, но я разумею – не воспринимает меня как женщину, достойную ухаживания, – и все же моя к нему явная неприязнь определенно мешает ему жить спокойно. Поэтому, зная о моем желании познакомиться с сочинениями некоего господина Конан Дойла, он и принес мне очередной выпуск «Приключений мистера Шерлока Хольмса». Это новеллы «Пестрая лента», «Серебряный», «Конец Чарлза Огастеса Милвертона». Я чрезвычайно много была наслышана о великом английском сыщике – преимущественно от самого Смольникова, который последние два или три месяца читает книжки английского сочинителя без отдыха, запоем, во всякое время дня и ночи, новые выпуски покупает немедленно и таскает их с собой. Он никому у нас в отделе проходу не дает, направо и налево расхваливая и самого Конан Дойла, и измышленного им героя. Стоило мне полюбопытствовать о качестве сей литературы, как Смольников выхватил из портфеля пять или шесть штук последних выпусков и щедрым жестом протянул мне. Я, разумеется, приняла эту трубку мира. Я могу сколько угодно продолжать считать Смольникова легкомысленным папильоном, однако мы работаем вместе, и наши личные отношения в интересах работы должны оставаться мирными.

Кстати, заодно о Шерлоке Хольмсе. Мне показалось, что детективные рассказы Конан Дойла ничуть не интереснее забытого французского романиста Габорио, а чудеса героя последнего – сыщика Лекока – не менее поразительны, чем подвиги Шерлока Хольмса. Однако Смольникову сказать об этом остерегаюсь. Боюсь, тогда мы опять поссоримся – и уж без примирения. Мою критику он сочтет оскорблением – и даже не себя лично, что было бы еще полбеды, а лучшего друга. Дело в том, что Смольников воспринимает господина Хольмса как лицо реальное и частенько предается мечтаниям о том, как поедет когда-нибудь в Лондон и нанесет визит дружбы в его квартиру на Бейкер-стрит. Восторги Смольникова разделяет письмоводитель прокуратуры Сергиенко, который, впрочем, и приохотил своего начальника к новеллам Конан Дойла. Такое впечатление, что Сергиенко вполне готов взять на себя роль доктора Уотсона при нашем нижегородском Хольмсе!

А впрочем, я отвлеклась. Вернусь к событиям дня.

Итак, зазвонил телефон, и после довольно громкого кваканья, которым обычно начинается всякий разговор, я услышала в трубке чей-то хриплый голос. Раньше, на заре развития телефонной связи, определить, кто говорит, не было никакой возможности: хорошо еще, если удавалось отличить мужчину от женщины. Однако прогресс не стоит на месте, и голоса в наших аппаратах сделались вполне членораздельны.

Оказалось, телефонировали со службы. Необходимо как можно скорей ехать на станцию: в одном из поездов обнаружен труп неизвестного. Сообщили, что брать извозчика мне надобности нет, потому что за мной заедет товарищ прокурора Смольников, за коим уже послали казенную пролетку. Меня предупредили, чтобы я вышла и ждала экипаж, но не во дворе, а на перекрестке: кучер новый, недавно нанятый, как бы не заблудился в наших Чернопрудных проулках!

Ну что ж – я ответила, что все поняла, обулась в ботинки, которые Павла тем временем дочистила, надела шляпку, взяла портфель, зонтик и отправилась на перекресток – караулить пролетку, размышляя о том, что Смольникову все-таки совершенно нестерпимо хочется помириться: вот даже заехать за мной предложил, хотя пролетка по рангу положена именно ему, чиновнику более высокого класса: мне обычно приходится нанимать городского извозчика…

К чему бы это? Не к дождю ли? Тем паче что погода нынче стоит премерзкая: моросит, пришлось открыть зонтик и задуматься о том, что не за горами осень. Скоро и Нижегородская ярмарка заявит о закрытии торга… В газетах все чаще встречаются объявления о продаже огромных партий товара с баснословными скидками. Разумеется, кому охота везти все это добро обратно!

Ждать пришлось недолго: вскоре зацокали по мостовой копыта. Высунувшись из пролетки, Смольников махал мне своим немыслимым шапо как ни в чем не бывало, словно и не пробегала между нами черная кошка. Однако обращенное ко мне румяное, с рыжими бровями и ресницами лицо кучера отнюдь не выражало ни приветливости, ни любезности, а одно только изумленное негодование. При виде этой физиономии, честно сознаюсь, я едва удержалась, чтобы не помянуть про себя врага рода человеческого – а ведь Павла всегда бранит меня за то, что я легко чертыхаюсь!

– Филя, наш новый возчик, – отрекомендовал его Смольников. – А это, брат Филя, гроза всех нижегородских преступников – первая в мире женщина-следователь Елизавета Васильевна Ковалевская!

Он начал представление в свойственном ему шутливом тоне, однако тотчас заметил, какими негодующими взглядами мы с вышеназванным Филей меряемся, – и сделал большие глаза:

– Да вы никак знакомы?

– Имели такое счастие, – сквозь зубы ответила я, забираясь в пролетку проворно и без посторонней помощи. Смольников знает, насколько я строга насчет посягновений на женское равноправие, потому с места не тронулся мне помочь, хотя, конечно, его душа, битком набитая предрассудками, и бунтовала. Филя тоже не подумал соскочить с козел и подсадить меня, хотя это входит в его служебные обязанности.

Я мрачно уставилась в широкую, обтянутую синим казенным суконцем спину кучера. Настроение сразу испортилось. Следовало бы, конечно, спросить Смольникова, что ему известно о том деле, по поводу которого мы едем на станцию, однако я не могла выдавить из себя ни слова. Больше всего мне сейчас хотелось вернуться домой, под Павлино крылышко. Но немедленно стало стыдно и этих мыслей, и того, что я так легко поддаюсь случайному настроению. Чисто женская слабость, которую я всегда стремилась искоренить. Но что делать, что делать, если встреча с Филей пробудила во мне воспоминания об очень неприятных минутах!

Этот самый Филя – Филипп Филимонов, если не ошибаюсь! – год назад вез меня из Сергача. Тогда он служил на почтовых ямщиком. Я и знать не знала, как его зовут, конечно: ямщик да ямщик. Мне надобно было поспеть к началу процесса, на котором требовалось представить новые, собранные мною в Сергаче доказательства преступления. Но я выехала позже, чем рассчитывала, да еще погоды стояли совершенно наши, нижегородские: дело было в декабре, но внезапно грянула оттепель, и сани еле скребли полозьями в каше, которая в одночасье образовалась на большаке. Наконец мы дотащились до перегонной станции в Поречье – уже поздно ночью. И тут мне сказали:

– Лошадей вам нет. Ждите утра.

Легко сказать! В девять часов – начало процесса, а до города еще верст пятьдесят!

Я вышла из почтовой конторы в совершенном отчаянии, чуть не плача. Хоть караул кричи! И впрямь – кошмар, катастрофа! Тогда я еще только начинала работать: ко мне, женщине-следователю, еще не привыкли, относились в лучшем случае насмешливо-снисходительно, а вообще-то каждое лыко готовы были поставить в строку. И я прекрасно понимала: опоздаю на процесс, ослаблю позицию обвинения – меня не помилуют. Самое ужасное, что защиту на том процессе возглавлял знаменитый Плевако, нарочно прибывший из Петербурга. Обычно аргументация обвинения рассыпалась, как только он прикасался к улике. На процессах он шел, как медведь по чаще, но я надеялась, что привезенные мною доказательства не сможет поколебать даже этот великий человек. И вот случилось же такое!..

На дворе станции я увидела ямщика, который похаживал вокруг своих лошадей, похлопывал себя рукавицами по бокам, но явно ленился распрягать. Коняшки показались мне еще вполне бодрыми. Я так и кинулась к ямщику, умоляя довезти меня до следующей станции. Пообещала ему столь хорошие чаевые, что он похлопал рыжими ресницами – и согласился.

Мы тронулись в путь. Погода вновь изменилась: подморозило, лошадям стало куда легче бежать, сани так и понеслись. Мы очень лихо сделали еще один перегон, лошади на другой станции нашлись, к процессу я поспела, и даже господину Плевако ничего не удалось сделать с неопровержимыми доказательствами преступления!

Надо сказать, что после того случая мои позиции в следственном отделе значительно укрепились. Однако за все в жизни приходится платить… Не минуло и двух недель, как начальнику отдела пришла жалоба от содержателя почтовой станции: ямщик Филимонов свидетельствовал, что я угрозами принудила его сделать лишний перегон, сулила непременно засудить, если не повезет меня, гнать приказывала изо всей мочи, в результате чего одна из лошадей сломала ногу…

Поскольку я совершенно твердо знала, что на станцию тройка пришла невредимой, было понятно: ногу лошадь сломала на обратном пути, на обмерзшем большаке. Понятно, что вышеназванный ямщик Филимонов хотел таким образом сложить вину с больной головы на здоровую. Но понятно сие было исключительно мне. А содержатель станции, желавший непременно возмещения убытков, и вместе с ним ямщик Филимонов алкали моей крови и продолжали писать на меня жалобы. Благодаря их усилиям мое скромное имя сделалось известно не только в прокуратуре суда, но и в прокуратуре палаты, а также в канцелярии министерства юстиции и даже (!) в канцелярии государя императора!

Воистину – слух обо мне прошел по всей Руси великой. И надо же приключиться такому совпадению, чтобы именно злокозненный и мстительный Филипп Филимонов оказался новым кучером прокуратуры!

«Будем надеяться, – уныло размышляла я, трясясь в пролетке, которую, такое впечатление, сей новый возчик нарочно направлял во все подряд колдобины и выбоины… а впрочем, следует признать: дороги в нашем городе вымощены преотвратительно! – будем надеяться, что содержатель той почтовой станции не устроился к нам смотрителем гужевого двора, и я буду избавлена хотя бы от встречи с сим записным крючкотвором!»

В это мгновение нас особенно сильно тряхнуло, так, что зубы мои больно клацнули. Зубы Смольникова – тоже. Неужто он стерпит сие? Ведь мстительный Филя подвергает пытке не только меня, но и ни в чем не повинного товарища прокурора!

Я осторожно покосилась на своего соседа, убежденная, что увижу на его лице возмущенную гримасу и готовность приструнить обнаглевшего возчика, однако, к своему изумлению, углядела ехидную ухмылку, притаившуюся в уголках губ Смольникова. И тут меня осенило. А ведь все мои знакомые были осведомлены о травле меня содержателем почтовой станции! Кого-то эта история потешала, кто-то мне сочувствовал – особенно сыскные агенты, которые собирали доказательства обвинения в том, посрамившем великого Плевако, процессе. А вот Смольников в нем участия не принимал. Вспомнилось мне, он негодовал, что в Сергач тогда послали не его…

Господи боже! Да он ведь наслаждается сложившейся ситуацией! Он сразу сообразил, кто такой этот Филя Филимонов – новый возчик! И мгновенно измыслил маленькую пакость, которую можно подстроить коллеге – мало того, что женщине, да еще такой заносчивой строптивице, как я, которая никак не хочет признать его выдающихся достоинств и даже не скрывает недовольства методами его работы! Он даже не мог дотерпеть до того момента, когда мы с Филей встретимся естественным путем, и именно поэтому предложил заехать за мной! Как глупа я была, уверясь, что Смольников непременно хочет со мной примириться!

Невероятным усилием воли я погасила вспыхнувшее возмущение. Я не только женщина, но прежде всего – следователь. А вот Смольников держится отнюдь не по-мужски. Фу, какое бабство – эта мелкая мстительность!

И, конечно, он рассчитывает, что я сейчас устрою Филе сцену, которую господин Смольников потом, изрядно приукрасив, передаст коллегам: «Наша-де Лизавета Васильевна только с виду ржавая сухая селедка, а по нутру, знаете ли, сущая фурия фуриозо! Сколько страсти, господа! Сколько пыла! Кто бы мог подумать, что в этой старой деве скрыты такие бездны!..»

А вот не дождетесь, господа! Не дождетесь!

Я повернулась к Смольникову и, по-прежнему клацая зубами на выбоинах, спросила официальным тоном:

– Не будете ли вы, сударь, так любезны посвятить меня в подробности дела, над которым нам снова предстоит работать вместе?

Я нарочно выделила голосом слова «снова» и «вместе». Ухмылка в одно мгновение соскочила с лица Смольникова, словно ее стряхнуло на очередном ухабе. Ну что ж, надобно отдать должное господину товарищу прокурора: не зря он увлекается фехтованием. Моментально закрылся шпагой – принял самый что ни на есть деловой вид и официально ответствовал:

– В тамбуре одного из вагонов пригородного поезда обнаружен труп.

И тут же сделал батман, уже не сдерживая злорадства:

– Кровищи – море! Труп-то расчлененный, так что нам предстоит по кускам его собирать. С чем вас и поздравляю, сударыня!

Уж не знаю, чего он ждал – что я в обморок рухну или слезами зальюсь? Но не дождался ни того, ни другого. Я спокойно посмотрела в его блудливые черные глаза, кои некоторые глупые особы одного со мной пола считают неотразимыми, и со всей возможной твердостью ответила:

– Ну что ж, труп так труп!

Нижний Новгород. Наши дни

– …периодика совершенно четко прослеживается! – вырвал Алену из задумчивости голос Светы.

Вскинула голову. Доктор Львова наполовину просунулась из окошка между салоном и кабиной и что-то быстро говорила, глядя в лицо Алены оживленно блестящими глазами.

Алена чуть не прыснула.

Нет, все-таки с консультантом ей невероятно повезло! Не надо слово за словом клещами тянуть – скорее наоборот: Света так и норовит что-нибудь рассказать из своей бурной трудовой биографии! Хорошо еще, что Алена – это чисто профессиональное! – всегда, даже задумавшись о другом, хранит на лице маску живого интереса и не разочаровывает людей внезапным ослаблением внимания.

Однако о какой периодике ведет речь Света? О течении какой-нибудь болезни? Как бы это поделикатней поинтересоваться, что, собственно, имеется в виду?

– Ты понимаешь, о чем я говорю? – напористо спросила Света.

О, подарок судьбы!

– Не вполне… – деликатно проронила Алена.

– Я о том, что после перестройки по нашим вызовам стало возможно довольно четко проследить периоды развития капитализма в России. Например, в начале 90-х вдруг возникла масса алкогольных интоксикаций, наши бригады токсикологов не знали ни сна, ни отдыха. А почему? Потому что первые буржуи, первые бизнесмены, первые «новые русские» лихорадочно обмывали все мало-мальски значительные события: сотую сделку, первый заработанный миллион… Но они довольно скоро поняли, что нельзя работать – и пить по каждому поводу. Второй период тоже связан с алкогольными интоксикациями. Но теперь пили не сами бизнесмены, а их жены, которым совершенно нечего было делать. Они получили возможность не работать, но, как себя развлекать, не знали. Дамы собирались вместе – и строили из себя настоящих леди, распивая всякие новые вина, ликеры и коньяки, о которых раньше в лучшем случае только в романах читали. Но ведь эти напиточки шли к нам в основном из Польши! А спирт «Роял» мэйд ин Чина – в пластиковых бутылках? Или ликер «Амаретто» из какой-нибудь Малаховки? Сначала мы откачивали этих дамочек после выпитой литры, потом их же стали лечить от цирроза печени. Или пожизненно прописались при них – из запоев выводить. У меня были две таких знакомых – я их помню именно во время второго периода развития капитализма. Одна умерла два года назад – именно что от цирроза печени. Допилась-таки. Вторая, к счастью, еще жива, но запивает так, что… – Света поискала оригинальное сравнение, даже пощелкала пальцами, но сбилась на штамп: – Запивает, короче, как сапожник. Что-то ее домработница давно меня не вызывала – прокапывать. Месяца два как минимум! Может, закодировалась дама, как собиралась?

Алена кивнула. Она уже знала это расхожее профессиональное выражение – прокапывать. Врач приезжает к алкоголику, допившемуся до делириума, и вводит ему в вену особую смесь, безобидную довольно-таки (глюкоза, аскорбиновая кислота, витамины В6, В1, рибоксин, натрия бисульфат, чтобы связывал токсины, пирацетам, иногда унитиол), но, пролежав часик под капельницей (отсюда и словечко – прокапывать), несчастный алик обретает возможность смотреть на жизнь более оптимистично, не ощущая патологической страсти немедленно размозжить о стенку безобразно больную голову или звать Ихтиандра, покрепче обнимая унитаз. На ближайшие неделю-другую он преисполнится новых сил, веры в будущее и надежды, что вполне сможет завязать, когда захочет. Вот только захотеть этого он не успеет: желание выпить – чуть-чуть, самую малость! – окажется сильнее. Так что добрый доктор Айболит с капельницей может быть уверен: ему скоро вновь представится возможность заработать!

– Между прочим, – наставительно подняла палец Света, – у тебя в детективе не будет, случайно, героини – бывшей алкоголички?

– Ты что, хочешь протекцию своей пациентке составить? – хмыкнула Алена.

– Ой, знаешь, какая это женщина интересная! – многозначительно покивала Света. – У нее такая судьба… Дамский роман!

– Честно говоря, я и сама еще не знаю, какие герои будут у меня в детективе, – призналась Алена. – Но факт, что ведущую роль непременно сыграет доктор со «Скорой».

– Доктор? – с невинным видом повторила Света. – Ах, ну конечно… А фамилия его какая?

Глаза ее смеялись.

– Или докторша, – невозмутимо продолжала Алена. – Говорю же, пока я еще ничего толком не знаю, но я всегда так пишу. Вначале полная темнота, потом там, наверху, – раз! – щелкнут пальцами – и я все вижу. Будет день – будет и пицца! Лучше давай-ка, пока мы еще не приехали, быстренько дорасскажи про свою периодизацию истории.

– Не успею, – с видимым сожалением сказала Света. – Потому что мы уже приехали.

«Скорая» свернула в уютный дворик, замкнутый хрущевками, и, мгновение помедлив, словно в раздумье, подкатила к одной из них.

– Сюда, – сообщил Пак своим тоненьким голоском и опять крепко-накрепко стиснул губы.

Выгрузились, поспешили вверх по лестнице, причем фельдшер (как выяснилось, его звали Костя) постоянно норовил отстать, а Света его сердито подгоняла. На четвертом этаже в квартире номер шестнадцать дверь уже была приотворена, и около нее взволнованно топталась милая старушка лет семидесяти пяти, толстенькая и уютная, словно та бабушка, которая некогда испекла знаменитый колобок.

– Я вас в окошко увидела, – пояснила она нам. – Сюда, проходите. Вот он, мой дедок!

В голосе ее звучали слезы. И было от чего! На полу в чистенькой, хотя и бедноватой комнатке лежал сухонький, словно мальчишка, старичок примерно того же возраста, что и жена. Лицо у него было синевато-бледным, губы почернели.

– С утра все было нормально: я наубиралась, намыла все, порядок навела в шкафу, в буфете, в аптечке, пустые коробочки, лишние бутылочки выкинула, – поминутно вздыхая, объясняла хозяйка. – А Петюня цветами занимался – он такой цветовод замечательный! Потом я в магазин пошла, того купила, сего, на базарчик заглянула, со знакомой постояла – у нее внук народился, вот про внука и поговорили… Часа полтора меня не было. Пришла домой – а тут… Неужели инсульт, а?

Слезы посыпались из набухших старческих глаз, словно горошины.

Между тем Света уже стояла на коленях около «Петюни», осматривала его и ощупывала, трогала фонендоскопом, считала пульс, поднимала веки и даже принюхивалась к губам.

– Ну что? – тихо спросила Алена, тоже опускаясь на колени.

Света нахмурилась:

– Что-то я не пойму, если честно… Ни в одну картину наш дедок не вписывается. Хоть он и без памяти, но зрачок широкий, ни дефекации, ни мочеиспускания непроизвольного нет, а это при внезапном стволовом инсульте непременно должно случиться. Это не инсульт.

– Неужели инфаркт?! – всплеснула руками хозяйка.

– И это вряд ли. Конечно, губы потемнели и тоны сердца приглушенные, но они четкие, ровные, а пальцы не побелели. И, опережая вопрос, скажу, что это не диабетическая кома: дыхание не отдает ацетоном.

– Да что вы, девочки, не было у Петюни диабета! – произнесла хозяйка почему-то с оттенком обиды. – Какой еще диабет?

– Честно говоря, тут вполне можно предположить передозировку какого-то наркотика, – чуть слышно шепнула Света, лукаво поглядев на Алену. – Но это уж совсем фантастика, правда? Ладно, начинаем работать, – она повернулась к фельдшеру Косте, который вяло поник в углу. – Ты еще не спишь, братан? Давай кислород, потом сделаем непрямой массаж сердца, добавим адреналин, чтобы не начал развиваться отек легких… Давление у него прямо никакое, сорок на шестьдесят…

– Ой, зачем вы мне все это говорите! – в голос зарыдала хозяйка. – И так смотреть на него страшно, а вы тут еще про отек легких да про давление!

Света и Алена переглянулись. Комментарии доктора, знала Алена, предназначались ей. Должна же она понимать, что происходит! А теперь что?

Однако Света и ухом не повела.

– Костя, давай-ка мне эуфиллин и доксиметазонин, – продолжала командовать она. – Нет, укол я сама сделаю, у деда вены слабые, не для твоих замашек!

Был сделан укол – и «Петюня» почти тотчас открыл глаза!

– Петечка!

– Ого!

– Отлично! – воскликнули хором хозяйка, Алена и Света, и даже вялый Костя удостоил моментальное воскресение из мертвых глубокомысленного «О-о!».

Дед сел, но его сразу занесло, и он снова повалился на пол. Приподнялся, опершись на локоть, огляделся расплывающимися глазами, воскликнул радостно:

– Маруся! Ты уже здесь! А я так волновался, так волновался!

Голос его звучал вязко, словно язык и губы повиновались ему с трудом.

– Волновался он! – всхлипывая и смеясь, воскликнула хозяйка. – А я-то как за тебя переволновалась, Петюня! Что это такое с тобой сделалось?

Тот словно и не слышал, сосредоточенно прищипывая пальцами свою одежду то там, то здесь. Через мгновение он так же деловито забегал пальцами по халату Светы.

Алена вытаращила глаза. Света вдруг закашлялась, и оказалось, что «научный консультант» с трудом сдерживает смех.

– Видишь, он мошек ловит? – шепнула так, чтобы ее могла расслышать только Алена. – Типичная картина делириума!

– Так он что, просто напился? – так же полубеззвучно шепнула Алена.

Света качнула головой:

– Даже и намека нет. То есть явно он что-то выпил, а вот что?! Петр… э, извините, как ваше отчество? – заговорила она громко.

– Петрович, – рассеянно отозвался дедок, истово продолжая собирать незримых насекомых.

– Петр Петрович, вы, значит, волновались, что жены долго нет? – взяла его за руку Света. Якобы пульс сосчитать, а на самом деле, как поняла Алена, остановить это суетливое, до невозможности смешное и бессмысленное перебирание старческих, сухих пальцев.

– Волновался, а то как же! Аж сердечко закололо. Я думаю: как прихватит тут от волнения… Пошел и лекарство выпил.

– Ага-а… – довольно протянула Света. – И что же вы пили? Пустырник? Валериану?

– А бес его знает, – рассеянно отозвался Петр Петрович, делая настоятельную попытку вырваться из ее цепких пальцев. – Пошел в ванную, взял там в аптечке бутылек…

– А-ах! – громко, почти с провизгом воскликнула Маруся – и зажала рот рукой, хотя глаза ее выражали ужас.

– А ну, дорогие хозяева, – строго сказала Света, – где у вас аптечка? Быстренько покажите мне бутылек, из которого вы пили, Петр Петрович.

– Аптечка в ванной, – ответил дедуля. – А бутылек там всего один.

Маруся снова ахнула – на сей раз сдавленно, из-под руки.

– Стоп, стоп… – протянула Света. – Кажется, я поняла, в чем дело. Вы говорили, что с утра делали уборку, правильно? И в аптечке прибрались… бутылочки пустые выкинули… А куда содержимое их дели? Неужели в один бутылек слили? Так, дорогая Мария… извините, вашего отчества я тоже не знаю.

– Марья Николаевна, – стыдливо, будто девушка, которая первый раз знакомится с парнем, пробормотала хозяйка. – Слила, слила, уж не припомню точно, что именно слила… а он, значит… ох, Петюня!

– Вернее будет сказать: ох, Маруся! – пробормотала Света «в сторону», как пишут в пьесах.

– Света, ты настоящий детектив, – сказала Алена через несколько минут, когда, собравшись и простившись, они выходили из квартиры. – Все-таки я, наверное, сделаю героиней своего романчика тебя, а не доктора Денисова.

– Премного благодарны, – усмехнулась Света, но видно было, что ей приятно. – А если без дураков, случай хоть и безумный, но без нашей помощи дед бы точно погиб, ты понимаешь? Поэтому ладно, валяй, делай меня героиней!

Они вышли на лестничную площадку – и благостное настроение как рукой сняло. Угодили на разборку.

На площадке громко спорили прилизанный парень в кожанке и пухленькая дамочка лет сорока в обтягивающих джинсах и маечке, которая, наверное, когда-то была хозяйке впору, но это время безвозвратно миновало. Алена неодобрительно покосилась на мягонький животик, свесившийся через ремень джинсов, и как можно сильнее напрягла пресс. На ней-то джинсы сидели как влитые, никаких намеков на предательские складки на пузике!

– Да сколько раз вам повторять! – надрывалась женщина, нервно ероша короткий темно-рыжий ежик на голове. – Вы что, плохо слышите?! Не грабил нас никто, не грабил!

– Здравствуйте, Людочка, – Маруся резво просунулась между Светой и Аленой. Лицо ее выражало неуемное любопытство. Быстренько же бабуля реабилитировалась!

– Тетя Маша, да хоть вы скажите! – Соседка с надеждой воззрилась на нее.

– Что сказать? – Марья Николаевна решительно раздвинула молодых женщин и выступила на площадку.

– Скажите, что меня ни разу не грабили!

– Слава богу, нет! – Марья Николаевна даже руками всплеснула. – У нас подъезд тихий, приличный, ни разу ничего такого… А что? Кому это в голову могло прийти?

– Да вон! – уперев руки в бока, Людочка своим энергичным круглым подбородком указала на молодого человека. – Следователь пришел из прокуратуры! Показания снимать! Проверил бы сначала, что никакого заявления от нас не было. Если человека грабят, он милицию зовет, а мы что? Звали?

– Да вы, молодой человек, наверное, адрес перепутали, – успокаивающе сказала Марья Николаевна.

– Ничего я не перепутал! – угрюмо буркнул парень в кожанке. – У меня тут запротоколированные показания Шурки Кренделя, который сделал чистосердечное признание, что он вынес из этой квартиры – вот видите, адрес? Совпадает адрес! – пятьдесят тысяч долларов в валюте, а также золотых вещей и бриллиантов примерно на сумму сто тысяч рублей, ну и еще ноутбук.

Тишина, которая воцарилась на площадке вслед за этими словами, вполне заслуживала названия мертвой.

– О-о! – первым очухался фельдшер Костя. – Ну и чего ты отнекиваешься, тетенька? Тебе мало? Ежели этот Крендель колется, что тя ограбил, значит, решил раскаяться и возместить ущерб. Соглашайся скорей! Какая те разница, грабил, не грабил, если такие деньжищи огребешь!

Сама по себе столь длинная речь из уст вялого и молчаливого фельдшера была достойна изумления, однако сейчас на него никто не обратил внимания.

Людочка, по всему видно, пребывала в состоянии полного ступора. Алена и Света выразительно переглянулись. Что для одной, врача «Скорой помощи», что для другой, не слишком-то, повторимся, высокооплачиваемой писательницы, сумма в пятьдесят тысяч долларов (нет, пятьдесят три, включая и драгоценности) оказалась запредельно большой, о ней можно было только мечтать. В дополнение к деньгам Алена быстренько позволила себе помечтать и о ноутбуке. Своего она лишилась прошлой зимой, когда водила за нос частного детектива Долохова. Бандитская пуля – натуральная бандитская пуля! – прикончила ее ноутбук, а с тех пор Алена никак не могла разбогатеть, чтобы позволить себе новый. Правда, у нее еще оставался стационарный домашний компьютер – на нем и валяла свои романчики.

– Не, сыночек, – с сожалением покачала в это время головой Марья Николаевна. – Ошибся ты, точно говорю. Ну откуда у них такие деньжищи! Ты хоть в квартиру войди, посмотри, как они живут. Какие там драгоценности да золотишко, какие там доллары? Людка вон бюджетница, в регистратуре в нашей поликлинике еле-еле свои полторы тыщи в месяц высиживает. Муж ее малость побойчей, в автосервисе пристроился, но тоже с его зарплаты не больно-то накопишь. Они вон холодильник в кредит взяли, так раньше Людка в булочной две пачки масла и два батона на ужин брала, а теперь только один! И масла одну пачку! Подтянули пояса, а как же, кредит надо отдавать!

Почему-то при этих словах все поглядели на сдобный Людкин животик. Неведомо что подумали прочие, однако Алена стопроцентно была убеждена, что его обладательнице вообще надо думать забыть о батонах на ближайшие годы.

Однако Марья Николаевна утрет нос любому Штирлицу в сборе разведданных! И, похоже, она убедила молодого следователя.

– Черт, неужто наврал Крендель? – пробормотал он обескураженно. – Вот сволочь. Вот и верь после этого, что признание обвиняемого – царица доказательств! Ну, это ему даром не пройдет, Кренделю! А вы, гражданка Логинова, раз так – извините за беспокойство. До свидания.

Он прощально кивнул всем, повернулся и зачастил ногами по ступенькам.

Людочка сделала своим полненьким тельцем такое движение, словно хотела броситься ему вслед и уже даже руку протянула – схватить за шиворот и вернуть! – но немедленно опомнилась. Хмуро окинула взглядом собравшихся, буркнула что-то невнятно, отпрянула за свою дверь и так ею хлопнула, что по «хрущобе»-ветеранке прошел ощутимый гул.

– О-о! – снова сказал Костя и начал спускаться куда более проворно, чем поднимался.

– Эй, сыночек! – вдруг всплеснула руками Марья Николаевна. – Погоди!

Костя обернулся с недовольным видом:

– Чего еще?

– Да я не тебя! – отмахнулась бабуля. – Слышь? Молодой человек! Когда этот твой Крендель доллары стянул, а?

Снизу послышались торопливые шаги, и на площадке снова возник парень в кожанке:

– В 1998 году, в августе. А что?

– Матушка Пресвятая Богородица… – Марья Николаевна взялась за сердце.

– Долго ж он думал, этот Крендель. Что ж это его вдруг разобрало сознаться, интересно?! – усмехнулась Света.

– А мы его только недавно повязали, и у него, видать, от переживаний одна почка отказала. Сейчас на искусственной лежит, ну и, видать, решил некоторое количество грехов на земле оставить, чтоб не тянули в пучины адские, – с забавной, какой-то старомодной словоохотливостью объяснил парень.

Алена смотрела на него во все глаза.

«Колоритный персонаж. Не взять ли интервью? Может, как-нибудь пришью к сюжету? Да и про Кренделя смешно до нелепости!»

– А ведь он, очень может быть, не соврал, вот что я вам скажу! – торжественно объявила Марья Николаевна. – Тут раньше, в 98-м, другие люди жили. Это их, наверное, ограбили! Только у нас в подъезде об этом никто не знал…

За дверью послышался громкий разочарованный вздох и удаляющиеся шаги. Итак, Людочка стояла в своей прихожей и подслушивала. Наверняка обдумывала, как взять свои слова обратно. А теперь поняла, что это вряд ли удастся.

– Другие люди? – насторожился «колоритный персонаж». – Кто такие?

– Муж с женой, – охотно сообщила Марья Николаевна. – Лопухины. В 98-м аккурат и разошлись: она от него ушла, а все, что вместе нажили, ему оставила.

– Ах, какая женщина! – пробормотал Костя мечтательно. – Мне б такую!

– А тут дефолт устроили. Помните, сколько народу тогда разорилось… Наши сыновья тоже потом на пустом месте начинали, все снова-здорово, так и не очухались. Ну и этот Лопухин очень сильно переживал. Угодил с инфарктом в больницу, да и не вышел оттуда. Я тогда дивилась: ну что ж так убиваться-то? А может быть, его еще и ограбили? Ведь все аккурат в августе и грянуло! Одной рукой его этот Крендель обобрал, другой – Ельцин с Чужаниным да с Чупа-чупсом. Главное дело, что за напасть на Нижегородчину?! Чужанин – наш бывший губернатор, Чупа-чупс тоже отсюда на верхи выполз, да сюда же и вернулся, дожирать то, что еще не пожрал! Вот червяк на ножках, а?!

Алена нетерпеливо покачала головой. Если бабульки заведутся насчет неправедных властей – это пиши пропало. Что характерно, Алена готова была согласиться с Марьей Николаевной по всем позициям. Она тоже усматривала некий жутковатый знак судьбы в том, что виновники обрушившегося в 1998 году на Россию кризиса оба явились из Нижнего. Этакие «Минин и Пожарский» – только со знаком минус. Нет, с десятью минусами! У Алены, как и у многих, был к господам Чужанину и Чупа-чупсу свой личный счет. Вернее, его полная и окончательная ликвидация. Супруги Ярушкины после того рокового августа перестали быть людьми преуспевающими! Но, по легкости и легкомыслию своей натуры, Алена не любила оглядываться на прошлое – тем паче на грустное прошлое. Она вообще предпочитала не вспоминать и не размышлять о печальном, а потому хотела закончить этот разговор как можно скорее.

И тут в кармане Светиной куртки запел мобильник. Звонил из машины шофер Пак. Поступил вызов: мужчина бросился с балкона, видимо, попытка суицида, реанимация с доктором Денисовым на другом вызове, надо срочно ехать линейной бригаде.

Кое-как простились с Марьей Николаевной и оперативником, побежали вниз. Уже забираясь в салон, Алена вспомнила, что так и не познакомилась с «колоритным персонажем», не знает, где его теперь искать.

Ну, стало быть, судьба такая. Вернее, не судьба!

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Не раз подмечала, что люди из народа порою бывают проницательней нас, так называемой интеллигенции. А уж образности и точности их выражений можно только дивиться. У моего покойного отца служил некоторое время лакеем малый по имени Николай. По выучке это был слуга старого закала, перебывавший во многих семьях, а по повадкам… Он был маленького роста, имел пушистые усы, не особенно казист с виду, что не мешало ему пользоваться головокружительным успехом у всех горничных, портних, белошвеек, нянек и т.п. из близлежащих домов. У него имелась гитара, украшенная бантом, и иногда он меланхолически перебирал струны. Нас-то, господ, он стеснялся, однако для «барышень» своих частенько пел, и это делало их необычайно мягкими и податливыми. Николай считался среди всех лакеев нашего дома записным сердцеедом и, само собой разумеется, знатоком женщин. Я была еще девочкой в ту пору, но очень хорошо помню, что с прислугой Николай любил высказаться насчет слабости «дамского нутра».

Неудивительно, что я, дочь судебного следователя, воспитываемая им, вместо так и не родившегося сына, совершенно в спартанской обстановке, всегда хотела быть только работником юстиции. Отец мой меня непоколебимо поддерживал. Хоть встречала я немало скептиков, да и поступление в университет далось мне нелегко из-за массы расхожих предрассудков, однако именно Николай навеки поселил во мне глубинную, потаенную, тщательно скрываемую неуверенность в своих силах. Всего лишь два или три раза мне пришлось слышать в детстве эти на редкость циничные и пренебрежительные слова по поводу женского «нутра» и его слабости, однако рассуждения сии навеки запали в мою память. Николай выражался не просто в том смысле, что курица не птица, прапорщик – не офицер, а баба – вовсе даже не человек. Николай проповедовал – серьезно и убежденно! – что господь бог нарочно наложил на женский ум (разумеется, более слабый и несовершенный, нежели ум мужской!) некий запрет, нарушать который не только грешно, но и опасно. Да и слабость «дамского нутра» содеяна Творцом в целях сбережения рода человеческого – дабы женщины, жены, матери не оскоромились вседозволенностью, которой неустанно искушает их враг рода человеческого.

Ну и разное прочее в этом же роде проповедовал многоумный Николай, однако слова о слабости «дамского нутра» я всегда трактовала буквально. Что и говорить, я посматривала свысока на многих своих сестер по полу. К примеру, ни одну из моих подруг по гимназии или кузин невозможно вообразить в анатомическом театре в качестве досужей посетительницы и зрительницы. Я же всегда гордилась крепостью своих нервов. Однако крепки они оказались лишь до поры до времени, выяснилось, что жизнь еще не подвергала меня по-настоящему серьезному испытанию. То, что привелось мне увидеть в тамбуре пятого вагона пассажирско-товарного поезда, поразило меня настолько, что потребовалось все мое мужество и все молитвы, которые только могла в это мгновение вспомнить, я обратила к господу нашему, дабы не попустил моего вселенского позора перед ехидным и зловредным Смольниковым, дал силы и стойкость перенести это испытание.

Господь отозвался на мои молитвы, избавил меня как от обморока, так и помог справиться с позывами неукротимой рвоты, вдруг охватившими меня. Однако прошло немалое время, пока я хотя бы немного свыклась с отвратительными картинами, то и дело всплывающими в памяти. Вот только теперь смогла буквально за шкирку подтащить себя к письменному столу и взяться за дневник, который я обещала покойному отцу вести чуть не ежедневно.

Тем паче что за два пропущенных дня произошло немало событий.

Происшествие первое – стала известна личность женщины, чье тело было найдено в сундуке на волжской отмели.

Сие произошло по случайности. Разумеется, описание неизвестной было помещено городским полицейским управлением в «Нижегородском листке» и в «Нижегородских губернских ведомостях». Однако, как водится, приметы сии были редкостно расплывчаты и неопределенны: неизвестная особа женского пола, росту среднего, лицо чистое, возраст около тридцати, волосы рыжеватые. Впрочем, это уже кое-что! Все-таки «волосы рыжеватые» не столь распространены, это относится скорее к особым приметам, которые так часто помогают выяснить личность того или иного человека. А вот когда читаешь в «Губернских ведомостях» заявления уездных полицейских управлений или присутствий по воинской повинности о каких-нибудь уклоняющихся от призыва Петрах Ивановых или Иванах Петровых и встречаешь там что-нибудь в этом роде: «Двадцати семи лет, роста среднего, волосы русые, лицо чистое, грамотен», – то невольно воскликнешь, перефразируя Кирилу Петровича Троекурова: «Да кто ж не среднего роста, у кого не русые волосы, не чистое лицо! Бьюсь об заклад, три часа сряду будешь говорить с этим Петром Ивановым или Иваном Петровым, а не догадаешься, с кем бог тебя свел. Нечего сказать, умные головушки приказные!»

Повторюсь: установить личность неизвестной помогли именно ее волосы – не столько рыжеватые, конечно, сколько красивого каштанового оттенка. Имя ее оказалось – Наталья Юрьевна Самойлова, двадцати девяти лет. Г-жи Самойловой хватился некий Сергей Сергеевич Красильщиков, конторщик нижегородского отделения пароходной компании «Кавказ и Меркурий». Он забеспокоился о своей невесте (по сути – сожительнице), которая давно к нему не хаживала, хотя прежде посещала чуть не каждый день. Красильщиков сначала предавался ревности: не отыскался ли у него соперник, – затем забеспокоился всерьез. Он на ножах с братом Натальи Юрьевны, а потому не мог явиться к ней в дом и осведомиться, не заболела ли она и по какой причине пренебрегает встречами. Когда он все-таки решился на сие, прошло три или четыре дня. Обуреваемый тревогой, Красильщиков подстерег и подкупил кухарку, когда та шла на базар, и она поведала ему, что Натальи Юрьевны дома нету уже который день, хозяин (разумелся брат пропавшей) бранит ее на чем свет стоит, потому как убежден, что она проводит время со своим сожителем, и грозиться нажаловаться на Красильщикова его начальству в контору «Кавказа и Меркурия». То есть произошло обыкновенное бытовое недоразумение, по причине коего покойница столь долго и оставалась неопознанной.

В анатомический театр на освидетельствование трупа Сергей Сергеевич Красильщиков и Евгений Юрьевич Лешковский, брат Самойловой (она была прежде замужем, да овдовела, но фамилию, понятное дело, носила мужнину), явились одновременно и держались одинаково отчужденно – до той минуты, как им предъявили мертвое тело.

Я исподтишка поглядывала на них. Такое впечатление, что оба втихомолку надеялись: вдруг это окажется не Наталья Юрьевна? Однако – увы… Узнав ее, брат и жених повели себя вполне одинаково: издали громкий потрясенный крик, потом поглядели друг на друга – и кинулись… о нет, не обняться и не зарыдать дружным хором о дорогой усопшей! Они с равным усердием принялись тузить и колошматить друг друга, выкрикивая самые ужасные оскорбления и, по сути, обвиняя один другого в убийстве молодой женщины.

Какое-то время мы все: я, полицейский, прибывший со мной, санитар покойницкой и эксперт-патологоанатом стояли остолбенев – это от растерянности. Я, впрочем, очнулась быстрее остальных и закричала:

– Разнимите их, господа, что же вы медлите!

На Красильщикова и Лешковского навалились и растащили их по углам, однако они продолжали громко браниться. Из этой перебранки внимательному уху стало ведомо кое-что интересное. Оказывается, Лешковский был категорически против романа сестры с незначительным пароходским служащим. Наталья Юрьевна получила после смерти мужа очень недурное наследство (пожалуй, ее можно было назвать завидной невестой!), и Лешковский не сомневался, что Красильщикова прежде всего привлекают ее деньги. Я-то как раз уверена, что прежде всего его привлекала яркая красота Самойловой (надо отметить, что он и сам высок ростом и довольно хорош собою, хоть и несколько, на мой вкус, благостно-пресен), ну а деньги никогда и никому не показались бы лишними.

В ответ на ругань Красильщиков отвечал, что если здесь кто-то и мечтал прибрать к рукам деньги Натальи Юрьевны, то это отнюдь не он, а сам Лешковский. В отличие от сестры, разбогатевшей благодаря удачному браку с каким-то «чувствительным идиотом», как пренебрежительно назвал ее покойного мужа брат, сам Евгений Юрьевич жил весьма скромно, только лишь на жалованье учителя гимназии: он преподавал латынь и мертвые языки [6]. Его страстью были старинные книги и рукописи, настоящие библиографические редкости: у себя дома Лешковский собрал преизрядную библиотеку. Книги сии и рукописи он привозил из путешествий, куда отправлялся, конечно, не на скромный учительский заработок, а благодаря щедрости сестры. Красильщиков уверял, что Самойловой надоело поддерживать безумные проекты брата, тратить деньги на никому не нужные книги, она хотела жить настоящей жизнью. После замужества она лишила бы Лешковского материальной поддержки. Теперь, после смерти Натальи Юрьевны, брат остался наследником всего ее немаленького состояния. Значит, делал простейший вывод Красильщиков, Лешковский и убил ее.

Евгений Юрьевич тоже не пощадил своего, с позволения сказать, противника. Так, он сообщил всем желающим выслушать (напомню, в их число входили четверо живых – официальные чины – и штук двадцать мертвых тел, принадлежащих прежде к самым разным общественным слоям и званиям), что сестра его прежде была увлечена Красильщиковым, спору нет, однако в последнее время разочаровалась в нем и твердо вознамерилась прекратить их отношения. Она считала Красильщикова человеком распущенным и развратным, обвиняла любовника в том, что под его влиянием пристрастилась к вину, пробовала курить сигарки и даже начала красить волосы в рыжий цвет, покупая помаду банками у какой-то авантюристки…

Боже мой, подумала я в этом месте, оказывается, роскошный цвет кудрей Натальи Самойловой – не более чем результат воздействия какого-то красителя! Сама не знаю, почему меня это так огорчило.

Вообще сестра его, продолжал выкрикивать Лешковский, была о жизни семейной, тем паче – с Красильщиковым, самого невысокого мнения и все более увлекалась наукой, особенно мертвыми языками. Исследования и изыскания, проводимые братом, приводили ее в восторг, она ничего так не желала, как посвятить им остаток жизни… Красильщиков, который надеялся поправить свои материальные дела (он транжира и отъявленный игрок, господа!), не перенес отказа и из мести убил бывшую невесту.

Слушая все это, я с превеликим трудом скрывала усмешку, безусловно, неуместную в сем трагическом случае. Однако, ежели отвлечься от печальных обстоятельств, в ситуации и впрямь оказалось премного забавного.

Вообразить себе Наталью Самойлову, с ее прекрасными формами и роскошными каштановыми кудрями, посвятившую «остаток жизни» разбору каких-нибудь халдейских манускриптов, мне оказалось очень сложно. И, спору нет, наследство, свалившееся теперь, после ее смерти, на Лешковского, было весьма изрядно. Случалось, сживали со свету и за меньшее!

Ревность и мстительность Красильщикова тоже являлись вполне убедительным поводом для убийства. Но я доподлинно знала: эти двое – не убийцы. Ведь Самойлову вообще никто не убивал…

Да-да. В этом с пеной у рта уверял меня наш эксперт. Ни следа яда не нашел он, и внешних повреждений, повторюсь, не было. Причиной смерти стал сильнейший сердечный спазм, доказывал доктор. Это очень странно, ведь, по всему судя, Самойлова отличалась прекрасным здоровьем. И сердце у нее было здоровое. А вот поди ж ты!..

Словом, доктор не сомневался, что смерть наступила от самых естественных причин. «Даже говорить не о чем!» – горячился он.

О да – говорить было бы не о чем, когда бы мы обнаружили тело Самойловой дома, на квартире у ее любовника или у подруги, в театре, в городском саду, даже просто на улице! Однако труп ее нашли в сундуке, брошенном в Волгу и лишь чудом вынесенном на отмель. Почему, почему естественная кончина Самойловой показалась настолько опасной человеку, в присутствии которого ее смерть приключилась, что он счел необходимым не заявить в полицию, а спрятать тело? И считал, что сделал это совершенно надежно, был убежден, что труп не найдут.

Почему?!

Я не находила ответа. Смущала и простая холщовая сорочка, в которую была одета мертвая. Лешковский удивился, увидев ее. Сказал: «Дивлюсь… Наталья никогда бы такую не надела! Она обожала хорошие, дорогие вещи, тратила на них огромные деньги!»

Красильщиков выразился еще определеннее: у Натальи-де белье было, словно у парижской кокотки, сплошное кружево да ленты. Она и в деревенскую баню в такой грубой холстине не пошла бы.

Получалось что? Мало того, что Наталья Самойлова умерла неведомо где и неведомо отчего – кто-то еще и ограбил мертвую? А потом решил скрыть тело…

Может быть, она умерла от испуга? Может быть, ее кто-то напугал до смерти?

В нашем городе давно не случалось столь загадочных историй! А тут еще то, другое преступление, «Дело пятого вагона», как мы называли между собой историю с расчлененным трупом…

Вот я и вернулась к началу моей сегодняшней записи и к той слабости, которую чудом не проявила.

Я сейчас наедине со своим дневником. Даже Павла уже похрапывает в своей каморке около кухни. И слава богу! В дверцах книжного шкафа я вижу свое угрюмое отражение. До чего не хочется писать! До чего хочется отложить это до завтра, пойти и лечь спать!

Но, во-первых, никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, а во-вторых, я себя знаю. Завтра мне тоже не захочется вспоминать об этом страшном, отвратительном деле… Смешно! Как будто мне удастся о нем забыть! Как будто расследованием его не полны мои дни! Как будто именно к нему не сводится всякий разговор, затеваемый у нас, и в прокуратуре, и, конечно, в уголовной полиции, агенты которой просеивают город, словно сквозь сито! Обыватели о случившемся пока молчат, слухи не просочились в печать – по распоряжению самого господина градоначальника, которому об сем было доложено незамедлительно. И я считаю, что это правильно. Какое счастье, что мы живем хоть и в губернском, но относительно небольшом городе, где печатные издания находятся под неусыпным контролем властей! Уверена: управляться с газетчиками в Петрограде или Москве значительно труднее. А может быть, и вовсе невозможно. Непременно сыщется какой-нибудь пронырливый журналистишка, который пронюхает неприятную новость – и тотчас пожелает раздуть из нее сенсацию, заботясь лишь о себе, о собственном гонораре и мелкой, сиюминутной известности, совершенно не озаботясь тем, что из малой искры суетной публикации способен разгореться истинный пожар – опасный для спокойствия обывателя, нарушающий его уверенность в завтрашнем дне, подрывающий доверие к властям, кои не в силах найти и покарать злодея, содеявшего кровавое преступление.

С другой стороны… Вот же дурацкая моя натура! Я всегда четко знаю, что у палки – два конца, и должна видеть оба. Минуло уже два дня, а мы до сих пор не знаем, кто этот неизвестный, чья судьба так трагически сложилась. Стоило нам опубликовать приметы Натальи Самойловой, как тело ее было опознано. А этот несчастный так и остается неизвестным. С другой стороны… или это уже с третьей?! – какие приметы его мы могли бы предъявить вниманию читателей? Удалось установить только, что при жизни он был невысок, худощавого телосложения, молод – не более тридцати лет. Кожа его была усеяна частыми родинками, а также он, по вполне определенному признаку, принадлежал к числу мусульман или иудеев. Мы можем предположить, что волосы его были темно-русые, однако насчет цвета глаз, наличия усов или бороды сказать нечего. Просто потому, что голова его до сих пор так и не найдена…

Нет, положительно: нутро у следователя Ковалевской самое что ни на есть дамское, слабое и несовершенное. Не могу и не хочу писать больше ни слова! И не буду!

Нижний Новгород. Наши дни

Только вывернулись из глубины дворов и оставался какой-то десяток метров до проспекта, как вдруг шофер резко ударил по тормозам: мимо с ревом и воем промчалась машина ГАИ:

– Внимание! Пропустите автоколонну! Пропустите автоколонну!

Машины прижались к обочинам, проспект опустел.

– К нам кто-то прилетел? – спросила Света, поворачиваясь в салон. Дорога вела из аэропорта, так что вопрос был закономерен.

– Представления не имею, – пожала плечами Алена.

– Чупа-чупс сегодня возвращается из Москвы, – сообщил Пак и постучал пальцем по свернутой газете, которая лежала на приборном щитке.

– Чупа-чупс! Да гори он огнем! Еще будем мы из-за этого червяка стоять, – фыркнула Света. – Врубай сирену, Пак! Поехали!

На маленьком, узкоглазом, тонкогубом личике отразился откровенный испуг:

– Так ведь милиция…

– А у нас, может быть, человек умирает! Поехали! – выкрикнула Света, краснея от злости.

Алена не без любопытства наблюдала эту жанровую сценку. Новое проявление бурной народной любови к Чупа-чупсу, он же – полномочник, он же – нефтяник, он же – комсомольская давалка, он же – лохотронщик, он же – родный папа пенсионеров, он же – умный мальчик, полтинник, хаббардист-сайентолог, маменькин сынок, младореформатор, политический попугай… Вообще-то фамилия у него была самая простая – Сухаренко, но прозвищ этому представителю верховной власти в Нижегородчине народ придумал немало, причем были среди них и такие, какие в приличном обществе не выговоришь. И каждое имело четкое обоснование. «Маменькиным сынком», к примеру, Сухаренко именовался оттого, что накануне окончания школы взял фамилию матери. Правда, как раз в это время родители разошлись, мальчонка остался с мамой, вроде бы все объяснимо, но поговаривали, что родители расстались нарочно, дабы «пятая графа» папиной анкеты не портила карьеру сыну, которому его отец, человек редкостных тактических и стратегических талантов, пророчил блистательное политическое будущее. Ну что ж, папа и впрямь оказался провидцем. Другое дело, что народу – русскому народу – это обошлось очень дорого. Но какое дело вышеупомянутому папе было до блага русского народа? Совершенно наоборот! Впрочем, среди знакомых Алены немало было людей, которые относились к «умному мальчику» неплохо, даже хорошо. Это были в основном постперестроечные богатеи, которые в свое время немало разжились на дружбе с бывшим губернатором Чужаниным, получив за бесценок, а то и бесплатно и дома, и земельные участки в центре города, а теперь со страшной силой поддерживали «Верную силу», среди лидеров которой значились и Чужанин, и Чупа-чупс, и еще пара-тройка киборгов. Знала Алена и бойких ребяток, которые в роковом августе заранее были предупреждены Чужаниным и Чупа-чупсом о готовящемся дефолте, а потому сделали на нем поистине фантастические состояния. Именно они мечтали о выборах 2008-го, а то и 2004 года, на которых Чупа-чупс будет непременно баллотироваться в президенты.

И вот тут-то и придет нам всем полный песец…

– Костя, пересядь-ка на мое место, – вдруг сказала Света, распахивая переднюю дверцу и выскакивая из кабины.

Фельдшер, уютненько прикорнувший на пустых носилках, выполз с таким недовольным видом, словно он был улиткой, которую враждебные обстоятельства вынудили навеки покинуть обжитую скорлупу. Света как раз успела запрыгнуть в салон, когда мимо пролетела последняя машина ГАИ и проспект открылся для движения.

– Поехали! Поехали! – велела Света и повернулась к Алене: – Помнишь, мы говорили о периодизации истории с точки зрения врача «Скорой помощи»?

– Еще бы, – кивнула Алена. – Я как раз хотела попросить тебя рассказать, какой период был следующий за пьющими дамами.

– Да очень простой. Умирали пенсионеры. Особенно зимами. Замерзали в голодных обмороках. Знаешь, сколько было случаев: идет какой-нибудь дедок, ветеран, к внуку – в авоське два яблока, детская игрушка или детская книжка: не может прийти с пустыми руками, сам не поест, а ребенку принесет. По пути падает без сознания от слабости и замерзает. А почему голодный обморок? Потому что деньги задерживали. Пенсии не давали вовремя. Чупа-чупс их прокручивал через свой банк «Гарантия ваших прав». Это было еще до дефолта… до того проклятого дефолта!

– Что, по тебе он тоже щелкнул? – усмехнулась Алена, почуяв подругу по несчастью. А вообще забавно: такое ощущение, что в стране нет человека, у которого не болели бы сии воспоминания! Это накрепко подорвало в нас веру в то, что государство заботится о своих согражданах. Мы теперь постоянно ждем от него секир башка.

У Светы сделалось странное лицо:

– Щелкнул? Ну, можно и так сказать. У меня муж погиб.

– Как?! О господи… Почему?!

– Разбился на машине. Понимаешь, мы в июле 1998-го взяли деньги в долг – квартиру покупали. У мужа был бизнес небольшой, книготорговая фирма. Не бог весть что, но жили мы нормально, хоть врачам зарплаты практически не выдавали в то время. Я думала: как вообще живут те, у кого мужья не зарабатывают? На «Скорой» же не работа, а хобби мазохистов! Ну, короче, муж не сомневался, что расплатится спокойно. А тут доллар как полез вверх, рубль рухнул. И буквально через месяц стало ясно, что долг отдать мы не сможем: доллары продавали по шесть рублей, а покупать, чтобы отдавать, уже по двадцать четыре придется. Мы никак поверить не могли, что нас так кинуло наше якобы демократическое государство. Что характерно, мой муж с этой сукой Чупа-чупсом в одной школе учился… Почему-то его больше всего убивало, что именно его однокашник, вроде товарищ, такой сволочью оказался. И он вообще чуть не умер от ярости, когда Чупс спокойно ушел в отставку, безнаказанно, да еще сказал: «Ну, я рад, что ухожу, теперь съезжу с семьей отдохну, с аквалангом поплаваю!»

– Безнаказанно! – хмыкнула Алена. – А кто б его наказал, интересно? Вся эта история с дефолтом была подстроена, ты что, не понимаешь? Нарочно прежнего премьера вывели из-под огня, этого посадили – мальчика для битья, – он свою роль сыграл, потом вылез в лидеры «Верной силы», затем получил в награду нынешний пост… Ему явно пообещали, что, если сделает эту подлянку людям, если даст свое имя дерьмом замазать, будет за это вознагражден. Ну и вознаградили: вон, Чупс даже во всеуслышание заявляет, будто президент ему обязан своим прежним назначением в ФСБ, будто он получил от Чупса путевку в большую политику…

– Да я это все понимаю теперь, – вяло кивнула Света. – А мой муж тогда не понимал. От квартиры нам пришлось отказаться, долг вернули из последних сил. Фирма мужа прогорела: ни у кого денег не было, людям тогда не до книжек стало. Он так переживал, ты не представляешь, у него сердце все время прихватывало. Ну и один раз вот так прихватило, когда он на работу ехал. Ему стало плохо, потерял сознание за рулем… и врезался в «КамАЗ». Умер через сутки в больнице. Я… я тогда тоже чуть не умерла. О Ваське надо было заботиться, это сына моего так зовут, – пришлось выжить. Но обо мне никто не позаботился, и я знаешь чем спаслась? Все время ела что-то сладкое. Ваське покупала более или менее нормальную еду, а сама беспрестанно ела варенье с хлебом. У нас много варенья в тот год наварено было, яблочного, смородинового, вишневого. Я ела, ела, ела… Стала как бочка. Я себя как бы в такой жировой кокон завернула, понимаешь?

Алена кивнула. Два года назад, когда ее бросил Михаил, она ужасно боялась, что тоже начнет спасаться самым сильным транквилизатором – сладким. И хотя мужу страшно не нравилась, хотя его жутко раздражало ее похудение, она держалась именно за спорт, за шейпинг, за свою с таким трудом обретенную стройность, как за последнее средство спасения от тьмы, горя, неверия в себя.

Наверное, это суета сует и всяческая суета… Женщина, которая всегда была худой, а тем паче – мужчина этого не поймут никогда. По принципу, сытый голодного не разумеет. Но порою флаг и в самом деле приходится прибивать гвоздями к мачте!

– Света, извини, я не знала… ну, насчет твоего мужа! – покаянно проговорила Алена. – И я тебя вечно этим похудением донимаю.

– За что ж извиняться? – бледно усмехнулась Света. – И правильно делаешь, что донимаешь. Я согласна, что выгляжу кошмарно. И решила: все, берусь за себя. Сюда приезжает какой-то чудо-доктор, который не просто кодирует от алкоголизма, курения, ожирения, но еще и закрепляет все это надолго, то есть эффект реальный. У него еще и гипноз используется. Какая-то старинная, говорят, методика, очень действенная, результат быстрый… ну, короче, не знаю. Я сегодня вечером к нему иду, нарочно с Катей Федоровской договорилась, она меня в шесть сменит. И – прямиком худеть!

– Ой, ты знаешь, это такая фигня, по-моему! – всплеснула руками Алена. – Я верю только в шейпинг и в режим питания.

– Ну, это не для меня, – энергично сказала Света, и Алена порадовалась, увидев, что из глаз ее подруги исчезло потерянное выражение. Сейчас перед ней снова была прежняя, румяная, яркоглазая Света. – Мне надо, чтобы сразу, а этот кодировщик, говорят, просто волшебник. Он из Питера примерно раз в два месяца приезжает всего на несколько дней, люди к нему ломятся, записываются бог знает за сколько времени, потому что известны случаи очень сильного похудения, и это не какие-то подставные лица, нанятые для рекламы, а совершенно реальные. Мне про него наш Денисов рассказывал, он с этим мужиком хорошо знаком, они вроде бы родня по денисовской жене. Кстати, насчет похудения, у этого доктора Богачева, говорят, тот же Чупа-чупс кодировался. Помнишь, он был такой толстый-претолстый, прямо комок жиру, а потом стал…

– Как кость обглоданная, – брезгливо подсказала Алена. – Не противно тебе идти туда, где побывал столь любимый тобой Чупа-чупс?

– Да провались он пропадом, чтоб он сдох! – отмахнулась Света. – Но там же и нормальные люди кодировались, у того врача. Я одну женщину знаю, которая раньше была бомба, а стала ну просто… не сказать Твигги [7], но нормальная вполне!

– Наверняка твоя знакомая еще и спортом занимается, – со скептическим выражением лица сказала Алена.

– Ты что, ей совершенно некогда! – отмахнулась Света. – Она работает агентом в риелторской конторе, продает мою квартиру.

– Ты квартиру продаешь?!

– Ну да. Не могу больше с хлеба на квас перебиваться, не могу. У нас нормальная квартира, «сталинка», за нее довольно много можно получить. А купим попроще, подешевле, чтобы какие-то реальные деньги остались, тысяч десять долларов как минимум. Хоть дух с Васькой немного переведем.

Алена задумчиво кивнула. Честно говоря, в тяжелые минуты жизни ей самой приходила в голову мысль поправить дела таким простым и действенным способом, тем паче что у нее тоже была хорошая квартира, тоже «сталинка», трехкомнатная, ей одной совершенно ненужная, – но пока не решалась. В основном из-за безумного количества книг, которые просто нереально было бы втиснуть в меньшую жилплощадь. А Света… ишь ты, молодец какая!

– Ну и как успехи? Покупатели есть?

– Да что сказать, – Света неопределенно пожала плечами. – Боюсь сглазить. Столько народу приходило, смотрело, цену сбивало, а тут вроде появилась пара с реальными деньгами… И я как раз на днях присмотрела квартирешку для нас с Васькой – ничего, понравилась. Моя агентша будет мне сегодня вечером звонить, договоримся, когда встретимся все вместе, заключим предварительный договор, мои покупатели должны аванс внести… В общем, вроде бы лед тронулся!

Она умолкла, потому что «Скорая» свернула во двор красной кирпичной многоэтажки и остановилась около кучки людей, столпившихся вокруг чего-то, лежащего на земле и накрытого белой простыней. Рядом в странной, согнутой позе – уткнувшись лбом в землю, – стояла на коленях женщина в стареньком байковом халате.

Пак еще не успел заглушить мотор, как во двор с противоположной стороны въехала еще одна «Скорая».

– Встреча на Эльбе, – сказала Света. – А вот и реаниматоры поспели.

– Да вряд ли ему уже реаниматоры помогут, – подал голос Костя, повернувшись из кабины. – Простыней вон накрыли…

– Да уж. Ну посмотреть все равно посмотрим.

Выбрались из машины. От второй «Скорой» уже шел доктор Денисов в сопровождении двух своих фельдшеров. Помахал рукой:

– Привет, барышни. Давно не виделись.

У Алены, как всегда, при взгляде на его тонкое, породистое лицо стало легче на душе. В этом парне, несмотря на его внешность героя-любовника, было что-то надежное, основательное, внушающее спокойствие и уверенность: так и казалось, что все беды рассеются, когда красивый доктор своими длинными пальцами охватит ваше запястье, сосредоточенно прищурится, считая пульс, а потом скажет с чуточку насмешливым выражением:

– На самом деле не так уж и больно, верно?

Да, способность успокоить – великое дело для врача! Сейчас таланты доктора Денисова пришлись бы особенно кстати, если бы врачи не опоздали. Такая трагедия, надо же!

Впрочем, народ вокруг тела стоял тихо, никто не кричал, не бился в истерике.

– Пропустите, я врач, – сказал Денисов.

Света молча шла позади, признавая главенство реаниматоров, хотя линейная машина и приехала чуть раньше.

– Да ему теперь уже врач не нужен, – сказал кряжистый, крепкий старик, очень похожий по типу на деревенского кулака, какими их показывали в фильме «Тени исчезают в полдень». Даже борода у него была крестьянская, окладистая, не больно-то вязавшаяся с потертой кожаной курткой («Наверняка сын отдал свою старую!» – подумала писательница детективов) и придававшая деду несколько разбойничий вид.

Вообще вокруг тела толпились в основном старики: разгар дня, остальные на работе.

Денисов откинул простыню. Алена заранее собралась с силами: все-таки человек бросился с балкона, даже странно, что на простыне не видно кровавых пятен, – однако ни на лице, ни на теле самоубийцы не было ни капли крови, как если бы удар о землю не оставил никакого следа. Может быть, он затылком ударился? Нет, Денисов голову посмотрел – ничего…

– С какого этажа он упал? – спросил доктор, поворачиваясь к группе соседей. Света тем временем подошла к женщине, стоящей на коленях, попыталась приподнять ее, но та не давалась, бессильно никла, тихо, безнадежно стеная. Света махнула Косте – тот открыл чемоданчик, достал шприц, ампулу.

Соседи почему-то молчали, не спешили ответить на вопрос Денисова.

«Понятно, – подумала Алена. – Наверное, ниоткуда он не падал. Или кто-то ошибся, когда вызывал «Скорую», или нарочно приврал, чтобы машину поскорей прислали».

– Так с какого этажа?.. – повторил Денисов, но его перебил бородатый дед

– С первого, – проговорил он с видимой неохотой.

– С какого?!

– С первого.

– Бросился с первого этажа и убился насмерть? Вы что мне сказки рассказываете, господа? – фыркнул Денисов.

– Какие мы тебе господа?! – с возмущением уставился на него дед. – Вот моду взяли! Ты сам на себя посмотри, тоже господин нашелся. Штаны вон все обтерханные, скоро до дыр протрутся.

Денисов сначала посмотрел на свои длинные ноги, потом оглянулся с беспомощным выражением. Его брюки и в самом деле имели вид заношенный до неприличия, однако обольщаться на сей счет мог только человек, не имеющий представления о таком словосочетании, как «тертые джинсы».

Алена поймала его взгляд и улыбнулась с самым легким намеком на игривость. Денисов, как всегда, сделал вид, будто ничего не замечает и не понимает.

– Кто-нибудь видел, что произошло? – Света взяла инициативу в свои руки. – Костя, помоги женщине встать.

Фельдшер поставил чемоданчик и попытался приподнять женщину, которая все так же стояла на коленях, но она с силой вырвалась и легла. Просто легла плашмя на сырую землю.

– Ладно, подожди, – махнула фельдшеру Света. – Пусть полежит, немного в себя придет. Так кто видел?

– Я и видел, – с воинственным выражением ответил старик. – Я ж говорю, что он с первого этажа бросился. Вон оттуда. Вон его лоджия. – Он махнул рукой в сторону.

Все обернулись и внимательно посмотрели на самую обычную лоджию, забранную решеткой. Она поднималась над землей не более чем на полметра.

– И каким образом?.. – спросил Денисов очень осторожно.

– Я стоял вон там, – старик махнул на дверь подъезда, метрах в двух от лоджии. – Смотрю, идет Валька. – Он показал на тело, вновь прикрытое простыней. – Идет такой деловой, не шатается… Он ведь попивал, Валька-то. Попивал, да!..

– Да он уж месяца два не пил! – сердито перебила его маленькая, очень худенькая бабулька, похожая на внезапно и бесповоротно постаревшую Масяню. – Ты что, Савелий Спиридоныч! Он же заколдовался, то есть – закодировался!

«Савелий Спиридоныч! – чуть не взвизгнула от восторга Алена. – Неужели еще бывают такие имена?! Дас ист фантастиш! Точно – кулак!»

– Ну вот я и говорю, – снова насупился обидчивый «кулак». – Я же сказал, что шел и не шатался, по всему видать – трезвый.

«Эх, какая жалость! – огорчилась Алена. – По логике образа, он должен был сказать – тверезый!»

– Подошел к своей лоджии, посмотрел на нее, – продолжал «кулак», нарушивший логику образа. – Я подумал, он на Вальку глядит, она в окошке видна была, на кухне возилась.

«Валька – его жена, – поняла Алена. – И он, самоубийца, тоже Валька. Валентин и Валентина».

Была такая пьеса, очень даже недурная, душевная до беспредельности. Про великую любовь. Может быть, у этих двоих тоже была когда-то великая любовь?

Была да сплыла, как у нее, у Алены. Ибо все проходит…

А может быть, не все? Алена исподлобья посмотрела на женщину, которая лежала около трупа неподвижно, будто и сама умерла.

Интересно, как повел бы себя Михаил, если бы у Алены тогда хватило решимости сделать то, что она собиралась сделать? Если бы привела в действие один из тех пяти способов самоубийства, которые придумала, больше всего стараясь устроить все так, чтобы это было максимально похоже на естественную смерть?.. Придумано было нехило, это факт, однако Алене помешала безумная, шалая, бьющая ключом жизнь, в которой не было места смерти, тем паче – смерти самовольной. Да, так как отреагировал бы Михаил? Лежал бы вот так, обезумев от отчаяния и раскаяния?

Ждите ответа, ждите ответа… Что он Гекубе, что ему Гекуба?

– Он постоял-постоял, потом руки поднял – вот так, будто сдается, – продолжал между тем рассказывать Савелий Спиридоныч, показывая, как все было, – а потом схватился за решетку и залез на нее. Повисел минуточку, а я на него смотрел. Подумал тогда: «Видать, я ошибся: Валька-то подпитый!» Он в это время повернулся так неловко, руки вывернув, спиной к решетке, повисел, а сам все по сторонам озирался, озирался… И вдруг как закричит: «Остановились! Остановились!» И вперед рванулся, руки отпустил! И упал!

Женщина, доселе лежавшая недвижимо, содрогнулась так, словно сквозь ее тело пропустили электрический ток, что-то хрипло выкрикнула и снова затихла.

– Что остановилось-то? – непонимающе сдвинул брови Денисов.

– Спросил, умный какой! – буркнул «кулак», которого обаяние «господина доктора» явно не трогало, а скорее раздражало. – Кабы кто знал! Не сказал Валька! Бросился с лоджии – и умер.

– Бросился! – всплеснула руками старая Масяня. – Откуда тут бросаться?!

– А я говорю, что бросился! – сердито топнул «кулак» Савелий. – Так бросаются, когда убиться хотят!

– Откуда тебе знать? – задиралась Масяня.

– Оттуда! – огрызнулся Савелий. – Знаю, коли говорю. К примеру сказать, в 51-м дело было. Пришли брать одного – по делу о вредительстве на «ГАЗе». Он с балкона и сиганул! Я как раз внизу стоял, у машины, он мне под ноги и бросился. Вот я и видел, какие лица у людей бывают, когда они бросаются!

– А что ж ты делал в 51-м году, а? Вроде ж ты говорил, что шофером в военном госпитале работал?! – потрясенно пробормотала Масяня. – Это значит, пока мы… без права переписки… лишение в правах… – Она начала заикаться. – Ты, значит, из НКВД?!

– О господи, нам еще только группы «Мемориал» тут не хватало! – в сердцах воскликнула Света. – Да где милиция-то, почему не едет?

Милиция и впрямь задерживалась. Свидетели вот-вот могли разойтись. И Алена подумала, что все-таки ноблесс оближ [8]. Она детективщица или кто?

– Может, вы в сторонку отойдете и потихоньку между собой выясните, кто плохой, а кто хороший? – со всей возможной вежливостью попросила она престарелых антагонистов, а потом обернулась к остальным собравшимся: – Кто-нибудь еще видел, что произошло?

– Я видел, – после некоторого молчания с явной неохотой пробормотал невысокий, очень широкоплечий парень с классическим лицом боксера: перебитый нос и перечеркнутая шрамом бровь. – Все правильно, все как дед сказал. Я на балконе курил, вон, наша лоджия соседняя, тоже первый этаж, только у нас не решетка, а стекло, – показал он куда-то в сторону. – Ну, курю, вдруг вижу – во двор входит Валька. Идет прямо по лужам, но не шатается, а весь сосредоточенный, ничего вокруг не видит, потому что смотрит на часы. Рукав куртки отвернул и прямо впился глазами в свое запястье! Потом остановился, вот так пошатнулся, глаза закрыл – и как побежит к своему балкону! На решетку запрыгнул, повернулся, огляделся, закричал: «Остановились! Остановились!» Ну и… – Он резко мотнул головой: – Правильно дедок сказал: Валька бросился! Такое ощущение, что он прыгнул этажа так с пятого. Мне вообще показалось, что он падал медленно-медленно… у меня аж сердце замерло. Я, конечно, сразу выскочил, первый к нему подбежал, но…

– Что остановилось-то? – удивленно спросила Света.

– Часы, наверное, он же на часы смотрел, – пожала плечами Алена. – Но при чем тут они? Не мог же он покончить собой из-за того, что часы остановились?!

– Часы идут. Я же попыталась пульс посчитать – стрелки двигаются, – сообщила Света. – Непонятно как-то…

– Да чего непонятного, – пробурчал Костя, – сдвинулся на почве общего алкоголизма. Мало что с виду трезвым казался – они знаете как умеют, алики, комар носа не подточит, хоть по канату пройдут, а сами вусмерть!

Женщина, лежавшая на земле, вскочила, словно ее с силой подбросило вверх, с пугающей внезапностью.

– Что ты знаешь про моего мужа! – закричала она, некрасиво кривя испачканное грязью лицо, и тут же начала падать, запрокидываясь назад.

Костя и «боксер» едва успели подхватить ее. В толпе соседей завздыхали, кто-то начал всхлипывать. Только Масяня и «кулак» беспрестанно наскакивали друг на друга, сводя какие-то счеты, которые на самом деле давным-давно ни для кого из них не имели значения.

В машине реанимации затрезвонил вызов.

Виктор Михайлович высунулся из кабины, хмуро поглядел на Алену и по инерции так же неприветливо позвал:

– Денисов! Спрашивают, мы можем на вызов ехать? Попытка суицида!

Доктор Денисов, которого все называли просто по фамилии (наверное, потому, что тяжеловесное, могучее имя Илья и столь же основательное отчество Иванович казались странными в сочетании с его тонким, быстроглазым лицом и сухощавой, стремительной фигурой), отмахнулся:

– Они что, только проснулись? Мы здесь уже минут пятнадцать, скажи им.

– Да нет, – отозвался Суриков. – Другой адрес, на Капитальной, отсюда еще пилить дай боже.

– Это что-то! – пробормотал Денисов, оглядываясь не без растерянности. – Что происходит, а? Главное дело, прошлый вызов у нас тоже был – попытка суицида! И тоже – успешная. По рассказам очевидцев, мужик – вполне нормальный, с виду работяга – спокойно стоял на трамвайной остановке, дождался, пока вагон приблизился, помахал вожатому рукой, крикнул что-то – и свалился на рельсы. Мы приехали, он еще не умер, не стонал, ничего. Довезли живого, он даже адрес смог назвать, куда жене позвонить, просил ей часы свои отдать, но преставился, как только мы через порог больницы его перенесли.

– Часы? – рассеянно спросила Алена.

– Ну да, у него часы были страшно дорогие, «Консул». Как-то вроде такому типажу не по карману.

– Украл небось, – с доброй улыбкой предположил Костя.

– Ага, ты, как всегда, прав, – зыркнул на него Денисов. – Света, может, ты тут побудешь с этой женщиной, женой… подождешь, пока милиция приедет? Видишь, вызов какой? Надо бы поскорей…

– Неужели не побуду? Только ты, Денисов, возьми барышню с собой, ладно? – Света исподтишка подмигнула Алене: – Для нее это такая экзотика, суицид, она про тебя потом в романчике напишет. Возьмешь?

Денисов насмешливо поглядел на Алену. Отчего-то он всегда, с самой первой встречи, смотрел на нее или безразлично, или насмешливо и все, что бы она ни сказала, воспринимал исключительно с надменным приподниманием бровей. У Алены было такое ощущение, будто он с великим трудом удерживается, чтобы не брякнуть что-то вроде: «Детективщица из Нижнего Новгорода – это такой же нонсенс, как сергач [9] из Парижа!» Но ей-то Денисов нравился, поэтому она благоразумно делала вид, будто ничего не замечает. И была от души счастлива, когда он великодушно кивнул:

– Поехали, так и быть. Всю жизнь мечтал быть изображенным в дамском детективе! Только заодно уж и Михалыча изобразить придется, договорились?

Чудилось, водитель с великим трудом подавил желание перекреститься: свят, свят, свят, чур меня, чур!

Денисов хохотнул было, потом огляделся, спохватился, сел в кабину. Алена забралась в салон, помахав на прощанье Свете.

– Созвонимся! – крикнула та, ответно махнув, и «Фольксваген» тронулся с места.

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Проснулась ни свет ни заря после кровавых кошмаров и силой затащила себя за дневник. Обойдусь сегодня без предисловий, чтобы не отвлекаться. Итак – «Дело пятого вагона».

В ночь на 22 августа на станции Растяпино, что близ Подвязья, в товарно-пассажирском поезде, в пятом вагоне третьего класса, проводник обнаружил два рогожных куля с частями тела неизвестного мужчины. В одном куле находилось туловище без головы, в другом – ноги и руки. Части трупа были завернуты в оберточную бумагу и газеты – номера «Нижегородского листка» двухгодичной давности. Туловище было завернуто в грубую льняную простыню с красными каемками. В том же куле нашлись черные штаны и старая желтая клеенка с круглыми оттисками, образовавшимися от некогда стоявшей на ней посуды. Все, конечно, залито кровью.

Наши врачи, осмотрев останки, пришли к следующему заключению: роста неизвестный был невысокого, возраст имел от двадцати до тридцати лет, голова и конечности отделены от тела острым режущим предметом, умелой и сильной рукой.

Однако в том же заключении не было сказано ни единого слова о возможной причине смерти. Нет следов насильственного или нечаянного отравления; судя по состоянию легких, асфиксия здесь тоже ни при чем. Он был трезв, то есть алкогольное отравление не имело места. Конечно, возможно, отыскав голову трупа, мы обнаружим в ней пулевое ранение, однако сейчас причина смерти остается столь же загадочной, как у Натальи Самойловой.

Конечно, я слишком рано делаю выводы, но отчего-то мне кажется, что между этими двумя странными, загадочными, зловещими случаями есть нечто общее. Два человека умирают от непонятных причин вне дома. Однако они находятся в это время в таком месте, у таких людей, которые будут жестоко скомпрометированы их смертью. Люди эти не могут позволить себе никакого скандала, ни малейшей огласки! Поэтому идут на все, дабы избавиться от тел.

Недурная завязка для новеллы в стиле пресловутого Конан Дойла! Куда там «Концу Чарлза Огастеса Милвертона»!..

А впрочем, не следует отвлекаться от реальности.

Конечно, от внезапно случившегося трупа избавиться нелегко. Но все же возможно. Ночи позднего августа безлунны и темны, в городе нашем много глухих закоулков, буйных зарослей, куда можно было вынести труп и оставить его, не тратя времени на переодевание в чужую рубаху или на вовсе жуткое расчленение. Зачем брать на себя лишние хлопоты?

Однако же это наводит на некоторые размышления. Предположим, хозяева квартир, в которых внезапно умерли эти двое, живут в оживленных, людных кварталах; предположим, привратники их домов весьма внимательны; допустим, что досужие соседи не сводят с них глаз ни днем, ни ночью. Во всяком случае, если из дому в разгар дня вынесут и погрузят на извозчика сундук или просто выйдет некто с двумя кулями на спине, это привлечет меньшее внимание, чем тайный вынос тела под покровом темноты…

Так. Что следует проверить? Послать сыскных агентов опросить извозчиков, не припомнит ли кто из них, что вез к берегу сундук или на станцию – рогожные кули. Быть может, извозчики, народ приметливый, запомнили и нанимателей?

Путь второй. «Нижегородский листок». Несколько выпусков его нашли в мешке с кровавыми останками. Видимо, положены они были, чтобы впитать кровь. Сколько мне известно, в розницу «Листок» начал продаваться всего лишь год назад, а до сего времени распространялся исключительно по подписке. В почтовой конторе следует выяснить список получателей этой газеты двухгодичной давности. Не исключено, впрочем, что с тех пор газета не раз переходила из рук в руки…

Но все же, как ни хлопотен сей путь, в этом направлении стоит предпринять шаги.

Путь третий откроется, конечно, если нам все же удастся установить личность человека, чей труп найден в поезде. Уже теперь полиция опрашивает и проверяет всех знакомых Натальи Самойловой. Точно так же, частым гребнем, будут прочесываться все знакомые этого неизвестного. Впрочем, вполне может статься, что он одинок, ведь до сих не поступило заявления о пропаже молодого мужчины, приметы которого хотя бы частично совпадали с приметами покойника из поезда.

С другой стороны, возможно, он прибыл в наш город из какого-то другого и просто еще не успел зарегистрироваться в полиции?

Судя по единственной детали его одежды – черным штанам довольно хорошей шерсти и пошива, – убитый не был стеснен в средствах. Правда, штаны изрядно поношены… Ежели следовать логике Хольмса, это свидетельствует, что убитый знавал лучшие времена. Или просто был равнодушен к одежде? Во всяком случае, его руки подтверждают, что он не был знаком с тяжелым физическим трудом. Да и ступни, не изуродованные тяжелой, грубой, неудобной обувью, свидетельствуют, что ему не приходилось слишком много времени проводить на ногах. Итак, скорее всего, это был мужчина из приличного общества…

Однако вернусь к обстоятельствам, при которых был обнаружен его труп.

Ночной товарно-пассажирский поезд направлением на Казань принадлежит к числу самых дешевых. Билет в общем вагоне стоит меньше, чем даже на пароходе в третьем классе, а остановок поезд делает куда больше и чаще. Это привлекает людей, а потому все вагоны третьего класса были переполнены народом, как всегда бывает перед окончанием и закрытием Нижегородской ярмарки. Ее многочисленные посетители разъезжались по губернии. Некоторые везли с собой кое-какие покупки, и мужчина с двумя рогожными кулями не привлек к себе ничьего пристального внимания при посадке. В вагонах третьего класса было народу больше, чем сидячих мест, поэтому некоторые, особенно наглые, норовили пристроиться и в первом, и во втором классах, к неудовольствию «чистой публики». Кондукторы и проводники замучились гонять лишних пассажиров, охранять подступы к дорогим вагонам призваны были даже истопники, и вот тут-то один из них, по фамилии Олешкин, обратил внимание на какого-то высокого, худого, бедно одетого человека, возле которого на полу лежали два куля. Завидев его в тамбуре, Олешкин сначала ощетинился, однако пассажир не делал никаких попыток перейти в вагон второго класса: стоял да смотрел в темное стекло, словно бы с нетерпением ожидая приближения станции.

– В Растяпино едешь? – спросил Олешкин, который был весьма словоохотлив. – Уже вот-вот прибудем.

Человек кивнул. Тут Олешкин обратил внимание, что на нем шляпа с обвисшими полями, которая явно знавала лучшие времена, однако они миновали настолько давно, что о них вряд ли кто мог вспомнить. Теперь-то, по размышлении, можно предположить, что хозяин сих кулей нарочно надел такую бесформенную шляпу, чтобы скрыть лицо понадежней, однако Олешкину сие в голову не пришло.

Присмотревшись, он заметил, что кули явно запачканы кровью. Однако этот простодушный, а проще сказать – скудный умом человек ничего не заподозрил. Он сказал:

– Видать, у тебя жена родила, что так много крови!

На взгляд Олешкина, он изрек что-то до крайности смешное и остроумное. Дураков бог бережет – глупый истопник и не знал, сколь близко подошел к собственной смерти. Ведь, судя по всему, он имел дело с человеком рисковым и опасным…

Обладатель помятой шляпы зыркнул на него из-под нависших полей, а потом ответил:

– Да что ты, какая жена! Я бобылем живу. А что до кулей… На ярмарке рыбки да мяса прикупил. Вон кровушка и подтекла.

И снова Олешкину не почуялось, не увиделось ровно ничего несообразного в этом ответе. А между тем несообразность была налицо. Ехать из Нижнего в Подвязье, в село, стоящее на реке, и везти из города в деревню мясо да рыбу! Паче всего – рыбу!

Тут в тамбур повалил новый народ – станция приближалась. Истопник ушел, чтобы не мешать. А когда поезд тронулся, оказалось, что пассажир в мятой шляпе сойти-то сошел, да вот беда – «забыл» свои кули.

Можно только диву даваться человеческой глупости! Олешкин и теперь не почуял ничего странного и зловещего. Он взалкал чужих «рыбки да мяса» и захотел присвоить эти кули, но сначала все же решил полюбоваться на свою добычу. Поезд в это время тронулся, Растяпино осталось позади (право, я усматриваю особенный смысл в том, что все это происходило на станции с таким символичным названием). Тут появился проводник пятого вагона и застал Олешкина, что называется, на месте преступления. Проводник этот, по фамилии Саранцев, не возмутился поступком своего сотоварища, а потребовал своей доли. То есть страшное открытие они сделали вдвоем…

Но, даже развязав кули и увидев, что там лежит, никто из них не бросился к главному кондуктору или машинисту с требованием остановить поезд и воротиться на станцию, позвать смотрителя и полицейского, предпринять шаги к задержанию неизвестного в мятой шляпе: ведь он был в те минуты еще в Растяпино или поблизости от него! Нет, эти двое не нашли ничего лучше, как попытаться побыстрей избавиться от страшной находки. Некоторое время они спорили, что лучше: открыть дверь и выкинуть кули, а может быть, отнести их в вагон с углем, да там и зарыть. Однако до угольного вагона было далеко, надо идти чуть ли не через весь состав. Саранцев опасался, что кто-нибудь обратит на них внимание по пути. Поэтому решено было – выкинуть зловещий груз из поезда.

Видимо, «Дела пятого вагона» никогда не возникло бы, не окажись в эту минуту, что Саранцев забыл ключ от двери в своем служебном купе. Да, с персоналом на нашей железной дороге дела обстоят печальным образом! Младенцу известно, что проводник никогда не должен расставаться с мастер-ключом, который отпирает все помещения в вагоне!

Ну что ж, Саранцев сходил за ключом, принес его, приятели начали отворять дверь… и в это время вдруг появился главный кондуктор. Он, конечно, сразу обратил внимание и на вороватый вид истопника и проводника, и на окровавленные кули, которые, кстати сказать, уже перемазали кровью и стены, и пол в тамбуре.

И вслед за этим события наконец начали развиваться так, как следовало быть.

Возвратиться в Подвязье, конечно, поезд не мог, однако с пути даны были телеграммы куда следует. На промежуточной станции в вагон сел полицейский чин, который произвел осмотр места происшествия и снял показания со злополучного истопника Олешкина и его невольного сотоварища Саранцева. Затем полицейский воротился со страшным грузом в Нижний на рабочем паровозе, в компании тех же Олешкина и Саранцева, которых было решено немедля доставить для допроса. Дали телеграмму и на станцию Растяпино, но время-то было ночное, и человека в мятой шляпе, разумеется, и след простыл. Он словно растворился в темноте… Конечно, были проверены все, кто жил в Подвязье. Посланы также запросы на пароходы «Алексей» и «Быстрый», той ночью делавшие остановку в Подвязье по пути в Нижний. Может статься, тот человек воротился в город водою. Однако никто на пароходах – ни кассиры, ни кондукторы, ни матросы – не упомнят, чтобы им попался на глаза такой вот – в мягкой шляпе. Других, более подробных, примет его, увы, Олешкин дать не смог. Только и сказал, совершенно обалдев от тех неприятностей, которые сам же навлек на себя своей глупостью и жадностью: он-де худощав и вообще – на сельского учителя похож. Нет, истопник выразился куда точнее: на сельского учителишку. Видимо, перевозчик страшного груза (а может быть, и убийца) был внешне весьма неказист. Что не мешало ему обладать очень крепкими нервами и острым, проворным умом. Эксперт уверяет, что между смертью неизвестного и его расчленением прошло не более двух часов. А со времени смерти до времени обнаружения трупа – не более суток. Что и говорить, этот человек не терял даром ни минуты! Он не потерял также присутствия духа, разговаривая с истопником, он не потерял самообладания, и исчезая из Подвязья…

А нам, тем, кому предстоит расследовать столь злодейское и загадочное преступление, можно пожелать одного: не терять надежды на то, что это удастся!

Нижний Новгород. Наши дни

Взял он саблю, взял он востру…

Ах, взял он саблю, взял он востру —

И зарезал сам себя.

Веселый разговор!

Алена в ужасе обернулась. Она сидела в кабине: доктор Денисов остался с пациентом в салоне. Там же был и фельдшер реанимации Шура Кожемякин. Неужели это он поет, развлекается?

Шура перехватил Аленин взгляд и, видимо, моментально понял его значение, потому что качнул головой. Алена перегнулась еще сильнее – и увидела, что губы человека, лежащего на носилках, шевелятся. Прислушалась – и сквозь шум мотора уловила скрипучее, мучительное:

Не поверил отец сыну,

Что на свете есть любовь.

Веселый разговор!

Взял сын саблю,

Взял он востру —

И зарезал сам себя.

Веселый разговор!

Это он поет! Больной, то есть раненый, то есть самоубийца! Поет, а Люба Измайлова, второй фельдшер реанимации, ставит ему капельницу.

– Сирену! – скомандовал доктор Денисов, и раздался раздирающий душу и уши вой.

Денисов поймал взгляд Алены, нахмурился и отвернулся к человеку на носилках. Сирена заглушила все звуки вокруг, но Алена видела, что губы этого самоубийцы все еще шевелятся. Неужели он снова пел?!

Да уж, веселый разговор! Потому что этот человек пел о себе.

Жуть, конечно. Доктора Денисова и фельдшера Шуру уже ничем, такое впечатление, не прошибешь, и если они будут реагировать на всякую ерунду, вроде попытки суицида, то и сами недолго проживут, – однако женщины – существа куда более чувствительные. Добродушное, толстощекое Любино лицо напряжено так, что пухлые губы вытянулись в ниточку. Люба тоже навидалась в своей фельдшерской жизни всякого, но такого даже ей видеть еще не приходилось!

Хотя, в принципе, в первую минуту Алена даже не испугалась, а скорее удивилась. Что ожидает увидеть бригада «Скорой», которой дают вызов: «Попытка суицида»? Человека либо только что из петли вытащили, либо он лежит с перерезанными венами, либо таблеток наглотался, а то, господи помилуй, нахлебался уксусу и катается по полу, рыча звериным голосом от лютой боли в прожженном насквозь желудке… Однако застали они в той квартире на улице Капитальной картину вовсе неожиданную.

Лицо у молодой женщины, отворившей им, было цвета, какого человеческие лица в нормальном состоянии не бывают: зеленовато-синюшного, с набрякшими, красными веками. Она беспрестанно утирала то рот, то слезящиеся глаза, и Алена вдруг поняла, что перед ней не опойка какая-нибудь, как почудилось в первый момент, что эту женщину только что жестоко рвало, вот почему у нее такое лицо. И взгляд у нее блуждающий, и голос невнятный, а слова так и разбегаются именно потому, что она никак не может овладеть собой, сосредоточиться – от невероятного потрясения.

Что оказалось? Сорок минут назад ее муж вернулся с работы мрачный, молчаливый, достал из внутреннего кармана пиджака бутылку водки «Кристалл», тут же, стакан за стаканом, влил ее в себя, – не слушая истерических криков жены и закусывая водку заветрившимися ломтиками сыра, которые лежали на тарелке, прикрытые салфеткой. Взял из ящика стола большой кухонный нож, задумчиво осмотрел его, потрогал лезвие, порезав при этом палец и досадливо сморщившись, – а потом, тяжело вздохнув и даже не оглянувшись на жену, с силой вонзил себе нож в солнечное сплетение.

Жена закричала так, что не слышала, издал ли хоть звук, хоть стон ее муж. У нее подкосились ноги – упала на колени, превозмогая беспамятство, видела, словно сквозь пелену, как он стоит, согнувшись и покачиваясь. Потом сделал шаг, другой – и нетвердо двинулся к дивану, все так же согнувшись. Осторожно прилег – сначала на бок, потом повернулся на спину – со странным, каким-то съежившимся лицом. Между пальцами, вцепившимися в рукоятку ножа, извивались какие-то красные ниточки – она не могла понять, поверить, что это кровь ее мужа.

И тут же ее начало выворачивать, она едва успела добежать до унитаза. Потом ей стало чуть легче, муть сошла с глаз. Она подскочила к мужу и уставилась на него, все еще не веря глазам. Он лежал на диване с тем же скукоженным лицом, смотрел в потолок, дышал тяжело – но все-таки дышал и смотрел! Он был жив, он не убил себя, а только ранил! И она вспомнила наконец про «Скорую помощь»…

Когда доктор Денисов, Шура и спешно вызванный на подмогу Виктор Михайлович понесли раненого на носилках в машину, Люба быстро сделала хозяйке укол и принялась уговаривать ее лечь, а не ехать в больницу. Хозяйка, не слушая, кинулась в прихожую – одеваться.

– Что наделал, что он наделал?.. – бормотала женщина. – Почему ж он мне даже ничего не сказал?! Мы так хорошо жили! Пусть не так много денег было, как раньше, но все равно – хорошо! Он даже курить бросил, он закодировался от курения! А пить и не пил никогда, мы не ссорились, нам ссориться даже было не из-за чего!

Наконец-то слезы хлынули из ее глаз, и Алена совершенно точно знала, о чем она сейчас думает. Вспоминает самое лучшее, самое счастливое, что у них было, а еще мучительно спрашивает себя, не сама ли виновата в том, что муж решил покончить с собой, ничего, ничего не сказав при этом ей, жене, самому близкому человеку?.. А может быть, он внезапно сошел с ума, и никто не виноват в этом, кроме его собственной несчастливой судьбы?

Тут из школы вернулся сын самоубийцы, и хозяйка отчаянным усилием воли взяла себя в руки: предстояло рассказать двенадцатилетнему мальчишке страшную новость. Люба и Алена поспешно ушли: надо было как можно скорее вернуться в ждавшую их машину.

– Как думаете, он выживет? – спросила Алена, стремглав сбегая вслед за Любой по ступенькам.

– Может быть, – неопределенно ответила та. – Вообще-то ранения в живот опасные, но всякие чудеса бывают. Главное, чтобы нож не потревожить.

– А как же его в больнице будут извлекать? – ужаснулась Алена.

– Нам бы его довезти живым, а там хирурги знают, что делать, – буркнула Люба.

Алена побаивалась, что Петр Николаевич Поливанов (так звали этого несчастного самоубийцу) уже умер, не выдержав спуска по лестнице (лифта в хрущевке не оказалось), однако он был жив. Лежал в салоне на носилках, и Шура осторожно накрывал его двумя одеялами: от плеч и от ног, оставляя открытым живот с торчащим из него ножом.

Денисов махнул Алене, чтобы села впереди: понятно, доктор должен быть рядом с таким пациентом. У водителя Сурикова губы были точно так же вытянуты в напряженную нитку, как у Любы, он, похоже, и не заметил, что рядом сидит не любимая им писательница!

Алена тоже не обращала на него внимания: почти все время она сидела, глядя в салон, отворачиваясь только, когда к горлу подкатывала тошнота. Нет, дело было не в страшной ране, тем паче что из-за свернутых одеял виднелась только рукоять ножа: писательницу всегда укачивало в автотранспорте, а уж если приходилось сидеть задом наперед, то хоть святых выноси!

Пока мчались по проспекту, сирена завывала беспрестанно, и звук ее разметал машины в стороны, словно ветер – осенние листья, но вот свернули на тихую улицу, ведущую к дежурной больнице, и шофер выключил сирену. Алене сразу стало легче, словно бы даже тошнило меньше. Она снова повернулась в салон, и в это время Поливанов открыл глаза.

– Привет, – сказал доктор Денисов. – Сейчас будем в больнице.

– Сейчас? – пробормотал Поливанов. – А времени сколько?

Доктор Денисов небрежно тряхнул левой рукой, и часы на свободно застегнутом браслете сползли на запястье. Алена не раз видел этот его жест, и у нее, как всегда, дрогнуло сердце.

Смешно!

Доктор вскинул руку к глазам.

– Без минуты четыре, – сказал он, опуская руку, и, словно против воли, вдруг взглянул на Алену.

Сердце снова дрогнуло…

– А-ах! – громко сказал Поливанов, выпрастывая руку из-под одеял. – А-ах!

Вслед за этим он схватил нож и вырвал его из раны.

Алена видела, как фонтан крови брызнул вверх и ударил доктора Денисова в лицо. Она отвернулась и с силой толкнула дверцу. Свесилась из кабины – и ее начало рвать так, что она даже не заметила, что «Фольксваген» продолжает нестись полным ходом.

Потом, когда ее перестало выворачивать, Алена вяло удивилась, что свешивается с сиденья чуть ли не к самой подножке, почти не держится ослабевшими руками, но почему-то не вываливается под колеса. Тут что-то сильно потянуло ее назад, в кабину, она привалилась к спинке, задыхаясь от слабости, нашарила в кармане платок и отерла губы, – и только теперь сообразила, что все это время ее держал за ворот Виктор Михайлович Суриков.

Одной рукой вел машину, а другой спасал еле живую писательницу.

Спасибо ему большое. Дай бог здоровья!

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Обыкновенно личность неизвестных трупов устанавливается довольно быстро. Пропал человек – у него остались близкие и друзья, которые заявляют о пропаже. Им предъявляют труп – вот личность и выяснена. Именно так происходило в случае с Натальей Самойловой. Однако «Дело пятого вагона» осложнялось тем, что отсутствовала голова трупа. Дни идут, а тело остается неопознанным. Пришлось его заморозить, сохраняя на леднике в морге, в надежде, что близкие рано или поздно объявятся.

Между тем мы опять поссорились со Смольниковым. В разговоре со старшим следователем Петровским, который ведает в нашем управлении всеми делами, связанными с появлением неопознанных трупов, я высказала свои размышления и изложила предположительный план дальнейших действий: навести справки в конторе «Нижегородского листка» о подписчиках, опросить извозчиков, а также проверить возможно большее количество организаций разного рода, как зарегистрированных, так и нелегальных. Впрочем, насчет пресловутой нелегальности – это все пустые слова, потому что каждому околоточному или квартальному отлично известно, кто и когда в их участке собирается скопом. Я рассуждала так: возможно, жертвы были членами каких-то полусекретных или вовсе тайных обществ, репутации или самому факту существования которых мог быть нанесен непоправимый урон, если бы к ним было привлечено неодобрительное внимание полиции. Думаю, какие-нибудь социал-демократы могли бы пойти на что угодно, только бы избавиться от мертвых тел. Ведь присутствие полиции на квартирах у неблагонадежных или поднадзорных означает обыски и дознание, а для публики такого рода это смерти подобно!

Господин Петровский слушал меня со вниманием, но повторяю: при сем находился товарищ прокурора Смольников!

– Наша Елизавета Васильевна изволит следовать велению времени и искать смутьянов? – пробормотал он скептически. – Хочет раскрыть страшный и ужасный заговор – против кого? Уж не против правительства ли? Бомбистов-террористов выследить надумали? А не обстоит ли дело гораздо проще? Может статься, Самойлова пребывала в гостях у нового любовника? Ведь жаловался же господин Красильщиков, что она давненько не удостаивала его своим присутствием? И вот приключилась смерть в разгар страстных ласк и объятий… Предположим также, что новый любовник был человеком женатым или просто облеченным должностью. И огласка была бы для него мало сказать неприятна – погибельна! Вот он и решил избавиться от трупа чрезмерно страстной и чувствительной полюбовницы. Сия версия представляется мне куда более вероятной, чем всяческие… прочие измышления.

Смольников бросил взгляд на старшего следователя, который смотрел на него не без одобрения. О да, одобрения нашему Хольмсу явно недоставало! Его «доктор Уотсон» (письмоводитель Сергиенко) уже который день хворает, об чем уведомил запискою. И Смольникову, который уже привык постоянно купаться в лучах его восхищения, было явно не по себе. И вот его удостоил своего одобрения Петровский! Поэтому он разошелся вовсю:

– Проще, проще надо быть, сударыня, а то вы скоро и под своей кроватью бомбистов станете искать!

И хохотнул, бросив новый взгляд на Петровского, словно приглашая и его разделить сие веселье, понятное только им двоим – мужчинам…

Да, вот что было самым оскорбительным в словах Смольникова: не пренебрежение ко мне как к следователю, а непременное желание унизить меня как женщину. Больше всего на свете мне захотелось взвиться и возмущенно воскликнуть: «Не извольте забываться, сударь! Вы разговариваете с дамой!» Ладони чесались отвесить ему пощечину, но… но в том-то и дело, что на моем месте так поступила бы любая другая женщина. Любая из моих кузин, подруг, соседок, любая из тех барынек, которые, помирая со скуки, слоняются в разгар дня по Покровке, заглядываясь на витрины модных лавок да измышляя, как бы это с наименьшей пользой потратить мужнины или отцовы денежки. Но я, поборница женского равноправия, давно поняла: если требую к себе отношения как к существу, во всем равному мужчинам умом, сметливостью, духом, за это приходится расплачиваться. Мужчины будут требовать с меня самую высокую цену за необходимость допустить, что я – ничем не хуже их, а кое в чем даже и превосхожу. Я должна быть готова к унижениям и пренебрежению, грубости и сквернословию. И я ни в коем случае не могу позволить дать им понять, что меня задевают их цинизм и сальности. Конечно, я не должна опускаться до уровня сих недочеловеков и говорить на их языке. Мое оружие – невозмутимость. О, конечно, самым разящим и смертоносным орудием станут мои успехи в расследовании, и этих успехов я добьюсь!

Даже бровью не поведя в сторону Смольникова, я бесстрастно обернулась к Петровскому:

– Полагаю, господин старший следователь, что в этой непростой ситуации вполне имеют право на существование два направления поиска. Господин Смольников пойдет своим путем, а я – своим. Но, полагаю, рано или поздно мы сойдемся для достижения единой цели.

Петровский махнул рукой: делайте, мол, что хотите. Итак, разрешение на самостоятельную работу мною было получено, и я не замедлила к ней приступить.

Для начала я направилась в редакцию «Нижегородского листка» и попросила дать мне перечни всех подписчиков двухгодичной давности. И тут меня ожидал первый – и весьма серьезный – афронт. Оказывается, дом, который сия контора в ту пору снимала и где хранила свои архивные документы, сгорел год назад. Разумеется, вместе со всеми бумагами! Служащий в рассылочной конторе долго сокрушался над тем, что не может мне помочь, а потом посоветовал собрать и опросить всех рассыльных. Может статься, они и вспомнят, кто и кому доставлял номера газеты два года назад. Беда только, что рассыльные часто меняются, а списки тех, кто работал в нужное мне время, сгорели при том же пожаре…

В окошко начал стучаться дождь, и мое настроение, и без того испорченное, вовсе скисло, как позавчерашнее молоко. С утра, уповая на внезапное и очень яркое солнышко, я отправилась без зонтика. То-то негодует теперь Павла, которая перед моим уходом устроила из-за этого зонта целую бучу! То-то задаст она мне, когда я ворочусь!

«Вечно считаете себя умней всех иных-прочих, барышня? – так станет шипеть Павла. – А посмотрите-ка на себя в зеркало! Нет, вы носик-то не воротите, вы гляньте, гляньте! Разве это госпожа следователь? Никак нет! Это госпожа мокрая курица! И шляпку попортили, и юбку! А блузка на что похожа?! А чистить, мыть кому? Павле! Кому больше?!»

Да это бы еще полбеды. Павла помешана на моем здоровье, в малейшем неровном вздохе или, господи сохрани, кашле она видит признаки надвигающейся скоротечной чахотки. Той же, которая безвременно свела в могилу мою матушку… Поэтому, ежели я явлюсь нынче с промоченными ногами и в сыром платье, мне обеспечен самый омерзительный напиток в мире – горячее молоко с медом и салом, а потом еще глинтвейн из красного вина, после чего я утром встану с гудящей головой, запухшими глазами и в полном упадке сил.

При одной только мысли о том, что ждет меня дома, мне вообще расхотелось туда возвращаться. Однако, присмотревшись к тому, что творилось за окном, я несколько воспряла духом. Тот же резкий ветер, который нагнал нынче тучи, кажется, и разгонит их. Похоже, дождик закончится через полчаса, так что, может статься, у меня есть надежда вечером избежать Павлиной воркотни. А провести эти полчаса вынужденного ожидания я решила с пользой: попросила у служащего дать мне подшивку «Нижегородского листка» за последние два месяца и принялась просматривать раздел объявлений. Но, листая, я вновь и вновь натыкалась взглядом на первую и вторую страницы, где печатались сводки с театра военных действий:

«ВОЙНА.

Наши потери.

Особый отдел главного штаба по сбору сведений об убитых и раненных в войну с Японией объявляет дополнительный список потерь офицерами с 11 по 25 августа сего года.

17-го Восточно-Сибирского полка убиты: капитан Попов Николай Иванович, поручик Золотов Степан Серапионович; ранены штабс-капитан Цволовский Петр Владимирович, поручик Богулов Алексей Алферович; ранен и остался в строю подполковник Зобинин Дмитрий Афанасьевич…»

Список продолжался на полколонки убористым шрифтом. В каждом номере помещены списки, которые вызывают слезы на глазах. У меня в Маньчжурии нет никого – ни брата, ни другого близкого человека, однако, читая эти имена, я отчего-то размышляю: каковы они были, эти павшие в чужой земле капитан Попов или поручик Золотов, кто оплачет их кончину? Но уж, во всяком случае, товарищи отомстят за их смерть. На нас, следователей, работников суда и прокуратуры, по сути дела, возложена та же миссия, что и на солдат, которые мстят за гибель однополчанина. Мы воздаем преступнику за отнятую им чужую жизнь. Это называется – торжество правосудия, восстановление справедливости. Впрочем, тут есть одно «но». Не беда, если слепая пуля, пуля-дура, унесет жизнь вовсе не того врага, который стал непосредственной причиной смерти Золотова и Попова. Скорей всего, так оно и произойдет! Пуля вправе ошибиться. Но не вправе ошибиться мы, работники правосудия. А если бы я думала иначе, то, может статься, мне было бы лучше бросить свою работу и уйти куда-нибудь – хоть на медицинские курсы, которые открылись в Санкт-Петербурге и где готовят милосердных сестер для действующей армии… Да, нам надо семь раз отмерить – и только один раз отрезать, только раз нажать на курок, но сначала пристально всмотреться в каждую из мишеней.

Именно этот ряд мишеней я и пыталась для себя определить, устроившись за колченогим столиком, на шатком стуле, над грудой газет.

Честно говоря, я и сама не знала, что ищу. Нечто, за что можно было зацепиться мыслью… Нечто, что подтолкнуло бы мою задремавшую, отчаявшуюся сообразительность!

И первое же объявление навело меня на некоторые размышления. Оно гласило:

«Оспу прививает по приглашению на дом фельдшер реального училища Ф.А. Шитовых. Оспопрививатель пользуется только свежим дебритом (телячий соскоб), относительно прививаемости и доброкачественности которого получена полная уверенность. Петропавловский переулок, дом Саяновой, номер два. Телефон реального училища от трех до четырех дня».

Любопытная фраза насчет «полной уверенности», которая «получена»… Фельдшер-оспопрививатель пытается уверить, что в его работе не бывает ошибок. А ну как они все же случаются? Люди по-разному воспринимают вторжение в свой организм чужеродного вируса. Что, если Самойлова и неизвестный из пятого вагона оказались жертвами недобросовестного лекаря? Нет, это не обязательно мог быть фельдшер реального училища, однако надобно проверить всех частнопрактикующих медиков. Но сначала следует уточнить у наших экспертов, не находили ли они следов хоть какого-то врачебного вмешательства в телах Самойловой и неизвестного, следов того же оспопрививания… Они могли при осмотре принять сей след за случайную царапинку, однако может статься, что именно этот путь и приведет нас к разгадке…

Я достала из портфеля блокнот и записала: «Можно ли обнаружить в мертвом теле по истечении времени следы дебрита (телячьего соскоба), или он разлагается в организме? Если оно так, то сколь скоро и точно ли без всякого остатка?»

И вот еще какая догадка меня осенила. Самое невинное вещество может вызвать в человеческом организме непредсказуемую и погибельную реакцию. К примеру сказать, я однажды чуть не отдала богу душу из-за… отреза китайского шелка. Мы с Павлой зашли в мануфактурные ряды Нижегородской ярмарки в поисках материи на мою новую блузку. Нам обеим приглянулся серенький шелк в меленькую белую и черную полосочку. Очень элегантный! В своем воображении мы уже скроили и даже пошили хорошенькую блузочку. Павла пощупала шелк и восхитилась его качеством. Я тоже коснулась его пальцами… и в то же мгновение у меня сделался сильнейший горловой спазм. Дыхание мое пресеклось, я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Несколько секунд я стояла, делая судорожные движения горлом, легкие готовы были лопнуть, и уже перед глазами моими начал меркнуть белый свет, когда на меня обратил внимание приказчик. Он ринулся ко мне, выхватил шелк из моих рук и буквально вытолкал меня за дверь лавки на свежий воздух. И через показавшуюся вечностью долю секунды мне наконец-то стало легче! Я смогла перевести дыхание, спазм прошел, мрак перед глазами рассеялся. Я была почти в обмороке от пережитого потрясения – не лучше выглядела и Павла. Благословенный приказчик принес мне воды и объяснил, что его сестра так же странно переносит прикосновение к кошачьей шерсти. Даже одного присутствия кошки в комнате довольно, чтобы вызвать у нее приступ сильнейшего удушья! Но приказчик на опыте убедился, что довольно только удалить раздражающий объект, чтобы спазм прошел, однако, надо думать, если продолжать соприкосновение с ним, человеку и впрямь может прийти конец. Дай бог здоровья этому приказчику!

Если организм столь болезненно реагирует на кошачью шерсть или на прикосновение к скользкому китайскому шелку, то наверняка и некоторые медицинские сыворотки могут вызвать схожие ощущения. Например, тот же дебрит…

Предположим, я – практикующий фельдшер, который зарабатывает немалые деньги на оспопрививании. И вдруг пациентка (пациент) внезапно умирает в моем кабинете во время приема. Что и говорить, сие равнозначно моей собственной погибели. Кабинет можно закрывать, практику – продавать, ибо, хоть ты и не виновен, все равно навеки останешься заклеймен: ведь ты стал невольной причиною смерти человека! Так разве я не вылезу вон из кожи, чтобы замести следы этой внезапной трагедии?!

Я вновь вернулась к объявлениям, делая новые и новые заметки в своем блокноте: выписывала все попавшиеся мне адреса врачей – гинекологов (Полякевич И.К., Большая Покровская, дом Колчина, квартира тринадцать), дантистов (К.И. Геронимус, там же, квартира пять), офтальмологов (Пискун П.И., Малая Покровская улица, собственный дом)…

А что? Чем черт не шутит?! У врачей в кабинетах всякое может случиться.

Потом взгляд мой скользнул по новому объявлению:

«Обеды из трех блюд – десять рублей. Здесь же сдается комната. Варварка, дом шестнадцать Власовых (напротив церкви). Квартира В.Д. Медведевой».

Наверняка для этой В.Д. Медведевой смерть одного из столующихся у нее людей стала бы крахом всего ее предприятия! Она наверняка тоже попыталась бы избавиться от трупа, призвав на помощь все имеющиеся средства и силы!

Выписываю адрес Медведевой и еще трех особ, предлагающих дешевый стол.

Можно не сомневаться, что всеми силами оберегала бы свою репутацию и вот эта дама, давшая в «Нижегородский листок» объявление следующего содержания:

«Оперная артистка Е.А. Китаева-Каренина возобновила уроки пения (solo) и уроки выразительного чтения (декламация, мелодекламация). Постановка голоса. Прием для переговоров от пяти до семи вечера ежедневно. Мартыновская улица, дом восемь».

Вообразив себе оперную певицу Китаеву-Каренину в образе Лючии де Ламмермур (как-то видела открытку – литографию ее в костюме ламмермурской невесты), я покачала головой. Вот Наталья Самойлова приходит на урок мелодекламации к госпоже Китаевой, вот падает замертво от неизвестной причины, а тут в прихожей очень кстати случается сундук…

Сюжет даже не для оперы – для оперетки!

Нет, кажется, я иду по ложному пути. Ведь этак можно до чего договориться? До того, что и уважаемый господин Карелин, фотограф и живописец Императорской Академии художеств, в своем ателье, расположенном на углу Варварки и Малой Печерской, ловко орудует мясницким ножом, а потом прячет в рогожные кули части тела какого-то незадачливого клиента.

А голову? Голову он оставляет для украшения ателье?

Юмор мой был именно таков, какой называют юмором висельника. Я с отвращением воззрилась на картинку в разделе объявлений: женская отрезанная голова с длинными-предлинными волосами… Ну вот, теперь мне всюду отрезанные головы будут мерещиться, а ведь это всего лишь реклама средства для улучшения волос.

Уныло пробегаю глазами текст:

«Я, Анна Чилляг, вырастила свои необыкновенно длинные (в 185 см длиной) волосы, напоминающие волосы Лорелеи, благодаря четырехмесячному потреблению особой, мною самой изобретенной помады. Помада эта признается хорошим средством против выпадения волос и в то же время содействует их рощению и укреплению их корней. Она также придает тусклым волосам весьма яркий и красивый каштановый оттенок, который украсит обладательницу волос лучше любых драгоценностей.

У мужчин получается благодаря этой помаде сильный и здоровый рост бороды, усов, а также, даже после однократного применения, натуральный блеск волос на голове и бороде. Вместе с тем помада предохраняет волосы от преждевременной седины даже и в старческом возрасте.

Цена банки три, пять и восемь рублей. Представитель для Нижнего Новгорода и Нижегородской губернии Вильбушевич Л.В. Имеется телефон».

Я снова и снова перечитываю сие объявление… Нет, меня по вполне объяснимым причинам не заинтересовали чудесные преображения, кои наступают после употребления сей помады для усов и бороды. Мало меня также волнует влияние сего волшебного средства на рост и укрепление волос на голове. Мои собственные волосы вполне хороши. А Павла, причесывая их, даже ворчит втихомолку, что на эту гриву гребней не напасешься. Цвет моих волос тоже достаточно красив без всякой помады. Но при чтении сего объявления мне вдруг вспомнилась негодующая фраза Лешковского, брата Натальи Самойловой: сестра-де его, при пагубном влиянии Красильщикова, связалась с какой-то авантюристкой, покупает у нее помаду для волос и красит их. Помню, тогда я даже огорчилась, что цвет роскошных кудрей Самойловой – не натуральный.

А что, ежели в помаде содержатся какие-то вредные вещества, способные причинить человеку смерть? И это произошло с Натальей Самойловой… Что, ежели наш доктор не сыскал следов отравления лишь из-за несовершенства своей техники? Ведь отрава проникла в организм не обыкновенным путем – через рот и желудок, а через кожу головы…

Права я? Нет? Надо обдумать следующий шаг…

Я оглянулась. Редакционный служитель куда-то вышел, я осталась в приемной комнате одна. Но он вот-вот вернется, так что времени на обдумывание у меня особо не было. А на стене я увидела телефон…

Я приложила слуховую трубку к уху и постучала по рычагу.

Обыкновенно телефонистки заставляют нас ждать непомерно долго, но тут станция отозвалась немедленно.

– Третья! – мелодически отрапортовала телефонистка. – Слушаю.

– Алло, барышня! – торопливо произнесла я в переговорную трубку. – Соедините меня с квартирой Вильбушевич.

– Соединяю, – пропела телефонная сирена.

Надобно сказать, что метафора сия не случайна. Все телефонистки обладают весьма приятными и певучими голосами, словно ставили их непосредственно на уроках у г-жи Китаевой-Карениной (solo, декламация, мелодекламация).

– Слушаю вас, – раздался спустя некоторое время рокочущий мужской голос.

Вот те на! Неужели Вильбушевич Л.В. – это мужчина?! Судя по голосу, он плотного сложения, может быть, даже толстый… и к тому же лысый, я готова пари держать, что он лысый, точно бильярдный шар! А как же волшебное средство Анны Чилляг?

– Слушаю? – повторяет толстый и лысый Вильбушевич с оттенком раздражения. – Алло? Кто говорит?

Я мысленно сама себя толкаю в бок: ну, давай же! Действуй!

– Извините, сударь, – лепечу я искательным голоском. – Я позвонила по телефону Вильбушевич Л.В., оттого что он указан в объявлении…

В трубке раздается что-то вроде протяжного раската грома. Но ни слова разобрать невозможно.

– Что-что? – переспрашиваю я испуганно.

– Мамзель Вильбушевич здесь более не обретается! – рявкает мне в ухо «толстый и лысый». – Съехала восвояси! Так что оставьте меня в покое и более не звоните!

Я от растерянности помешкала, прежде чем спросить, куда же съехала Вильбушевич, только мгновение, однако этого вполне хватило, чтобы неизвестный господин дал отбой.

Смотрю в трубку, хлопая глазами, словно надеюсь там что-то увидеть, потом стучу по рычагу.

– Алло, станция слушает! – раздается певучий голос сирены.

– Барышня, извините, но связь прервалась, – искательно говорю я. – Не могли бы вы вновь дать мне квартиру Вильбушевич?

– Отчего же, – любезно отвечает сирена. – Да ведь связь снова прервется!

Право, она философка! В самом деле, рано или поздно рвется всякая связь. Но ежели исповедовать такое убеждение, надобно идти работать куда угодно в другое место, только не на телефонную станцию.

– И все же давайте рискнем, – нетерпеливо говорю я, опасливо косясь на дверь. Вот-вот служащий вернется – неудобно, что я без спросу телефоном пользуюсь.

– Простите, сударыня, коли решусь вмешаться, – подает голос сирена, – однако вы бы лучше к этому абоненту более не обращались. Я ведь не вас первую соединяю, а он постоянно отключается. И мои товарки то же самое говорят. Мы волей-неволей некоторые разговоры слышим. Работа такая, простите великодушно! Оттого я знаю: сей господин – батюшка той Вильбушевич, которая вам нужна. Они поссорились – не понравилось ему, что дочь занялась продажей помады. Вы ведь насчет помады Анны Чилляг разузнать пытаетесь?

– Да, – бормочу я.

– Ну так Вильбушевич Л.В. съехала на другую квартиру, к Ярошенкам. Ежели угодно, я вас с ними соединю.

– Благодарю, – растерянно отвечаю я, пораженная осведомленностью сирены.

Вот, значит, как! Получается, эти барышни волей-неволей слушают наши разговоры?! Скольких же секретов обладательницами стали они! Ведь нынче люди настолько освоились с телефоном, что свободно переговариваются о самых разных делах! Государственные чиновники – о службе, дамы поверяют приятельницам и родственницам самые интимные тайны. Да взять хотя бы нас, работников юстиции! Мало ли какой тайны касаемся мы в наших переговорах! А ну как иная из барышень захочет воспользоваться полученными сведениями да начнет шантажировать неосторожных болтунов и болтуний? Ох, надобно впредь быть осторожнее в переговорах! Боюсь, что отныне я не смогу отделаться от мысли, что меня постоянно слушает чье-то досужее ухо!

Все эти соображения промелькнули в голове моей в одну секунду, пока длилось соединение, и вот я слышу женский голос:

– Квартира Ярошенко.

– Не будете ли так любезны пригласить к телефону госпожу Вильбушевич? – говорю я после некоторой заминки, вызванной замешательством.

– Извольте, я слушаю, – отвечает женщина. – Вы, наверное, звоните по поводу помады Анны Чилляг?

– Как вы догадливы, – ахаю с притворным простодушием. – А скажите, это и в самом деле такое чудодейственное средство, как сказано в рекламе?

– Вы будете приятно поражены, – сладким голосом уверяет Л.В. Вильбушевич. – Самый запах этой помады наполнит вас желанием как можно скорее ею воспользоваться, а благоприятный результат не замедлит сказаться.

– Отлично! – Я продолжаю играть. – А как же приобрести баночку этой волшебной помады?

– Приходите ко мне на квартиру, – приглашает Вильбушевич. – Малая Печерская, совсем рядом с Сенной площадью, дом Ярошенко. Когда прикажете вас ожидать? Хорошо бы ближе к пяти вечера, а то мне нужно по делам удалиться.

Мы сговариваемся о встрече, и я отключаюсь – как раз вовремя, ибо газетный служащий в эту же самую секунду врывается в комнату с таким разъяренным видом, что у меня начинают дрожать поджилки. Сейчас станет ругать за то, что долго говорила по казенному телефону!..

С усилием вспоминаю, что я не напроказившая девчонка, а госпожа следователь, и действовала в интересах закона. Принимаю холодный, важный и даже в какой-то мере наглый вид, однако служащий на меня даже не глядит, так что мои маневры пропадают втуне. Этот человек начинает перебирать бумаги на своем столе. Вернее, не перебирать, а расшвыривать, словно пес, который копается в куче отбросов. Листки так и летят в стороны! Наконец служитель хватает один из них и смотрит на него, то приближая к глазам, то отдаляя, словно не вполне доверяет зрению. И с лицом его в эти мгновения происходит метаморфоза разительнейшая! С него сползает негодующее выражение, и взамен воцаряется самое обескураженное. Он словно бы даже делается ниже ростом и на цыпочках выбегает вон. Из двери, оставшейся открытой, доносится его сбивчивый лепет:

– Виноват, виноват, господин редактор! Христа ради, простите, сам не знаю, как сие вышло! Завалялось у меня на столе проклятое объявление! Ну конечно, вот, вот, черным по белому: «По поводу помады Анны Чилляг покорнейше прошу звонить по телефону гг. Ярошенко, пригласить г-жу Вильбушевич». Простите, господин редактор, простите великодушно! Забыл, закрутился, завертелся! Повинную голову меч не сечет!

А, так вот разгадка, почему Вильбушевич ничуть не удивилась, что я перезвонила ей к Ярошенкам. Она принесла в редакцию объявление о перемене адреса, да служащий «забыл, закрутился, завертелся». Ну что ж, будем надеяться, его повинную голову и впрямь не посечет меч начальника, ведь своим разгильдяйством он помог мне узнать: ушки телефонных барышень всегда на макушке!

Нижний Новгород. Наши дни

Надо было забыться, и как можно скорей… Едва вернувшись домой, Алена пошвыряла как попало на пол и на кресла одежду, налила полстакана мартини и столько же мангового сока, выпила одним духом сладкую, благоухающую смесь, постояла минутку с зажмуренными глазами, ожидая, пока в голове содеется приятное головокружение, а потом, все так же жмурясь, повалилась на кровать, вдавила в уши французские восковые «затыкалочки» – и свернулась клубком, с головой накрывшись одеялом.

Можно сколько угодно считать себя ироничной, все на свете повидавшей пофигисткой, однако жизнь иной раз наносит такие режущие, рубящие и колющие удары, что ты сжимаешься, словно маленькая, испуганная, ранимая, незащищенная девочка, и тогда спасение лишь в одном: умереть… ну, хотя бы уснуть ненадолго, в слепой, радужной надежде, что за это время в мире что-то изменится к лучшему.

Не меняется. Но все равно, после сна-спасения душа – совершенно как лужица первым осенним ледком! – подергивается некоей защитной пленочкой, которая, может, и проминается под очередными тычками-пинками-ударами судьбы, но уже не допускает ужас до живого, дышащего, трепещущего сердца. Алена иногда думала, что, если бы каждый человек, принявший – и осуществивший! – бесповоротное решение ухода из жизни, имел возможность сначала поспать под теплым, толстым, ватным или пуховым одеялом, кто знает, не исключено, что решился бы, выспавшись, еще немного пожить.

Беда, что такой возможности у многих не оказалось. И для них все закончилось…

Она проснулась через час и какое-то время еще лежала в темноте и теплоте, с неохотой возвращаясь в необходимость вспомнить о том, что случилось днем, о своей любимой, проклинаемой работе, которая заставляет ее смотреть на кровь, на смерть, на горе, чтобы потом изобразить это в книге как можно живее, как можно более душераздирающе, натуралистично и впечатляюще. Ну что ж, народу всегда нужны только хлеб и зрелища: к хлебу Алена не имеет никакого отношения, а вот обеспечить качественное зрелище – это в ее собственных интересах. Она, как профессиональный донор, зарабатывает собственными кровопусканиями, правда, не физическими, а моральными. Но это вам тоже не кот начихал.

Наконец она поднялась. Умылась, выпила кофе… и началась обычная вечерняя тягомотина. Компьютер включен, но пальцы спотыкаются на клавишах, словно чужие, и буквы возникают на мониторе медленно и неохотно, будто некая с усилием разгадываемая тайнопись. Это еще не роман, не сюжет, это только подступы к ним, попытка внедрения в незнакомый, пока не существующий, лишь с превеликим усилием представляемый мир. Хорошо, когда с самого начала знаешь, чем кончится будущий романец. В этом случае все выстраивается само собой. Плохо, когда финал слабо брезжит в каком-то тумане. Тогда в голове – лишь отрывки из обрывков, а порою нету и их – как, например, сейчас. По опыту Алена знает, что главное теперь – не отходить от компьютера, гладить, ласкать, бить, мучить клавиши, словно бы свершая некое священнодействие, после коего рано или поздно сжалится гиперпространство, приотворит нехотя малую щелочку там, наверху, через которую вдруг да польются ровным, неторопливым, а то и мощным потоком слова и образы, сцены и картины, живые, вполне одушевленные и овеществленные слезы и радости выдуманных людей, которые чем-то да затронут людей реальных… затронут до такой степени, что эти реальные люди в выдуманные боли поверят, пожалеют болящих, всплакнут над ними, выдуманным радостям порадуются, а значит, в будущем захотят купить побольше романов Алены Дмитриевой…

Затем и живем, и творим, и гробим себя, и умираем заживо перед компьютером!

Она уже почти привела себя в рабочее состояние, однако дернуло ее включить телевизор – начинались местные новости, надо быть в курсе жизни родного города. Алена мгновенно узнала тихий двор перед красной кирпичной высоткой, небольшую группу людей, нечто, зловеще накрытое белой простыней. Неподалеку стояла машина «Скорой». Итак, репортеры прибыли, когда еще не появилась милиция, а бригада Светы Львовой еще не уехала. Вон, между прочим, и сама Света, вон занудный Костя, и даже испуганному Паку повезло попасть в объектив!

– Нынешний день выдался каким-то особенно урожайным на попытки суицида, – появилось на экране розовощекое, безмятежное личико ведущей. – Согласно информации, полученной с центральной станции «Скорой помощи», ныне зафиксировано не меньше пяти подобных случаев. Все они закончились трагически. С чем может быть связано то, что столько людей именно сегодня решили покончить счеты с жизнью, остается загадкой. Большинство случаев зарегистрировано в Автозаводском районе. Кстати, согласно данным той же «Скорой помощи», подобные «всплески» суицида были отмечены в нашем городе уже трижды. Ровно два месяца назад в течение четырех дней ушли из жизни шесть человек. Еще двумя месяцами раньше – семь. Символично то, что наибольшее количество попыток самоубийства отмечается именно в течение четырех дней, потом число их возвращается к обычным для столь крупного города, как наш, статистическим данным: один случай суицида в неделю. Если следовать логике этой статистики, завтра работникам «Скорой» предстоят новые хлопоты…

Алена выключила телевизор. Эта девка раздражала ее своим розовым безмятежным личиком. Хотя, впрочем, она оказалась вовсе не так уж глупа, как показалось на первый взгляд, и догадалась раскопать какую-то статистику, которая придала еще больший эффект снятому материалу. Еще слава богу, что телевизионщикам не удалось снять пациента доктора Денисова…

Телефонный звонок раздался неожиданно, как ему и положено раздаваться.

– Алло?

– Але, але, але, Алена, кричу я в трубку телефона! – раздался знакомый голос, и Алена моментально поняла, что позвонившей ей Свете Львовой вовсе не так весело, как она пытается изобразить.

– Алена дома есть, – отозвалась она с тем же старательным весельем, удерживая готовое сорваться с языка сообщение, что только что видела Свету в «Новостях». Но после этого разговор непременно перескочил бы на кошмарный случай с бригадой доктора Денисова, поэтому она сменила тему: – Ну ты как? Закодировалась? Уже виден результат? А что голосочек такой «не такой»? Неужели уже жалко первых пяти потерянных кэгэ?

– Ой, не говори, – протяжно вздохнула Света. – Да, я закодировалась. Знаешь, этот Юрий Николаевич Богачев – такой чудный! С виду ничего особенного, похож на обыкновенного любителя пивка, а глаза прямо в душу лезут. Очень мне понравился. Как вдруг заорал на меня: «Вы ненавидите сладкое! Отныне вы чувствуете отвращение к сладкому!» – меня аж дрожь пробрала.

– Ох ты, страхи какие! – хохотнула Алена. – И он что, действует именно методом научного крика? То есть оглушает жиры – и они моментально начинают расщепляться?

– Нет, сначала он говорил очень тихо. В кресло меня усаживал, твердил: «Руки-ноги теплые, загадайте самое ваше заветное, потайное, страстное желание, которое будет определять вашу жизнь и исполнится в определенный день и час. Определите этот день и час…» Спрашивал, не испугаюсь ли я, когда желание исполнится… Короче, много чего говорил, я как во сне была, ну а когда он кричать стал, проснулась, – сбивчиво рассказывала Света.

– Это в каком смысле – не испугаетесь? – озадачилась Алена. – То есть ты вскоре увидишь себя в зеркале похудевшей до состояния кипариса – и упадешь в обморок от страха?

– Ладно издеваться! – как бы даже обиделась Света. – В нем есть что-то такое, что ему веришь, веришь! Сила какая-то. И такое настроение классное делается! Я шла домой и, ты знаешь, даже пела. Прямо ног не чуяла, будто с первого свидания возвращалась. Зашла в парикмахерскую, подстриглась и мелирование сделала. Давно собиралась, но никак не решалась, а тут… Думаю, новая жизнь – так новая жизнь! А дома… – Голос ее упал.

– Ну что случилось? – встревожилась Алена.

– Да насчет квартиры… Помнишь, я тебе говорила, что нашлись хорошие покупатели, которые давали те деньги, которые я хотела?

– Помню, конечно. И ты вроде бы тоже себе нашла новое жилье?

– Ну да, нашла. А что толку? Те покупатели отказались от моей квартиры.

– Почему?!

– Ну, нашли что-то подешевле.

– Жалко… – сочувственно протянула Алена.

– Не то слово! Главное, это так неожиданно! – Света там, около своего телефона, казалось, тихонько всхлипнула. – Они из Заречной части, так что и от места были в полном восторге, и от самой квартиры. Как моя агентша говорит, заметно было повышенное слюноотделение.

Алена, не переставая молчаливо, но сочувственно кивать, подтянула к себе блокнот, карандаш и быстренько записала последнюю фразу.

– Главное дело, – насморочным голосом продолжала Света, – они рассердились, что я так долго квартиру ищу. А прошло всего десять дней с тех пор, как они мою посмотрели. И я уже нашла вариант! И моя агентша им позвонила, а они… Знаешь, у меня такое впечатление, что тут что-то нечисто.

– Почему?

– Не знаю! Такое ощущение. Эта агентша вообще какая-то скользкая бабенка, что-то в ней такое… неискреннее.

– Это та самая, которая была бомба, а стала Твигги? – вспомнила Алена дневной разговор.

– Ну да, она и есть, – уныло подтвердила Света. – У нее такие светлые глаза, ну чистые-пречистые, как будто с «Фейри» вымытые, там просто-таки ничего человеческого не осталось, одна мыльная вода. Не верю я ей, вот сама не знаю почему! Мне кажется, она просто почуяла, что с той, другой, квартиры больше гонорару слупит. Вот и кинула меня, а им наплела небось, что это я их кинула… Тебе, наверное, кажется, что я просто дурью маюсь?

– Да нет, я верю в женскую интуицию, – ответила Алена. – Но знаешь что? Почему бы тебе самой не позвонить этим своим бывшим покупателям и не спросить их прямо? А вдруг и правда можно исправить ситуацию?

– Дело в том, что я не знаю ни телефона их, ни адреса, ни фамилии, – мрачно усмехнулась Света. – Агенты такую информацию очень тщательно скрывают, чтобы клиенты не общались между собой напрямую. Единственное, что мне известно, это что они на улице Мануфактурной живут, где-то на краю географии.

– На Мануфактурной? Я даже не знаю, где это, – пробормотала Алена, записывая также и насчет «края географии».

– В районе Староярмарочного собора, – ответила Света. – Далеко, конечно. Но знаешь что?

– Что?

– Сегодня в «Из рук в руки» появилось объявление о продаже их квартиры. То есть там ситуация такая: у них деньги есть, но все равно они две квартиры не могут себе позволить, надо старую продавать, чем скорей, тем лучше. Телефон в объявлении, конечно, дан этой агентши. А квартира, они жаловались, у них выходит как раз на крышу подвала. Ну представляешь, в хрущевках же подвалы внизу под домом устраивали, и вот над выходом из него такая крыша. Их окна точно на нее смотрят. Если бы удалось хотя бы номер дома узнать, я бы вычислила их квартиру по этой крыше и зашла бы к ним. Поговорить, выяснить наверняка: да так да, нет так нет. Ненавижу неопределенность!

– Понимаю! – пылко воскликнула Алена, которая всякую неопределенность тоже ненавидела. Именно благодаря этому свойству своей натуры она наворотила в жизни немалое количество бед, а также начала писать именно детективы. Чтобы расставить все точки над i!

– Слушай, Алена, ты мне не поможешь, а? – робко спросила Света.

– Ты хочешь, чтобы я позвонила агентше, сделала вид, будто меня интересует эта квартира, и попыталась узнать номер дома? – усмехнулась Алена. – Конечно, позвоню, без проблем. Какой у нее номер?

Света назвала.

– Ну, я тебе перезвоню через несколько минут, если какой-то прок будет, – пообещала Алена. – А если не будет, тоже перезвоню.

– Слушай, ты меня извини, я тебя небось от работы отрываю, – запоздало спохватилась Света. – Ты, наверное, пишешь…

– У меня как раз перерыв, – бодро соврала Алена, нажала на сброс и начала набирать номер агентши.

Перерыв у нее! Бунин, что ли, говорил, будто каждый писатель испытывает жуткий страх перед чистым листом бумаги? Ну, на бумаге теперь, пожалуй что, и не пишет никто, а вот страх остался… Можно назвать его страхом перед чистым экраном компьютера? Новым документом? Новым файлом?

Да хоть горшком назови!..

– Алло? – ударил в ухо резкий, напористый голос, и Алена слегка отстранилась от трубки.

– Добрый день, – весело сказала писательница. – Вернее, вечер.

– Добрый, – ответили на том конце провода с некоторой заминкой, как будто не вполне были в этом уверены. Строго говоря, Алена – тоже.

– Я звоню по объявлению о продаже квартиры на Мануфактурной. Вы хозяйка или посредник?

– Да, я агент по продаже, – резко повеселевшим голосом ответила трубка. – Ну что я могу вам сказать об этой квартире… Она на первом этаже, но очень хорошая, окна забраны решетками. Установлена охранная сигнализация. Так что в этом смысле беспокоиться не о чем.

– Да меня нисколько не смущает первый этаж, я и сама всю жизнь на первом живу, – вдохновенно соврала Алена. – К тому же, как я понимаю, это существенно влияет на цену, а то у меня с деньгами не бог весть как.

– Ну, квартира стоит двадцать восемь тысяч долларов, – с чуть наметившимся холодком в голосе проинформировала агентша.

Для бедной писательницы всякая сумма более одной тысячи была запредельной, однако она держала удар хорошо:

– Я примерно на это и рассчитывала. Нормальная цена, лишь бы квартира была ее достойна.

– Квартира отличная, уверяю вас, – голос агентши вновь сделался теплым и дружеским. – Вот посмотрите – и сразу в этом убедитесь. Когда вам удобно?

– Завтра суббота – я на выходные уезжаю. Созвонимся еще раз в понедельник, только вы мне вот что скажите. Я примерно знаю Мануфактурную – этот дом где именно находится, какой у него номер? Хочу сориентироваться.

– Номер двадцать. Как раз напротив школы.

– Очень удачно! – обрадовалась Алена. – У меня сын школьник. Просто замечательно. Тогда давайте я вам звякну в понедельник, и мы конкретно о времени условимся. Договорились?

– Ой, знаете, меня довольно трудно вызвонить, вы мне на всякий случай ваш телефончик оставьте, – зачастила было агентша, однако это отнюдь не входило в намерения детективщицы, поэтому она нагло соврала, что домашнего телефона у нее нет и звонит она от соседки, а затем положила трубку, чтобы тут же поднять ее вновь и набрать номер доктора Львовой.

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Когда я вышла из редакции «Нижегородского листка», дождик прекратился, но стоило мне сделать несколько шагов, как он грянул с новой силой. Я, конечно, принялась ловить извозчика, однако, судя по всему, не одна я в этот день ослушалась своей нянюшки и отправилась без зонтика! Экипажи были нарасхват, поэтому я изрядно промокла, покуда добралась до дому. В целях сбережения времени и нервов опущу описание той встречи, которую устроила мне Павла. Впрочем, отчасти она была права, потому что моя «визитная» юбка и новенькая блузочка (отнюдь не китайского шелка!) потеряли вид, и хлопот с ними теперь не оберешься. Конечно, я тоже огорчилась, поскольку это моя самая официальная одежда, мой «вицмундир», однако делать нечего: пришлось идти к гардеробу и переодеваться перед визитом к Вильбушевич.

И вот тут-то, стоя перед небогатым выбором своих, с позволения сказать, туалетов, я задумалась: а может быть, и впрямь к лучшему, что я вынуждена буду явиться к Вильбушевич не в «присутственном», строгом наряде? Может, и в самом деле стоит одеться попроще? Пусть к ней придет легкомысленная барышня, а не сухопарая особа, в которой за версту видишь канцелярскую крысу!

Это цитата из Смольникова. Однажды я совершенно случайно услышала такой отзыв о себе из его уст – разумеется, Смольников был уверен, что я не слышу! – и, само собой, это не способствовало улучшению наших отношений. В то время он еще работал судебным следователем, то есть мы стояли на одной ступеньке служебной лестницы. Можно представить, как он отзывается обо мне теперь, сделавшись товарищем прокурора!

Стоило вспомнить о Смольникове, как меня стало одолевать привычное негодование. Этот человек насмешничает надо мной, презирает меня. А вот докажу-ка ему, что мои размышления – это вовсе не «домыслы», как он изволил выразиться, что и я кое на что способна в раскрытии загадок!

Сказано – сделано. Я выбрала синенькое платьице с кружевными рюшками на манишке, заново причесалась, распустив туго затянутые волосы, так что на висках закудрявились легкомысленные завитушки… и, честно признаюсь, невольно вздохнула. Конечно, вот так, в веселеньком платьице, с этими кудряшками, я выгляжу не в пример лучше, моложе, даже красивее! Но вообразить меня в таком виде в присутствии… при допросе свидетелей или обвиняемых, на осмотре места происшествия… в суде!!! Нет, прочь слабость! Или женская привлекательность – или карьера! Ежели бы не внутренняя убежденность, что к этой Вильбушевич лучше явиться в максимально легкомысленном виде, я бы немедля переоделась в самое что ни на есть строгое свое платье. Хотя бы и траурное!

Поплотнее затворив дверцу шкафа, чтобы не поддаваться искушению снова любоваться в зеркале легкомысленными завитушками, я прислушалась. Павла возилась в ванной, замывая подол моей юбки. В прихожей уже стояли на распялках промокшие башмаки. Я торопливо надела туфельки на каблучках (другой обуви, кроме теплых сапожек, не имеется), нахлобучила маленькую шляпку, подходящую к платью, а потом тихо-тихо, на кошачьих лапках, выскользнула из квартиры, больше всего стараясь, чтобы дверь громко не хлопнула. И вот незадача: стоило мне ее с величайшей осторожностью притворить (язычок английского замка вошел в паз тихо-тихо, почти без щелчка!), как в прихожей затрезвонил телефон.

Вернуться уже невозможно: дверь заперлась. Сейчас Павла ответит на звонок. Потом пойдет меня звать… Мое бегство будет обнаружено быстрее, чем я надеялась. Вот беда!

А, все равно деваться уже некуда. Я ринулась вниз по лестнице, а потом через двор и на улицу с такой прытью, с какой воровка убегает из обокраденной ею квартиры.

И вот тут-то, на улице, меня охватило странное чувство свободы. Господи, как давно я не надевала простенькой дамской одежды, как, оказывается, сковывало всю меня постоянное ношение «униформы»: этих блузок, юбок, жакетов самого строгого покроя и самых унылых тонов! Я словно бы заново на свет родилась.

Кажется, дворник был немало ошарашен, когда я вприпрыжку пронеслась мимо него. Привык видеть во мне барышню серьезную. Может быть, даже не узнал меня? О, какое счастье хоть немножко побыть другой, неузнаваемой!

Если работа потребует от меня постоянно носить монашеское платье, я, само собой, буду его носить… Однако теперь я открыла рецепт новой жизни. Не обязательно быть следователем всегда. Можно позволить себе побыть и женщиной. Хоть изредка – когда меня не видят коллеги!

Сегодня мне уже некогда, а завтра надо послать Павлу в мануфактурную лавку – купить какой-нибудь веселенькой ткани – голубой, зеленой, а то и в цветочек – и сшить новенький капотик вместо той унылой серой робы, которую я таскаю дома. Ох, ну и вид у меня в нем, могу себе представить! Вдобавок домашние туфли мои скорее напоминают калоши, пенсне – абсолютно бессмысленное, ибо я вижу превосходно, – сдвинуто на кончик носа, волосы беспощадно зализаны. И впрямь ржавая, унылая селедка!

Но отныне все пойдет иначе.

Мне весело. Мне бесконечно весело. Я бегу мимо Черного пруда и жалею, что теперь не зима. Ах, как бы хорошо сейчас покататься на коньках! Раньше, в детстве и юности, это было одно из самых больших моих удовольствий. Красавчик, любимый конь отца, подвозил нас с Павлой и m-lle на санях с медвежьей полостью с кистями. Сани поднимали снежную пыль, сквозь которую до нас уже доносились звуки оркестра, который играл вальс «Невозвратное время» или «Дунайские волны», а когда музыка умолкала, слышен был лязг коньков, режущих лед.

На катке ждали меня подруги, гимназистки, в хорошеньких заячьих или беличьих шубках, а также их братья и друзья этих братьев, гимназисты или ученики Дворянского института. Гимназисты были одеты в серые шинели с синим околышем на фуражке, студенты – в черные, а околыш имели красный. Потом, на Святках, на прудах появлялись взрослые барышни, дочери предводителей дворянства, фрейлины, обыкновенно жившие в Петербурге и приехавшие навестить родителей. Барышень сопровождали великолепные гвардейцы в серых шинелях с бобровыми воротниками. Они катали своих дам по льду в креслах на полозьях.

Как давно это было! Сколько уж лет я не вставала на коньки!..

Сказать по правде, я с великим трудом заставила свои мысли обратиться к работе. Нет, все же нельзя, невозможно быть деловой, эмансипированной, серьезной женщиной, одевшись в нарядное платьице. Так что да здравствуют серые юбки, блузки и жакеты, да здравствуют пенсне и сухопарые селедки!

Поджав губы, чтобы казаться суровей, машу проезжающему мимо «ваньке» – и вот я уже около дома Ярошенко, близ Сенной площади. Это двухэтажный деревянный особнячок, стоящий в глубине сада. Прохожу по дорожке к двери и звоню. Через мгновение отворяет невысокая, полненькая молодая дама в бордовом платье. Надо полагать, это и есть мадемуазель Вильбушевич. Она очень хороша собой, но что-то тревожное есть в ее лице.

– Ах, добрый вечер, – говорит она приветливо. – Не вы ли мне звонили насчет помады? Прошу вас пройти и снять шляпку. Мне нужно ваши волосы посмотреть.

Она принимает у меня шляпку, кладет на подзеркальник и извиняется за отсутствие горничной: оказывается, та отпросилась на именины племянницы.

– Пройдемте в кабинет, там светлее. Хозяина тоже нет дома, они с женой летом на даче живут, в Подвязье.

У меня мгновенно в памяти словно вспыхивает огонечек сигнальный при этом слове. Именно в Подвязье сошел с поезда человек, оставивший в тамбуре страшный груз – расчлененное тело неизвестного.

– И давно ли они на даче? – спрашиваю я тем легким тоном, которым люди говорят, когда желают поддержать незначащий, ни к чему не обязывающий разговор.

– Да уж больше месяца, – так же безразлично отвечает m-lle Вильбушевич, отворяя передо мной дверь небольшого кабинета, в котором явно никто давненько не работал, в слишком уж образцовом порядке лежат тут какие-то бумаги, книги, слишком остро зачинены карандаши. А на пресс-папье не видно ни пятнышка чернил. Правду сказала m-lle Вильбушевич, хозяева отсутствуют давно, поэтому я прогоняю подальше мелькнувшее подозрение. Кстати сказать, десятки людей ежедневно приезжают в Подвязье и покидают его, так что, ежели я стану делать стойку, словно какой-нибудь охотничий пойнтер, при одном лишь упоминании этой станции…

– Присядьте вот здесь, у окошка, – велит мне m-lle Вильбушевич и, чуть касаясь моей головы, принимается рассматривать мои волосы. Я же неприметно разглядываю ее.

Между прочим, Вильбушевич – яркая брюнетка. Причем обкрученные вокруг головы тяжелые косы ее из тех, какие называются иссиня-черными. Ни намека на рыжину! Видимо, она не пользуется тем товаром, который сама же распространяет. Почему? Только ли потому, что не хочет портить прекрасный оттенок своих волос? Или есть другие причины?

– Ну что ж, – говорит в эту минуту m-lle Вильбушевич, – кажется, я понимаю, отчего вам захотелось обратиться ко мне за помадой.

Да неужели понимает?!

– Волосы у вас тонкие, пышные и красивые, но, очевидно, их немало выдирается гребнем при расчесывании? Вы хотите укрепить их корневую систему? Репейное масло, которое входит в состав помады Анны Чилляг, поможет вам сделать это, – вещает она с такими интонациями, словно читает назубок рекламный проспект. – Кроме того, у ваших волос, конечно, очень милый темно-русый цвет, но он несколько пресноват, не правда ли? Уникальная помада Анны Чилляг придаст им яркий, живой, насыщенный оттенок, который сделает вас поистине неотразимой.

На мой взгляд, эта особа излишне фамильярна. Ну что ж, этого требует род ее деятельности. Я еще не видела ненавязчивых и нефамильярных коммивояжеров! Впрочем, мой род деятельности тоже кое-чего требует…

– Да, я знавала одну женщину, которую ваша помада сделала действительно неотразимой, – изрекаю с самым простодушным видом. – Некая Наталья Самойлова – не помните такую? Она-то вас мне и рекомендовала.

Гребень, которым m-lle Вильбушевич разбирала мои волосы «очень милого, но несколько пресноватого темно-русого цвета», выпадает у нее из рук. Так, так… кажется, горячо! M-lle Вильбушевич явно потрясена. Неужели я угадала?.. Неужели интуиция – моя всеми презираемая женская интуиция – оказалась вернее холодной логичности Смольникова – знаменитой «хольмсовской» логичности?!

Я уже вижу картину своего триумфа… однако не успеваю насладиться ее созерцанием. M-lle Вильбушевич торопливо крестится и смотрит на меня с откровенным ужасом:

– Мадам Самойлова?! Не сестрица ли господина Лешковского, учителя гимназии? Я буквально несколько дней назад узнала о том, что бедняжка трагически погибла!

Вот это да… Вот это, употребляя лексикон Павлы, плюха! Кажется, налицо как раз тот случай, когда охотник угодил в расставленную им самим ловушку! Не зря говорят умные люди, что мир чертовски тесен! И что мне теперь делать? Могу я знать об участи Самойловой? Ну да, наверное. Если уж какая-то продавщица помад в курсе ее гибели, то я, как знакомая Самойловой, просто обязана знать о ее смерти!

Эти мысли промелькнули в моей голове, без преувеличения сказать, с быстротой молнии.

Моментально придаю своему лицу самое что ни на есть траурное выражение и бормочу:

– Да, да. Бедная Наталья Юрьевна! Мы не были знакомы слишком коротко, однако я всегда восхищалась прекрасным цветом ее волос, вот она и открыла мне тайну вашей помады…

Ох и фарисейка я – вернее, та особа, которую изображаю! Хоть бы для приличия выждала время после гибели знакомой! Нет же, ринулась немедленно за пресловутой помадой!

Такое ощущение, что m-lle Вильбушевич приходит в голову та же мысль. Ей явно неприятно на меня смотреть, однако интересы ее торговли требуют своего.

– Ну что же, – говорит она сдержанно, – не пожелаете ли теперь взглянуть на образец помады?

Разумеется, я желаю. Вильбушевич вынимает из кармана крошечную стеклянную баночку, в каких обыкновенно держат румяна для губ, открывает и подает мне.

– Возьмите на кончик пальца, поднесите к носу, понюхайте, потом разотрите по ладони – и вы увидите, что средство мгновенно проникает в кожу, питая ее…

Исполняю все, что мне предписано. Четверть часа назад я бы поостереглась, однако после того, как Вильбушевич подтвердила, что Самойлова пользовалась ее услугами, бояться стало нечего. Уж конечно, она не признала бы этого знакомства, окажись знаменитое средство Анны Чилляг опасно для человеческой жизни!

Итак, что же это за средство? Я, конечно, не великий химик, однако ощущение у меня такое: в этой помаде смешаны репейное масло, хна и ванильный порошок, причем этот последний – в подавляющем количестве. Я ничего не имею против запаха ванилина, однако с утра до ночи благоухать, словно кондитерская лавка, – слуга покорный! Впрочем, может статься, после того, как средство впитается в волосы, запах исчезает?

А впрочем, мне-то что? Я ни в коем случае не намерена портить свои волосы. Мне они вполне по нраву, а если кто-то находит их слишком тонкими и пышными – ну что ж, это его печаль. Но, разумеется, сообщать это m-lle Вильбушевич я не стану.

– А вы хорошо знали Наталью Юрьевну? – спрашиваю как бы между делом.

– Вовсе нет, – качает головой m-lle Вильбушевич. – У моего отца в кухарках теперь девушка, которая прежде служила у Лешковского, брата Натальи Юрьевны. Отец – человек тяжелый, недоверчивый. Прежде чем Дарьюшку к себе взять, он справки у Лешковского наводил: почему-де от прежних хозяев ушла, не провинилась ли чем. Лешковский отрекомендовал Дарьюшку с наилучшей стороны, сказал, что с сожалением с ней расстается, да вот беда – сестра к нему переехала со своей собственной кухаркой, ну а две поварихи на одной кухне, совершенно как два медведя в одной берлоге, не уживутся, вот и пришлось рассчитать бедную Дарьюшку. Кстати сказать, Наталью Юрьевну я в глаза не видела. Уж не ошиблись ли вы? Точно ли именно она меня вам рекомендовала?

Еще одна плюха! Значит, Самойлова этой дурацкой помадой не пользовалась? Или m-lle Вильбушевич испугалась и начала путать след? Вот и глаза ее стали настороженными…

Как быть? Открыть свое имя и звание? Но вряд ли они сделают m-lle Вильбушевич разговорчивей или откровенней.

Я замялась.

– Прошу меня простить, сударыня, – с оттенком нетерпения говорит Вильбушевич, – но что вы решили насчет помады? Дело в том, что у меня назначена срочная встреча…

Она многозначительно умолкает, видимо, убежденная, что я ничего не стану покупать. Ну уж нет, голубушка! Твоей помадой я непременно разживусь и отдам ее в нашу лабораторию на исследование. На всякий случай. Хотя бы для того, чтобы оправдать свой приход сюда!

– Отлично, – покладисто киваю я, – не стану больше вам мешать. Сколько стоит банка помады?

M-lle Вильбушевич явно растеряна.

– Вы все же решились купить? – хлопает она глазами.

– Ну да, – снова киваю я, сделав самое благостное выражение лица. – Отчего бы нет? Возьму баночку на пробу – самую маленькую, ту, которая за три рубля.

– Ах, какая беда! – всплескивает руками m-lle Вильбушевич.

– Какая? – настораживаюсь я.

– Да такая, что маленьких баночек у меня уже не осталось. Только большие, за десять.

– Как за десять? Почему? В вашей рекламе сказано: цена от трех до восьми рублей.

– В объявлении ошибка, – хладнокровно заявляет m-lle Вильбушевич. – Они пропустили цифру «десять».

Так-так… Что бы это значило, господа? Она, как истинная торговка, желает содрать с меня как можно больше денег – или, наоборот, надеется отпугнуть меня дороговизной товара?

Если так, то напрасны ее старания! Я твердо намерена заполучить образец ее помады. И ничто не сможет меня остановить. Заломи она сейчас хоть двенадцать рублей за банку, я уплачу. Большей суммою я не располагаю, к сожалению…

Однако m-lle Вильбушевич не поднимает цену выше.

– Ну что ж, – говорит она. – Коли так, то благоволите подождать. Товар у меня в другой комнате хранится.

Она выходит, и я слышу, как поскрипывают половицы в коридоре.

Быстро оглядываюсь. Какая жалость, что она привела меня в хозяйский кабинет, где нет никаких следов ее собственного присутствия! Тут нечем поживиться. Поднимаю пресс-папье, снова убеждаюсь в том, что оно затянуто новой промокательной бумагой. Ах, кабы на нем отпечаталось какое-нибудь ужасное признание…

И в эту минуту раздается телефонный звонок – он был тихим, но мне показался столь пронзительным, столь ужасно громким, что я хотела одного: заставить его замолчать. Бессознательным движением, движимая единственно чувством самосохранения, хватаю трубку:

– Да!

– Лиза? – раздается мужской голос.

– Да… – подтверждаю не без изумления.

Кто может мне звонить? Кто знает, что я сюда пошла? Ни единая живая душа…

– Все, кончено дело, – прерывает мои недоумения тяжелый, раскатистый мужской голос. – Квартирная хозяйка шум подняла. Эх, рановато… – Послышался сокрушенный вздох. – Теперь смотри – тихо сиди. Все, благослови тебя господь!

Щелчок – и мой неведомый собеседник отключается.

Неведомый? Странное у меня ощущение… Сквозь изумление очевидной нелепостью услышанного пробивается уверенность, будто я уже слышала этот раскатистый, словно бы округлый голос. Такое ощущение, что его обладатель непременно толст и лыс…

Минуточку, господа! А не с этим ли человеком я говорила несколько часов назад, еще из конторы газеты? Его голос очень напоминает голос Вильбушевича, отца продавщицы помады. Того самого Вильбушевича, который якобы не поддерживает с нею никакой связи и чуть ли не предает анафеме.

О-очень интересно… Видимо, он был чем-то чрезмерно взволнован, если решился позвонить дочери, которую выжил из дому. Что же его так возбудило? Что именно кончено, чья квартирная хозяйка подняла шум и почему сделала это слишком рано?

Загадочно! Прямо-таки будто в рассказах о Шерлоке Хольмсе!

Скрип половиц приближается, и я спохватываюсь, что все еще сжимаю в руках телефонную трубку. Едва успеваю положить ее, как открывается дверь и появляется m-lle Вильбушевич с банкой.

Любопытно было бы узнать: там, внутри, та же помада, которую она обыкновенно продает, или Вильбушевич намешала чего попало, щедро присыпав ванилином? Банка что-то маловата для такой цены, ну да ладно, я ведь не средство для ращения и укрепления волос покупаю, а вещественное доказательство, которое может оказаться воистину бесценным!

Наклейка, надписанная мелким, разборчивым, удивительно четким почерком, выглядит весьма внушительно. Правда, в медицинской латыни я не сильна…

Ладно, сыщутся знатоки в нашем управлении.

– Ах, я вам очень признательна, m-lle Вильбушевич! – восклицаю я с такой пылкостью, что сама г-жа Китаева-Каренина, великая искусница в области мело– и обычной декламации, могла бы мне позавидовать.

Помада. Дело сделано, пора уходить.

Нет, не пора. Остался последний вопрос.

– А кстати, как ваше имя-отчество? – спрашиваю с самым невинным видом.

– Луиза Виллимовна, – сообщает m-lle Вильбушевич.

Луиза! Лиза! Вот он, ответ!

Теперь я откланиваюсь и убегаю так поспешно, словно опасаюсь, что m-lle Вильбушевич (Луиза Виллимовна) вдруг набросится на меня и силком примется обмазывать своей пресловутой помадой. На самом же деле я боюсь, что ее отец вздумает протелефонировать вновь – и откроется, что я оказалась посвящена в какие-то семейные секреты. Неловко…

То есть это определенно откроется, но я к тому времени буду уже далеко.

Нижний Новгород. Наши дни

– В поле бес нас водит, видно, и кружит по сторонам… – пробормотала Алена, наконец-то сдавшись превосходящей силе ветра-противника и натянув на голову капюшон куртки, которая еще час назад, когда она сломя голову выбежала из дому, схватив, что первое под руку попалось, казалась ей теплой, будто печка, и неуклюжей, а сейчас вдруг сделалась легонькой, тоненькой, продуваемой насквозь. Хорошо было бы вместо куртки надеть шубку. Или даже дубленку!

Господи, неужели всего лишь час назад она весело встретилась на Стрелке со Светой, чтобы благородно помочь ей в поисках недобросовестных покупателей и выяснении отношений с ними (а заодно провести моциончик перед сном)? Неужели только час прошел?! Полное впечатление, что уже несколько суток (темных и беспросветных) они, гонимые промозглым ветром, мотаются туда-сюда по этой нелепой, нелепейшей, самой нелепой в мире улице под названием Мануфактурная!

Какая, к черту-дьяволу, мануфактура может быть здесь, «на краю географии», за которой торчит замшелый долгострой, а еще дальше сквозят огни Мещерского озера? Мещера, этот отдаленный, не любимый Аленой микрорайон, кажется отсюда землей обетованной, потому что там горят огни, оттуда доносится шум машин и вообще – жизни, а здесь, в десяти минутах ходьбы от Стрелки, – гробовая тишина и тьма, изредка рассеиваемая тусклым светом из окон. Такое ощущение, что на улице Мануфактурной во всех квартирах лампы светят вполнакала, причем с каким-то темным умыслом. Об уличном освещении здесь, конечно, успели забыть…

Эту невеликую из себя улицу – даже улочку, можно сказать! – Алена и Света прошли несколько раз вдоль и поперек, но дома номер двадцать на ней так и не обнаружили. Мануфактурная вообще состояла только из нечетного ряда домов, а вместо четного тянулся длинный-предлинный ряд каких-то древних, наверняка еще дореволюционных лабазов, выстроенных, может статься, в те далекие времена, когда молодым был прадед Алены, Георгий Смольников, прокурор Нижнего. Он личность легендарная, практически миф, о котором в семье сохранились только слухи, ибо Георгий Владимирович был убит в первые дни Февральской революции – растерзан толпой вырвавшихся на волю заключенных во дворе тюрьмы. Его жена через два года умерла от тифа, оставив двоих детей, которых воспитывала старая нянька как родных внуков, и только это спасло их впоследствии от большевистских репрессий. О том, кто на самом деле был ее предок, мать Алены узнала, когда была уже «большой девочкой», и ничего в память о том человеке в семье не осталось – кроме имени. Потом Алена что-то попыталась разыскать в архиве, какие-то следы, и нашла-таки несколько благодарственных петиций, восхваляющих деятельность господина прокурора. Изредка встречалась подпись Г.В. Смольникова на старых приговорах, иногда имя его упоминалось в статьях «Нижегородского листка», однако о том, кем и каким был этот человек, Алена по-прежнему не имела ни малейшего представления. О своей прабабушке, жене Смольникова, она знала еще меньше, а попросту – ничего, кроме имени. Не сказать чтобы это Алену как-то особенно мучило и она была просто-таки одержима неистовым желанием отыскать свои корни, однако ей нравилось думать, что своей страстью к детективам и их созданию она обязана загадочному прадеду. Ну почти по Марине Цветаевой: «Этот жестокий мятеж в сердце моем – не от Вас ли?» И порою некая тень воспоминаний проскальзывала в ее сознании, словно бы в действие приходило то самое dеjа vu. Это происходило особенно часто почему-то в Кремле, там, где теперь Художественный музей, или около старинного здания губернского суда, а еще на Варварке, в часовне Варвары-великомученицы, и близ площади Свободы (ранее именовавшейся Острожной), ну и в таких вот местечках, помнивших глухую старину, как эта улица Мануфактурная, наполовину застроенная крепкими каменными лабазами.

Мимо домов, с первого по девятнадцатый, Алена со Светой прошлись раз пятнадцать и раз пять очень вежливо спросили прохожих, нетвердо державшихся на ногах (другие почему-то не встречались), где может находиться двадцатый номер. Прохожие угрюмо опускали головы, буркали, что знать ничего не знают, ведать не ведают, – и норовили побыстрее покинуть чрезмерно вежливых дамочек. Один из «ответчиков» вообще сообщил, что двадцатого дома не существует, – и со всех своих подкашивающихся ног бросился прочь. В конце концов Алене стало казаться, будто они пытаются разузнать о чем-то позорном, что вообще следовало бы оставить под покровом темноты, тайны и безвестности.

Искали школу, как основную примету, – и наконец нашли. Что характерно, она находилась как раз напротив дома номер девятнадцать. Однако никакого намека на крышу подвала под окнами первого этажа не наблюдалось. Вообще ни в одном доме подвалов просто не было!

– Слушай, знаешь что? Наверное, моя агентша тебя просто обманула, – в конце концов приунывшая Света озвучила мысль, которая уже давно и назойливо зудела в Аленином сознании. – Почуяла что-то неладное, ну и наврала.

– Правду сказал тот дядька: двадцатого, может, и не существует, – согласилась Алена, поглубже забираясь в капюшон. – А восемнадцатый? Шестнадцатый? Если есть семнадцатый и девятнадцатый, не может не быть шестнадцатого и восемнадцатого, это противно всякой логике.

– Логика у нашего городского начальства? – хмыкнула Света, качая своей свежестриженой и свежемелированной задорной головкой. – Не смеши! Извини, что я тебя сюда вытащила. Мы неплохо прогулялись, у меня даже настроение малость улучшилось. А теперь пошли-ка отсюда подобру-поздорову, пока с какого-нибудь балкона не сбросили нам на голову чего-нибудь железного…

В это мгновение послышались шаги, и из глубины дворов появилась какая-то темная фигура. Этот мужчина шел вполне твердо, не шатался, и Алена решила еще раз попытать судьбу.

– Извините, добрый вечер, – начала она с искательными интонациями.

– Добрый, добрый, – согласился незнакомец мягким, приятным голосом и приостановился. Это внушало надежду.

– Вы случайно не знаете, где дом номер двадцать по улице Мануфактурной? – робко спросила Алена.

Против ожидания незнакомец не шарахнулся прочь, словно черт от ладана, а простер указующе руку:

– Идите во-он туда, за тот пустырь. Пройдете мимо стройки, повернете – и упретесь как раз в нужный дом. Рядом с ним школа, так что не ошибетесь.

– Еще одна школа? – ахнула Алена.

– Еще одна.

– Ой, спасибо, огромное спасибо! Вы просто-таки ангел божий!.. – зачастила писательница в свойственном ей выспреннем штиле – и сделала большую ошибку. «Ангел божий», только что бывший дружелюбным и любезным, вдруг порскнул в сторону с той же поспешностью, с какой прежде уже убегали от бродячих барышень местные обитатели, и растворился во тьме.

– Что-то с ним не то, с этим ангелом, – задумчиво проговорила Алена, глядя ему вслед.

– Может, он и не ангел вовсе, а совсем наоборот? – хихикнула Света.

– Нет, как же! Он ведь нас наставил на путь истинный! Он ангел, но просто очень застенчивый. А может быть, он тут, в этом районе, с тайным, секретным заданием, скрывает свое истинное лицо, и огорчился, что был так легко и просто разоблачен.

– Да бог с ним, – отмахнулась Света, заподозрив, что присутствует при рождении нового сюжета, а этот процесс может затянуться. – Главное, что мы теперь знаем, где этот несчастный дом!

– Главное, мы теперь знаем, что номер двадцать вообще существует в природе! – подхватила Алена, и парочка авантюристок, схватившись за ручки, словно две первоклассницы, побежала куда-то за ухабы, увалы, рвы, перебралась через яму по каким-то скользким, влажным доскам – и в самом деле, как было уже предсказано, уперлась в длинную пятиэтажку, украшенную посредине, под окнами первого этажа, козырьком подвальной крыши. А на торце дома сияла огромная, с белыми потеками, цифра 20.

И все-таки барышни не сразу уверовали в удачу. Прежде чем в очередной раз возблагодарить господа и его застенчивого ангела, они обошли здание и удостоверились, что школа точно смотрит своими окнами чуть ли не в окна жилого дома.

В ужасе шарахнулись, едва не наткнувшись на огромный, крашенный синей краской бюст Ильича. Причем он почему-то стоял затылком к зданию школы и, казалось, денно и нощно заглядывал в окна к людям.

– Ну они не скоро эту квартиру продадут, – пробормотала Алена, когда подруги вновь обошли дом и остановились, разглядывая пресловутый козырек, решетки на окнах, потеки на стенах, означающие, что подвал – источник неискоренимой сырости, комаров, гнилостного запаха, который ощущался даже здесь, на улице.

– Наверное, вот эти? – Света задумчиво смотрела на три окошка, забранные аккуратной белой решеточкой. – А ведь хозяева уже спят…

В самом деле – за окнами было темно. Алена вытряхнула из рукава неплотно охватившие запястье часы – этот изысканный жест доктора Денисова накрепко прилип к ней:

– Да уже десять!

Кто-то сказал бы – еще десять. Однако Нижний, особенно его рабочие районы, – это город жаворонков. Здесь нормально подниматься с постели в пять-шесть утра, а ложиться в девять-десять. Одиннадцать вечера в таких местечках, как эта улица Мануфактурная, – уже ночь глухая, беспросветная, беспросыпная!

– Вот мы и пробродились, – уныло констатировала Света.

– Ну, у них же трехкомнатная квартира, окна и на ту сторону выходят, – сообразила Алена. – Пойдем посмотрим, если светятся – войдем в подъезд и позвоним.

Снова обошли дом. Как по заказу, светились все окна первого этажа – кроме трех крайних, но это, во-первых, был другой подъезд, а во-вторых, аптека по имени «Золотой корень».

На рысях вернулись к подъезду, схватились за ручку двери – и обескураженно переглянулись: на ней имелся кодовый замок.

– Надо посмотреть, какие кнопочки стертые, на те и нажимать, – быстро сказала детективщица.

На счастье, над дверью горел фонарь. И при его свете было видно, что стертых кнопочек здесь нет как таковых. Похоже, замок был новый, поставленный несколько дней назад.

– Точно, она еще хвалилась, эта Мотя, что у них в подъезде кодовый замок на днях сменили, – уныло покивала Света.

– Господи, да неужто ее Матреной зовут?! – изумилась Алена.

– Да нет, это я от агентши моей набралась. На их, на риелторском, жаргоне Мотя – хозяйка квартиры. Наверное, я тоже Мотя, да еще какая!

– Погоди, не комплексуй. Откроем методом тыка.

И они приступили к этому популярному методу, однако четверть часа спустя убедились, что перебирать все мыслимое количество двух-, а то и трехзначных комбинаций могут до утра. Удача, пославшая им застенчивого ангела, от них явно отвернулась, и самое обидное, что все остальные четыре подъезда были открыты настежь, заходи – не хочу!

– А еще говорят, что эти замки никого ни от чего не защищают, – процедила сквозь стиснутые зубы Света, продолжая сосредоточенно нажимать на кнопки, но уже не соблюдая никакой системы. – Защищают, да еще как!

– Защищают от нас с тобой, дилетанток, – точно так же сквозь зубы выговорила Алена. – А профессионал знал бы, что тут делать!

– Говорят, надо слиться с замком, стать им, понимаешь? – подсказывала Света, дуя на замерзшие пальцы.

– Это какой-нибудь Шура Крендель умеет с замком в экстазе сливаться, а я – только с компьютером, – пропыхтела Алена, не оставляя попыток раскодировать этот несчастный шифр. – Ну и еще с любимым в экстазе.

Света фыркнула с оттенком стыдливости. Семилетнее вдовство, судя по всему, произвело на нее довольно-таки разрушительное действие, и некоторые высказывания раскованной писательницы ее слегка шокировали. И вдруг Света всплеснула руками.

– Кстати! О Шуре Кренделе! – воскликнула она. – Как странно, что ты его вспомнила!

– А что? – Алена принялась сильно растирать озябшие подушечки пальцев. – Только не говори, что ты ему когда-нибудь оказывала первую медицинскую помощь после того, как фомка, которой он пытался сломать чужую дверь, сорвалась и поцарапала ему фейс.

Может, шутка выдалась и дурацкая, но это все, на что Алена оказалась способна в данную минуту.

– Я вовсе не Шуру Кренделя вспомнила, – сказала Света. – Я подумала о тех, кого он грабил. Помнишь, Марья Николаевна говорила, что фамилия прежних жильцов в этой квартире была Лопухины.

– А, ну да, – кивнула Алена. – Благородная женщина уходит к любовнику, оставив мужу квартиру и все, что в ней было. А муж после дефолта с инфарктом свалился.

– Правильно! И знаешь что?..

– Погоди, погоди… – вдруг забормотала Алена. – Я все поняла! Она ушла. Она изобразила благородство, но кто, как не она, жена, мог знать, где тайник мужа, где хранятся те пятьдесят или сколько-то там тысяч долларов? Она Шуру Кренделя и навела на свое бывшее жилище! Наверняка большую часть из тех денег он ей отдал! Этой Лопухиной! Эх, никто ведь и не знает, где осело все, что Шура у того бедолаги вынес! А на самом деле она на те доллары живет припеваючи!

– Это ты очередной сюжет излагаешь? – хихикнула Света. – Только очень нежизненно у тебя получается!

– Почему нежизненно?! – обиделась писательница.

– Да нет, само по себе, как сюжет, оно, может быть, и ничего, только к данным конкретным людям никакого отношения не имеет! Ведь Лопухина – это знаешь кто?! До меня сразу не дошло, а ведь это моя знакомая, про которую я тебе рассказывала! Ну, та самая алкоголичка! И я-то знаю, как она жила после развода. Купила какую-то дореволюционную халабудку. То есть в свое время, наверное, это был очень приличный дом, купеческий или дворянский, а теперь сущая развалюха. Там все как было в 1904 году, так и осталось, держится уже не знаю на чем… Денег на путевый ремонт у нее не было, жила да и жила на то, что заработает. Муж ей ничего не давал. Устраивалась лоточницей у азеров, потом ее стали увольнять отовсюду, потому что она запивала как не знаю кто. Ну я же говорю, ее жизнь – это сущий роман, особенно семейная жизнь.

– Слушай, слушай, – воодушевилась Алена, без жалости простившаяся с забракованным сюжетом (как пришло, так и ушло, а все эти сюжеты возрастали в ее буйной головушке с той же легкостью, что и грибы вешенки в своем мешке), – ну так надо ей непременно сказать про Шурино признание! Может быть, он не только в факте кражи признался, но и вернуть награбленное хочет! Определенно! Вдруг хоть что-то осталось, а? Надо ей сообщить.

– Конечно, конечно, – всплеснула руками Света, – как я-то не догадалась? Вернемся домой, я ей сразу позвоню.

И при словах «вернемся домой» они разом вспомнили об основной теме нынешнего вечера.

– Ну что? Уходим? – уныло спросила Света. – Так я ничего и не выяснила…

– А чего мы как дуры, собственно говоря, сюда ломимся? – вдруг осенило детективщицу. – Ты ж говорила, у них телефон есть, у этих твоих изменщиков коварных?

– Ну и что проку, что он есть? Кто мне этот телефон даст?

– Я, – гордо ответила Алена.

– Каким же это образом, интересно? – хмыкнула Света. – Дедуктивным методом вычислишь?

– А что ты имеешь против дедукции? – обиделась писательница. – Есть такая компьютерная программа – 09. Это телефонный справочник, но им пользоваться можно и наоборот, то есть не по фамилии искать телефон, а по адресу выяснить и телефон, и фамилию человека. Мы знаем название улицы, номер дома и номер квартиры.

– Номер квартиры? Это откуда же? – Света недоверчиво уставилась в недоступные темные окна.

– Да ты посмотри, вон табличка: «Подъезд номер 2, квартиры с 17 по 31». Здесь наверняка по три квартиры…

– Почему? – перебила ее Света.

– Прикинь: с семнадцатой по тридцать первую – это получается пятнадцать квартир. Пять этажей в доме, значит, три квартиры на этаже. Нумерация обычно начинается со стороны первого подъезда, в данном конкретном случае – слева. А наша квартира на правой стороне площадки. Значит, ее номер – девятнадцать. Делать нечего выяснить телефон и фамилию ее хозяев.

– Фантастика… – пробормотала Света. – Я, конечно, жутко отстала от жизни. Надо мне все-таки поднатужиться и купить Ваське компьютер. Я думала, одни стрелялки дома поселятся, а ведь и от компьютера толк может быть!

Алена, в компьютере которой не было ни разъединой стрелялки, вообще никаких игр, даже пасьянсов, только высокомерно пожала плечами.

– И у тебя эта программа прямо дома есть? – продолжала восхищенная Света. – То есть ты еще сегодня можешь все узнать?

– Сегодня не смогу. Но завтра в полдень ты все будешь знать. У меня нет этой программы, зато она есть у моей подруги. А я к ней завтра как раз в гости иду к двенадцати часам. И немедленно влезу в ее компьютер. И тебе позвоню. Заметано?

Света кивнула.

– Жаль, конечно, что сегодня мы сюда не пробились…

– Давай вот что сделаем, – предложила Алена. – Давай опять дом обойдем, посмотрим: если у них свет все еще горит, то попробуем опять с замком поэкспериментировать. Вдруг повезет. Или вот что: стой тут и карауль, может, кто-то выйдет из подъезда, ты тогда дверь держи мертвой хваткой. А я сбегаю посмотрю на окна.

И она бодро зарысила за дом.

Да, эта идея с программой 09 – отличная идея. И очень современная. Надо будет впихнуть ее в какой-нибудь детективчик.

Так, какие там окошки нам нужны? Одно большое аптечное, потом четыре первого подъезда… или пять? Два или одно соседних квартир, потом… вот эти два? Или вот эти?

Господи боже!..

Алена стала столбом, спиной к Ильичу, вперив взгляд в щель между неплотно сдвинутыми занавесками. Потом, не отрываясь от того, что невзначай привелось узреть, ступила на сырой газон и подкралась почти вплотную к окну.

Картина, открывшаяся ее взору, была достойна театра абсурда! Комната с простыми блеклыми обоями и часами на стене. Ничего особенного! Однако на дверь, находившуюся почти напротив окна, был наклеен большой черно-белый портрет какого-то мужчины, а человек, стоявший спиной к Алене и к окну, с силой метал в этот портрет дарты.

Меткость бросков была необыкновенная: все шесть дартов по очереди вошли в глаза «жертвы». Хозяин квартиры обернулся к окну – это был человек лет сорока, с внешностью типичного бизнесмена средней руки: самое обыкновенное лицо, не слишком-то выразительной лепки, тяжеловатое, кряжистое тело, коротко стриженные волосы, дорогие джинсы и футболка, потом подошел к портрету, вытащил по одному стрелы и вернулся на исходную точку. Он, казалось, отрабатывал кучность бросков и снова удивил Алену меткостью: все шесть дартов вошли в лоб человека, изображенного на портрете.

Правда, лоб был очень подходящий: высокий, да еще и с глубокими залысинами, отчего физиономия жертвы казалась непропорционально вытянутой вверх.

– Алена, ты где?! – раздался громкий шепот с дорожки, и писательница сообразила, что Света ее потеряла и перепугалась. Да, пора возвращаться. Хотя зрелище, конечно, захватывающее, ничего не скажешь, очень жалко от него отрываться!

Она уже достаточно присмотрелась к портрету жертвы, чтобы понять: это газетное фото, вырезанное и потом отпечатанное на ксероксе с увеличением на бумаге формата А 3. Видимо, местный Вильгельм Телль упражнялся в своем ремесле довольно давно, потому что вся эта щекастая, улыбчивая, глуповато-жизнерадостная, искусственно-простодушная физиономия на портрете была сплошь истыкана дартами. И все-таки не стоило никакого труда узнать человека, чье лицо стало мишенью для ненависти стрелка.

Что характерно, эта физиономия вызывала сходные чувства и у Алены. Да разве только у нее?! Без преувеличения можно сказать, что большая половина россиян с удовольствием хоть один разок метнула бы стрелу в портрет… а лучше и в сам оригинал. Ибо им был не кто иной, как знаменитый Чупа-чупс.

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Дописываю наутро. Вечером у меня не хватило сил перечислить все события, случившиеся накануне, – столько их произошло. И, надобно сказать, у меня создалось впечатление, что их теперь каждый день будет происходить все больше и больше!

Впрочем, по порядку. Итак, я остановилась на том, как убежала от Вильбушевич.

Оказывается, я пробыла у нее не столь уж мало времени: почти час. Не кликнуть ли извозчика вновь? А то моя бедная Павла там небось уже совсем голову потеряла. Как бы не кинулась заявлять в полицию об исчезновении судебного следователя, девицы Елизаветы Васильевны Ковалевской! Ох, как представлю, какие громы обрушатся на мою победную головушку, так домой возвращаться не хочется.

Нет, все же напрасно я позволяю Павле так помыкать собой! Конечно, она моя нянюшка, она заменила мне всех моих родных, безвременно умерших, она вырастила меня, но в том-то и дело, что я уже выросла! Причем давно. И если меня еще называют девицею, то гораздо чаще – старой девою. А я все еще трепещу своей няньки! Уже своих детей пора бы стращать!

Вот удивительно: отчего это для мужчины возможно совмещать жизнь семейную с работою и даже карьерным ростом, а женщине – никак нельзя? То есть я не говорю о людях низших сословий, обо всех этих прачках да кухарках, которые очень часто обременены или семействами, или незаконно прижитыми (в том числе от господ своих!) детьми. Я говорю о женщинах, которые тщились получить образование в гимназиях или дворянских институтах, потом мечтали о дальнейшей учебе и даже умудрились, одолев предрассудки и общественное предубеждение, зачастую – перессорившись со всей родней, поступить в университеты, а то и закончить их, потом получить работу либо в медицине, либо в юриспруденции, либо в образовании. Они, эти женщины, обречены на одиночество. Не могу вообразить мужчину, который позволил бы жене, матери своих детей, ходить в присутствие, получи она хотя бы два или даже три высших образования и будь хоть доктором права!

Или то, или другое…

Ладно, что-то я задумалась не о том. «Нет, я не создан для блаженства, ему чужда душа моя!» Я прежде всего следователь и должна думать о раскрытии преступлений. Все в моих мыслях должно быть направлено на это!

И оно направлено, ей-богу! Стоило мне только подумать о кухарках или прачках, как вспыхнуло воспоминание из разговора с m-lle Вильбушевич: теперешняя кухарка ее отца, какая-то Дарьюшка, прежде служила у Лешковского, брата несчастной Натальи Самойловой. Необходимо повидаться с этой самой Дарьюшкой. Во-первых, она сможет пролить некий свет на отношения Лешковского с сестрой. А во-вторых, у нее можно выспросить, что же произошло между Вильбушевичем и его дочерью – и так ли на самом деле серьезен их разлад. Может быть, как следует разговорив Дарьюшку, удастся проникнуть в загадку звонка, который я невольно приняла?

Мне захотелось вернуться домой как можно скорее. Лучше всего думается за письменным столом, когда я могу взять перо и на листке перечислить все те пункты, которые предстоит исполнить. А вот и топот копыт, стук колес сзади. Кажется, меня нагоняет извозчик.

Я только успела отступить с дороги и начала оборачиваться, чтобы остановить экипаж, как гнедой конь миновал меня, я мельком отметила фигуру кучера на козлах, потом черный бок пролетки поравнялся со мной, а затем кто-то высунулся из нее, схватил меня за бока и дернул вверх с такой силой, что ноги мои оторвались от земли, я повисла, но руки похитителя оказались необычайно крепки – и уже через мгновение я очутилась в пролетке!

Это произошло так стремительно, я была так ошеломлена, что на какое-то мгновение во мне исчезла всякая способность к сопротивлению. Я как бы впала в некий обморок, пусть длившийся несколько секунд, но вполне довольный для того, чтобы неизвестный плюхнулся на сиденье, опрокинул меня к себе на колени и принялся целовать.

Он как-то умудрялся лапать меня наглыми, отвратительными руками везде, в самых оскорбительных местах, и в то же самое время удерживать, сдавливая так, что я не могла вырваться, а только бестолково дергала руками и ногами. От его поцелуев у меня, без преувеличения скажу, дыхание сперло: понятно, от крайнего моего негодования, возмущения и даже отчаяния.

Кое-как мне удалось высвободить рот от его горячих губ и выкрикнуть:

– Негодяй! Как вы смеете! Немедленно отпустите! – но в ту же минуту отвратительный поцелуй вновь закрыл мой рот.

Разумеется, тогда я не имела возможности четко размышлять, однако теперь, записывая и как бы снова переживая все случившееся, должна отметить: никогда и представить не могла, что люди проделывают столь много различных движений губами ради такого вроде бы простейшего дела, как поцелуй. Видимо, в отношениях любовников этому действу придается большое значение и они могут находить поцелуй даже приятным. Но мои ощущения приятными назвать было никак нельзя!

Я продолжала вырываться – со всем ожесточением. Тем более что негодяй обладал, чудилось, множеством рук: он, повторяю, умудрялся и держать меня возможно крепко, и хватать за все выпуклости моего тела, и в то же время задирать мне юбки!

Ну, это уж было последней каплей, переполнившей чашу моей ярости. Во мне родились новые силы к сопротивлению. Я сделала отчаянный рывок, освободила стиснутый чужими губами рот и выкрикнула:

– Возчик! Помоги мне! Я следователь Ковалевская!

В ту же секунду рот мой оказался запечатан новым поцелуем, а до слуха донесся издевательский выкрик с козел:

– Ковалевская? Следователь? Как бы не так! Знаю я эту уродину! Не сумлевайся, барин: тебе досталась барышня дюже приглядная, а Ковалевская что? Вобла сушеная!

Да что они все, с ума сошли? Почему меня непрестанно относят к семейству рыбьих?! К тому же непременно сушеных! Уж если на то пошло, вряд ли руки насильника столь охотно бродили бы по изгибам моего тела, будь там одни кости, как у этих сушеных воблы и селедки!

Насильник прервал поцелуй, чтобы издевательски расхохотаться. А потом – потом вновь прижался ко мне губами. Теперь уже к шее и плечам, которые он обнажил в порыве борьбы.

У меня прервалось дыхание, на миг почудилось, будто я вот-вот потеряю сознание…

Вот написала это, перечитала – и подумала, что строчку сию стоит непременно вычеркнуть. Может создаться впечатление, будто я лишилась сил от наслаждения (отчего это пошлое слово так любят романисты и особенно романистки?!). На самом же деле я чуть не упала в обморок от изумления! От изумления и страшного подозрения, которые вдруг поразили меня. Голос возчика показался мне смутно знакомым. Да и смех негодяя, который стискивал меня что было сил, – тоже!

Подозрение, впрочем, было пока еще нечетким и не вполне успело оформиться в моем мозгу, однако тут же я получила подтверждение ему. И какое подтверждение!

– Ах нет, моя прелесть, мое нечаянное чудо, вы меня не обманете! – пробормотал негодяй, чьи губы так и жгли мою кожу бесстыднейшими поцелуями. – Ковалевская, о боже! Да кто, находящийся в здравом уме и твердой памяти, решился бы сжать Ковалевскую в своих объятиях? Кто вообще решился бы посмотреть в ее сторону? Она прикрывает свое костлявое тело какими-то бесформенными облезлыми тряпками, а волос у нее, такое ощущение, вовсе нет, потому что она прячет голову под старым грибом, именуемым шляпой. Впрочем, может статься, Ковалевская стыдится не того, что голова лысая, а того, что в нее отродясь не пришло ни единой путной догадки, одни лишь глупые домыслы!

Боже мой… Этот голос! Да я узнала б его из тысячи, сей ненавистный голос!

– А вот тут вы ошиблись, господин Смольников! – пронзительно выкрикнула я. – Кое-что Ковалевская способна угадать! Например, что только вы, вы один способны настолько гнусно обойтись с женщиной!

Силы мои точно бы удесятерились. Я отчаянно рванулась – и едва не вылетела из коляски на мостовую, что, несомненно, закончилось бы для меня плачевно. Произошло это потому, что державший меня негодяй – видимо, испугавшись обличения! – немедленно разжал объятия.

– Возчик, стой! – выкрикнула я, хватаясь за купол пролетки и таким образом удерживаясь от того, чтобы вылететь вон. – Стой, тебе говорят! А ну, посмотри на меня! Обернись!

Кучер нехотя натянул поводья и медленно повернул рыжую голову, тяжело сидевшую на саженных плечищах. Впрочем, в этом не было особенной нужды, ибо я и так узнала… Филю Филимонова. Бывшего ямщика и моего клеветника!

Вот уж два сапога пара, Филя да Смольников! Как это они так стакнулись, негодяй-возчик и негодяй-прокурор (товарищ прокурора, строго говоря, но это уже мелочи). Поистине, рыбак рыбака далеко в плесе видит!

У меня создалось такое ощущение, что из моих глаз вырываются искры пламени, словно у какого-нибудь сказочного чудовища. Однако, видимо, они не так уж и обжигают, эти искры!

– Боже мой, – довольно равнодушно изрек Смольников, слегка приподняв брови. – Ах, какой пассаж, какой реприманд неожиданный! Да неужто это и в самом деле вы, Елизавета Васильевна?! Глазам не верю! Кто бы мог подумать! Наша скромница, наша монашенка – и так разительно переменилась! Я был очарован, истинно очарован! Я не мог удержаться от того, чтобы не познакомиться с прелестницей как можно скорее…

Филя громко хрюкал на козлах.

Да они что, смеются надо мной, эти уличные хулиганы, эти охальники, как назвала бы их Павла?! Издеваются?! Ну так я им покажу, что не они одни издеваться умеют!

– Так это, стало быть, у вас такая манера ухаживать, мсье Смольников? – уничтожающе изрекаю я. – Грязные домогательства, вот что это такое! А если бы на моем месте оказалась невинная девица?!

– Что я слышу? – снова вскидывает брови Смольников. – Если бы на вашем месте оказалась… А разве вы – уже не невинная девица, Елизавета Васильевна?.. О, какой я недогадливый! Вы, видимо, возвращались со свидания, с любовного свидания? И потому оказали такое яростное, ожесточенное сопротивление мне? А, ну да, понимаю… Мои грязные, как вы изволили выразиться, домогательства могли бы стереть с ваших уст его пылкие поцелуи!

И он вдруг принялся с ожесточением отплевываться:

– Право, давненько не ласкал я женщину, которая до меня принадлежала другому! Фу! А ведь я брезглив! Исключительно из врожденной брезгливости и бросил шляться по публичным домам. И вот поди ж ты…

Бессмысленная, рассчитанная жестокость и чудовищная несправедливость этого оскорбления застигли меня врасплох. Все, на что я оказалась способна, это отвесить Смольникову пощечину. А потом… а потом, к стыду своему признаюсь, я разразилась рыданиями.

Увы, нервы мои оказались предательски слабы. На оскорбления негодяев нельзя обижаться, ведь они только доказывают свою подлую, гнусную природу, это общеизвестно, но я… но я не смогла сладить с собой.

Не стану задерживаться на подробностях этой унизительной сцены! Скажу одно: я рыдала так, что ничего вокруг не слышала и не видела, и лишь по истечении какого-то времени смогла воспринимать звуки окружающего мира. В основном эти звуки состояли из бессвязного, извиняющегося лепета товарища прокурора Смольникова, на котором, положительно, лица не было. Видимо, при всей своей бессердечности, он принадлежит к числу тех мужчин, которые не выносят женских слез. Я слышала, что некоторые дамы охотно пользуются этой слабостью своих мужей, женихов и прочих знакомых мужского пола. А что, если Смольников решит, будто я рыдаю нарочно? Ломаю перед ним комедию?

От этой мысли мои слезы полились с удвоенной силой. И Смольников не выдержал: ринулся спасаться бегством. Выскочил из повозки, крикнув:

– Филя! Отвези Елизавету Васильевну домой, а затем приезжай за мной в прокуратуру!

– Куда вы, ваше благородие?! – голосом потерявшегося ребенка завопил Филя.

– Некогда мне истеричным барышням слезки утирать! – выкрикнул Смольников на бегу. – У меня и без того дел по горло! Разве не слышал, что моего письмоводителя убили?!

– Как же не слышал! – прокричал в ответ Филя. – На куски беднягу разрезали да в рогожных кулях в поезде бросили!

Услышав это жуткое, потрясающее известие, я моментально перестала быть «истеричной барышней», и слезы, заливавшие мое лицо, словно ливни Всемирного потопа, иссякли в одну секунду.

– Что? – воскликнула я. – Сергиенко убили?!

Смольников замедлил свой бег по улице и повернулся ко мне.

– Смотрите-ка! – проговорил он не то с изумлением, не то с досадою. – Да вы у нас и впрямь судебный следователь! А я было решил – все-таки женщина!

Сама не знаю, какие чувства у меня вызвали эти слова. Не знаю – и думать о том не стану!

В два размашистых шага Смольников возвратился к пролетке и снова оказался рядом со мной – теперь, конечно, он сел на приличном расстоянии.

– Да, мы практически убеждены, что тот неизвестный, расчлененный труп которого нашли в поезде два дня назад, – письмоводитель прокуратуры Сергиенко. Его опознала квартирная хозяйка. Кроме того, совершены еще две знаменательные находки, – говорит он серьезно. – Но, думаю, об этом вы узнаете в прокуратуре. Туда нынче вызваны на совещание сыскные агенты из уголовной полиции, судебные следователи и прокурорские работники. Там вы и услышите о новых зловещих находках.

Нижний Новгород. Наши дни

Алена собрала в большой пакет недоеденные кусочки хлеба, огрызки огурцов и яблок, хвостики петрушки, пластиковые одноразовые тарелки и стаканчики, прихватила бутылки и пошла искать подходящую яму, чтобы захоронить там остатки пиршества. Следом Инна волокла кипу газет, ранее служивших скатертью. Проще всего газеты, наверное, было сжечь, однако Леонид уже рьяно тушил костер и никого к нему не подпускал.

Подходящая яма открылась метрах в двадцати от места пиршества. Она была почти до краев завалена осиновой листвой – вокруг почему-то росли исключительно осины.

– Очень странно, – пробормотала детективщица.

– Что именно? – с трудом фокусируя взгляд и не сразу справившись с непослушными словами, спросила подружка Инна.

– Да вот эти листья. Почему они все в яме? Почему их нет на земле?

Совершенно дурацкий вопрос. Алена задала его, если честно, лишь бы что-нибудь сказать. Отчего-то ей вдруг стало так страшно, так… жутко, словно из этой ямы вдруг подул на нее ледяной, губительный ветер, словно в ней пряталась вечная, беспросветная, леденящая душу ночь.

Вон там, под этими осиновыми листьями.

По-хорошему, надо было ни о чем не спрашивать, не задаваться дурацкими вопросами, а просто сбросить в яму мусор и газеты – и уйти подобру-поздорову, вернуться домой, сесть к компьютеру…

Нет же! Нет, она задумалась – и испортила себе жизнь. Да ладно бы только себе, а еще скольким людям!..

Горе от ума – вот как это называется.

А ведь начиналось все просто сказочно!

– …Ну и кто, интересно, будет разжигать костер? – спросил Леонид.

Алена растерянно хлопнула глазами. Отчего-то она полагала, что это сугубо мужское дело, однако перед ней стоял мужчина, который был уверен в обратном.

А впрочем, тут же сказала она себе, должен же у человека быть хоть один недостаток! Сорокалетний Леонид Тюленин – практически совершенство! Профессор радиофизики, а заодно – непревзойденный знаток славянской мифологии и автор трех книжек на эту тему. Он весел, приветлив, хорош собой, пишет стихи и музыку, а также потрясающе играет на гитаре и поет: как песни собственного сочинения, так и популярные романсы, блатные и туристские. У него легкий и веселый характер, и, по мнению Алены, ее подруге Инне невероятно повезло с мужем. Строго говоря, по мнению Алены, точно так же невероятно повезло с женой и Леониду, потому что более умной женщины, чем Инна, наша писательница в жизни своей не встречала.

Инна – это компьютер в мягкой, пышненькой, пухленькой, чрезвычайно женственной оболочке, компьютер, окутанный духами и туманами, и складками шифона, и томными взорами, и волнующими смешками… Именно такой должна быть женщина! Она должна тщательно скрывать свою истинную натуру, и Алена, которая необходимому притворству научилась только года два назад, после известных событий своей жизни, а до этого была просто-таки патологически искренней где надо и где не надо, от души любила свою подругу и считала ее сущим совершенством. К тому же Инна работала адвокатом, обладала кучей знакомств в юридических кругах, поэтому была незаменимым консультантом для нашей детективщицы. Может быть, и Леонид с Инной преследовали какие-то свои подспудные цели, поддерживая знакомство с писательницей Дмитриевой, а может, им было просто-напросто так же легко и весело с ней, как ей – с ними. Так или иначе, эта ненавязчивая дружба, вернее – приятельство длилось уже не первый год, и встречались приятели, к общему удовольствию, хоть редко, но метко: расползались после обильных застолий и долгих разговоров чуть живые от количества выпитого и съеденного и охрипшие, наоравшиеся песен на ближайший месяц – это как минимум.

Поводом для очередной встречи стал день рождения Алены. Строго говоря, он мог бы кануть в Лету, ибо состоялся в сентябре, а ныне валил к закату октябрь. Но своевременно отпраздновать его не удалось по причине дописывания очередного детектива, потом все как-то было недосуг повидаться то Алене, то Тюлениным (по принципу «Ванька дома – Маньки нет, Манька дома – Ваньки нет»), потом еще что-то мешало… Короче, собрались нынче, воспользовавшись одним из последних светлых, ясных, относительно теплых осенних денечков. Погода имела определяющее значение, поскольку застолье было намечено провести на природе.

С природой Инне и Леониду повезло: она у них была своя, карманная, можно сказать, ибо жили они через дорогу от знаменитого Щелковского хутора, огромного лесопарка, где набегаться на лыжах зимой и находиться пешком в любое другое время года можно было с не меньшим успехом, чем в настоящем лесу. Алена, едва придя к Тюлениным, быстренько отыскала в программе 09 телефон девятнадцатой квартиры в доме номер двадцать по улице Мануфактурной, выяснила фамилию жильцов (Виноградовы), сообщила все это Свете Львовой – и почувствовала себя полностью свободной от всех обязательств. Теперь можно развлекаться от души!

Навьюченная едой и питьем компания прошла метров двести от дома Тюлениных, свернула с тропки – и немедленно очутилась в настоящей глуши, среди нескольких берез, множества осин и прочей поросли, идентифицировать которую было уже нелегко, ибо почти вся эта поросль стряхнула листву. Впрочем, листьев все-таки еще дрожало на ветках вполне достаточно, чтобы повосхищаться их бледной, зыбкой, увядающей красотой. Инна и Алена усиленно восторгались, а Леонид, навьюченный огромным рюкзаком, в это время рыскал туда-сюда в поисках подходящей полянки.

Наконец полянка нашлась, да не простая, а снабженная маленьким деревянным столиком и лавками. Имелось даже кострище, а рядом валялись словно нарочно приготовленные колышки для того, чтобы укрепить в них шашлычные шампуры. Шампуров-то, кстати сказать, не было: Алена свои не привезла, уверенная, что они имеются у Тюлениных, а те отчего-то вытаращили глаза: какие у нас шампуры? Откуда?! Пришлось брать с собой из дому ножи и теперь обстругивать веточки, причем для замены нужны были не какие попало ветки, а желательно ивовые. Искали иву, нашли вербу, что, по сути, одно и то же. Впрочем, все это были приятные хлопоты, так же как и выяснение отношений с Леонидом насчет того, кто будет разжигать костер.

Если честно, Алена только и мечтала, чтобы эта участь выпала ей. Она обожала разводить костры! Но не станешь же в присутствии мужчины заявлять о некоторых своих неженских пристрастиях! Неловко. Еще обидится, что ему не доверяют. Ну а коли он сам нравственно попятился, тут-то женщина быстренько коня на скаку остановила!

Сначала Алена положила на тщательно очищенное от старого пепла и отсыревших угольев кострище несколько скомканных комочков бумаги (нарочно прихватила из дома газету). Потом осторожно присыпала их тоненькими и сухонькими веточками, которых насобирала довольно много, хотя на этой сыроватой поляне (предыдущие дни выдались дождливыми) они были на вес золота. Поверх кучки были шалашиком установлены прутики потолще, тоже максимально сухие, сверху – еще толще, тут уже и сыроватые допускались; потом дошел черед до откровенных дровец. Леонид приволок огромное бревно и начал было его пристраивать на самом верху, но Алена остановила его, погрозив пальцем.

– Сейчас, одну минуточку, – таинственным шепотом сказала она. – Пускай сначала разгорится.

Она достала из кармана коробок, присела, чиркнула спичкой и несколько секунд подержала ее в сложенных ковшиком ладонях, давая огоньку разгореться. И легким, радостным движением сунула в самую глубину одного из бумажных комочков. Сероватая газетная бумага вмиг стала живой, огненной. Ярко высветилось заглавие какой-то статьи: «Чупа-чупс шагает по Покровке», и Алена досадливо сморщилась. Ну просто продыху нет от этого Чупа-чупса! Жизнь испортил целому государству, а теперь норовит испортить такое волшебное занятие, как разведение костра!

Впрочем, тут Чупа-чупса ждала суровая неудача. Заглавие и сама статья мгновенно сгорели, и Алена забыла о нем, потому что вмиг занялись тоненькие веточки, словно бы покрылись огненной, живой, шевелящейся бахромой, и тотчас искры пробежали по дровам, а вслед за ними поползли языки пламени, и теперь уже этот великолепный костер, зажженный, заметьте себе, с одной спички, уже ничем, кроме Всемирного потопа, невозможно было погасить, и Алена великодушно разрешила Леониду водрузить на огонь его огромную дровину.

Фирменная «Хванчкара» в мрачной, тяжелой глиняной бутылке закрепила ощущение духовного и телесного блаженства. А довершили дело жареные «поросята» на ивовых прутиках…

Для тех, кто не знает: «поросята» делаются просто. Берется шпикачка, надрезается на обеих попках крест-накрест, насаживается на шампур или прутик – и держится две минуты над костром. Полное ощущение, что с концов расходятся в стороны толстенькие поросячьи ножки! Бока у шпикачки теперь румяные, корочка хрустит… этакий скороспелый шашлычок, который ничем не хуже настоящего, долгоиграющего! Отлично, если есть в наличии помидоры, огурцы, зелень, кетчуп. Нет – можно обойтись. Главное, чтобы было вволю вина или водочки, которой наша компания и шлифанула слишком быстро закончившуюся «Хванчкару».

Потом они пели.

Потом поочередно читали стихи, передавая их по кругу, словно трубку мира. Начинали медленно, неспешно, но вскоре «трубку мира» уже рвали друг у друга из рук, перебивали, торопясь прочесть, сказать, выразить любимое, наболевшее, накипевшее, затаенное…

Наконец горло у всех пересохло. «Хванчкары» давно не стало, закончилась и «Красноармейская».

Инна притащила огромный термос, чай в котором оставался огненным все эти два с половиной часа непрерывного кайфа. Разлили его в пластмассовые стаканчики и пили с чудом нижегородской кулинарии – «юмбриками».

«Раз в неделю надо поесть нормально, – сказала себе Алена, беря третий «юмбрик» и пытаясь припомнить, скольких порешила «поросят», но так и не вспомнила. – Может, даже и завтра немножко расслаблюсь. А в понедельник начнем худеть снова. Тыква и шейпинг, шейпинг и тыква…»

Вспомнив о тыкве, она с горя съела четвертый «юмбрик».

Наконец подчистили все, что брали с собой. Посидели рядышком, опираясь локтями на стол, словно трое удавов, которые объелись так, что с места тронуться не могут. А впрочем, у удавов нет локтей…

– Пошли, робяты, – с трудом поднялась Алена, чувствуя, что еще минута – и она уснет и свалится под деревянный столик. – Давайте подберем, что намусорили, – и по домам.

Шел уже пятый час, вот-вот должно начать смеркаться, однако на прощанье на небе сквозь разомкнувшиеся облака проглянула столь яркая золотистая полоса, что всем показалось, будто время решило повернуть вспять. И при этом заманчивом, обманчивом, переливчатом свечении угасающего для Алена совершила самую страшную находку в своей жизни.

Она собрала в большой пакет все недоеденное, а также пластиковую посуду и бутылки и пошла искать подходящую яму, чтобы захоронить там остатки пиршества. Следом Инна волокла кипу газет, ранее служивших скатертью. Проще всего их, наверное, было сжечь, однако Леонид уже рьяно тушил костер и никого к нему не подпускал. Отчего-то этот горожанин пуще черта боялся лесных – именно лесных! – пожаров, а потому гонялся с бутылкой воды наперевес за самой малой искоркой и заливал ее так старательно, словно именно из нее должно было разгореться пламя Октябрьской революции.

Подходящая яма нашлась метрах в двадцати от места пиршества. Она была почти до краев завалена палой осиновой листвой.

– Очень странно, – пробормотала детективщица, которая даром что была пьяна, а все же странности бытия не переставала фиксировать. С другой стороны, профессионализм и впрямь не пропьешь!

– Что именно? – с трудом фокусируя взгляд, спросила Инна.

– Да вот эти листья. Почему они все в яме? Почему их нет на земле?

Инна осмотрелась, медленно поворачиваясь и с помощью газет удерживая подобие равновесия. Отчего-то при взгляде на нее Алене вспомнилась сказка Юрия Олеши «Три толстяка», но почему именно, установить ей было уже не под силу.

– Я знаю! – пробормотала Инна. – Я догадалась, почему они в яме!

– Почему? – подняла брови детективщица, нежно прижимая к груди пакет с мусором.

– Их туда кто-то сбросил, – тщательно выговорила Инна. – Сгреб с земли и сбросил в эту яму-у…

– А зачем?

Инна осторожно сложила газеты на землю, села на них в позе роденовского мыслителя и стала думать. Думала она как-то очень долго. Алена ждала, ждала, потом заглянула подруге в лицо.

Инна спала.

Вот те на! Кто же даст ответ на вопрос, зачем сгребли все осиновые листья с земли в радиусе десяти метров и сбросили в яму?!

Пришлось поднапрячься самой. Спустя некоторое время возникло два варианта ответов. Первый: ни за чем. В том смысле, что людям делать было нечего, ну вот, они просто так собрали листья с земли и просто так сбросили их в эту яму. Потом им надоела сия пустая забава, и они ушли. Вариант второй: в яме что-то лежало, что надо было укрыть. То есть люди собирали листья и сбрасывали их туда не просто так.

Проверить это можно было только одним способом: залезть в яму и пошарить там. Но одурманенный алкоголем разум Алены уже пробудился и делать сие хозяйке строго-настрого запретил.

«Может, плюнуть на все это? – спросила она сама себя. – Выкинуть мусор – и домой?»

Она оглянулась. Инна по-прежнему кемарила на своих газетах.

И что? Будить ее ради того, чтобы выбросить какой-то несчастный мусор? Подруга так устает на работе! Пусть поспит.

Алена сложила свою ношу поближе к Инне и подняла с земли длинную осиновую ветку. Скорее это была тонкая стволина с развилкой на конце, идеально подходившая для задуманного.

Задумано было немножко пошарить в загадочной яме.

Зачем? А ни за чем! Просто так!

Сначала стволина выскальзывала из рук, потом Алена приноровилась. Какое-то время она шуровала в яме совершенно впустую, потом «вилы» на что-то наткнулись, во что-то уперлись, ветка выгнулась дугой и чуть не вырвалась из рук, но тут же распрямилась, разметав по сторонам ворох листьев и открыв… голову человека, который сидел в яме, притулившись к земляной стене.

Голова была опущена так, что лицо сразу не разглядишь. Алена сверху смотрела на макушку с изрядной плешиной. Листья еще больше осыпались, и стали видны плечи, обтянутые серой курткой. Отчего-то Алене показалось, что куртка эта – довольно дорогая. Кажется, нечто подобное она видела в «Бенетоне»… Зачем-то ей до зарезу понадобилось заглянуть в лицо человеку, который носит столь дорогие куртки, но при этом почему-то сидит в грязной яме, прячась под ворохом полусгнившей листвы.

Странное у него чувство юмора, ей-богу!

Со стороны – если бы кто-то наблюдал! – могло показаться, что у писательницы Дмитриевой тоже довольно-таки странное чувство юмора. Вела она себя диковинно! К примеру, вдруг легла на землю и попыталась заглянуть в лицо человеку в яме.

Она смогла наконец-то рассмотреть это лицо – и рванулась, чтобы вскочить, но не смогла, потому что ей в спину словно бы воткнули кол. Она даже не могла вздохнуть в первую минуту! Потрясение на миг парализовало ее…

Да уж, парализует тут!.. Наверное, парализует, если в яме на Щелковском хуторе, под грудой прелой листвы, ты вдруг обнаруживаешь не кого-нибудь, а полномочного представителя верховной власти! Господина Сухаренко!

«Вот напасть! Да он преследует меня со вчерашнего дня, что ли, этот несчастный Чупа-чупс?!» – чуть ли не в отчаянии подумала Алена.

Разумеется, она ошибалась. Никто ее не преследовал, это во-первых. А во-вторых, в яме находился не вполне Сухаренко. Это был труп.

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Совещание только что началось, когда мы со Смольниковым прибыли в прокуратуру. Разумеется, сей господин (не стану приводить все те эпитеты, которые я с удовольствием бы против него употребила!) не позволил мне заехать домой переодеться и причесаться, а, оправдываясь крайней срочностью, привез меня на совещание в том же синем платьице и с распущенными волосами. Прекрасно понимаю, что это сделано было лишь для того, чтобы довершить картину моего унижения, но я уже довольно выказала себя перед ним слабой женщиной, чтобы закатывать новые истерики, да еще по поводу платья! Я снесла новое издевательство стоически. Все, что я успела, это мало-мальски привести себя в порядок в дамской комнате нашего присутствия, слегка прибрать волосы и смыть с лица следы слез.

Войдя в кабинет, где уже находились господин прокурор, начальник следственного отдела, а также начальник сыскной полиции с одним из своих лучших агентов, я на некоторое время ненароком прервала их беседу. Все воззрились на меня – однако вовсе не грозно и уничтожающе, как я ожидала («Вы что, г-жа Ковалевская, на дамские посиделки явиться изволили? Ну так здесь у нас крайне важное совещание!»), а с неким веселым недоумением.

– Да ведь это Елизавета Васильевна, господа! – воскликнул наконец, нарушив общее молчание, старший следователь Петровский.

– Глазам своим не верю… – выдохнул начальник сыскной полиции Хоботов, однако прокурор в это время сурово покашлял, призывая всех к порядку, и обсуждение моего шокирующего появления прекратилось, совещание пошло своим ходом, и лишь изредка я перехватывала недоумевающие взгляды, брошенные в мою сторону, а потом, с еще большим недоумением, – в сторону привезшего меня Смольникова. Впрочем, мне теперь было не до всяких глупостей, ибо началась работа.

Квартирную хозяйку письмоводителя Сергиенко звали мадам Бровман. Это была пышная, чрезвычайно низенького роста, черноволосая и черноусая дама лет сорока, вдова известного врача. Похоже, покойный супруг оставил ей вполне достаточно средств, чтобы жить не нуждаясь, и по какой причине она пускала жильцов на постой в свою и без того маленькую, всего лишь пятикомнатную квартирку, неизвестно. Может статься, она таким образом разнообразила свое общество.

А впрочем, это ее дело.

Последнюю неделю мадам Бровман провела в Саратове, у родственницы. Воротясь, она узнала от кухарки, что постоялец ее уже три дня дома не появлялся, а стало быть, у кухарки сделались внезапные вакации.

Исчезновение Сергиенко произошло следующим образом. Днем какой-то мальчишка принес для него записочку. Воротясь вечером со службы и прочтя ее, письмоводитель немедля смазал волосы брильянтином, щедро сбрызнулся одеколоном и, расфрантившись, отправился в неизвестном – и невозвратном направлении.

Мальчишку-посыльного кухарка не запомнила. «Босяк босяком» – вот и все приметы, которые она ему дала. Записочка была на простой бумаге, плотной, желтоватой, причем адрес надписан не чернилами, а «толстым карандашом», как выразилась повариха, к тому же крупными печатными буквами.

– Сразу видать, не от дамочки записка-то, – сообщила кухарка, а более ничего добавить она не смогла, ибо записку не читала. Не из врожденной деликатности, а потому, что была неграмотная.

С ее мнением мадам Бровман не согласилась. Если записка не «от дамочки», то чего ради Сергиенко изводить на себя полфлакона одеколону? И вопиющий беспорядок в комнате постояльца свидетельствовал о том, что он расшвырял свой немудреный гардероб, желая одеться как можно щеголеватей.

Впрочем, тут словам мадам Бровман вряд ли следовало доверять. Агент сыскной полиции, посланный на квартиру вдовушки после того, как от нее приняли заявление о пропаже жильца, тщательно осмотрел все комнаты, в том числе – комнату Сергиенко, и сообщил, что «там всюду с…ч такой, что немудрено человека на год потерять, а то и на два».

Может быть, и так, однако, сколь нам известно, потерялся Сергиенко не в доме Бровман, а невесть где. И убит он был в неизвестном месте, а не там, где проживал. Агент поклялся, что полов в квартире Бровман не мыли «с последней еврейской Пасхи, это самое маленькое», а ведь расчленение трупа – дело кровавое, без замывания брызг крови не обошлось бы. Таким образом, первоначальные подозрения с кухарки и самой мадам Бровман были сняты. Предстояло искать других злодеев – людей хитрых и изощренных, которые попытались с максимальной старательностью ввести правосудие в заблуждение. Ведь если Сергиенко исчез вечером 19-го, а в ночь на 21-е были обнаружены его останки, это означает, что 20 августа письмоводитель никак не мог послать в прокуратуру записку, объясняющую, что в службу ходить не может, ибо прихворнул и лежит, не вставая! Между тем записка такая была передана, ее своими глазами видели товарищ прокурора Смольников и начальник канцелярии, непосредственный руководитель пропавшего письмоводителя, а теперь увидели все участники совещания, спешно созванного в прокуратуре.

У Смольникова и начальника канцелярии поначалу не возникло ни малейшего сомнения в том, что записка сия писана рукою Сергиенко: у того был довольно своеобразный и хорошо узнаваемый почерк. Однако теперь, сличив записку побуквенно с другими образцами его почерка, они уверились: это умелая подделка, написанная неизвестными людьми для того, чтобы отсрочить время опознания трупа.

Высказывались, конечно, разные версии причин убийства. Не осталось без внимания и происхождение Сергиенко, его принадлежность к гонимому племени. Однако он ведь выкрест, так что юдофобские настроения, по большинству мнений, вряд ли могли сыграть какую-то роль. Разве что его ренегатством возмутился кагал… но, поскольку Сергиенко крестился уже давно, отмщение изрядно опоздало. Эта версия большинству представлялась неправдоподобной. Об ограблении тоже можно промолчать. Письмоводитель вовсе не был богат! Скорее всего, имело место убийство из мести или из ревности.

Слегка отвлекусь: не представляю себе женщину, которая могла бы увлечься такой незначительной личностью, как Сергиенко. Он малорослый; прежде был изрядно толст, потом вдруг резко похудел, так что после, со своими круглыми, чуточку вытаращенными глазами, припрыгивающей походкой, лысеющей головой и пенсне, которое вечно сваливалось с остренького носика, он более всего напоминал пожилого мальчика, такого живчика-перестарка. Однако мадам Бровман уверяла, что какая-то любовница у Сергиенко все же была (при этом в голосе вдовы звучала истинная ревность!) – и, очень может быть, эта особа из «приличных». Ее имя и место жительства никому не известны, однако посещал ее Сергиенко два раза в неделю регулярно. Очень может статься, что у этой неизвестной дамы был муж или любовник, который выследил соперника и убил его столь жестоким образом.

Как ни ненавижу я г-на Смольникова, как ни презираю его, должна отдать ему должное: он умен, умен бесспорно. Именно ему пришло в голову, что убийца несчастного письмоводителя должен был избавиться не только от трупа, но и от остатков одежды (напомню, что в злополучных кулях отыскались только штаны Сергиенко), а также и от его головы. Смольников переговорил с начальником сыскной полиции, и тот отрядил целый отряд агентов на прочесывание насыпей вокруг железнодорожного полотна. В помощь ему были выделены также и рядовые сотрудники из наружной полиции, а также некоторое количество солдат и дорожных полицейских. В результате этих титанических усилий вскоре были совершены новые находки, о которых уже упоминал в разговоре со мной Смольников: отыскали и голову убитого письмоводителя, и некий окровавленный, ссохшийся ком, который оказался его пиджаком, рубашкой и нижним бельем. Башмаки и шляпу найти не удалось. Вещи опознала кухарка, которая в хозяйстве мадам Бровман исполняла также обязанности прачки. Сама мадам засвидетельствовала, что эта рубашка была самой нарядной у несчастного письмоводителя. И, вновь ревниво сверкнув глазами, высказала мнение, что он отправился на романтическое свидание!

По поводу этих находок состоялся весьма любопытный обмен репликами. Кто-то из присутствующих выразился в том смысле, что совершить их помог счастливый случай. Однако начальник сыскной полиции не без обиды ответил, что это никакой не случай, а результат самой серьезной работы. Поползай-ка по откосам железнодорожных насыпей на протяжении нескольких верст! Был бы случай несчастный, когда бы ничего не удалось найти!

Он, безусловно, прав. В нашей работе равно важны и удача, и постоянный кропотливый труд. Это вообще как в жизни. Но при том, как бывают любимцы Судьбы, так же бывают любимцы того или иного ремесла. В частности – любимцы сыска, следствия. К таким принадлежат, к примеру, Лекок и пресловутый Хольмс. Им, что называется, везет. Но это литературные герои. А из людей реальных к ним, конечно, принадлежал знаменитый сыщик прошлого века Путилин, начальник Петербургской сыскной полиции, о котором мне рассказывал отец, несколько раз встречавшийся с ним. Что же касается нас, нижегородцев… Увы, я совершенно точно не принадлежу к любимицам сыска. Можно было бы, конечно, назвать одно имя так называемого везунчика, но оно определенно нейдет у меня с языка.

Впрочем, вернусь к нашему совещанию.

Как стало ясно с одного взгляда на голову Сергиенко, смерть его свершилась без всякой загадочности: он был всего-навсего убит тяжелым ударом, размозжившим ему лоб. Конечно, он понимал, что сейчас будет убит: лицо его было искажено неподдельным ужасом, а не только смертной судорогой. В карманах пиджака сыскалось несколько ассигнаций – пятерок и червонцев – и листок бумаги. Все это было настолько пропитано кровью, что превратилось в бесформенные комки. В бумаге удалось признать письмо лишь потому, что сохранилось, не залившись кровью, одно последнее слово: упустившую…

Оно сопровождалось многоточием. Подписи далее не следовало.

Я смотрела на эту бумагу и думала, думала… И вдруг услышала, как меня окликают по имени. Обращался ко мне прокурор города господин Птицын. Прежде мы с ним вряд ли двумя словами обмолвились, обычно я читала в его глазах одно только снисходительное презрение к своей персоне, однако теперь, глянув исподлобья, немало изумилась, заметив в его взгляде самый живой интерес.

– Извините, ваше превосходительство, я задумалась и не слышала вашего вопроса, – проговорила я скованно.

– А вот об этом я вас и спрашивал, дорогая Елизавета Васильевна, – приветливо проговорил Птицын. – На вашем хорошеньком личике изобразилась такая напряженная работа мысли, что я непременно должен узнать у вас: что подсказывает вам знаменитая женская логика?

«Смеется! Издевается! – промелькнуло у меня в голове. – И голоском-то каким ласковым запел… В точности как лиса, которая петушка сманила да унесла его за темные леса!»

Насчет женской логики – мне было совершенно понятно, что имелось в виду. Не далее как неделю назад, на губернской судебной сессии, господин городской прокурор во всеуслышание обсуждал знаменитое высказывание Тургенева: мужчина-де может иногда сказать, что дважды два – не четыре, а пять или три с половиною, а женщина скажет, что дважды два – стеариновая свечка. Обсуждалось сие настолько громогласно, что слышали все. И поскольку я была единственная особа женского пола среди собравшихся, господа мужчины смотрели на меня так, словно именно я вывожу стеариновую свечку итогом простейшего арифметического действия!

А теперь вам желательно получить образец знаменитой женской логики? Решили позабавиться мною?

Ну что ж, господа! Извольте!

– Если мы вспомним рассказ кухарки Бровманов о том, на какой бумаге было написано письмо, выманившее Сергиенко на свидание и ставшее для него роковым, – начала я, изо всех сил вонзая ногти в ладони, чтобы сдержать дрожь всего тела, а самое главное – голоса, – то сможем предположить: вот этот пропитанный кровью комок – остатки того самого письма.

– Вы очень наблюдательны, – наглым, насмешливым голосом перебил меня Смольников. – Ведь кухарка ясно сказала: письмо было написано на толстой желтоватой бумаге, толстым карандашом, печатными буквами. В самом деле, какая острота дедукции и глубина индукции!

Я повернулась к Смольникову. Он смотрел на меня своими чернущими, темно-бархатными, презрительно прищуренными глазами.

«За что ты меня так ненавидишь? – устало, безнадежно подумала я. – Что я тебе дурного сделала, что ты меня со свету сживаешь, словно лютого врага?! Да неужто я виновна лишь в том, что не мужчина, а женщина?»

И вдруг… да полно! Мне почудилось это! Глаза Смольникова словно бы дрогнули под моим взглядом. Исчез нахальный, уничтожающий прищур, исчезла ухмылка, кривившая его губы… Мой неприятель насупился и отвел взор.

– Простите, господа, простите, сударыня, что помешал, – пробормотал он с запинкою. – Прошу вас, продолжайте.

Положительно, у меня галлюцинации!

– Прошу вас, Елизавета Васильевна, продолжайте, – повторил за Смольниковым прокурор все с той же, совершенно незнакомой, непривычной интонацией.

Да что с ними со всеми?! Ей-богу, тут какой-то подвох! Не попросить ли мне позволения удалиться?! Не сбежать ли под Павлино крылышко?

Нет. Дело – вот что должно быть прежде всего.

– Благодарю вас, господа, – произнесла я сдержанно. – С вашего позволения, я продолжу. Мне кажется, это письмо имеет для нас чрезвычайное значение. Прочесть его – необходимо. Вы спросите – как? Это сложно. Это сложно, но… не невозможно! Письмо, как мы можем видеть, написано карандашом – причем отнюдь не химическим, иначе этот комок был бы грязно-лилового или синего цвета. Мы же видим, что он красновато-бурый… и это позволяет предположить, что карандашные строки не смыты кровью, не растворены ею, а просто закрыты.

Я перевела дух, готовясь услышать сардоническое: «Ну и что?» или издевательское: «И без вас ясно!»

Однако собравшиеся молчали. Смольников на меня по-прежнему не глядел, а все другие смотрели… причем очень странно. Такое впечатление, что они и впрямь желают услышать, что я буду говорить.

А, была не была!

– А теперь, господа, давайте вспомним, что такое карандаш. Это графитовый грифель, вставленный в деревянную «рубашку». Что такое графит? Некое химическое вещество гексагонального строения. Графит отличается стойкостью к химическим реактивам и нагреванию. При накаливании он разлагается, оставляя мелкий угольный порошок. Именно на этом я и предлагаю построить наши дальнейшие действия.

Смольников вскинул голову и уставился на меня расширенными глазами:

– Что?! Вы думаете…

– Постойте, постойте! – перебил его прокурор. – Мне было известно, что Елизавета Васильевна в свое время закончила гимназию с отличием, но я совсем забыл, что она обучалась в первой нижегородской гимназии, где преподавал замечательный учитель химии Лоскутов. Десятком лет раньше Елизаветы Васильевны и мне посчастливилось поучиться у Лоскутова, да не в коня оказался корм, господа, – Птицын слегка усмехнулся. – А Елизавете Васильевне, вижу, уроки химии пошли впрок. Поправьте меня, если я ошибусь. Вы предлагаете, сударыня, нагреть письмо до максимума, чтобы графитовые, угольные строки загорелись на бумаге? Огненные письмена? Мене, текел, фарес?

– Вы все правильно поняли, – радостно кивнула я. – Только следует помнить, что бумага – вещество куда менее прочное, чем графит. Чем сильнее мы нагреем письмо, тем более четко проявятся строки, но… но бумага может вспыхнуть в самую неожиданную минуту. Может статься, что «огненные письмена», как вы их назвали, Симеон Симеонович, исчезнут почти в ту же секунду, как откроются нашему глазу…

Я едва не подавилась, вдруг осознав, что назвала его превосходительство городского прокурора запросто, по имени-отчеству! Но он по-прежнему смотрел на меня с любопытством и ожиданием.

– Да, есть такая опасность! – нетерпеливо воскликнул начальник сыскной полиции Хоботов. – И как же вы предлагаете избежать ее?

Совершенно некстати я вспомнила, что Хоботова зовут Михаил Илларионович, в точности как знаменитого Кутузова, и с превеликим трудом подавила в себе желание назвать по имени-отчеству и его.

– Э-э… я предлагаю, чтобы сей процесс производился осторожно, при постепенном нагревании, – преодолев запинку, проговорила я. – Кроме того, нам всем необходимо быть крайне внимательными, чтобы каждый мог запомнить хотя бы несколько проявившихся слов. Потом мы составим общую картину письма. А еще… а еще я предлагаю пригласить фотографа. Нет, лучше – двух или трех фотографов с их аппаратами. Они должны запечатлеть на свои пластины весь процесс появления текста письма. Технике в данном случае я доверяю гораздо больше, чем глазам человека, даже нескольких человек.

Я умолкла.

Ну, сейчас они мне скажут…

Прокурор несколько секунд смотрел на меня в упор, пристукивая карандашом по столу.

– Георгий Владимирович, – проговорил он наконец, повернувшись к Смольникову, – извольте распорядиться, чтобы немедленно привезли нашего фотографа. И вы, господа, – он повернулся к старшему следователю и начальнику сыскной полиции, – не откажите пожертвовать ваших штатных сотрудников для проведения смелого эксперимента. Чем скорей, тем лучше! Пошлите казенные экипажи, чтобы нужные люди и оборудование были доставлены сию минуту. Даже если нам не удастся раскрыть весь текст, какое-то количество слов мы общими усилиями сможем прочесть. Кто знает, вдруг у нас в руках окажется ключ к разгадке этого чудовищного преступления?

– Правду скажу, – порывисто поднимаясь, изрек старший следователь Петровский, – даже ежели догадка Елизаветы Васильевны окажется чрезмерно смела и эксперимент не увенчается успехом, все равно, она настолько хороша, что… – Он вдруг запнулся, но тотчас продолжил: – Я хочу сказать, что догадка настолько хороша, что непременно должна быть проверена.

– Вот именно, – хлопнул ладонью по столу прокурор. – А теперь, господа, я прикажу, чтобы нам подали чай и бутерброды. У меня такое впечатление, что сидение в этом кабинете может затянуться на несколько часов. Или вы, Елизавета Васильевна, пирожные предпочитаете? – Он вдруг повернулся ко мне. – Какие? Извольте сказать, я пошлю курьера в кондитерскую.

Говорят, дамы лишаются сознания от слабости. Мне сегодня суждено было оказаться на грани обморока дважды, и оба раза от причин, к дамским слабостям не имеющих никакого отношения. Первый раз поводом к обмороку была лютая ярость. Второй – неописуемое изумление…

Нижний Новгород. Наши дни

Алена с трудом разлепила глаза и тупо уставилась в потолок. Он был оклеен бледно-розовыми, светлыми, нежными обоями. Такой покажется жизнь, когда посмотришь на нее сквозь розовые очки. Созерцание этого потолка всегда успокаивало Алену, когда реальность вдруг казалась избыточно агрессивной или писательницу начинали одолевать сомнения в собственной творческой состоятельности. Это происходило перманентно, поэтому Алена Дмитриева пялилась в потолок довольно часто и подолгу. Как правило, ей легчало… однако сейчас этого не произошло. Напротив, захотелось от потолка отвернуться и лечь на живот.

Каждый, кто маялся похмельем, знает, что тошнота легче переносится, когда лежишь на животе.

– Ну что мы там такого особенно пили? – простонала Алена. – Бутылку вина и бутылку водки на троих! Да ну, ерунда какая! А коньяка была одна капля…

Меньше мутить от этого скудного перечня ее не стало. Тем паче что «птица перепил» была тут явно ни при чем. Всю ночь из рваных, тревожных сновидений не шло зрелище этого… сидящего на дне ямы, полузасыпанного осиновой листвой. Поэтому и тошнило!

…Такое ощущение, что ни Леонид, ни Инна так и не поверили в истинность того, что перед ними труп всесильного, влиятельного, всемогущего, можно сказать, человека. Леонид знай бубнил:

– Пошли, пошли отсюда, девки! – причем, словно нарочно, выговаривал это слово несколько на белорусский лад: деуки, отчего с трудом проснувшаяся Инна заливалась мелким, истерическим смешком: к этому всемогущему и влиятельному, ныне ставшему трупом, она относилась примерно так же, как Алена, ну а та – примерно так же, как человек из дома номер двадцать по Мануфактурной улице. Вся разница только в том, что у того человека были дарты, а у Алены – ничего.

Между прочим – с пьяных глаз, что ли? – ей вдруг взбрело в голову: а не был ли Чупа-чупс убит с помощью дартов? Ну бред, конечно! Однако она села на корточки на самом краешке ямы и под истерическое хихиканье Инны, вытягивая шею, принялась вглядываться в плешивую голову трупа. И ничем хорошим это сидение на краю для нее не кончилось, потому что кроссовки соскользнули – и Алена на корточках так и съехала со склона в яму. Несколько минут она сидела рядом с мертвецом и тупо смотрела на что-то, торчащее из-под осыпавшейся листвы. Потом до нее дошло, что этим чем-то была его нога в задравшейся джинсовой брючине, так что обнажилась голая лодыжка с большой черной родинкой.

В какую-то минуту Алене почудилось, что это муха – последняя, жирная осенняя муха сидит на захолодевшей, окостенелой ноге и уже питается мертвечиной…

Нигде, никогда и ниоткуда не выскакивала Алена с такой прытью и с таким проворством, как из этой ямы. А выскочив, она немедленно ринулась куда-то вдаль, прочь, подальше от этого кошмара, и желудок уже тогда начал подкатывать к ее горлу…

Вдруг кто-то схватил ее за руку, и она от глупого, животного, опять-таки полупьяного страха заорала так, что мигом задохнулась от этого крика. Обернулась с белыми от ужаса глазами, панически вырываясь, но это был Леонид – тоже бледный, даже какой-то зеленоватый (а может быть, тени сумеречного леса путали краски?).

– Куда? – закричал Леонид. – Надо вещи собрать и следы замести!

– Какие… какие следы?!

– Наши! Приедет милиция, и нас по следу быстро найдут! Особенно если они будут с собаками!

Алена покраснела так, что даже жарко стало. Об этом должна была подумать детективщица, а не какой-то радиофизик, по совместительству мифолог! А она ринулась бежать быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла. В голосе Леонида ей почудился упрек…

Лучший способ обороны, как известно, нападение, и Алена моментально перешла в наступление:

– Да кому мы нужны, Ленечка? Там, в яме, хладный труп. Он мертв уже несколько часов.

– Да мы как раз и гулеванили тут несколько часов, – с непоколебимой логикой возразил радиофизик. – Поди докажи, что сначала мы его не убили, не сбросили в яму, а потом не грянули удалую – на помин его души.

Алене как-то раз пришлось пообщаться с экспертом-криминалистом областного суда, и она накрепко запомнила его рассуждения о том, что по трупным пятнам на теле можно установить время смерти с точностью до одного часа. То есть вроде бы беспокоиться не о чем, тем паче что ни она, ни ее друзья-приятели Чупа-чупса не мочили. Но… но ведь кто знает – может быть, киллер, воплотивший в жизнь всенародную мечту о смерти Чупа-чупса, сделал это, к примеру, за полчаса до того, как на милую полянку притащилась компания друзей – есть жареных «поросят» и пить «Хванчкару», шлифуя ее «Красноармейской».

И вот они дошлифовались!

– Пошли! – крикнул Леонид. – Пошли поможем Инке все собрать, а то ей страшно там одной!

– Тише!!! – змеиным шипом-посвистом, разносящимся, словно голос Соловья-разбойника, Одихмантьева сына, на сотню верст округ, конспиративно ответила Алена. – Тише говори, ты не в лесу! Тут народу полно шляется, услышит кто-нибудь наши голоса, да еще, не дай бог, проследит, куда мы пошли…

Леонид прикусил собственный кулак. Алена зажала рот ладонью…

Наверное, все это со стороны напоминало театр абсурда и было бы очень даже смешно, когда бы не было так страшно…

Главное, ведь и не докажешь никому ничего! Когда убит такой человек (а в том, что Чупа-чупс убит, именно убит, а не умер своей смертью, сомневаться не приходится, иначе за каким чертом его запихали бы в яму и присыпали палой листвой?!), менты сцапают первого попавшегося, на кого упадет хотя бы слабая тень подозрения! В данном случае первых попавшихся будет трое, но в таком деле чем больше, тем лучше, это известно из истории заговоров и их разоблачений!

О господи, как глупо метались они по полянке, подбирая последние, самые незначительные остатки своего пиршества, и следов, разумеется, при этом оставили столько, что даже самый заслуженный Мухтар, Мухтар-пенсионер, давно утративший всякий нюх и не отличивший бы по запаху кошку от собаки, – и тот, конечно, смог бы взять их след, а потом долго и бестолково мотался бы по этому следу по Щелковскому хутору: от линии электропередачи к роднику, оттуда к озеру, потом к деревне Кузнечиха, и снова к озеру, и к ЛЭП, и к гаражам, и в обход к улице Медицинской… И след бы этот оборвался на остановке трамвая номер пять, куда вышли наши бродяги уже без рук и без ног, с полубезумным видом, на который, по счастью, уже просто некому было обратить внимание, кроме полусонной кондукторши, а она такого в жизни навидалась, что нам и не снилось!

И над ними постоянно, словно дамоклов меч, висела необходимость позвонить в милицию и сообщить о своей страшной находке. Как ни ненавидели наши друзья того, кто стал теперь трупом, как ни боялись за свою судьбу, а все же невыносима была мысль о том, что он сидит там – совсем один, и скоро, совсем скоро если не мухи, которые уже спят крепким зимним сном, то черви, безглазые, бессонные могильные черви начнут…

Стоп. А вот этого не надо, ибо желудок уже и так стучится в горло все настойчивей.

По закону столь любимого детективщицей Дмитриевой жанра «отползали», рассредоточась: на трамвае номер пять уехали Леонид с Инной, а Алена для конспирации потащилась аж на проспект Гагарина и там черт знает сколько времени топталась на остановке, ожидая свою маршрутку. Наконец она добралась до дому, содрала с себя одежду, пошвыряв ее где попало, и, даже не приняв душ, плюхнулась в постель.

Но театр абсурда на этом не кончился, и жизнь преподнесла нашей героине еще один, завершающий пинок!

Внезапно раздался звонок в дверь. Алена, которая уже нежилась в объятиях Морфея, подскочила, как будто этот самый Морфей вдруг перестал быть нежным и с оттяжкой ущипнул ее за бок. Звонки не унимались, более того – Алене почудилось, что в замочной скважине ворочается ключ.

Открыть дверь было невозможно, потому что она была заложена изнутри на тяжеленную, бронзовую, антикварную задвижку, да и сама дверь была металлическая, двойная, сейфовая, уязвимая только для гранатомета, а может, неуязвимая и для него, поэтому писательница без опаски подобралась к ней и выкрикнула дрожащим голосом:

– Кто там?!

– Откройте! Милиция!

Все…

Алену шатнуло к стене, она сползла на пол и села, уткнувшись в колени.

Значит, все их заячьи петли и лисьи хитрости по заметанию следов оказались напрасны. Ее нашли. За ней пришли.

Как быстро!

Наверное, сыграл-таки свою роль тот звонок по номеру 02 из заброшенного телефона-автомата. Думали, если не станут звонить по своим мобильникам, то их не вычислят. Думали, если позвонят по телефонной карточке, завалявшейся в кармане Леонида, их невозможно будет проследить.

Проследили!

Или они все же оставили что-то там, на поляне?

Интересно, Тюлениных уже забрали, или можно попытаться успеть их предупредить? Успеть позвонить им, чтобы…

Чтобы что? Выходили с поднятыми руками? Спускались через балкон по пожарной лестнице и ударялись в бега? Пускали пулю в лоб?

– Елена Дмитриевна! – гулко грянуло из-за двери. – Вы что, не слышите? Откройте дверь!

Алена озадачилась.

Елена Дмитриевна? Ну да, по паспорту это она – Елена Дмитриевна. Странно, что ее называют по имени-отчеству, а не весомо, грубо, зримо – гражданка Ярушкина!

– Что вам нужно? – простонала она умирающим голосом.

– Елена Дмитриевна, вы почему не позвонили на пульт?

Что означает распространенное выражение «в зобу дыханье сперло», Алена осознала именно сейчас.

Господи!.. Да ведь она забыла снять квартиру с сигнализации! И теперь приехали мужики из отдела охраны!

Непослушными руками она поскорей отперла дверь, и только в последнюю минуту мысль о том, что это может быть пошлая уловка хитромудрых ментов, пришедших ее вульгарно арестовать, толкнулась в ее сознание, но было уже поздно – дверь открылась, и пара кряжистых парней в бронежилетах поверх формы ввалилась в узкий коридор Алениной квартиры.

– Паспорт давайте, – сурово молвил один, вынимая из-под бронежилета книжечку квитанций. Второй охранник подал ему обгрызенную с конца шариковую ручку, также надежно хранимую под броней. – Штраф будем выписывать.

Алена понурилась, но вовсе не для того, чтобы ее повинную голову не сек меч ответственности за ложный вызов, а чтобы скрыть безмерное облегчение, которое просто-таки аршинными буквами было написано на ее лице. Достала из сумки паспорт, потом смиренно выслушала выговор, приняла квитанцию на шестьдесят рублей штрафа…

– Извините, ради бога, – сказала она смиренно. – Я больше не буду! Честное слово!

– Вы это уже говорили, – вмешался второй охранник. – Я помню. Месяц назад. И пижама на вас была та же самая.

Только сейчас Алена спохватилась, что, выскочив из постели, даже не набросила на себя халат. Впрочем, сейчас это никакой роли не играло, так же как и месяц назад, когда она впервые продемонстрировала охранникам свою пижамку.

Наконец мужики в бронежилетах ушли, и писательница на подгибающихся ногах снова потащилась в койку. Путь ее лежал мимо тяжелого серванта, на нижней полке которого стоял антикварный, пузатый, оплетенный затейливой бронзовой сеткой графинчик. В этом графинчике Алена держала бренди – любимый ею бренди «Дар Темрюка», который она покупала в магазине «Вина Кубани» на Варварке. И сейчас она не смогла придумать ничего лучшего, как взять из серванта этот графин, вытащить плотно притертую пробку и сделать прямо из горлышка порядочный глоток.

Ох, как стало хорошо, чудно и спокойно! Перестал ныть зуб под коронкой, донимавший Алену уже вторую неделю, притупилось острое сознание собственного идиотизма, голова стала легкой-легкой, и все страшные картины нынешнего вечера словно бы эмигрировали куда-то из ее сознания… Увы, оттуда, где они надеялись обрести новое место жительства, их вскоре завернули таможенники, и они вновь принялись колотиться в бедную, больную голову задремавшей писательницы… и терзали ее до самого утра, вернее, до полудня, ибо, когда она заставила наконец себя посмотреть на часы, стрелки уже сошлись на двенадцати, и это была отнюдь не полночь.

И в то же мгновение, словно ожидая, когда мающаяся с похмелья писательница разомкнет воспаленные вежды, раздался звонок.

– Алло? – слабо выдохнула Алена.

– Алена, привет, это я, – послышался грустный-прегрустный голос. Он что-то напоминал нашей писательнице, а потому она не стала вежливо (и грубо тоже не стала) выпытывать, кто это звонит, а просто решила положиться на судьбу и подождать ее подсказки.

– Привет, – отозвалась Алена, в очередной, примерно двухсотый раз остро жалея, что так и не обзавелась радиотелефоном-трубкой, с которой можно было бы сейчас пройти на кухню и напиться вволю воды прямо из-под крана – ледяной и вкусной-превкусной. Она любила воду из-под крана больше всех минералок на свете и обычно пила только ее, презирая все и всяческие очистки, потому что была убеждена, что человеческий организм должен приспосабливаться к той среде, в которой он обитает, а не абстрагироваться от нее. И, видимо, Алена была совершенно права, потому что практически никогда и ничем не болела, разве что простывала единожды в год, в конце зимы.

– Я просто еще раз хочу тебе большое спасибо сказать, что ты так самоотверженно шлялась со мной до полуночи по этой дурацкой Мануфактурной, а потом еще и телефон добывала, – проговорила неизвестная женщина, и Алена впервые за это утро вздохнула с облегчением.

Да ведь никакая она не неизвестная. Это Света! Света Львова!

– Ну как, дозвонилась ты этим козлам? – спросила она, радуясь, что в жизни есть кое-что, кроме похмельно трещащей головы и серой, колышущейся мути в желудке.

– Дозвониться-то я дозвонилась, но козлы – они козлы и есть. Облом! Они и правда уже не хотят мою квартиру, нашли другую, договор с теми людьми подписали и даже аванс внесли, – уныло рассказала Света. – Они так спокойно мне все это сообщили, как ни в чем не бывало. И меня же, главное, обвинили, что я не хотела брать аванс! Надо было, говорят, брать, а то мы не верили в серьезность ваших намерений! А я вообще никаких авансов терпеть не могу, в долг не беру! – чуть не плакала Света.

– Да, переизбыток порядочности в наше время – это скорее порок, – пробурчала Алена. – Ничего, Светик, не горюй. Все, что ни делается… и далее по тексту. Значит, так угодно святым небесным силам. А ты как вообще? Худеешь?

– Ой, не говори! – Голос Светы стал вовсе неживым. – С утра кофе без сахара, булочку нельзя, один маленький йогурт. И так до обеда страдать. А на обед тарелочка винегретика и яблоко. Или две печеные картофелины. ИЛИ, а не И, заметь себе! Ужин тоже будет какой-то не различимый глазом. Нет, я умру! Я не могу ни о чем думать, кроме как о еде! А ведь я только сегодня села на диету! Кажется, мне эта кодировка не помогла! – Она громко всхлипнула.

– И не поможет! – голосом кумской сивиллы изрекла Алена. – Я же тебе говорила, как надо питаться! Берешь ломоть тыквы…

– Я ненавижу тыкву! – вскричала Света. – Да у меня ее и нету, у меня только морковка, а ее я тоже ненавижу!

И она бросила трубку.

Алена только вздохнула. Света или сживется с перманентной анорексией, которая преследует всех, кто хочет похудеть, или… или плюнет на все это дело, на кодирование вместе с кодировщиком, и будет ужинать в десять вечера блинами с мясом!

Она дошла до кухни и наконец-то напилась воды. В желудке стало немного легче, но в голове по-прежнему ковали что-то железное. Алена всыпала в турку четыре ложки «Жокея по-восточному» вместо обычных двух с половиной, налила воды и поставила на конфорку.

В это время телефон зазвенел снова. На кухне тоже стоял аппарат, и Алена схватила трубку, косясь на плиту – у нее вечно убегал кофе, заливая горелку.

– Алло?

– «Новости» смотрела? – спросил жуткий, какой-то преступный голос, и Алена чуть не выронила трубку.

– Какие… кто… – залепетала она, задыхаясь, и голос в трубке стал сердитым и узнаваемым:

– Ты что, с ума сошла? Это я, Инна!

– Инночка… – выдохнула Алена со смешанным чувством облегчения и усиливающегося ужаса. – Что случилось?!

– Ничего особенного, кроме того, что таким похмельем я в жизни не маялась, – сообщила подруга. – И Ленька тоже. Нас просто нет!

– Меня тоже нет, – сообщила Алена.

– И не только нас с тобой, – загадочно сообщила Инна.

– То есть?

– Да вот то и есть. Я включила «Новости» по «Волге», а там кратенькое такое официальное сообщение: известная тебе фигура отбыла вчера в Швейцарию на горный курорт. Со всем семейством.

Из джезвы с ужасающим шипением сбежал кофе, но Алена даже не оглянулась.

– Как так?! Но его же…

– Тихо. Значит, не его.

– Но мы же видели!..

– Видели. Но в сумерках, да еще с пьяных глаз, нам невесть что могло померещиться.

Несколько секунд Алена переваривала эту новость. Остатки кофе убегали на плиту.

– Жаль, – выговорила она наконец.

– За что я тебя люблю, так это за милосердное сердце, – хохотнула Инна. – Впрочем, мне тоже жаль. Когда Ленька проспится, он присоединится к нашим сожалениям. Слушай, я пойду еще полежу, а то голова к земле клонится. Вечерком созвонимся, ладно?

Простившись с подругой, Алена выключила наконец газ и вымыла залитую кофейной гущей плиту, посидела в ванне, поливая голову самым горячим душем, который только могла выдержать. Стало гораздо легче – настолько, что она смогла даже заварить новый кофе, удержать его на грани закипания, а потом выпить с некоторым подобием удовольствия.

После этого она, изо всех сил стараясь ни о чем не думать, прошлась по квартире с метелочкой для пыли и щеткой для пола – и включила телевизор.

В это время начинался очередной выпуск местных новостей – на сей раз по каналу «НН ТВ». Да, в самом деле, констатируется отбытие известного лица в Швейцарию. Устало оно, лицо, и решило отдохнуть…

Алена пощелкала пультом, но на других каналах не нашла никакого упоминания знаменитой фамилии. Правда, по «Диалогу» проскочила информация о попытке задержания нынче утром человека по фамилии Бурланов, некогда пользовавшегося особым покровительством Чужанина и Чупа-чупса в период их бесконтрольного контроля над страной. Попытка бесславно провалилась: отчего-то Бурланов оказал сопротивление властям и погиб в вооруженной перестрелке. Само по себе – жуть, но это было типичное не то…

Разочарованно вздохнув, Алена включила компьютер.

Смотрела в мельканье надписей на нагревающемся мониторе – и изо всех сил старалась ни о чем не думать, кроме нового детектива, где, ясное дело, еще и конь не валялся… но снова и снова в памяти возникала эта склоненная голова с проплешинкой.

Мертвая голова человека, которого убили – и засыпали палой листвой…

Значит, это не Чупа-чупс! Это просто какой-то очень похожий на него человек!

Странно, конечно…

А впрочем, что же странного? Ведь она никогда не видела Чупа-чупса вблизи, а похожих на него людей, этаких стареющих мальчиков, может быть сколько угодно! Вот одного из них и порешили его враги. Небось не только у бывшего премьера они имеются! Вон и Бурланов тоже кому-то помешал. И этот, с проплешиной…

Теперь, когда Алена узнала, что в яме сидел не ненавистный Чупа-чупс, ей стало безумно жаль этого неизвестного человека.

Труп-то нашли? А может быть, менты и внимания не обратили на невразумительный ночной звонок, сочли его обыкновенным телефонным хулиганством? И с места не тронулись: поди найди в огромном Щелковском массиве какую-то ямину! Да там этих ямин и оврагов не счесть. К тому же Алена не стала говорить, чей именно труп лежит, то есть сидит, в той яме. Как выяснилось недавно, правильно сделала, что не сказала! Но имя Чупа-чупса заставило бы ментов пошевелиться… Или нет? Или они выяснили бы, что носитель этого имени жив и здоров, по своим каналам? И уж точно не поехали бы на Щелковский хутор? А теперь поехали? Нашли там кого-нибудь? Или начавшийся с утра меленький дождичек, бус, как говорят в народе, бусит сейчас на поникшую лысоватую голову?..

Ох, господи, сколько раз Алене приходилось описывать преступников, которых неодолимо тянет на место преступления, но сейчас она и сама ощутила нечто подобное.

Нет, ну дурь какая! Она ведь не найдет, ни за что не найдет ту яму!

Разве что Тюлениным позвонить? Вдруг их тоже тянет? Тогда сходили бы…

Господи, да дело тут ни в какой не в патологии, а просто жаль, чертовски жаль того несчастного, если он все еще там!

Алена потянулась к аппарату.

Точно, надо позвонить Инке с Леонидом. Спросить, как они там, а потом плавно перевести разговор на…

Нет, если честно, ей совсем не хочется тащиться в лесную осеннюю сырость. Но любопытство мучает ее, словно наркомана – невозможность сделать очередную затяжку!

Телефон затрезвонил прямо в руке, уже взявшейся за трубку. Алена отпрянула, словно обжегшись.

Это Инка, конечно. Значит, и Тюлениных тянет!

– Алло, Ин, привет, я как раз собралась тебе…

– Алена, это Света Львова, – перебил ее знакомый голос, в первую минуту показавшийся незнакомым. – Я… ты сейчас очень занята?

– Нет, а что? – Алена изо всех сил старалась говорить беззаботно. Ее почему-то так и трясло. Совершенной психопаткой стала, ну нельзя же так! – Хочешь снова прогуляться со мной по улице Мануфактурной?

– Где? – В голосе звучала растерянность. Полное впечатление, Света и в самом деле забыла о существовании этой улицы! – А, нет. Слушай, Алена, у меня случилось… у меня беда. Ты не могла бы сейчас приехать?

Алена не стала переспрашивать, какая беда. Зачем тратить время, когда говорят таким голосом?

– Какой адрес?

И она потянулась к блокноту с засунутой в него ручкой. Последняя запись была сделана здесь во время разговора с той же Светой в пятницу, позавчера: «На краю географии»…

Куда влечет тебя неведомая сила на сей раз, писательница Дмитриева?

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Вчера сидела за дневником до глубокой ночи и уснула за столом. Павла, которая никак не может простить мне моего самовольного переодевания и бегства, с трудом довела меня до постели, и я забылась под ее ворчание. Спала я так, словно меня в какой-то кокон запеленали, не помня ничего, без сновидений, на правом боку, ни разу не повернувшись. Все тело наутро затекло, и правый глаз немножко запух, но голова стала удивительно свежа. Проснувшись ни свет ни заря, я немедля бросилась вновь к дневнику, спеша занести впечатления вчерашнего дня – без преувеличения, одного из самых потрясающих в моей жизни.

Описывать подробности эксперимента по прочтению письма у меня не хватит терпения. До сих пор начинает трясти, как только вспомню эту сцену: руки лаборанта растянули кровавую бумагу на пластинке, которую медленно, но сильно нагревают на равномерном огне тигля. Чудится, все собравшиеся перестали дышать… Нет, мне это не чудилось, потому что мы шумно вздохнули разом, когда на побуревшей бумаге вдруг начали проступать темно-серые, удивительно четкие буквы. Разные части письма проявлялись постепенно, так что взор выхватывал какие-то обрывки.

«Сударь… писать складно не обучена… на сердце накипело… сие письмецо… видно, от судьбы не уйдешь… так сердце и замрет… так оно по-вашему и вышло бы…»

В это время засверкали ослепительные вспышки: фотографы жгли магний, спеша запечатлеть проявляющийся текст. Описывать все это долго, а на самом деле не более полуминуты можно было наблюдать серую графитовую вязь на багровой бумаге. Увы, никаких огненных письмен увидать нам не удалось: листок вспыхнул – и в следующую секунду съежился черной горкой бесполезного праха.

– Ну что?! – неистово закричал Птицын. – Успели заснять?

Все три фотографа (среди них, между прочим, был ведущий специалист в этой области – Александр Дмитриевич Карелин: тот самый владелец мастерской на углу Варварки и Малой Печерской, коего я, во время своих первоначальных изысканий, едва не заподозрила как убийцу!) закивали и тотчас принялись стаскивать свои аппараты с треног. Их уже ждала подготовленная лаборатория, где они могли в красном свете достать пластины и проявить изображение. А мы схватились за бумагу и карандаши – и принялись торопливо записывать те слова, которые запечатлелись у каждого в памяти.

Сперва дело пошло бойко. Начало письма сложилось почти дословно, однако вторая его треть запомнилась уже отрывочно, с пятого на десятое, а до конца успел прочесть письмо один только Смольников. Он горделиво щеголял последней фразою послания: «Тогда забудьте поскорее меня, вас недостойную, свое счастье упустившую…»

Сама не пойму, почему у меня от этих слов защемило сердце. Глупости, конечно!

Фраза сия да и общая стилистика подтвердили уже сложившееся у нас мнение: письмо было от женщины низшего сословия, и письмо сие – безусловно, любовное послание.

– Экая она многословная оказалось! – удрученно проворчал начальник сыскной полиции Хоботов, который успел запомнить только одно первое слово: «сударь». – Еще счастье, что все письмо на одной сторонке листка уместилось, а то хороши бы мы тут были, гуси-лебеди!

Да уж… Хоть с этим нам повезло!

И вот из лаборатории примчался Карелин, оказавшийся проворнее прочих фотографов, держа в руке несколько мокрых – с них еще капала вода! – отпечатков. Тусклый, расплывчатый, но вполне различимый текст! Слитный радостный крик вырвался у нас, и мы принялись вслух, хором, выразительно декламировать (о где вы, госпожа Китаева-Каренина?!) строки, представшие пред нами.

Вот они, от начала до конца.

«Сударь мой, прежде вы мне писали, а нынче и я решилась на сие. Не сама, понятно. Хоть я и способна читать, но писать складно не обучена. Да и разве мыслимо высказать все, что на сердце накипело? Пошла я к доброй женщине, писем писательнице, она поняла беду мою да сие письмецо со слов моих для меня и изготовила.

Думала я, сударь, думала и вот что надумала. Видно, от судьбы не уйдешь, а судьба моя – это вы, господин мой ласковый. Чуть вспомню, как вы меня третьево дни на черной лестнице к перилам прижали, так сердце и затрепещет! Кабы не вышел барин, вы б от меня не отскокнули, и верно, тут-то все по вашей воле и вышло бы, потому что пожалела я вас и поняла: против судьбы идти смысла нету.

И вот что вам скажу. Нынче вечером барин мой отъедет аж в Дубенки, заночует там у приятеля своего, ну а коли вы в его отсутствие наведаетесь, тогда все и станется, как вам того желается.

Но, может быть, вы уже передумали? Может быть, только подшутить желали надо мной? Тогда позабудьте поскорей меня, вас недостойную, счастье свое упустившую…»

И все. Никакой подписи.

– Ну вот! – вскрикнул Хоботов. – Все ясно. Простушка-горничная либо кухарка представила нам чудный образец простонародной эпистолы…

– Что-то у меня такое впечатление, ваше превосходительство, – бесцеремонно перебил его Смольников, – будто этот образец эпистолы не к нашему веку относится, а к временам куда более ранним. На мой взгляд, такое письмо не какая-то современная горничная, а бедная Лиза своему Эрасту могла писать, вернее, Наталья, боярская дочь, этому, как его там… – Он досадливо прищелкнул пальцами, и я не выдержала, подсказала:

– Алексею!

– Вот именно! – воскликнул Смольников. – Здесь все нарочитое. Каждое слово надумано. Клюква и очень развесистая литературная клюква! Вы скажете, конечно, что этаким пиитическим штилем могла изъясняться «писем писательница», подделываясь под простонародную речь… Ну что же, не исключено. Вот бы отыскать ее. Глядишь, она и припомнит несчастную влюбленную горничную.

– Надо будет агентов ваших послать, Михаил Илларионович, – обернулся Птицын к начальнику сыскной полиции, и тот буркнул согласно:

– Сделаем!

– Следует также опросить в Дубенках: к кому приезжали гости из Нижнего с 19 на 20 августа, – продолжал городской прокурор.

– А что, господа, ежели письмо – само собой, а убийство – само собой? – вдруг подал голос давно молчавший Петровский. – Как выражаются господа сочинители, мухи отдельно, а котлеты – отдельно? И мы разрабатываем ложный след?

И тут… тут случилось нечто. Все собравшиеся обернулись и разом уставились на меня! Они ждали от меня ответа!

Я замерла – ни вздохнуть, ни охнуть. Но вовсе не от страха перед тем, что меня сейчас обвинят: зачем, дескать, я подтолкнула их к разработке (да еще потребовавшей стольких усилий!) ложной версии. Нет, дело вовсе не в страхе! Я внезапно вспомнила то, что должно было воскреснуть в моей памяти гораздо раньше.

Внезапный звонок Луизе Вильбушевич… загадочные слова о квартирной хозяйке, которая заявила в полицию…

Как я могла забыть об этом? Меня может извинить одно: то потрясение, которое я испытала в объятиях (необходимо подчеркнуть – гнусных объятиях!) Смольникова. Но теперь я вспомнила все!

– Неважно, что нет подписи, – выпалила я, наконец-то на собственном опыте испытав, что ощутил некто Ньютон, когда ему на голову внезапно свалилось увесистое яблоко. – Кажется, я знаю автора сего письма. Но…

Тут я замялась. Ньютону было легче: вот оно, яблоко, упало – и делай с ним что хочешь. Все его видят. Мои же догадки – пока что лишь мои догадки. Им необходимо более весомое подтверждение. Его нелегко добыть – нелегко, но возможно!

– Да что же вы замолчали, Елизавета Васильевна? – чуть ли не закричал от нетерпения прокурор. – Досказывайте, коли начали! Что вам известно?!

– Прежде чем я дорасскажу все, что знаю, позвольте просить вас, ваше превосходительство, исполнить две мои просьбы, – выпалила я, дивясь своей наглости.

– Какие? – нетерпеливо спросил он.

– Первое – надобно соединиться с начальником телефонной станции и попросить, чтобы он выяснил у своих подчиненных, откуда, от какого абонента имел место быть телефонный звонок на квартиру господ Ярошенко в половине шестого вечера сего дня.

Сейчас прокурор возмутится…

Нет. Снял трубку телефона, постучал по рычагу и произнес:

– Говорит Птицын. Барышня, немедленно соедините меня с начальником вашей станции Аверкиевым.

Соединение последовало и в самом деле незамедлительно.

– Флориан Ардальонович? – проговорил городской прокурор. – Доброго здоровья. Узнал меня? Извини, обойдемся без приличностей и любезностей. Дело к тебе спешное, сверхсекретное…

Меня всегда изумляло имя начальника нашей телефонной станции. Но сейчас я почти не обратила на него внимания, потому что меня поразила внезапная догадка.

– И еще, ваше превосходительство! – выкрикнула я заполошно. – Попросите у господина Аверкиева, пусть узнает: часты ли перекрестные звонки между этими двумя абонентами, квартирой Ярошенко и тем другим господином. Быть может, барышни вспомнят.

Городской прокурор слово в слово повторил мою просьбу, присовокупил к ней:

– Жду срочного вызова, – и, положив трубку, повернулся ко мне: – Елизавета Васильевна, хочется надеяться, вы и в самом деле знаете, что делаете, и… – тут он как-то сконфуженно ухмыльнулся, – и что заставляете делать нас всех. Как говорят галантные французы, чего не совершат мужчины ради… Впрочем, ладно, – осекся он, махнув рукой, – сие к делу не относится. Однако вы изволили сказать, что у вас две просьбы. Какова же вторая?

– Она касается до господина Хоботова. Извольте, ваше превосходительство, послать кого-то из агентов на улицу Малую Печерскую, к дому Ярошенко. Шагах в полусотне от него, если идти в обратную от Сенной площади сторону, должна валяться на земле баночка, маленькая такая, стеклянная. Вполне может быть, что она разбита, но это не страшно. Следует найти и подобрать только наклейку от нее, исписанную по-латыни. Именно наклейка мне и нужна сейчас.

Мне показалось, что брови начальника уголовной полиции выползут с его лба, словно живые мохнатые гусеницы…

– Позвольте, ваши превосходительства, – послышался в это мгновение голос Смольникова. – Позвольте мне заняться этим делом. Я, кажется, понимаю, о чем ведет речь госпожа Ковалевская. С вашего разрешения, я пошлю на Малую Печерскую с точными указаниями кучера Филимонова. Не сомневаюсь, он отыщет требуемое.

Брови Хоботова медленно, но верно воротились на лоб.

– Из… извольте, Георгий Владимирович, действуйте, – проговорил прокурор озадаченно. – А вы, любезная Елизавета Васильевна, не соблаговолите ли объясниться?

Вышеназванный Георгий Владимирович (он же товарищ прокурора Смольников) задержался в дверях.

– Ваше превосходительство, – проговорил он чуть ли не с мольбой, – сделайте божескую милость, не расспрашивайте госпожу Ковалевскую до той минуты, покуда я не вернусь. Клянусь, я живой ногой! Только отправлю кучера на поиски наклейки – и назад!

Я дерзко поглядела в черные, непроницаемые глаза.

«Хочешь насладиться зрелищем моего унижения, негодяй, насильник, пошляк? – говорил мой взгляд. – Ну так это тебе не удастся!»

Конечно, можно не сомневаться: Филя ничего не найдет. Даже и искать не станет! Несомненно, Смольников, жадно алчущий моего провала, даст ему на сей счет самые непререкаемые указания. То есть с надеждой на это вещественное доказательство можно проститься. Однако я считала ниже своего достоинства спорить сейчас со Смольниковым.

Пусть идет! Пусть делает что хочет! В конце концов, бог, который помогает правым, должен быть на моей стороне!

– Ну хорошо, – проронил между тем прокурор. – Мы подождем вашего возвращения, но вы уж поспешите, сударь.

– Глазом не успеете моргнуть, как я здесь буду!

Когда до нас донеслись эти слова, Смольникова уже не было в кабинете.

Воцарилось молчание. Я взяла со стола один из карелинских отпечатков письма и принялась его разглядывать, цепляясь взглядом к самым незначительным особенностям почерка. Конечно, человек, писавший это письмо, попытался елико возможно нивелировать индивидуальность своей руки, однако что-то есть вот в этой манере заострять букву У внизу, в этой чуть наклонной крышечке Д, в том, как написана ижица строчная…

Дверь распахнулась, ворвался запыхавшийся Смольников, и в это самое мгновение раздался звонок.

Птицын схватил трубку:

– Да! Слушаю вас, Флориан Ардальонович!

– Успел? – громким шепотом спросил Смольников, глядя на меня. – Вы еще ничего не рассказали?

У него был совершенно мальчишеский, заговорщический вид, и эта улыбка…

А, ну понятно. Он просто опасался, как бы я чего не рассказала о том гнусном нападении на меня и покушении на мою честь!

– Успокойтесь, Георгий Владимирович, – холодно ответствовала я. – О том, что вас так заботит, я не сказала ни единого слова!

Улыбка на ярких, вишневых губах Смольникова мгновенно полиняла.

– Благодарю, – проговорил он сдержанно и опустился на первый же свободный стул, хотя сначала – я готова в этом поклясться! – разлетелся сесть рядом со мной.

Вот еще! Больно надо!

– Тише, господа! – прошипел, прикрыв трубку ладонью, Птицын. – Мешаете!

Теперь стало слышно, как шуршит по бумаге карандаш прокурора: он слушал Аверкиева и быстро делал какие-то заметки на листке бумаги. Разговор длился недолго, минуты две.

– Благодарю, Флориан Ардальонович, – наконец сказал Птицын с большим чувством. – Хочется верить, что данные вами сведения помогут раскрытию страшного по своей жестокости преступления. Всего доброго вам. Супруге и деткам поклон. Я вам позднее протелефонирую, если не засидимся тут за полночь.

Он дал отбой и посмотрел на нас выжидательно.

– Не томите, Симеон Симеонович! – взмолился Хоботов. – Что вам сказали?

Птицын глянул на меня исподлобья, и тут меня словно волной приподняло. Приподняло – и понесло, словно парусную лодку, поймавшую ветер!

– Погодите, не говорите! – воскликнула я. – Звонок к Ярошенкам поступил от господина, чья фамилия начинается на литеру В.? Так? Это так?!

– Так, – кивнул Птицын. – Но позвольте, Елизавета Васильевна, коли вы все заранее знали, так зачем меня…

– Я не знала, а лишь предполагала, – безо всякой почтительности перебила я начальство. – Теперь знаю доподлинно. А второе мое предположение подтвердилось?

– В точности подтвердилось и оно, – усмехнулся прокурор. – Перекрестные вызовы довольно часты, причем господин В. всегда просит позвать к телефону даму, чье имя начинается на литеру Л. Полагаю, сие имя вам тоже известно?

– Даму зовут Луиза Виллимовна, – теперь и я позволила себе усмехнуться. – Угадала?

– Угадали и на сей раз.

– Может быть, хватит нам загадки загадывать, господа хорошие? – почти сердито возопил Михаил Илларионович Хоботов. – Все просьбы Елизаветы Васильевны исполнены – пора и ответ держать!

– Еще не все, – угрюмо возразил Смольников. – Кучер Филимонов не воротился с драгоценной стекляницей.

– Нет уж, хватит ждать! – разорялся Хоботов. – Я мужчина полнокровный, нервный, легковозбудимый, мне волнения противопоказаны! Вы меня этак до апоплексического удара доведете!

Услышать от начальника сыскной полиции о его нервности и легкой возбудимости, а также о боязни избыточного волнения было так смешно, что все не смогли сдержать хохота. Да и сам Хоботов смеялся. Кто бы мог подумать, что он такой шутник, этот гроза преступников Нижнего Новгорода!

Да и вообще, разве могла я подумать, что мои коллеги – принадлежащие, как известно, к коварному, опасному и жестокому племени мужчин! – окажутся столь внимательными и приятными людьми? В семье не без урода, конечно, и имени сего урода называть не стоит – с ним и так все ясно…

– Вы готовы рассказывать? – с поощрительной улыбкой спросил меня между тем прокурор. – Вижу, что готовы. Итак, еще раз послушаем Елизавету Васильевну, господа.

– Ну что ж, извольте, – проговорила я. – Думаю, имя, коим должно быть подписано письмо, заманившее Сергиенко на роковое свидание, – Дарьюшка. Это особа не горничная, а кухарка, и служит она у господина Вильбушевича.

– А кто сей? – с любопытством спросил Хоботов, и сидевший в углу его агент, мой старый знакомец Рублев, доселе напоминающий незримую и немую тень, а не человека, тотчас утратил свою бестелесность и почтительным громким шепотом продолжал:

– Вильбушевич Виллим Янович – доктор медицины, лечит ухо, горло и нос. Из поляков. Вдовый. Три года назад переехал с дочерью из Минска. Проживает в доме Марковой близ Острожной площади, в отдельной половине, так что и телефонный аппарат на его имя зарегистрирован. А для врачебной практики снимает помещение на Большой Покровской, в доме Хромова.

Я уставилась на Рублева с восторгом. Вот это память!

Перехватив мой взгляд, он зарумянился, как девушка:

– Работа у нас такая. Все про всех знать обязаны, особливо ежели кто по медицинской части. Боевики да террористы таких людей норовят на свою сторону перевербовать, ибо у них, у боевиков, во время снарядного изготовления частенько происходят несчастные случаи (кому руку оторвет, кому ногу, кому глаз вышибет). Ну и мы, конечно, за докторами, особенно приезжими, из дальних мест, приглядываем как можем… А дочь у них также медичка, – продолжал агент, – акушерка, только по своей специальности не работает, а по этой… косматологии, что ли? Ну, дамские штучки продает, для наведения красоты на волосы.

– Ах вот оно что… – проронил вдруг Смольников. В это мгновение наши глаза встретились, и он покраснел – так покраснел, что мне почудилось, будто кровь брызнет из его щек, ей-богу!

Ничего не понимаю. С чего бы это его разобрало? А впрочем, мне сейчас было не до него.

– Думаю, что кухарка Дарьюшка даже не подозревала, как воспользовались ее именем. Должно быть, Сергиенко и впрямь домогался ее, именно поэтому Дарью и решено было использовать как подсадную утку. Не сомневаюсь: Луиза Виллимовна Вильбушевич и была той «писем писательницей», которая изготовила от имени Дарьюшки сию, как говорят поляки, цидульку [10]. Если кучеру Филимонову удастся найти подписанную ею этикетку, очень хорошо, если нет – придется раздобыть другую для сличения почерков.

В эту минуту растворилась дверь и на пороге возник помощник господина прокурора.

Нижний Новгород. Наши дни

На сей раз край света оказался совершенно ни при чем. Света жила на Черном пруде, практически рядом с Покровкой: в двухэтажном доме, стоявшем в глубине двора и скрытом от шумной Октябрьской, по которой были проложены трамвайные рельсы. Поодаль стояло еще несколько подобных же домов – бревенчатых полностью либо поставленных на кирпичное основание. Что характерно, кирпичные станы со временем просели и пошли трещинами, а деревянные только потемнели, но даже не покосились. А ведь времени и правда прошло много. В самом центре города, в квартале от главной улицы, жил-поживал, словно бы законсервировавшись, старый Нижний – начала XX или конца XIX века, а может быть, даже его середины!

Дом, куда пришла Алена, прежде был отделен от соседнего кирпичным брандмауэром [11]. Здесь, в этом закутке истории, вообще не было проходных дворов. Алена где-то читала, что эти брандмауэры были нарочно возведены не столько в целях противопожарной безопасности, сколько чтобы затруднить бегство от полиции воришек, а главное – пламенных революционеров, которых, с легкой руки всяких Ванеевых, Невзоровых и т.п. (в их честь и по сей день именовались городские улицы) расплодилось в свое время в Нижнем немало. Да еще и Буревестник чирикал (или каркал?) что-то революционное… Словом, царским сатрапам было кого гонять по проходным дворам. Но, видать, плохо гоняли, и даже брандмауэры не помогли!

Алена несколько минут постояла во дворике и полюбовалась белыми березами, окружившими темный бревенчатый дом. У нее стало тревожно на душе, хотя, казалось бы, куда еще тревожней, после вчерашнего-то! Явилось отчетливое ощущение, что она уже стояла около этой двери, глядя в голубое небо, в котором вот так же мельтешили под ветром тонкие березовые ветви… правда, тогда они были одеты листвой… Но этого никогда не было, она точно знала, что ни разу не заходила в этот двор, а потому только пожала плечами – и потянула на себя дверь подъезда. И мгновенно день сменился ночью, свет – тьмой, осенняя свежесть – сырой затхлостью, а на душу легла вовсе уж мрачная тяжесть.

Свет в подъезде не горел. Пришлось снова распахнуть настежь входную дверь, чтобы приглядеться к номерам квартир. Оказалось, что надо подняться на второй этаж. Алена не без тревоги ступила на покосившуюся лестницу – когда-то, видимо, необыкновенной красоты, дубовую, с витыми перилами и точеными балясинами. Теперь лестница просела и покосилась, а балясины были вышиблены буквально через одну, причем именно вышиблены сознательно: торчащие из ступенек пеньки носили явные следы топора.

– Дров у них, что ли, не хватало? – проворчала Алена. – Лестница еще бы лет двести простояла! Уроды!

Да, эти уроды лихо изуродовали когда-то, видимо, уютный, ухоженный дом. Двери, бог ты мой, какие тут были двери, с облезлой дранкой, обитые рваной черной – нет, уже рыже-белой! – клеенкой!.. Чудилось, за этими дверьми живут не люди, а упыри какие-то. Алена взлетела на второй этаж, стараясь не дышать.

Окно было забито фанерой, поэтому квартиру номер шесть Алена отыскала только методом дедукции и индукции.

Господи, как Светка живет в этом жутком сарае?! И она еще собирается продать свою квартиру за хорошие деньги? Неужели кто-то ее купит? Ничуть не удивительно, что «козлы» от нее отказались. Странно, что вообще соглашались переехать сюда – пусть даже с первого этажа, из квартиры над подвальным козырьком, с края света!..

Глазка на двери с огромной, жирно-коричневой цифрой «шесть» не было. Звонок не звонил. Пожалуй, Алена удивилась бы, окажись наоборот. Пришлось стучать.

– Кто там? – послышался за дверью испуганный голос, и Алена невесело пошутила:

– «Скорую» вызывали?

Дверь открылась.

Условно говоря, то место, куда Алена вступила, когда-то называлось прихожей. Сейчас это было что-то облезлое, темное, пугающее… По первому ощущению помещение мало чем отличалось от подъезда – правда, здесь хоть тускло, но все же горела лампочка на витом шнуре, и Алена разглядела, что в квартире относительно чисто, даже пол подметен. У открывшей ей Светы бледное, измученное, несчастное лицо. Она была одета в свитер и брюки, на ногах – ботиночки, в которых Алена ее не раз видела, и до детективщицы вдруг дошло, что тут какая-то ошибка: это вовсе не Светина квартира, потому что аккуратистка доктор Львова, во-первых, никогда не стала бы ходить дома в уличной обуви, а во-вторых, она просто не допустила бы вокруг себя такого, без преувеличения сказать, хаоса.

От этого открытия стало малость полегче, Алена улыбнулась, однако ответной улыбки не получила: лицо Светы оставалось встревоженным и унылым.

– Ну, что случилось? – без предисловий начала Алена, вглядываясь в темные углы прихожей, и обнаружила, что в одном из них валяется на полу тюфяк, а на этом тюфяке спит какая-то женщина, по виду – сущая бродяжка: немытая и пьяная, как говорится, в дрезину.

– Мать честная! – пробормотала Алена. – Это что, декорации для пьесы Горького «На дне»?

Света посмотрела на нее умоляюще и вдруг заплакала. Алена, которая не ожидала такого эффекта от своей убогой шутки, онемела от изумления, а Света, утирая слезы, открыв облезлую, некогда белую дверь, сделала ей знак следовать за собой.

Комната, в которую они вошли, на первый взгляд показалась истинным оазисом среди безысходной заброшенности этого дома. Здесь была старинная тяжелая мебель, ковры на стенах и на полу, а за стеклами массивной горки загадочно поблескивал хрусталь. С потолка спускалась люстра, при виде которой Алена невольно покачала головой: нечто подобное она видела только в гостинице «Ленинград» – той, которая возвышается на площади Трех вокзалов в Москве. Только здешняя люстра была еще шикарнее и помпезнее. Настоящий антиквариат!

Половины лампочек в этом антиквариате не было, но и оставшихся вполне хватило, чтобы быстро понять: вокруг если и роскошь, то изрядно обветшалая, облезлая и запущенная. Вокруг царил тяжелый запах пыли и кислый – вина. На полу валялась бутылка, из которой тянулась уже подсохшая струйка, а на разлапистом диване лежала еще одна женщина, очень напоминающая ту, первую.

В первую минуту Алена решила, что и она спит мертвецки-пьяным сном, но уже через минуту поняла, что второе прилагательное тут совершенно неуместно. Женщина спала именно что мертвым сном.

То есть она была мертва.

Господи… Да что ж это такое?! Второй день полное ощущение, что она бродит по кладбищу! Смерть за смертью! Пусть все это чужие, незнакомые люди, однако количество этих смертей уже переходит в качество!

Качество страха!..

– Алена, Алена, она умерла! Это моя знакомая, Нонна Лопухина, помнишь, я тебе про нее говорила? – пробился к оцепеневшему сознанию несчастный голос Светы, и Алена с трудом смогла отвести взгляд от закоченелой, неудобно вывернутой руки покойницы. На ногтях был отличный маникюр, и почему-то это показалось Алене, которая за своими руками тоже очень тщательно следила и делала маникюр еженедельно, самым кошмарным и удручающим…

– Мне позвонила ее домработница Шурка, это та дуреха, которая спит в коридоре, – продолжала Света. – Она сущая бомжиха, пьет еще хуже, чем Нонна пила. Только Нонна хоть пыталась как-то остановиться, а Шурка пьет, как дышит, постоянно. И с ней ничего не делается, у нее даже делириума не бывает. И вот она мне сегодня днем позвонила и сказала, что Нонна просит меня приехать. Я подумала, что она сорвалась после кодировки, придется опять прокапывать, все с собой взяла – ампулы, капельницу, – а она мертвая лежит. Наверное, умерла ночью, а то еще и вчера вечером… Ничего не понимаю! Ничего! От нее не пахнет алкоголем, она не сорвалась…

– Ну да, не сорвалась! Ты посмотри, – Алена безнадежным жестом ткнула в пол, залитый вином. – Конечно, она пила!

– Шурка клянется, что пила сама, а хозяйка уже два месяца как в рот не брала.

«Два месяца… Что-то я уже слышала недавно про два месяца. Что именно я слышала? Это что-то значит? Это важно? Не помню».

– Света, да какая сейчас разница, от чего именно она умерла? – с тоскливой досадой спросила Алена. – Почему ты мне позвонила, а не в милицию? Или ты им позвонила, но они еще не приехали?

Света опустила голову.

– Нет, я никому не звонила, кроме тебя, – пробормотала она.

– Да ты что?! – взвилась Алена. – А вдруг это убийство?!

– Все равно, – еще глуше пробурчала Света. Теперь Алена едва разбирала слова. – Сначала я должна найти…

– Что найти?! – Алена сорвалась на крик. – Что ты там бурчишь? Разучилась говорить по-человечески?!

Она едва сдерживалась, чтобы не схватить Свету за плечи и не начать трясти изо всех сил.

Конечно, Света была ни при чем. Но тяжесть минувших дней так вдруг накатила… Так вдруг вспомнился тот, сидящий в яме, и его нога с родимым пятном, похожим на жадную муху…

Алена зажала рот рукой и постаралась немедленно об этом забыть.

Ага, забудешь!

Света вдруг вскинула голову, и стало ясно, что она пыталась скрыть слезы. Правда, безуспешно.

– Она была… такая несчастная! И такая покорная! Мне ее было всегда страшно жаль, я чувствовала, что у нее в жизни что-то очень ужасное произошло, она и с мужем не просто так разошлась, а по какой-то чудовищной причине. Ведь этот развод ее сломал! Она как будто была придавлена страшным чувством вины… только за что, почему, я не могла понять, я не знала. Она никогда ничего не говорила, только однажды, чуть больше двух месяцев назад, когда я прокапывала… ей было очень плохо, ну очень… она сказала: «Светик, если я умру, ты сначала найди кассету! Найди кассету! Из-за нее вся моя жизнь сломалась, я хочу ему отомстить, понимаешь?» Я попыталась ее расспросить, но ей было так плохо, что она ничего больше не сказала. Не смогла, а может, просто не захотела. Но она так на меня смотрела, умоляюще, знаешь, это было как будто последнее желание приговоренного, ну, я и сказала, конечно: «Нонночка, слово даю, я сделаю все, что ты хочешь». Я это просто так сказала, чтобы она успокоилась, а сейчас… а теперь…

– Понятно, – мрачно кивнула Алена. – А теперь ты вспомнила это – и решила исполнить свой долг. Святое, блин, дело! Ну и как успехи? Нашла что-нибудь?

Света подняла на нее заплаканные глаза и покачала головой.

– Я… не смогла одна, – призналась она сдавленно. – Мне стало так страшно здесь рыться в ее вещах, одной! Шурка сразу уснула, как только я пришла, она и звонила-то мне пьяная вусмерть, а к моему приходу еще добавила. От нее никакого проку, ее не спросишь, да и не знает она ничего, мне так кажется.

– Слушай, а эта Шурка не могла… – Алена сделала неопределенный жест, однако Света отлично ее поняла:

– Ты что, она только тем и жила, что ей Нонна давала, теперь ей одна дорога – на вокзал или в какой-нибудь другой бомжатник, тут у нее хоть крыша над головой всегда была и еда.

– И бутылка…

– Ну да, и бутылка. Нет, Шурка очень любила Нонну, двумя руками за нее держалась, я вообще не представляю, что с ней станет, когда она очухается и поймет, что той больше нет.

– Что с ней станет? Да ничего! Снова напьется, только и всего! – жестко сказала Алена и спокойно выдержала укоряющий Светин взгляд.

У нашей писательницы были свои счеты с запойными алкоголиками, вернее – с алкоголичками. Происками одной такой особы года полтора назад Алена Дмитриева едва не отправилась на тот свет. Самое ужасное, что под личиной «голой русалки алкоголя» скрывалась убийца и грабительница, атаманша, можно сказать, жуткой банды [12], и ее раздутая от водки физиономия с водянистыми, бесцветными глазами, ее расплывшееся, словно у утопленницы, долго пролежавшей под водой, тело до сих пор иногда преследуют Алену в кошмарных снах. Нет, она не способна жалеть алкашей! И на труп Нонны смотрела не то что без всякого сочувствия, но все же без истерики. Эта история взволновала ее лишь постольку, поскольку она совершенно выбила из колеи Свету.

И слава богу, что выбила! Слава богу, что той стало страшно! Слава богу, что она не начала тут лихорадочно шарить, оставляя кругом свои отпечатки пальцев! Потом поди доказывай, что не приложила руку к убийству с целью ограбления!

– Свет, пошли отсюда, а? – тихо сказала Алена с последним проблеском надежды на благоразумие подруги. – Теперь ей уже ничем не поможешь, зато у тебя есть все шансы попасть в ужасную историю. Шут с ней, с этой кассетой, а?

– Не могу, – насморочным, полным слез и отчаяния голосом пробормотала Света. – Я обещала. Алена, ты мне помоги искать. А если не хочешь, просто так посиди, я сама поищу. Только не уходи, а то мне страшно тут, с Нонной…

Итак, последний проблеск надежды погас, не разгоревшись. Алена шумно вздохнула, подавляя страстное желание продекламировать что-нибудь этакое – народное.

– Значит, так, – сказала она холодно и спокойно. – У тебя перчатки есть?

– Да, а что? – уставилась на нее Света.

Алена только мученически вздохнула.

– А, я поняла, – Света кинулась в прихожую, где на обшарпанной табуретке валялась ее куртка. – А у тебя есть?

Алена, которая еще не успела раздеться, вынула из кармана свои новые коричневые, замшевые, дороженные перчатки и помахала ими:

– Разумеется. Итак, работаем очень аккуратно. Прежде чем взять какую-то вещь, запоминаем, как она лежала, вернее, валялась, на сколько оборотов был повернут ключ в шкафчике, вообще, все такие тонкости запоминаем, понятно? И все возвращаем в прежнее положение. Боже упаси стронуть напрасно хоть соринку! Пыльных поверхностей не касаться, ни к чему не прислоняться. Жаль, конечно, что ты Нонну не спросила, где именно эту кассету искать!

Светины глаза снова наполнились слезами:

– Да я спросила!

– Ну?!

– А она сказала, что не помнит! Спрятала куда-то, но забыла, куда именно! Она иногда до такой степени допивалась, что вообще ничего не помнила, не то что меня не сразу узнавала, но даже Шурку!

Мгновение Алена молча смотрела на Свету, потом тихонько хмыкнула. Да, жизнь пошла – не соскучишься! Как начался в пятницу спектакль театра абсурда, так и не видно конца ему.

«Ну и на что ты жалуешься? – спросил кто-то в ее голове ехидным голосом. – Ты просила судьбу подкинуть сюжетец для нового детектива? И вот он, готов. Что ж ты стонешь? Или не в силах справиться с таким подарочком?»

Ехидный голос, подозревала писательница Алена Дмитриева, принадлежал Елене Дмитриевне Ярушкиной, которая относилась к своей литературной ипостаси не без скептицизма. Но Алена уже привыкла бороться с Еленой – и побеждать ее, а потому она без особого труда заглушила голос здравого смысла и, махнув Свете: «Давай поделим по-братски: та половина комнаты твоя, а эта моя», – взялась наводить шмон.

Она с самого начала попыталась внушить себе, что будет действовать совершенно механически, – просто искать конкретную кассету, не обращая ни на что внимания, но не учла, как это трудно, вернее, невозможно: не исцарапав и не исколов пальцев, разбирать осколки. Осколки чужой, вдребезги разбитой жизни, обломки счастья, обрывки судьбы – она натыкалась на них на каждом шагу! Пакетик с кружевными дорогими чулками, источенными стрелками… пустой флакон от духов «Дольче & Габана», которые Алене тоже очень нравились, она даже покупала их иногда, точно такой же флакон лежал в ее гардеробе, источая душноватый, манящий запах… пустой золотой патрончик от помады «Элизабет Арденн»… застиранный, утративший нормальный вид лифчик «Феллина»… рассыпанные гранатовые бусы, сломанная серебряная брошь в виде лохматой хризантемы… о господи, все эти мелочи женской жизни, ранящие в самое сердце! Хозяйка уже не соберет эти неровные кусочки граната, не нанижет их на леску, чтобы крепче держались, не починит брошь, не купит новые кокетливые чулочки, не вдохнет с наслаждением запах дорогого парфюма! Алена не раз обнаруживала, что предметы вдруг начинают расплываться перед глазами, потому что их застилают слезы.

Очень скоро у нее не осталось сил копаться в осыпавшихся лепестках этой чужой жизни… и было в этой комнате еще что-то, кроме жалости к бессмысленно умершей женщине… вроде некая загадка, мучительная тайна – и все то же неизбывное dеjа vu! Словно бы картина жизни несчастной Нонны была лишь маскировочным слоем краски, покрывающим полотно какой-то другой жизни… тоже несчастной, тоже разбитой.

Чьей жизни? Кем разбитой?

Неведомо.

Судя по тяжелому дыханию Светы, и она с трудом сдерживала всхлипывания… Однако все было напрасно, напрасно: с холодком или горюя, бездушно или плача, они всяко не смогли ничего найти. Никакой кассеты! Даже намека на нее.

Кстати сказать, в комнате не было не только видеомагнитофона, но даже самого примитивного черно-белого телевизора.

– Ну это бессмысленно, неужели ты не понимаешь?! – наконец раздраженно выкрикнула Алена, стаскивая перчатки и суя их в карманы куртки, которую она так и не сняла. – Наверное, она была совсем не в себе, когда тебе это говорила.

– Наверное, – упавшим голосом согласилась Света и тоже сняла перчатки.

Устало опустилась на единственный стул.

– Ладно, мы сделали все, что в наших силах, кто может, пусть сделает больше, – пожала плечами Алена. – Теперь надо и в милицию позвонить, правильно?

Света кивнула…

«Мне придется торчать тут все время, пока будут снимать допрос. Это просто рок какой-то: избавиться от этого вчера, чтобы вляпаться сегодня! Ох, но я ведь совершенно не обязана тут оставаться, я эту Нонну и знать не знала!»

Не знала? Но разве ты не узнала ее за полчаса «обыска» так же хорошо, как саму себя?

Это и пугало.

Хотелось только одного – уйти отсюда как можно скорей. Что-то слабая она стала. Слабая! Или собственная одинокая смерть – а какая же еще смерть может быть у женщины, ведущей одинокую жизнь? – вдруг высветилась перед ней беспощадно?..

Ноги подкашивались. Хотелось посидеть, но присесть оказалось негде: на диване лежала Нонна, на единственном стуле, сгорбившись, поникла Света.

Алена подошла к широкому подоконнику и тяжело оперлась о него. И внезапно подоконник словно бы подломился под ее руками! Алена чудом не упала вместе с тяжелой, покрытой многими слоями краски доской и даже саму доску как-то умудрилась удержать.

Света мгновение изумленно смотрела на нее, потом подскочила, и они вместе сняли подоконник с выехавших из стены деревянных «рельсов». Поставили его на пол и заглянули в проем, открывшийся в стене. Там, среди пахнущей мышами пыли, лежали два прямоугольных пакета. Один был завернут в полиэтиленовый мешок.

– Да вот же она, кассета! – прошептала Света, хотя это и так было ясно. – А это что такое?

Алена сунула руку (перчаткам хана, понятно, замшу от сей вековой грязи никогда не отчистить, подумала она и тут же забыла об этом!) в обросшие пылью недра тайника (наверняка ему было столько же лет, сколько и дому, то есть больше сотни, Нонна, конечно, наткнулась на него случайно, по пьянке, да и забыла, залив вином память о своем открытии) и вытащила что-то, завернутое в хрустящую бумагу, которую ее бабушка называла пергаментной. В такой бумаге в магазине раньше продавали масло, рыбу, жиры всякие. Да неужто и в те допотопные времена, когда этот сверток сунули в тайник, была такая бумага? Ишь какая прочная, скукожилась, пожелтела, высохла вся, но не рвется.

Алена развернула слежавшиеся листы, поминутно чихая от тонкого, пыльного запаха. «Этак астму запросто наживешь», – подумала мрачно, но немедленно забыла и об астме, как только что забыла об испорченных перчатках.

В свертке оказалась тетрадка – толстая общая тетрадь в картонном переплете, оклеенном серовато-сиреневой «мраморной» бумагой. Старинная!

Алена открыла наугад.

« – Ваше превосходительство! – провозгласилъ помощник прокурора. – Тутъ кучеръ Филимоновъ явился, привезъ вамъ… – Онъ протянулъ руку, въ которой что-то сжималъ, и покраснелъ. – Уверяетъ, что дело государственной важности.

– Дайте сюда, – ринулся впередъ Смольниковъ, – мне дайте!

– Нетъ ужъ, позвольте! – вскочила я. – Немедленно дайте банку мне!»

Лиловые, с тусклым бронзовым отливом чернила. Желтоватая бумага. Буква «ять», твердый знак на конце слов… Наклонный, плохо разборчивый почерк с сильным нажимом. Написано перышком: отнюдь не шариком и даже не авторучкой, а пером, которое царапало бумагу, когда на нем кончались чернила. Ручка-вставочка? В точности такая еще сохранилась у Алениной мамы. А сами чернила-то какие, бог ты мой!

Что же написано бронзово-лиловыми старинными чернилами на этих пожелтевших страницах? Да что ж другое, как не дневник? Вон и даты: 19 августа, 20 августа… Какого года?! 1904?! Фанта-астика…

Секундочку! Секундочку!!!

« – Дайте сюда, – ринулся впередъ Смольниковъ…»

Смольников?! Это не прадед ли, не Георгий ли Владимирович имеется в виду? Судя по контексту, дело происходит в прокуратуре!

Он! Точно, он!

Алена бестолково перелистывала тетрадку, и руки у нее тряслись, и глаза наполнились слезами, она ни слова не разбирала, но все листала и листала…

– Алена, да Алена же! – донесся голос Светы, и она поняла, что подруга окликает ее уже не первый раз.

– Извини, я тут забылась, – ответила сдавленно. – Тетрадь, дневник… можно, я возьму почитаю? Пожалуйста!

– Возьми. И кассету тоже. Я сейчас буду в милицию звонить, а ты забери все это и уходи. Лучше, если тебя здесь не будет, когда менты приедут. Я все же врач, мне легче отбрехаться, а если ты останешься, мы начнем путаться в показаниях, то да се. Я скажу, как все было, только не буду рассказывать, что мы что-то искали… и нашли. Но ты кассету без меня не смотри, ладно? Даешь слово?

Алена глядела на нее, с трудом удерживаясь, чтобы не броситься ей на шею и не расцеловать. Светочка! Сокровище! Вот это подруга! Отдает тетрадку, позволяет уйти! Да больно надо Алене смотреть какую-то там кассету! Она будет читать дневник неизвестной женщины, дневник, в котором упомянут Георгий Смольников!

Благодарно блеснув на Свету глазами, Алена кинулась к выходу, пряча под куртку сокровище.

– Погоди! Давай хоть подоконник на место приладим! – остановил ее голос подруги, и Алене стало стыдно.

– Светик, извини, извини, тут фамилия моего прадеда упомянута, поэтому я голову потеряла… – забормотала она бестолково. – Конечно, мы все сейчас приладим. Вот так, давай, сюда, правее… Нажимай! Закрылся! Классный тайничок, такой тайник найти можно, только если знаешь, где он, или совсем уж случайно! Вот как мы нашли!.. Свет, ну хочешь, я с тобой останусь, а? Отбрехиваться вместе будем!

– Нет, иди уж! Мне одной в самом деле проще будет. – Теперь Света почти выталкивала ее из квартиры. – Только постарайся исчезнуть так, чтобы тебя никто из соседей не видел. А что ты думаешь? – невесело усмехнулась она в ответ на изумленный Аленин взгляд. – Я тоже люблю детективы! В том числе и твои!

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

– Ваше превосходительство! – провозгласил помощник прокурора. – Тут кучер Филимонов явился, привез вам… – Он протянул руку, в которой что-то сжимал, и покраснел. – Уверяет, что дело государственной важности.

– Дайте сюда, – ринулся вперед Смольников.

– Нет уж, позвольте! – вскочила я. – Немедленно дайте банку мне!

Помощник растерянно выпучился на меня.

– Угомонитесь, голубчик Георгий Владимирович, – проговорил прокурор не без некоторой досады. – Что это вы всполошились, право? Как видите, здесь сейчас всем заправляет Елизавета Васильевна – ей и карты в руки, то есть банку.

Помощник, судя по выражению лица, решил, что у его превосходительства наступило временное умственное помешательство, а потому передал мне банку только после вторичного приказания.

Смольников алчно смотрел на мои руки. Могу себе представить, сколько новых насмешек он уже навострил! Но что мне за дело до него и его насмешек!

– Итак, господа, вы видите, что это – аптекарская баночка. В ней содержится помада для волос, улучшающая их рост. Такой помадой торгует Луиза Вильбушевич, представляющая в нашем городе парфюмерную продукцию некоей Анны Чилляг. У меня возникли некие подозрения относительно качества этой продукции, из-за чего я и отправилась к мадемуазель Вильбушевич под видом покупательницы. Мне удалось получить образец товара, да вот беда…

Я запнулась, бросила короткий взгляд на Смольникова.

Он с преувеличенным вниманием разглядывал запонку своей рубашки. Запонка была темно-зеленая, малахитовая, отделанная узкой полоской золота. Ой, ну прямо словно и не видел ее никогда! А, испугался! Понял, что сейчас я нанесу удар, отмщу за все! Я вдруг вспомнила, как рука с этой запонкой безжалостно лапала мое тело, – и едва не задохнулась от ярости. Да, самое время отомстить тебе, негодяй!

– Мне удалось получить образец товара, да вот беда… я его нечаянно обронила.

Почему я так сказала?! Почему пощадила Смольникова?

Да нет, глупости! Не его я пощадила, а себя! Свою стыдливость!

– Взгляните, господа, – предложила я, ставя банку на стол прокурора и стараясь больше не глядеть в сторону насильника, который, между прочим, даже не шелохнулся, даже ухом не повел при виде моего великодушия. Как будто именно этого он и ждал! Неблагодарный, бесчувственный человек!

– Посмотрите сюда. Даже на первый взгляд можно сделать некоторые выводы касательно сходства двух почерков: того, каким надписана этикетка, и почерка «писательницы писем». В записке даже Д русская написана, как латинская D, строчная и более напоминает латинскую «u», ну и эта манера пропускать точки над i как в латинских, так и в русских словах сiе и отсутствiе… [13] Видимо, письмоводитель Сергиенко был очень сильно увлечен этой Дарьюшкой. Он не заметил фальшивки и проглотил приманку. Теперь главный вопрос: по какой причине его пришлось заманивать в ловушку? За что его настигла жестокая кара?

– У вас есть мнение на сей счет? – поинтересовался Птицын.

– Не мнение, а лишь предположение. Господа, помнит ли кто-нибудь, как и откуда появился в нашем городе Сергиенко? Известно ли что-нибудь о его прошлом?

– Рублев! – скомандовал Хоботов, и всезнающий агент вновь привскочил со своего места и отрапортовал, словно живой, озвученный справочник:

– Авессалом Сергиенко (после крещения Кирилл Алексеевич) прибыл почти три года назад из Минска. Там служил в прокуратуре письмоводителем, зарекомендовал себя наилучшим образом.

– Это правда, – враз кивнули и Птицын, и Смольников. – Рекомендации у него были самые лестные, к тому же, – это уже добавил Птицын, – Сергиенко лично расхвалил мне его прежний начальник – мой шурин, минский прокурор господин Свержбловский.

«Господи милостивый, – подумала я, с трудом удержав совершенно неуместный и даже оскорбительный смешок, – как это забавно получилось, что прокурор женат на сестре прокурора! Между членами царствующей фамилии существуют браки династические, а это – юстиционный брак! Ежели так порассудить, то, приди мне в голову фантазия выйти замуж, я должна была бы избрать себе в пару судебного следователя! Господина Петровского, к примеру!»

Нет уж, спасибо. Не нужен мне ни Петровский, ни любой другой муж, будь он хотя бы сам товарищ прокурора.

О, уж этот-то – менее всего!

– Итак, Сергиенко и Вильбушевич – они оба из Минска. Думаю, не ошибусь, если скажу, что вражда между ними началась еще там. Случайно ли то, что Сергиенко выбрал для места своего жительства тот же город, что и доктор Вильбушевич, или приехал именно вслед за ним с какой-то целью, – это нам предстоит узнать. Тут еще есть вот какое обстоятельство, господа… Как мне удалось узнать из разговора с Луизой Вильбушевич, уже известная нам Дарьюшка прежде служила кухаркой у преподавателя гимназии Лешковского.

– Простите, госпожа следователь, – возбужденно воскликнул агент Рублев, – не о том ли Лешковском вы говорите, у коего сестрица на днях была найдена мертвою, в сундуке на отмели!

– О том самом, – кивнула я, силясь скрыть восторг, который во мне вызвало это обращение – «госпожа следователь». Кроме того, надлежало управиться с губами, которые вдруг сами собой начали растягиваться в усмешку. Причиной ее послужило неуместное воспоминание о том, как товарищ прокурора Смольников проводил некий следственный эксперимент с участием городового… – О том самом Лешковском, а что?

– А то, что и они-с да и сестрица их перебрались в наш город из Минска! И тоже неполных три года назад, почти как Вильбушевичи! – возбужденно вскричал всезнающий Рублев. – Мой младший братец учится в гимназии, где Лешковский преподает, слышал, как учителя между собой говорили о нем.

– Да вы просто ходячая энциклопедия, господин Рублев, – с восторгом пробормотала я. – Однако что за странные совпадения… Вильбушевичи, Лешковский с сестрой и Сергиенко прибыли из Минска. И вот спустя несколько лет в один и тот же день Наталья Самойлова и Сергиенко погибли при самых странных обстоятельствах. Нет ли в этих совпадениях какой-то связи? Ведь кухарка Дарьюшка прежде, как я узнала от Луизы Вильбушевич, служила Наталье Самойловой. Возможно, она тоже родом из Минска?

– Я предлагаю, господа, немедленно телеграфировать в Минск, – произнес городской прокурор, – с тем, чтобы нам выслали копии досье на Лешковского и Самойлову, а также Вильбушевичей. Характеристики Сергиенко нами получены уже давно. Быть может, здесь налицо месть бывшему работнику прокуратуры? Хотя должность письмоводителя не предполагает участия в каких-то расследованиях, в процессе обвинения… За что можно мстить человеку, который знай скрипит себе перышком с утра до вечера?

– А я предлагаю незамедлительно послать наряд с обыском на квартиру доктора Вильбушевича, – проговорил Хоботов. – Пусть все вверх дном перевернут, а доказательства убийства отыщут. Все-таки человека на части разрубить – это вам не куренку шею свернуть, хоть какие-то кровавые следы да останутся!

– Осмелюсь возразить, ваше превосходительство! – сказала я, мельком подивившись тому, что голос мой как-то странно резонирует. Впрочем, через мгновение стало ясно: с голосом все в порядке, просто мы со Смольниковым заговорили разом. Потом мы с ним, на потеху окружающих, какое-то время пререкались: «Вы первая! Нет, вы первый! Нет, только после вас!», ну и наконец его «врожденная галантность» взяла верх.

– Осмелюсь возразить, ваше превосходительство, – повторила я. – Это в квартире у мадам Бровман, где полов не моют месяцами, легко можно отыскать кровавые следы. А Вильбушевич – доктор медицины. Уж наверняка он отличается профессиональной чистоплотностью и требует того же от прислуги. К тому же, если мы вспомним, как тщательно было обустроено убийство Сергиенко, мы можем предположить, что эти люди умеют заметать следы. Я думаю, что ссора Вильбушевича с дочерью была устроена для отвода глаз, чтобы отвести от нее подозрения в случае чего. Вильбушевич, если он и в самом деле убийца, не вульгарный тать с кистенем. Это человек хитрый и осторожный. Почти не сомневаюсь, что мы ничего не найдем и ничего не сможем предъявить суду в качестве неопровержимых улик. Разговоры с дочерью по телефону? Да какому же отцу можно сие воспретить? Раскаялся в ссоре, ищет путей к примирению. Обмолвка о квартирной хозяйке, кого-то опознавшей? Кроме меня, этих слов никто не слышал, при желании умелый адвокат вывернет их наизнанку и придаст им совершенно другой оттенок.

При слове «адвокат» на лицах всех здесь сидящих выразилось одинаковое чувство: искреннее отвращение. Да, мы все ненавидим это продажное, аморальное племя, которое только прикрывается защитою интересов личности, стоящей в одиночку против общества. На самом деле представителям этой профессии чуждо всякое понятие о совести, символом справедливости для них служит только золотой телец, ради обладания которым они с пеной у рта станут защищать самого кровавого убийцу, и пальцем не шевельнут ради защиты человека, обвиненного несправедливо, но не способного заплатить щедрый гонорар. Нет, допускаю, есть и среди адвокатов люди талантливые и порядочные, однако…

Впрочем, наверное, мне просто не везло с представителями этой профессии?

– Что мы еще можем предъявить? – продолжала я. – Фотоснимок письма? А где его оригинал? Да, определенное сходство с почерком Луизы Вильбушевич есть, однако его слишком мало для суда. Конечно, нужно провести серьезную графологическую экспертизу, но я отнюдь не убеждена в ее бесспорности. Все-таки фотоснимок получился не вполне четким… То, что Вильбушевичи одновременно с Сергиенко проживали в Минске, также весьма условная зацепка. Вот если мы обнаружим конфликт Вильбушевича и Сергиенко еще тех времен… А пока не стоит спугивать добычу обыском.

– Да что ж, мадам, то есть, пардон, мадемуазель, прикажете сидеть сложив руки? – обиженно спросил Хоботов. – Покуда еще придет депеша из Минска!

– Не тревожьтесь, Михаил Илларионович, она придет не позднее послезавтрашнего дня, – успокоил его Птицын. – А пока сделаем вот что. Надобно установить наблюдение за Вильбушевичами и этой их кухаркой или горничной.

– Не забудьте про Лешковского, господа! – подал голос Петровский. – Ведь до сих пор нет ни единственной зацепки для расследования загадочной смерти его сестры, Натальи Самойловой… Ведь вполне возможно, что Самойлова и наш Сергиенко еще с минских времен питали друг к другу пылкую страсть. Госпожа Вильбушевич была в свою очередь влюблена в Сергиенко. И, прихватив в помощь отца, порешила обоих из ревности, воспользовавшись тем, что Сергиенко заодно и к хорошенькой кухарке клинья подбивал…

Я вспомнила письмоводителя. Вот уж кого невозможно вообразить в роли записного сердцееда! Эти самые сердцееды в моем представлении такие, как, к примеру, Смольников: с наглыми, жгучими, черными очами. А Сергиенко – нет, как выражается Павла, рылом не вышел! У меня письмоводитель вызывал ощущение брезгливости. От него почему-то вечно пахло прогорклым луком. И эта мордочка пожилого сорванца в сочетании с лысиной… Бр-р! Однако я воздержалась высказывать свое мнение Петровскому, который был известен своей обидчивостью.

– Позвольте предложить еще вот что, господа, – проговорил Смольников. – Покуда мы будем ждать ответа из Минска, времени действительно терять не годится. Надобно поближе присмотреться к семейству Вильбушевич, побывать в их доме. Однако сделать сие следует ненавязчиво и незаметно.

– В окошки подглядывать станете? – хихикнул Хоботов. Да наш начальник сыскной полиции и впрямь не чужд юмора! Кто бы мог подумать!

– Все получится куда проще, – пояснил Смольников. – Видите ли, госпожа Маркова, которой принадлежит дом, половину коего снимает доктор Вильбушевич, – моя давняя приятельница. Завтра день ее ангела (Маркову зовут Евлалией), и я традиционно бывал зван на празднество. Поэтому Евлалия Романовна не удивится, ежели я появлюсь у нее и завтра. Я устрою так, чтобы хозяйка пригласила к столу и жильца. А в это время…

– Прекрасная идея, – кивнул Птицын. – С богом, Георгий Владимирович!

– Тут есть одно «но», господа, – смутился Смольников. – Я бы попросил дать мне напарника.

– Да неужто госпожа Маркова так страшна, – хихикнул Петровский, – что вы боитесь явиться к ней в одиночестве?

– О нет, она отнюдь не страшна, скорее наоборот, – усмехнулся и Смольников, – однако при этом очень опасна. Простите меня за то, что делаю вас невольными поверенными моей личной жизни, однако Евлалия Романовна давненько имеет на меня некоторые далеко идущие виды. Боюсь, мне, учитывая это, весьма затруднительно будет заниматься на именинах наблюдением за Вильбушевичем, а тем паче – проникновением в его квартиру. Ко мне будет привлечено все – я подчеркиваю, все! – внимание Марковой. А в это время напарник мой сможет…

– Все понятно, – с ученым видом покивал городской прокурор. – Видали этого Казанову, а, господа? Ну что ж, дадим ему напарника.

– Выбирай из моих агентов кого хочешь, вот хотя бы Рублева, – вмешался Хоботов. – Сам видишь, как он востер. Бери его – не пожалеешь!

– Рад буду служить! – с воодушевлением воскликнул Рублев.

– Нет, – покачал головой Петровский, – Рублев агент великолепный, да только Георгию Владимировичу в приятели вряд ли сгодится. Больно они разные и по возрасту, и по повадкам. Ему надо такого же щеголя да жуира, каков он сам.

– А не боитесь, Георгий Владимирович, что сей напарник отвлечет на себя благосклонное внимание дамы вашего сердца? – коварно заметил Птицын.

– Евлалия Романовна моим сердцем отнюдь не умудрилась завладеть, несмотря на все свои старания! – горделиво изрек Смольников. – Отношения между нами несколько иного рода… Честно говоря, придя к ней завтра, я хотел бы окончательно расставить все точки над i. Дать ей понять, что на меня делать ставку бессмысленно. То есть мечтал бы двух зайцев убить. А потому, господа, прошу дать мне для завтрашнего визита не напарника, а напарницу.

– Тоже дело хорошее! – пристукнул по столу кулаком Хоботов. – У меня и агентки есть. Подберем тебе такую кралечку, что просто загляденье. Да ты сам придешь выберешь!

О нет, кажется, я переоценила его чувство юмора… Да и вообще я зря восторгалась своими коллегами, мне вдруг стало нестерпимо скучно в их компании. Так вот что это такое – сугубо мужские разговоры! Обыкновенные пошлости. Еще спасибо, что их сдерживает мое присутствие, не то здесь, кажется, и до откровенных сальностей дошло бы!

А Смольников каков, а? Выставляет на всеобщее обозрение отношения с влюбленной в него женщиной! Бедняжка эта Евлалия Маркова, одно слово – бедняжка! Мне заранее жаль ее. Какое разочарование ждет ее завтра вечером! С кем связалась, кому отдала свое сердце! Человеку, который способен затащить к себе в карету первую попавшуюся женщину, даже не посмотрев ей в лицо! А что, если Смольников постоянно промышляет таким образом? Если он – любитель случайных удовольствий? В глубине казенной пролетки творит с женщинами разные гнусности, а потом выбросит вон свою жертву, припугнув хорошенько, – вот она и не осмеливается пожаловаться на насильника!

– Покорнейше вас благодарим, Михаил Илларионович, – достиг моего слуха насмешливый голос «любителя случайных удовольствий». – Видел я ваших агенток. Они хороши головы морочить слесарям да извозчикам, а ведь Евлалия – бывшая актриса. Это отнюдь не простушка, хотя ее амплуа – субретка. Она мигом узрит обман и станет присматриваться ко мне и моей спутнице с удвоенным вниманием. Как бы делу не навредить! Тут нужна дама совсем иного рода, такая, чтобы пред ней Евлалия мигом стушевалась, чтобы поняла: да, это королева, от такой мужчину не уведешь потому, что он и сам уйти не захочет!

Ничего себе требования! И где он найдет такую женщину?

Какое-то время царило молчание. Видимо, мужчины также сочли пожелания Смольникова невыполнимыми. Потом господин прокурор как-то по-стариковски закряхтел и сконфуженно изрек:

– Да что же тут делать? Сам понимаешь, я не могу приказать ей пойти с тобой, а сама она вряд ли захочет…

– Да уж! – поддакнул Хоботов, качая головой.

«О ком это они?» – удивленно подумала я, и тут же Смольников развеял мои недоумения:

– Думаю, Елизавете Васильевне и приказывать не надобно. Она человек с высокоразвитым чувством долга. Если того потребуют интересы дела, она не только в гости к Марковой со мной в компании отправится, но и… но и… Да я просто затрудняюсь вообразить, чего бы ни сделала госпожа Ковалевская во имя дела!

«Что?!»

Только лишь спершееся и закупорившее мою грудь дыхание не позволило мне выразить свое возмущение громогласно.

Что?! Да чтобы я пошла к любовнице Смольникова, да куда бы то ни было – в его компании? Нет, я еще не лишилась рассудка!..

Но ведь этого требует дело. Я не могу, не имею права отказаться. Моя работа… Но пусть Смольников не думает, что я подчиняюсь с удовольствием! Еще возомнит о себе бог весть что!

– Да, господин товарищ прокурора оказался весьма проницателен и сказал правильно: чувство долга – главный движитель моей натуры, – произнесла я самым сухим и неприязненным тоном, на какой только была способна. – Ради дела я готова на многое – даже выдерживать общество господина Смольникова и разыгрывать вместе с ним комедию. Прибуду к назначенному времени в назначенное место! А пока, с вашего позволения, не вернемся ли мы, господа, к продолжению разговора о необходимых для наблюдения за Вильбушевичами мерах?

– Да я же сказал, что дам для этого людей, – произнес Хоботов с какой-то странной оправдательной интонацией, как если бы я была суровой гувернанткой, а он – нерадивым воспитанником.

– Конечно, только я бы предложила дополнительно воспользоваться услугами барышень-телефонисток, – сказала я. – Они волей-неволей слушают все разговоры: почему бы не обязать их к этому, если вызов поступит от Вильбушевичей или Лешковского? Пусть слушают и записывают.

– Умно… – пробормотал прокурор Птицын. – Умно и хитро. Право, только женщина могла до этого додуматься!

Я уж не стала ему говорить, что только женщина по одному смутному предчувствию могла отправиться к продавщице помады для волос – и получить доказательство соучастия в преступлении. Да и вообще – весь сегодняшний день, от моего явления в контору «Нижегородского листка» до последних минут, проходил сугубо под знаком женской логики!

Вот вам, господа мужчины, и стеариновая свечка!

Нижний Новгород. Наши дни

– Зараза! – взвыл Денисов, отдергивая руку, и Алена увидела, что его палец залит кровью. – О, зараза!

Он тряс левой рукой, правой продолжая прижимать к полу бьющуюся в конвульсиях девушку.

– Ишь ты, кусается! – хмыкнула фельдшерица, с усилием удерживая введенный в вену шприц.

– Алена, помогите! – крикнул Денисов, тряся укушенной рукой. Одному ему было не под силу сдержать больную, обуреваемую эпилептическим припадком.

Алене стало и страшно, и противно, однако она отбросила эти недостойные чувства вместе с сумкой и блокнотом – и кинулась на помощь доктору Денисову.

Что за напасть на эту бригаду! В пятницу их всех кровью залило, сегодня пациентка доктора укусила… Да еще вдобавок заболел Шура Кожемякин, и бригада выезжала с одним фельдшером. Доселе Люба вполне справлялась, но ведь известно, что эпилептики обретают необыкновенную силу во время припадков. Тело больной теперь так и подскакивало, ноги молотили по полу.

– Сядь ей на ноги, быстро!

Алена вскочила верхом на колени девушки, прижала ее пятки к полу.

– Молодец, – не оборачиваясь, сказала Люба, сидевшая на животе пациентки. Голос ее звучал совершенно спокойно, она продолжала медленно и осторожно вводить в вену лекарство. – У меня чуть-чуть осталось, держитесь, ребята.

– Ничего, ничего, – приговаривал Денисов, одной рукой нажимая на лоб больной, другой хватая ее за плечи и пачкая футболку кровью, которая так и лилась из пальца. – Ах ты черт, как больно! Ничего, эпилепсия – это только слово такое страшное, а на самом деле надо просто подождать немножко – и все само пройдет. Главное, чтоб человек голову себе не разбил!

– Отбой воздушной тревоги, – сказала Люба, выдергивая иглу из вены и поднимаясь, и Алена ощутила, что острые колени, только что ощутимо пихавшие ее снизу, ослабели, обмякли. – Дай твой палец, Денисов, посмотрю, что там и как. Мало ли, вдруг у нее СПИД! Наверное, придется еще и противостолбнячную сыворотку ввести.

– Благодарю за службу, – Денисов мельком улыбнулся Алене. Помог ей подняться, а потом протянул руку Любе, которая уже смочила ватку спиртом. – Давай, спасай мне жизнь.

– Что, серьезно может случиться от такого укуса СПИД? – боязливо спросила Алена, поглядывая на его окровавленный палец.

– Ну, у этой-то вряд ли он есть, самое большее, чем она может наградить, это гепатитом, хотя удовольствие тоже никакое, – пояснил Денисов, морща нос. – А СПИД – он ведь передается только через кровь или сперму. А ведь я ее не трахал, только за голову держал. Это вы, барышни, сидели на ней в неприличной позе, словно сущие извращенки!

– Как будто ты не знаешь, что у эпилептиков слюна с кровью перемешана, – буркнула Люба, проворно бинтуя палец.

– Почему? – спросила любопытная писательница, подбирая блокнот и начиная «фиксировать впечатления».

– Потому что они во время припадка непременно язык себе прикусывают, а иным, кстати, удавалось вообще его откусить, – пояснил Денисов, но тут же дал задний ход, увидев, что у Алены испуганно расширились глаза. – Ну, ну, зачем так пугаться? Это редкость… однако эпилептика по языку очень просто узнать. Они ведь скрывают свою хворобу, потому что, если проведают где-то, что человек – эпилептик, это крест на карьере. Ну, наплести о себе можно что угодно, глаза отвести, но, если бы кадровики или директора знали такие тонкости, они первым делом просили бы нового работника язык показать. У эпилептиков всегда по краю идут застарелые беловатые рубцы. Успела записать? – спросил он с усмешкой, и Алена, оторвавшись от блокнота, бросила взгляд на раненого героя.

Что-то Денисов особенно красив сегодня. Можно представить кучу дамочек, выдумывающих себе самые невероятные хворости, которые обостряются в те дни, когда по «Скорой» дежурит доктор Денисов… Даже сегодня, отягощенная невеселыми мыслями о судьбе Нонны Лопухиной, чуть живая после бессонной ночи, проведенной за чтением дневника Елизаветы Ковалевской, Алена не могла спокойно смотреть на это загорелое, тонкое лицо, на волну отброшенных со лба волос, заглядывать в эти необыкновенно глубокие, матово-черные глаза, а когда видела вздрагивающие в улыбке твердые губы, у нее начинало щемить сердце. Она уже давно, с тех пор, как окончательно рассталась с мужем, не была обременена таким предрассудком, как верность, и ни единое воспоминание о преданности и нежности «бесподобного психолога» не тревожило сейчас ее сердце. Если бы Денисов дал хоть какой-то знак… но в его улыбке не было ничего, кроме дружеского безразличия. Наверное, знает, черт, какое впечатление производит на женщин! Может быть, даже натерпелся от их избыточного внимания – ведь глаза у Денисова и впрямь блудливые, а женщины не просто легковерны – они видят по большей части то, что хотят видеть, и беспрестанно принимают желаемое за действительное… Алена и сама такая. Ей все время чудится, что Денисов что-то хочет сказать – но почему-то сдерживается.

Почему? Зачем?!

Доктор Денисов, наверное, чем-то похож на Георгия Смольникова, о котором прошлой ночью его правнучка нечаянно выяснила так много нового и интересного… и далеко не всегда лестного. А уж про свою прабабушку столько всего узнала, что пока не представляет, как со всем этим справится.

Ладно, об этом она еще подумает. Потом. Будет время. А сейчас надо как-то вырваться из плена этих поразительных глаз!

– Илья, а у вас есть постоянные пациентки? – спросила она, когда садились в машину, причем доктор поместился в салоне с девушками, и это вызвало хмурую гримасу шофера. – Ну, которые вас беспрестанно на помощь призывают? А, Илья Иванович?

Точеные губы Денисова обиженно дрогнули. Ну да, он же терпеть не может, когда его называют по имени-отчеству!

И зря. Он настолько хорош, что даже это имя ему идет!

– А как же, – повел он своими поистине соболиными бровями (левую у виска рассекал чуть заметный белый шрамик, и это просто-таки сводило с ума Алену желанием и невозможностью коснуться его губами). – Одна, самая любимая, – Валентина Петровна. Она на улице Нахимова живет, по два-три раза в сутки меня вызывает.

– Два-три раза? – насторожилась Алена. – Вот это любовь!

Люба громко прыснула.

– Любовь, это точно, – не скрывая гордости, согласился Денисов. – Тем более что она вполне здорова, особенно если учесть ее возраст.

– А какой у нее возраст? – ревниво прищурилась Алена.

– Да не слишком большой, – весело ответил Денисов. – Каких-то восемьдесят лет.

– Да она не по Денисову страдает, а по уколам! – захохотала Люба. – Ей лишь бы уколоться, мания у нее такая! Наши диспетчеры ее уже по голосу знают, отказывают ей, так она теперь на платную «Скорую» переключилась. Обострение мании – седьмого числа каждого месяца, когда пенсию выдают. Вызов платной «Скорой» стоит девятьсот рублей, Валентина Петровна дождется пенсии и шикует: с утра бесплатную бригаду вызовет, уколется, а потом платную. Ее пенсионных двух тысяч как раз на два платных вызова хватает.

– И что ей колют? – не без испуга спросила Алена.

– Да что попало. Кто магнезию, а кто пустую иголку, лишь бы бабка кайф словила. Ей и хорошо. Между прочим, очень любопытная бабулька, бывшая лыжница, у нее в квартире на стенках грамоты, в серванте медали в коробочках выложены.

– А еще меня мужчины любят, – с невинным видом сказал Денисов. – Особенно один дяденька с улицы Молодежной обожает. Ему сто четыре годика, а мается только запорами. Лечить себя доверяет лишь врачам «Скорой». Рассказывает интересно – с ума сойти! Очень хорошо помнит прошлое: Гражданскую войну, 30-е годы…

Алена моментально произвела в уме простейшие арифметические действия. Сейчас, в 2003 году, старику 104… значит, он родился в 1899 году. В 1904-м, когда Елизавета Ковалевская писала свой трагический дневник, ему было только пять лет. Да, он вряд ли был знаком с Елизаветой и Смольниковым! Ну что ж, придется удовольствоваться теми сведениями о своих пращурах, которые Алена почерпнула из дневника, тем паче что там столько неожиданностей, что дай бог хотя бы с ними справиться.

Раздался сигнал.

– Вызов у нас, – неприветливо сказал Виктор Михайлович и, не оборачиваясь, протянул в салон микрофон.

Алена не сомневалась, что неприветлив водитель исключительно из-за нее. После того, как Суриков спас детективщицу от падения под колеса, он снова преисполнился к ней суровостью.

Вызывали на прокапывание по поводу алкогольной интоксикации. Обычно это делает линейная бригада, но сейчас обе они были на вызовах, а реанимация свободна.

При слове «прокапывание» Алена мгновенно вспомнила вчерашнюю квартирку на Черном пруде – и притихла. Ночью ей звонила смертельно уставшая Света, которую непомерно долго продержали в милиции. Конечно, никто не подумал обвинять ее в убийстве, но очень уж заинтересовала дежурного личность самой Нонны Лопухиной. Оказывается, он знал когда-то ее мужа.

Алена хотела спросить, что за человек был этот самый муж, некогда ограбленный честным ворюгой Шурой Кренделем, но Света была такая замученная, что разговаривать с ней не было никакой возможности. Света сообщила, что завтра ей опять надо побывать в отделении, поэтому она отпросилась с дежурства, перенесла его на день позже. Если Алена хочет, может прийти и поездить с ней послезавтра. А если не хочет, наверное, доктор Денисов с удовольствием ее покатает.

Алена без раздумий ответила, что с удовольствием покатается с доктором Денисовым, а послезавтра и с доктором Львовой. На том и расстались. Про кассету Света не спросила – видимо, забыла. Ну и ладно, эта кассета много лет своего часа ждала – и еще подождет.

Тем временем приехали на улицу Автомеханическую, дом пятнадцать, поднялись в квартиру сорок пять. Дверь открыл долговязый дядька лет под пятьдесят, с одутловатым морщинистым лицом и заплывшими карими глазами. Улыбнулся добродушно, по-детски:

– Ой, ребята… вы приехали… ну давайте, заваливайте. Вон он, Генка. Лежит, ждет.

Неприлично толстый, весь расплывшийся Генка храпел на кровати, которая чуть не до пола просела под его «тельцем».

– Услуга платная, ребята, – посмотрев на постельное белье неопределенного цвета и облезлые стены, скучающим тоном сказал Денисов.

Кареглазый, закивав, сунул руку в карман джинсов (кстати, джинсы были всего-навсего «Lee» и вполне новые) и достал несколько сторублевок:

– Мы платежеспособны, сколько вы берете?

– Люба, разберись, – чуть более милостиво велел Денисов и, пока фельдшерица двумя пальчиками отсчитывала смятые деньги, достал из ее чемоданчика ампулы и капельницу.

Люба убрала деньги и перетянула жгутом Генкину руку. А Алена меж тем исподтишка поглядывала на кареглазого.

В этом лице записного пропойцы было что-то знакомое, она его определенно видела раньше… Причем воспоминания об этой встрече были не слишком приятные, однако почему-то рифмованные. То есть с этим человеком были каким-то образом связаны стихи – да, стихи Николая Рубцова. Почему именно Рубцова, Алена вспомнить не могла. Разве что простейшая аллюзия: замечательный поэт тоже пил, допивался до делириума, умер (вернее, был убит женой) в разгар жестокой белой горячки…

Что характерно, кареглазый тоже поглядывал на писательницу с явным напряжением своего притупившегося ума. Может быть, видел ее фото на обложке какого-нибудь детективчика?

Детективчик! Бог ты мой! Ну конечно! Да это же Леха, участник жуткой истории, в которую вляпалась писательница Алена Дмитриева почти два года назад, на Рождество. Это Рождество вполне могло стать последним в ее жизни. Она лежала тогда, привязанная к дивану, не менее продавленному, чем эта кровать, полуживая от уколов, которыми ее пичкали, и, словно страшный сон, слушала запинающийся голос из-за стены:

«Скалы встали… скалы встали… перпендикулярно…»

Леха за стенкой пытался вспомнить стихи Рубцова, но не мог и бесился от этого, а Алена бесилась оттого, что у нее залеплен рот пластырем и она не имеет возможности ему подсказать, как скалы встали перпендикулярно к плоскости залива. Круг луны. Стороны зари равны попарно. Волны меж собою не равны.

Дальше шли слова о том, как, спотыкаясь даже на цветочках, боже! Тоже пьяная! В дугу! Чья-то равнобедренная дочка двигалась, как радиус в кругу…

И эти стихи теперь навсегда ассоциируются в памяти Алены с одним из самых жутких впечатлений ее жизни: ведь подругой запьянцовского Лехи была та самая «голая русалка алкоголя», Любка Красовская, беспощадная убийца, глава банды, застреленная загадочным человеком по имени Игорь [14]. Алена с Лехой виделись мельком, уже когда все было позади, во время милицейского расследования, однако, похоже, не только для нее те давние воспоминания были неприятными. Одутловатая Лехина физиономия вытянулась, рот приоткрылся, в карих глазах вспыхнул ужас.

– Доктор, ты… – Леха одной рукой схватил Денисова за рукав халата, а другой тыкал в Алену: – Ты ее откуда взял, а?

– На улице нашел, а что? – ни на миг не замедлил с ответом Илья Иванович.

– Выгони! Выброси! Положи, где взял! – зачастил Леха. – Она же знаешь кто?! Она жуть! Она иглу в яйце видит! Она все про всех угадает! Она Люську прикончила! Она полдома разрушила! Она таку-ую компанию разбила, всех моих друзей распугала… – Он горестно всхлипнул. – Она про тебя все разузнает, все выяснит, все выспросит, душу наизнанку вывернет, а потом в книжке тако-ого пропишет! Знать не будешь, где правда, а где вранье. Сам запутаешься, спал ты с ней или нет.

– Пока нет, а что будет дальше, посмотрим, – вежливо ответил доктор.

Люба коротко хохотнула, а Алена бросила на Денисова осторожный взгляд.

Посмотрим? Это интересно… Но что-то особого энтузиазма в голосе доктора не слышно…

И в эту минуту послышалась мелодия «Кукарачи».

Денисов захлопал себя по карманам. А смешной электронный голосок пел-распевал старую-престарую песенку:

Я с досады чуть не плачу,

У меня в груди вулкан.

Ты сказал мне: кукарача,

Это значит таракан.

Леха испуганно смотрел на доктора, а тот продолжал шарить по карманам. Люба сначала потихоньку хихикала, а потом стала хохотать так, что никак не могла закрепить пластырем иглу в вене заливисто храпящего Генки.

Денисов наконец-то нашел в одном из многочисленных карманов свой обшарпанный «Siemens», погрозил ему пальцем:

– Будешь так громко петь, я тебя на вибратор переключу, понял? Алло! Слышу, Виктор Михайлович! Что? Сердце? Но у нас тут человек под капельницей… Понятно.

Нажал на пару кнопок, выполняя свою страшную угрозу телефону, и развел руками:

– Дан приказ – ему на запад… Собираемся, барышни. Сюда приедет линейная бригада, а мы перебазируемся на сердечный приступ.

– Молодой человек! – окликнула Люба высокомерно.

Леха оторвал враждебный взор от Алены и обратил его на Любу, не успев изменить выражения:

– Что?

– Подойдите сюда! – скомандовала та. – Проследите, чтобы ваш приятель ненароком не дернулся, чтобы игла не выскочила. Понятно?

– Понятно, – растерянно протянул Леха, с испугом глядя на жирную Генкину руку, соединенную с капельницей, и за те несколько минут, что он пялился на иглу в вене приятеля, бригада успела очутиться за дверью.

– А между прочим, – сказала Люба, – надо бы линейную предупредить, что нам уже заплатили за капельницу. А то сегодня доктор Карпов дежурит, он свою денежку из… пардонте, из заднего кармана брюк у клиента достанет!

– Не надо! – бросила Алена. – Не надо никого предупреждать!

Доктор Денисов, прыгавший по ступенькам впереди, повернул голову и пристально взглянул на писательницу.

– Мстительная барышня, – сказал он.

Люба подмигнула, а Алена отвела глаза.

Наверное, зря она так… Денисову это не понравилось.

Ну что ж, что сделано, то сделано!

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Давно я ничего не записывала. За это время произошло столько всего… Что из случившегося занести в дневник, а что похоронить в глубинах памяти, дабы со временем вовсе позабыть? Конечно, если воспринимать дневник как беспристрастного свидетеля моей жизни и времени, то я должна фиксировать всякое событие. Однако не получится ли так, что по прошествии какого-то времени мне самой станет стыдно перечитывать некоторые строки?

Но я обещала и себе, и покойному отцу… Придется писать. Постараюсь при этом обходиться без комментариев – может быть, так мне будет проще?

А впрочем, чего жеманиться? Диво уже то, что я имею возможность сесть за свой стол, раскрыть дневник, взять в руки перо и задуматься: писать – не писать. За эти дни выпадали минуты, когда я уже прощалась и с жизнью, и с тем, что мне в ней дорого, – ну и с этим дневником, конечно.

Хорошо! Описываю все сначала. С самого начала – и со всеми подробностями!

Пусть эти записи станут моим покаянием…

Смольников заявил, что одной мне явиться к Марковой недопустимо – он заедет за мной сам.

– Это неприлично. Вы с этой особой незнакомы, – мотивировал он, – под каким же предлогом визитируетесь к ней? Да она вас просто-напросто не примет. С Евлалии станется! Другое дело, если мы прибудем вместе. Тут уж, как ни солоно ей от вашего появления покажется, она принуждена будет сдерживаться. Да и не поверит она в серьезность моих намерений относительно вас, коли мы порознь прикатим!

Поскольку обсуждалось все это еще на общем совещании, мужчины приняли точку зрения Смольникова. Мне пришлось смириться. В конце концов, что я, старая дева, знаю о тонкостях отношений двух бывших любовников?

Смириться-то я смирилась, однако мне еще жальче стало бедную девушку. И захотелось хоть как-то отомстить этому ужасному человеку. Улучив мгновение, я выпалила во всеуслышание:

– Надеюсь, господин товарищ прокурора, мы отправимся на городском извозчике, а не в казенной пролетке?

Ох, каким взором наградил меня Смольников… Разумеется, никто не нашел в моих словах ничего особенного, кроме заботы о правдоподобии нашего появления у Марковой, но мой-то враг отлично понял заключенный в них ядовитый намек!

Он опустил глаза и голосом, в котором слышался явный скрежет металла, ответствовал:

– Не извольте беспокоиться, сударыня. Я и сам прекрасно понимаю неуместность нашего появления в казенном экипаже!

После этого совещание наше окончилось, и меня отвез домой в своей карете лично господин Птицын. Впрочем, поскольку я живу всего лишь кварталом дальше, чем он, это, надеюсь, не составило ему особых затруднений. Вот только понять не могу, что же случилось нынче вечером со всеми мужчинами? Отчего они, прежде едва затруднявшие себя взглядами в мою стороны (да и то взгляды эти были всегда исполнены презрения и высокомерия), сделались вдруг столь любезны и предупредительны? Или впрямь поверили, что женский ум ничуть не хуже мужского? Надеюсь, я им это доказала…

Следующий день не принес никаких новостей, и вот настал вечер. Я позвала Павлу и сообщила, что мне предстоит деловой визит, нужно выглядеть прилично, но не слишком официально. Соединенными усилиями мы подобрали для меня темно-зеленое платье с пелериною. Но только я уселась перед зеркалом, попросив Павлу заплести мне волосы в косы и уложить короной вокруг головы, как в дверь позвонили.

Оказалось, это явился Смольников! За полчаса до назначенного срока! И вновь меня поразила отъявленная развязность, а проще сказать – наглость этого человека. Ворвался в мою квартиру, как к себе домой, и Павла, этот суровый Цербер, которая в прежние времена даже и братьев моих подружек-гимназисток на порог не пускала, неколебимо стоя на страже приличий, – Павла ни словом не поперечилась, а пялилась на него с глупейшей улыбкой на своем морщинистом лице. Право, я готова поверить, что существует определенный сорт мужчин, которые производят на всех без исключения женщин то же гипнотическое влияние, какое удав оказывает на кролика. Старые и молодые, они моментально теряют всякий разум, начинают хлопать глазками, глупо улыбаться – и сами влекутся в пасть хладнокровного чудовища. К счастью моему, у меня редкостно крепкие нервы, и Смольникову никогда, нипочем не взять надо мной верх!

Итак, господин товарищ прокурора ворвался в комнату – и надо было видеть, как перекосило его физиономию при виде меня!

– Что это такое?! – вскричал он, швыряя в кресло трость, котелок (новый, не робеспьеровский, а безупречно подходящий к костюму), перчатки и легкое кашне, которое весьма элегантно обвивало его шею. Право, ведет себя, будто у себя дома, совершенно по-свойски! – Что я вижу, глубокоуважаемая Елизавета Васильевна?!

В голосе его звучало такое негодование, что я, честно признаюсь, слегка растерялась.

– Не понимаю… – с запинкой выговорила я. – О чем вы говорите?

– Да об этом, не побоюсь сказать, роброне времен наших прабабушек! А то и прапрабабушек! И в этом бесформенном балахоне вы собираетесь отправиться в гости, где намерены соперничать с женщиной, которая сделала соблазнительность своей профессией?!

– Да я ни с кем не намерена соперничать, господь с вами! – вскричала я.

– Как? – еще пуще возмутился Смольников. – А что же вы тогда намерены делать? Изображать мою престарелую гувернантку?

У меня перехватило дыхание…

– О господи всеблагий! Елизавета Васильевна, да неужели вы так и не научились разбираться в психологии человеческой?! – всплеснул руками этот омерзительный грубиян, не давая мне и слова сказать в ответ. Видимо, он смекнул, какое это будет слово! – Неужели вы не поняли, каким образом и отчего вам вчера удалось привлечь столь пристальное внимание к своим словам? Неужели не были удивлены столь разительно изменившимся к вам отношением? А ведь главную роль тут сыграл сущий пустячок: ваше прелестное синее платьице. Нет, два сущих пустячка: платьице и распущенные волосы. Вы прежде совершали огромную, можно сказать, роковую ошибку, являясь перед своими коллегами в образе, pardon, синего чулка и тщательно скрывая как вашу молодость, так и вашу красоту. О, я понимаю: вы опасались выглядеть легкомысленно. Вы полагали, что ваши слова будут иметь больший вес, ежели будут изречены неким унылым существом неопределенного пола. Однако ваша неопытность сыграла с вами плохую шутку. Видите ли, мужчины – существа странные. Есть поговорка: женщины-де любят ушами. Так вот: мужчины слушают глазами! Чтобы воспринять слова женщины, им прежде нужно получить удовольствие от созерцания ее. Насладиться ее красотой! Таковы законы мужского восприятия мира. И вчера вы блистательно подтвердили эту аксиому. Ваши чудесные волосы, ваше лицо, преображенное новой прической, восхитительное платье, которое так соблазнительно подчеркивало все достоинства вашей фигуры, – все это произвело на мужчин то впечатление, которое производит на несчастных кроликов взгляд питона. Старые и молодые, они моментально теряют всякий разум, начинают хлопать глазками и глупо улыбаться – и сами скачут в пасть хладнокровного чудовища.

Только остолбенением, в кое повергло меня сие высказывание (слово в слово повторенная моя мысль!), и можно объяснить то, что я не бросилась к Смольникову и не осыпала его градом пощечин. Точно таким же столбом стояла у двери Павла, только если мои негодующие чувства все же отразились на моем лице, то ее поглупевшая физиономия не выражала ничего, кроме самого что ни на есть рабского, беспредельного обожания.

– Откройте гардероб! – скомандовал Смольников, величественно махнув перчатками, которые держал в руках. – Я сам решу, в чем должна поехать в гости к моей бывшей пассии пассия нынешняя!

Ничуть не сомневаюсь, что он отлично разбирается в одежде. Во всяком случае, в мужской: это видно по его серому костюму с отлично сидящим элегантным двубортным пиджаком, брюкам с обшлагами, по модным замшевым перчаткам без краг, едва достигающим края ладони, щегольскому кашне – зеленому с красным турецким узором… Я привыкла видеть его в строгом мундире, а тут явился какой-то денди. Но все-таки у него нет никакого права досматривать мои вещи!

Я ринулась вперед и закрыла гардероб своим телом.

– Барин, да вы уж того… слишком… – хихикнула Павла, заслонившись рукавом, словно деревенская простушка. – Где ж это видано, чтобы в гардероб к барышне заглядывать?!

– Не видал я, что ли, дамских гардеробов и даже комодов? – хмыкнул Смольников. – Ну так и быть, поступим следующим образом. Я отвернусь, а вы вынимайте из шкафа все туалеты поочередно и предъявляйте их мне. И оставьте вашу глупую стыдливость, Елизавета Васильевна! Помните, что сие нужно в интересах дела!

– Боюсь вас огорчить, господин товарищ прокурора, но у вашей нынешней пассии не столь много нарядов, как у пассии бывшей, – произнесла я со всей возможной ядовитостью.

– Ну хорошо, хорошо, уговорили! – с мученическим видом завел глаза Смольников. – В таком случае могу я попросить вас облачиться в то же самое синее платье, в коем вы были вчера? И распустить волосы.

– Дались вам мои волосы! – чуть не закричала я.

– Вот представьте себе – дались! – упрямо сказал Смольников и, прихватив с кресла свое кашне, шляпу и трость, вышел, мрачно приказав:

– Немедленно переодевайтесь! На все про все у вас четверть часа. Полагаюсь на вас, милейшая Павла!

После этого он вышел в прихожую, а «милейшая Павла» взялась меня переодевать и перечесывать.

Я не сопротивлялась: была всецело подавлена преображением этой женщины, которую прежде считала незыблемо преданной только мне. Но бог ты мой, довольно оказалось появления смазливого молодого человека с развязными манерами и хорошо подвешенным языком, чтобы моя нянька, заменившая мне мать, а потом и отца, и всех друзей, жившая моими интересами и вообще бывшая неким столпом моего мира, – чтобы моя Павла принялась служить ему так же истово, как прежде служила мне!

Уму непостижимо! Более того – она словно бы и не замечала мрачного молчания, в котором я замкнулась. А физиономия ее хранила столь же восторженное выражение, какое может быть у жрицы-фанатички, готовящей христианскую мученицу на заклание во имя какого-нибудь идольского кумира.

Ну ладно! Я вытерплю и это! Ради того, чтобы добыть улики, выяснить обстоятельства зверского убийства, я готова на все. Но я вернусь. Я вернусь домой, и тогда…

Чудилось, нынче вечером внутри у моей обычно медлительной Павлы тикал некий хронометр-ускоритель, потому что она выпроводила меня в прихожую минута в минуту спустя четверть часа. В это время Смольников разговаривал по телефону. Выражение лица у него при виде меня сделалось очень странное, и меня вдруг пронзила догадка: а ведь, пожалуй, не так уж он и умен. Ну разве может у умного мужчины быть такое баранье, размягченное выражение глаз?

Впрочем, в ту же минуту Смольников, который, как я уже говорила, отличался быстротой реакции, встрепенулся, принял обычное свое насмешливое выражение, сказал в трубку:

– Все, отбой. Я еду! – И отключился.

Подал мне руку:

– Извозчик ждет у крыльца, дорогая! – и увлек на лестницу с такой стремительностью, что у меня не хватило времени даже возмутиться этим словечком: я была всецело занята тем, чтобы удержаться на ногах.

Внизу пролета мне все же удалось оглянуться: Павла стояла на площадке, свесившись вниз, и смотрела нам вслед с умильным выражением. Вроде бы даже слезы мерцали на ее глазах!

«Да что она будто воспитанницу на казнь провожает!» – возмутилась я, и только тут меня поразила мысль о том, что мой нынешний вояж может быть опасным. Все-таки я еду в дом возможного убийцы!

– Не думаете ли вы, господин товарищ прокурора… – начала я, лишь только мы разместились в щегольском двухместном экипаже.

– Я думаю, что вам следует немедленно забыть мою должность, – перебил меня Смольников. – А также мою фамилию. И желательно даже имя-отчество.

– Как же мне вас называть там, куда мы едем?

– Мои многочисленные друзья обычно называют меня Гошей, – отозвался этот легкомысленный тип. – А также Гошенькой! Или Жоржем. Так что выбирайте.

– Гоша?! – вскричала я. – Да ни за что на свете! Ненавижу это имя. Да и Жорж не лучше.

– Можете звать меня просто «дорогой», – предложил Смольников самым деловитым тоном. – Правда, так обычно обращаются друг к другу супруги, а мы, согласно легенде, пока еще только жених с невестой.

– То есть как – жених с невестой?! – взвилась я.

– Ради бога, тише, Елизавета Васильевна! – прошипел он. – Вы нарушаете конспирацию.

– Какую еще конспирацию?! Нас никто не слышит! – Я невольно понизила голос.

– А извозчик? – Смольников показал глазами в широкую спину кучера. – Разве вы не знаете, что извозчики имеют обыкновение болтать с горничными и дворниками? Вообразите, что он перекинется словцом с этой, как ее… Манечкой, Дашенькой, Дунечкой…

– Дарьюшкой, – процедила я.

– Вот именно! Разве мы хотим, чтобы Вильбушевич или Евлалия Маркова узнали от Дарьюшки о том, что вы не только не питаете ко мне никаких чувств, но просто-таки ненавидите меня?

Ох, актер… Ох, комедиант… Как чувствительно дрогнул его голос при этих словах! Право, такому таланту мог бы позавидовать сам Качалов!

Я не выдержала и засмеялась:

– Ну хорошо. Я буду называть вас просто Георгием. Договорились?

– Спасибо и на том, – сдержанно отозвался Смольников, и больше мы не обмолвились ни словом.

Вообще-то от моего дома на Черном пруду до жилища госпожи Марковой на Острожной площади вполне можно было бы дойти пешком, однако темным вечером по нашему городу ходить небезопасно. Мостовые хороши только на Большой Покровской, а чуть сойдешь с центральной улицы, так рискуешь ежели не ноги переломать, то увязнуть в грязи. Деревянные тротуары более напоминают мостки, местами они проломаны. Освещение чем дальше от Покровки, тем ужаснее. На Ошарской всерьез чудится, что ты воротился в те времена, когда разбойная Ошара наводила ужас на всякого прохожего-проезжего человека…

Мы выбрались на Варварку. Проезжая мимо часовни Варвары-великомученицы, я мысленно попросила у нее помощи. Варварою звали мою матушку, она частенько водила меня сюда. Часовня и по сю пору принадлежит к числу моих самых любимых, даром что мала и неказиста.

«Заступись, Варвара-великомученица!» – быстро взмолилась я, глядя на крест над куполом, и тут же приняла прежнее холодное выражение лица.

– Мы подъезжаем, – сквозь зубы проронил Смольников. – Умоляю вас, забудьте о том, каковы наши истинные отношения. Вообразите, что я – вовсе не я, а лучший, умнейший, красивейший в мире человек…

– О, слышу голос Пьера Безухова! – невольно усмехнулась я.

– Заклинаю, запечатлейте эту улыбку на вашем личике на весь вечер! – шепотом вскричал Смольников. – Мы прибыли!

Коляска остановилась близ двухэтажного ладненького домика (низ каменный, верх деревянный), видневшегося в глубине садика. Весной здесь, конечно, буйствует сирень, а летом – жасмин. Скоро все засияет недолговечным осенним разноцветьем, но сейчас, на исходе лета, вокруг нас шумело одно темное облако буйной зелени.

Чуть только экипаж остановился у калитки, распахнулась дверь и невысокая женщина с лампой в руке показалась на крыльце, выжидательно вглядываясь в темноту и поднимая лампу повыше, чтобы лучше видеть.

– Новая горничная какая-то, – пробормотал Смольников, расплачиваясь с извозчиком и помогая мне сойти с подножки. – Прежде у Евлалии была такая мегера, а эта ничего, симпомпончик.

Да уж, глаз у него острый, ничего не скажешь! В сумерках и на расстоянии разглядеть «симпомпончика»! Я видела только курносенький нос, русые косы, окрученные вокруг головы (да, хороша была бы я, явись с такой же прической!), и довольно складненькую фигурку. Когда мы подошли поближе, я увидела серебряный медальон сердечком, блеснувший на высокой, обтянутой черным форменным платьем груди. Ах боже мой, какие нынче горничные пошли романтичные!

– Вы к Евлалии Романовне? – спросил «симпомпончик» простонародным говором. – Как прикажете представить?

– Доложите, что прибыл господин Смольников и мадемуазель Ковалева, – приказал мой провожатый – и до боли стиснул мой локоть, почуяв, видимо, изумление, которое охватило меня при звуке столь безбожно искаженной фамилии.

– Молчите! Так надо! Думаете, Евлалия не слышала о знаменитой женщине-следователе? – сердито шепнул он. – Ведь у нее в гостях будет Вильбушевич. А вдруг черт принесет и его дочь? Вы что, хотите, чтобы вас немедленно узнали?

– Интересно, от кого бы это ваша Евлалия могла обо мне слышать? – буркнула я, смиряясь с переименованием.

– Вполне может статься, что даже и от меня.

– Что?! И вы решили привести меня сюда после того, как рассказали ей обо мне?

– Не волнуйтесь, – хладнокровно произнес Смольников. – Описанный мною ранее портрет весьма далек от теперешнего оригинала. Я вас не знал такой, какова вы сегодня, ну и, естественно, представил Евлалии нечто иное.

Синий чулок, канцелярская крыса, сушеная селедка… или вобла? Нет, и то и другое! Ах ты…

– Спокойно! – Стальные пальцы Смольникова снова впились в мой локоть. – Все потом!

Мы вошли в дверь и оказались в небольшой прихожей, обставленной весьма затейливо: все было легонькое, металлическое, покрытое бронзовой краской, обтянутое веселеньким шелком. Все, вместе взятое, напоминало птичью клетку. Была здесь и настоящая птичья клетка, стоящая на тонконогом столике и прикрытая поверх синим шелковым платком. Видимо, платок мало успокаивал обитателя клетки, потому что оттуда доносились звуки, напоминающие недовольное кудахтанье.

«Надеюсь, там не курица?» – подумала я желчно, чувствуя, как напряглась перед встречей с хозяйкой. А вот и она!

Зацокали каблучки, и на лестнице показалась высокая и тонкая женская фигура. Одета она была весьма своеобразно: в нечто, сшитое, такое ощущение, из разноцветных шелковых платков, напоминающих вот этот, накинутый на клетку. Поверх одеяния хозяйка была увешана множеством золотых и серебряных цепочек. Она вся шелковисто шелестела, металлически звенела, блестела и переливалась. Шапочка из золотистой сетки плотно обтягивала ее маленькую темную головку. При ближайшем, впрочем, рассмотрении я убедилась, что волосы у нее не просто темные, а с сильным рыжим отливом, как если бы она постоянно пользовалась знаменитой помадой Анны Чилляг, которую распространяет Луиза Вильбушевич.

Между прочим, pourquoi pas? [15] Ведь Луиза тоже жила в этом доме, пока не «поссорилась» с отцом…

Воспоминание мгновенно заставляет меня внутренне подобраться. И вовремя: особа в сеточке кидается на шею к Смольникову, словно готовясь влепить в его губы жаркий поцелуй, и останавливает ее лишь то, что тот, оказывается, сжимает в зубах папиросу. И когда только успел закурить? И зачем, главное? Неужто предвидел поведение хозяйки и решил таким образом защититься от интимностей?

Впрочем, если это ее и охладило, то лишь на мгновение.

– Гошенька, как же я обрадовалась, когда ты позвонил и сказал, что приедешь! – страстно выдохнула она, выхватывая папиросу из его рта и прикладываясь к ней, словно какой-нибудь Чингачгук – к трубке мира, взятой, условно говоря, у Монтигомо (ох, не сильна я в сведениях насчет североамериканских аборигенов!), и держа ее теперь на отлете, чтобы не мешала лобызаться.

Папироса уже не мешала, зато порыв Евлалии остановил сам Смольников. Отодвинул от себя страстную хозяйку на расстояние вытянутой руки и сказал:

– Pardon, дорогая. Мы не одни.

Хозяйка оглянулась – и, такое впечатление, только теперь заметила меня. А впрочем, что ж тут удивительного? Доселе все ее внимание было совершенно поглощено «Гошенькой».

Гошенька! Фу, какая пошлость!

– Ах, кто это? – воскликнула Евлалия с театрализованным ужасом, и я вспомнила, что она в прошлом актриса. Субретка, называл ее амплуа Смольников. Однако сие ее восклицание достойно трагической героини! – Кто вы, милочка? Наниматься пришли? Но я ведь послала в агентство госпожи Ольховской отказ!

Я стою и знай хлопаю глазами. Понимаю, что по роли мне следует обидеться, однако реплика Марковой настолько глупа и нарочита, что ничего, кроме смеха, не может вызвать.

– Угомонись, божественная Евлалия, – усмехается Смольников. – Извини, я не успел предупредить тебя, что буду не один, пришлось прервать разговор. – Ах вот кому он звонил, значит, с моего телефона! – Позволь представить. Елизавета Васильевна Ковалева, моя невеста.

– Что?!

С хриплым страдальческим воплем Евлалия отшатнулась, прижимая одну руку к груди, а другой шаря по воздуху, словно ища опору. Я невольно подалась вперед, чтобы оказать ей помощь, а Смольников выхватил из ее дрожащих пальцев свою папироску и сунул в рот, с видимым удовольствием затянувшись.

В этот миг рука Евлалии нашарила-таки опору, и по случайности ею оказалась та самая птичья клетка, из которой раздавалось кряхтенье. Пальцы вцепились в платок и конвульсивно сжались, сдернув его.

Обитателем клетки оказался огромный белый попугай какаду, который немедленно вытаращил блестящие, словно бусинки, глаза и завопил:

– Я безумен только в норд-норд-вест!

– Угомонись, старина Гамлет, – ласково сказал Смольников. – Погода нынче теплая, ветер ласковый – никакого норда, один сплошной зюйд. Ты как поживаешь, а?

– Что ему Гекуба, что он Гекубе? – хрипло вопросил Гамлет, и я смекнула, что передо мной настоящий театральный попугай, который изъясняется только репликами из пьес. Отсюда и имя. И тотчас, словно желая подтвердить мою догадку, Гамлет прокаркал: – Ее любил я. Сорок тысяч братьев…

– Все это в прошлом, уверяю тебя, – перебил его Смольников и, с сардоническим смешком выхватив из руки Евлалии платок, вновь набросил его на клетку. Оттуда раздалось недовольное кудахтанье, словно Гамлет моментально перевоплотился в курицу.

– Дорогая, будь осторожна с этой птичкой, – с усмешкой обернулся ко мне Смольников. – Имей в виду, этот актеришка вовсе не так безобиден, как кажется. Реплики из «Гамлета» – это не более чем увертюра к демонстрации его многочисленных талантов. Как ты думаешь, почему Ляля при гостях накрывает его платком? Да потому, что он ни с того ни с сего может начать страшно сквернословить! Даже босякам из ночлежек на Рождественке есть чему у него поучиться. Уж не знаю, кто его обучил такому виртуозному владению словом. Надеюсь, что не нежнейшая Ляля. И еще – имей в виду, что при нем надо быть осторожным в словах, даже когда он накрыт платком. У Гамлета острый слух и феноменальная память. Не побоюсь соврать, по-моему, он помнит все, что когда-либо было при нем сказано, в течение многих лет. Причем память его носит, как выражаются специалисты, ассоциативный характер. Какое-то неожиданное слово вдруг, словно ключ, откроет некую дверцу, и из Гамлета посыплются обрывки реплик, фраз и фразочек, любовных признаний, которые когда-либо выслушивала его хозяйка, ее перебранок с прислугой, сплетен, пьяных откровенностей…

– Откровенность за откровенность, дорогая! – раздался из клетки Гамлета голос Евлалии Марковой. – Ты мне расскажешь, каков он в постели…

– Молчи, дурак! Шею сверну! – взвизгнула Евлалия, сильно встряхивая клетку.

Гамлет хрюкнул, как если бы он был не попугаем, а поросенком, и мгновенно заткнулся, словно под покровом платка чья-то незримая рука и впрямь свернула ему шею.

Смольников от души расхохотался. Я же совершенно не знала, как себя вести, что говорить. Больше всего на свете мне хотелось захохотать, подобно моему «напарнику», но я не была уверена, что сие уместно.

– Значит, это твоя невеста? – севшим голосом переспросила хозяйка, прижимая руку к голове, будто там никак не могла уместиться мысль о коварстве ее бывшего любовника. – И зачем ты привел ко мне, блуднице вавилонской, сию белую голубицу?!

В голосе ее зазвучало рыдание, и я невольно тоже прижала руку – правда, не ко лбу, а ко рту. Чтобы не прыснуть. Сама не знаю, почему эта особа в сеточках и цепочках внушала мне такой смех!

– Угомонись, Ляля, – с усталой гримасой попросил Смольников. – Ты мне потом все скажешь, что на сей счет думаешь. Я просто хотел показать Лизоньке, какие потрясающие женщины делали мне честь своим вниманием. Пусть оценит, как ей повезло, какой бриллиант ей достался!

– А, так ее зовут Лизаве-ета! – протянула хозяйка дома, глядя на меня с особенным выражением. – Ну что ж, будем знакомы. Меня, как вы, должно быть, наслышаны, зовут Евлалия. Но для близких людей я сегодня – Лалла!

Так вот что должны обозначать переливчатые платки и цепочки! Евлалия пыталась изобразить индийскую принцессу Лаллу Рук из романтической поэмы Томаса Мура! Сия поэма нынче отчего-то сделалась чрезвычайно модной, на всяком журфиксе или литературном вечере ее непременно норовят декламировать или ставят по ней живые картины. Правда, на мой взгляд, Евлалия Маркова в своем наряде больше напоминала одалиску из какого-то опереточного гарема, но, с другой стороны, много ли я знаю одалисок или индийских принцесс, чтобы судить наверняка?

– А вас, Лизавета, – говорит она, не дав мне слова молвить, – а вас я буду называть… нет, не Лиза, это очень скучно и обыкновенно, а… например, Бетси! Что? Разве вы не знаете, что у англичан это уменьшительное имя от Элизабет. Итак, решено, на сегодня вы – Бетси.

И выжидательно таращится на меня своими темными, блестящими глазами, напоминающими птичьи.

– Добрый вечер, дорогая Лалла, – произнесла я со всем возможным добродушием. – Очень рада познакомиться с вами. Я высоко ценю то расположение, кое вы некогда оказывали моему жениху. Надеюсь, мы с вами подружимся и вы мне кое-что расскажете о его самых тайных пристрастиях. Что же касается имени, то можете звать меня как вам заблагорассудится. Бетси так Бетси! В «Анне Карениной» есть княгиня Бетси Тверская, помните?

Лалла растерянно моргнула.

А вот так не хочешь ли? Или вы с вашим Гошенькой думаете, что меня можно взять голыми руками? Ишь, с каким любопытством он наблюдает за нашей пикировкой! Небось вообразил, что две дамы вот-вот вцепятся друг дружке в волосы из-за его прекрасных черных глаз!

Лалла явно недовольна моей невозмутимостью, но делать нечего: не может же она затеять вульгарную ссору и поставить себя в неловкое положение перед Гошенькой (или Жоржем, это уж кому как нравится).

– Ну что ж, – говорит она с очевидным принуждением. – Коли так, прошу в комнаты. Гостей у меня нынче немного: по твоей просьбе, Гоша, я пригласила соседа, вернее, жильца. Тем паче он был так любезен, что одолжил мне нынче кухарку. Она исполняет роль горничной взамен моей захворавший Машки. А то прямо караул, хоть в агентство Ольховской посылай! А оттуда пришлют какую-то неумеху да еще сдерут за услугу больше, чем за сам наем.

Лалла оттарабанила все это, вцепившись в мой локоть и заглядывая в лицо, – видимо, вдохновленная тем живейшим вниманием, с каким я ее слушала.

А я просто-напросто никак не могла справиться с изумлением: господи, Вильбушевич одолжил Марковой на вечер свою собственную кухарку! А ведь она – кто? Получается, что двери нам со Смольниковым отворила Дарьюшка! Та самая Дарьюшка, которой был очарован Сергиенко.

Эх, черт, что же я ее поближе-то и потолковей не рассмотрела? Впрочем, надо быть, на сие хватит еще времени нынче вечером. Ей ведь и на стол придется подавать.

Нижний Новгород. Наши дни

– Здравствуйте, я ваша тетя, буду у вас жить, – сказала Люба. – Вернее, не буду, потому что не могу войти в ваш подъезд, на котором кодовый замок. Нам код сказали?

– Забыли, – вздохнул Денисов. – Я сейчас перезвоню.

Он позвонил на станцию, но там был занят телефон.

– Надо посмотреть, какие кнопочки стертые, на те и нажимать, – посоветовала Люба.

– Да здесь стертых кнопочек нет как таковых, – констатировал Денисов. – Похоже, замок новый, несколько дней назад поставленный.

Он снова набрал номер станции, и снова оказалось занято.

– Погоди, не комплексуй, – сказала решительная Люба. – Откроем мы этот замок методом тыка.

– А еще говорят, что они никого ни от чего не защищают, – процедил сквозь стиснутые зубы Денисов, нервно нажимая на кнопки без всякой системы. – Защищают, да еще как!

– Защищают от нас, дилетантов, – точно так же сквозь зубы выговорила Люба. – А какой-нибудь профессионал от фомки знал бы, что тут делать!

Алена хихикнула. Это уже не dе jа vu, это типичное путешествие в прошлое! А может быть, штука в том, что люди, которые пытаются открыть замки в чужих подъездах, всегда говорят одно и то же? Надо выдать еще один тест…

– Говорят, нужно слиться с замком, стать им, понимаешь? – невинным голоском подсказывала она.

– Это какой-нибудь медвежатник умеет с замком в экстазе сливаться, а я – только с пациентом, когда делаю дыхание изо рта в рот, – пропыхтел доктор Денисов, не оставляя попыток разгадать этот несчастный код. – Ну и еще с любимой – в экстазе.

Алена с досадой качнула головой. Черт! Значит, у него кто-то есть… Ну что же, было бы странно, если бы такой парень оказался свободен.

Вот и отлично! Зачем тебе еще одна сердечная рана? Или даже не одна. Эти чернющие глаза живого места в душе не оставят, и все страдания станут бессмысленны. У тебя есть милая маленькая игрушка по имени Алекс – вот и играй с ним. По крайней мере, это доставляет удовольствие вам обоим!

– Денисов, погоди звонить, кто-то идет, – оживилась Люба, и Алена тоже различила медленные, шаркающие шаги внутри подъезда. Они приближались как-то очень долго, потом неуверенная рука точно так же долго нашаривала засов.

«Бабулька какая-нибудь, – подумала Алена. – В крайнем случае, дедулька!»

Наконец дверь отворилась, но ни бабульки, ни дедульки за ней не обнаружилось. В подъезде стоял человек лет сорока пяти, одетый в мятую рубаху и джинсы, в домашних тапочках. У него было потное серое лицо, глаза обведены синевой, губы почернели.

– Вы «Скорая»? – спросил, с трудом шевеля губами. – Я вспомнил, что код забыл сообщить, хотел перезвонить, а там все занято. Ну я и решил спуститься.

– Врачей для кого вызывали? – быстро спросил Денисов, хватая мужчину привычными пальцами за запястье и считая пульс.

– Для меня…

– Я так и думал. А вы что шляетесь по этажам? – сердито сказал доктор.

– Дома нету никого, – чуть слышно проговорил тот. – Я думал, отлежусь, а потом понял, что нет… Пойдемте. – Он нетвердо шагнул к лестнице и схватился за перила, с трудом удержавшись на ногах. – Только я на четвертом этаже живу, а лифт не работает.

– Выдумали! В вашей «сталинке» один этаж за полтора идет! – Денисов перехватил его под руку. – Ни на какой четвертый этаж мы не пойдем, мы с вами с больницу поедем. Немедленно! Квартира у вас заперта? А то давайте ключи, наша фельдшерица сбегает, закроет.

– Да нет, я закрыл, – пробормотал больной растерянно. – Но как же… я вон в тапочках, без куртки…

– Ничего, мы вас одеялом накроем, а в больнице тепло, – отмахнулся Денисов. – Вам нужно срочно укол сделать, понятно? Плохо ему с сердцем! Еще бы не плохо! Вы же микроинфаркт на ногах перенесли! Кроме того, у вас двустороннее воспаление легких. Вы почему об этом не сказали диспетчеру? С ума сошли? Или привыкли все на свете перехаживать, от ангины до микроинфаркта? От семьи свое состояние скрывали?

– Откуда вы знаете? – воззрился на него мужчина, испуганный этой речью. Создалось впечатление, что прокурор перечислял преступления закоренелого рецидивиста. Прокурором был доктор, изобличенным преступником – больной.

– Оттуда, – сухо отозвался Денисов. – Я врач, и я не слепой. Какого черта дома никого нет, почему вас все бросили?!

– Они работают, а я нет, – глухо выдохнул мужчина, отводя глаза. – И так у них на шее сижу, что ж я еще буду…

У него прервался голос.

– А ну, сядьте-ка, – велел Денисов и силой заставил больного опуститься на ступеньки. – Ничего, прямо сюда садитесь. Люба, сбегай за Михалычем, пусть придет с носилками.

– Да я и так дойду, – дернулся было встать больной, но Денисов рявкнул:

– Сидеть! Сидеть, я сказал! Машина у нас с другой стороны дома, ближе не проехали – у вас асфальт около подъезда разбит, как бы нам не засесть. Донесем вас. И не спорьте! Хорошо, что вы себя в зеркало сейчас не видите, а то померли бы от страха.

Он не отрывал глаза от лица мужчины, которое еще сильней побледнело. Синева под глазами сменилась чернотой, губы казались обугленными. Он дышал резко, часто.

– Вас как зовут?

– Калужин… Виталий Федорович.

– У вас случилось что-то, Виталий Федорович?

– Почему?

– Что микроинфаркт спровоцировало? Неприятность? Переутомление?

Денисов еще раз проверил пульс, неприятно оскалился и снова принялся расспрашивать – у Алены создалось впечатление, просто чтобы отвлечь больного от его страданий:

– Курить, пить резко не бросали?

– Откуда вы знаете? – вяло удивился Калужин.

– Я врач, сказано уже, – буркнул Денисов. – Так что у вас произошло?

– Да знаете, как-то все разом накатило. И курить бросил, да. Меня жена все пугала раком легких, я ничего, а потом до астмы докатился. Бросал сто раз, никак не мог. Закодировался наконец, бросил… – Он махнул рукой. – Все шло хорошо, перхать и задыхаться перестал. И вдруг сегодня ни с того ни сего – как-то так поплохело, знаете…

– Знаю, – сердито ответил Денисов. Эта интонация, впрочем, относилась явно не к Калужину.

Появился Виктор Михайлович – протиснулся в подъезд с носилками. Люба придерживала дверь.

Суриков поглядел на мужчину, сидящего на ступеньках, пробормотал что-то вроде «здрасте» – и покачал головой. «Он, наверное, тоже диагност не слабый, – подумала Алена, видя, как омрачилось лицо шофера. – Да, наверное, станешь с такой работой диагностом!»

Расправили носилки на полу, помогли Калужину лечь. Он ни слова не говорил, не возражал, двигался как во сне. Похоже, у него ни на что не осталось сил.

– Алена, вам придется помочь, – буркнул Денисов, и опять было ясно, что эта интонация не имеет отношения ни к кому конкретно, а только к абстрактным и страшным понятиям по имени инфаркт и крупозное воспаление легких.

Как они тащили носилки, об этом лучше не вспоминать. Алена, высокая и отнюдь не тощая, несмотря на все свои похудальные ухищрения, оказалась просто слабосильным муравьем по сравнению даже с Любой, не говоря уже о мужчинах. Она так и не успела понять, помогала или больше мешала. К тому же ее все время отвлекали разные мысли…

И все же, благодаря ее участию или несмотря на него, донесли Калужина и устроили в машине очень быстро. Денисов с Любой забрались в салон, Алене пришлось снова сесть с водителем. Впрочем, на сей раз она была так поглощена размышлениями, что даже не заметила этого. Да и хмурому Сурикову было не до нее: «Фольксваген» осторожно выбирался из раскуроченного каким-то новым строительством двора.

– Ничего, вы мне… в случае чего… адреналин в сердце, – донесся до нее голос Калужина. – Такой большой иглой…

Алена обернулась и увидела, что он пытается улыбнуться своими черными губами.

Ну надо же! Сильный человек, очень сильный. Пожалуй, дома никто и не подозревал, насколько ему плохо, как опасно он болен. Всех берег, кроме себя. Всех пытался успокаивать. Вроде бы даже врачей сейчас хочет успокоить, чтобы не так уж о нем тревожились.

– Адреналин? Большой иглой? Это вы фильм «Скала» смотрели? Жуткие враки, между прочим. Чтобы человек себе сам мог ввести адреналин в сердце… Не верю! – с нарочитой бодростью сказал Денисов и с той же веселенькой интонацией обратился к Любе: – Давай-ка спирт в вену. А насчет адреналина, Виталий Федорович, повторяю: ерунда. Стоит даже здоровое сердце слегка задеть, оно сразу дает сбой. Даже если затронуть отдаленные рефлексогенные зоны, оно может остановиться…

Он вдруг умолк, а потом ахнул – и закричал:

– Калужин! Виталий Федорович! Ч-черт… Михалыч, врубай сирену – и гони, гони!

Алену вдавило в сиденье внезапным ускорением и жутким воем. Она то с ужасом смотрела на перегруженную транспортом дорогу («Фольксваген» с трудом вырвался на среднюю полосу и полетел уж с совсем запредельной скоростью), то оборачивалась, чтобы увидеть, как Люба и Денисов делают укол за уколом, непрямой массаж сердца, накрывают лицо Калужина то маской, то салфеткой с клапаном для искусственного дыхания…

У Любы – злое, красное, напряженное лицо; Денисов, наоборот, – белый от ярости и бесплодных усилий. Губы его были стиснуты в нитку, он молчал, но один раз, когда Люба замешкалась с уколом, заорал на нее, заглушая сирену:

– Спирт в вену! Спирт, дура! – а потом заматерился так, что Алена не поверила ушам.

Но все это оказалось напрасным: и два предкардиальных удара, и новые уколы, в том числе и адреналин, введенный не в сердце, а в трахею, и трехкратная дефибрилляция, и новые уколы, и новая дефибрилляция – Калужина Виталия Федоровича до больницы они живым не довезли…

– Три раза раскачивали, но без толку, – буркнул Денисов подбежавшему больничному врачу. – Отек легких развился плюс инфаркт. Потеряли, видишь. Люба, пойди жене его позвони, а я бумаги заполню.

Алена с трудом выбралась из кабины и тупо смотрела, как санитары выгружают носилки с мертвым Калужиным. Внезапно ее пробило дрожью и затрясло так, что она застонала. Денисов обернулся, поглядел встревоженно. Подошел, подхватил под руку:

– Ну вот, достало и вас, железная леди?

Да, он оказался прав – и даже не представлял, до какой степени! Алену трясло не только от ужаса перед новой смертью (которой уже за считаные дни?!), но и перед тем страшным открытием, которое вдруг обрушилось на нее.

– Алена, успокойтесь, – сочувственно проговорил Денисов, осторожно обнимая ее за плечи. – Ну, не повезло нам с вами, второе дежурство – и смерть. Может быть, уже хватит впечатлений набираться, пора передохнуть немного?

Он не понимал! Она тоже понимала не до конца, но должна была об этом хоть кому-то сказать.

– Вы что, не слышали, что он говорил, этот человек? – с трудом выдохнула Алена. – Он кодировался! Кодировался два месяца назад! И сегодня он умер. А те люди, которые умирали в пятницу? Я слышала потом, вечером, статистику по телевизору: не меньше пяти случаев самоубийств! Помните? Тот, который сбросился с балкона, – кодировался от алкоголизма. Поливанов, который убил себя ножом, – он тоже кодировался от курения! Еще кто-то… Я уверена, что, если бы точно разузнать, оказалось бы, что и тот, кто под трамвай кинулся, тоже кодировался… И Нонна, Нонна!

– Какая Нонна? – спросил Денисов, который по-прежнему ничего не мог уразуметь и смотрел на трясущуюся Алену чуть ли не испуганно.

– Это знакомая нашей Светы. Она кодировалась от алкоголизма два месяца назад. И Калужин – тоже два месяца назад! Два месяца! Да! И по телевизору говорили… вспышки самоубийств – через два месяца! Тут есть закономерность, есть!

– Калужин умер своей смертью, – сочувственно вглядываясь в ее лицо, проговорил Денисов. – Вы это сами видели.

Он привлекал Алену все ближе и ближе, и вот она прижалась щекой к его халату, а его прохладные пальцы осторожно ерошили ей волосы на затылке.

Ей было страшно, ей было жутко и тошно от того, что сложилось в голове, однако при всем при том хотелось стоять так, не двигаясь, чувствуя его руки на своем теле, греясь его теплом, вдыхая его запах.

Как странно – в самый жуткий момент жизни вдруг понять, что тебе нужен именно этот человек… Странно – думать о возможности или невозможности счастья, когда люди кругом умирают от чьего-то злодейства.

От злого умысла? От сознательного преступления? Или просто от самонадеянной дури черт знает что возомнившего о себе колдуна-самоучки?..

– Алена, вы сами не понимаете, что сейчас сказали, – перебил ее размышления шепот Денисова. – Знаете, как говорят, – опасно искать ученым взглядом то, чего бы найти хотелось! Такие страшные домыслы! Калужин умер от отека легких, который внезапно развился на почве крупозного воспаления. Он этот отек спровоцировал тем, что спустился вниз, дверь нам открыть. Вдобавок этот его микроинфаркт… А вы невесть что нагородили, вон как себя завели. Нельзя так, милая. Не надо! Следует себя беречь! Жизнь по большей части бессмысленна. А вы пытаетесь найти в ней порядок, закономерность. И только изводите себя напрасно. Это ваша профессия накладывает отпечаток…

Алена отпрянула:

– При чем тут профессия? Калужин фактически сам себя прикончил, потому что вовремя не обратился к врачу. И вы же сами сказали: он спровоцировал отек легких тем, что спустился вниз, дверь нам открыл. Это тоже самоубийство, только не явное, а скрытое, непрямое!

– Денисов! – послышался Любин голос. – Тебя тут зовут срочно, слышишь?

Денисов разжал руки так поспешно, словно только и ждал этого крика. Лицо его, только что смягченное тревогой, вмиг сделалось по-прежнему резким, напряженным. Он ушел, даже не взглянув на Алену, и она сама обхватила себя руками: словно бы подуло со всех сторон!

– Может, хватит маяться дурью и вешаться человеку на шею? – послышался угрюмый голос за спиной.

Алена, обернувшись, дикими, испуганными глазами уставилась на Виктора Михайловича, неслышно подошедшего сзади. В руках у него была монтировка и промасленная ветошка. Наверное, он что-то ремонтировал.

– Что? – тупо переспросила Алена. – Что вы сказали?

– Что слышала! Смотреть противно, корчишь из себя… Шерлок Холмс в юбке! Нагородила хе…ни какой-то, а все лишь бы с мужиком потискаться. Еще чуть-чуть – и в штаны к нему залезешь. Посмотри на себя, ему тридцать пять всего, ты его лет на десять старше! У него ребенок маленький, жена молоденькая, красивенькая, сама докторша, из докторской семьи, и брат ее врач знаменитый… Чего ты к ним лезешь? Куда лезешь?! Писа-тельница!

И Суриков добавил такую рифму, что даже мат Денисова в машине показался детским лепетом.

Алена задохнулась. Кровь прилипла к лицу – даже щеки защипало! Кое-как справилась с дыханием, с голосом. Все это еще надо пережить, но – через некоторое время. Сейчас главное – сохранить достоинство.

Она смотрела в полные ненависти глаза шофера. Ужасно хотелось заплакать, но этого уж точно нельзя было себе позволить. Надо бросить что-то такое… уничтожающее! Чтоб убить хама на месте!

Повела глазами на монтировку:

– Это вы для меня припасли? Не стоит пачкать руки в крови, я и так ухожу.

– Наконец-то осчастливила! – хмыкнул отнюдь не уничтоженный, вполне живой и торжествующий хам и сплюнул Алене под ноги.

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Мы повернули под лестницу и оказались в просторной гостиной или столовой, мне затруднительно было определить. Более всего эта комната напоминала то, что в современном обиходе стали называть холлом. Это зал, заставленный мебелью без особенного назначения, а просто как бы для того, чтобы показать пристрастия хозяйки. Основным пристрастием Евлалии, как мне показалось, было посиживать в неудобных, слишком высоких или слишком низких креслах и смотреться в зеркала. Их было не меньше десятка, как висячих, так и трюмо, а также качающихся в неких забавных стояках, и оттого чудилось, что гостей в комнате тоже добрый десяток, и все они – кряжистые, невысокие, очень широкоплечие и лысые мужчины, одетые весьма вольно – в штучные пиджаки светло-песочного цвета. На самом же деле, как вскоре выяснилось, это был всего лишь один господин, с трудом выползший при нашем появлении из приземистого, напоминающего раскоряченную лягушку кресла. Каждое его движение сопровождалось ощутимым запахом карболки [16]. Вот уж правда: доктора за версту учуешь.

– Господа, извольте познакомиться, – капризным, чуточку насмешливым голоском произнесла Лалла. – Сосед мой, доктор медицины Виллим Янович Вильбушевич. А это – мой старинный и очень близкий приятель Жорж Смольников, служащий пароходной конторы «Кавказ и Меркурий». Также и невеста его, девица Ковалева.

Хорошо, что Смольников стоял рядом и смог поддержать меня, когда я пошатнулась. Не знаю, что изумило меня сильнее: то, что Вильбушевич в точности походил на портрет, нарисованный моим воображением, или новое место службы Смольникова, или… моя рекомендация.

Смольников неприметно ткнул меня в бок, после чего я сообразила-таки, что надобно подать руку новому знакомцу.

Вильбушевич схватил ее и потащил куда-то вверх. Я не сразу поняла, что он намерен сделать с моей рукой, однако новый тычок в бок меня вразумил. О господи, я совершенно забыла, что руку дамам принято целовать! Ужас, я начисто одичала в суровом мужском обществе, где меня нипочем не желают считать за женщину! Что характерно, я этого добивалась сама, но, кажется, и впрямь напрасно, прав был некий товарищ прокурора…

– Если угодно, – уточнил Смольников, обменявшись с Вильбушевичем рукопожатием, – можете называть меня Георгием Владимировичем. Жорж – это для прекрасных дам!

Более он ничего не добавил, и я догадалась, что служащим общества «Кавказ и Меркурий» Лалла отрекомендовала Смольникова по его же просьбе. Ну что же, можно ли сыскать человека более безобидного и легкомысленного, чем конторщик пароходной компании?

Видимо, Вильбушевич так и воспринял нового знакомого, потому что между ними незамедлительно завязался очень оживленный разговор о пароходных рейсах и удобстве водного сообщения. К моему изумлению, Смольников проявил в этом деле немалую осведомленность, а потом, когда стал сетовать на низкое качество медицинского обслуживания на рейсах, он и вовсе расположил к себе Вильбушевича. Оказывается, медицинская помощь пассажирам пароходов, поездов и вообще путешественникам – это конек нашего нового знакомца. Вильбушевич уверял, что во время любого пути сопротивляемость организма болезням резко ослабляется. Не зря ведь даже пост – в том числе и Великий пост! – дозволяется нарушать «аще в дорози, аще в болести». Вильбушевич был убежден, что всякий путешествующий должен заключать с организатором его вояжа – железной ли дорогой, пароходством ли, ямской ли почтою – некое соглашение, род договора, которое гарантировало бы путешественнику охрану его здоровья в пути. Чудилось, эта тема настолько его занимала, что он был счастлив заполучить благодарного слушателя и даже единомышленника в лице Смольникова.

Несколько мгновений я прислушивалась к разговору – о нет, само собой, вовсе не потому, что меня заботило здоровье странствующих и путешествующих. Я хотела незаметно присмотреться к Вильбушевичу. Если мы правы в наших предположениях, передо мной находится кровавый, страшный убийца. Но этот добродушный толстяк ничуть не походил на злодея! В нем не было ровно ничего свирепого, и этот мясистый, картошкой, нос, и эти пухлые щеки, и чуточку извиняющаяся улыбка, и уже знакомый мне округлый, рокочущий голос изобличали, напротив, человека мягкосердечного! А впрочем, теперь очень многие считают, что выводы Ломброзо ошибочны. И я с этим согласна. Думаю, даже Мари Бренвилье, знаменитая французская отравительница, которая сжила со свету всю свою родню, стоявшую между ней и богатым наследством, и проводила свои кошмарные опыты над больными в лазаретах, – думаю, и она была похожа не на дьявола, а на человека, а может статься, и вовсе была очаровательна…

Однако вернемся к нашему застолью.

Если даже меня не слишком-то интересовал разговор Смольникова и Вильбушевича, то уж Лаллу он привел в сущее бешенство. Кажется, она вообще не выносила никаких бесед, предметом которых не являлась ее собственная персона, а тут еще мое присутствие подлило масла в огонь.

Несколько минут темные глаза Лаллы метали в мужчин яростные молнии, которые, впрочем, не попадали в цель. Наконец она вскричала:

– А не пора ли выпить за именинницу?! Прошу к столу, господа!

Господа огляделись не без недоумения, поскольку никакого стола в комнате не было. Я решила, что нам сейчас предложат перейти в столовую, и вдруг меня как ударило: я вспомнила, что мы со Смольниковым явились на именины без какого бы то ни было подарка. Ужас! Ни дешевенького букетика, ни какой-нибудь самой простенькой бонбоньерки! Бедная Лалла – вместо подарка легкомысленный Гошенька предъявил своей бывшей пассии «пассию нынешнюю». Ужасно все-таки жестокие звери эти мужчины, какое счастье, что мое сердце не привязано и не может привязаться ни к одному из них!

От стыда я даже не сразу осознала дальнейшее. Лалла подошла к какому-то низенькому сооружению, стоявшему в углу холла, посреди просторного персидского ковра, и сдернула с него очередной переливчатый платок. Сооружение оказалось низеньким столиком, уставленным множеством тарелочек и блюдечек. На них горками были насыпаны яства, которые можно приобрести в восточном ряду Мытного рынка, где торгуют бухарцы и хивинцы. Соленые фисташки, арахис, кишмиш, миндаль, курага, инжир, финики, засахаренные груши и даже, кажется, ананасы, рахат-лукум и нуга, еще масса столь же редкостных, изысканных, даже диковинных яств… тут же множество затейливых графинчиков и красивых бокалов и рюмок.

– Прошу, господа, откушать! – пригласила Лалла и грациозно опустилась… прямо на ковер, изящно поджав под себя ножки.

А, ну понятно. Индийская принцесса. Ой, какое счастье, что нынче не носят кринолины! Хороша бы я была! И, благодарение богу, мое платье без турнюра, который уже тоже отошел в область преданий. Поэтому я довольно легко присаживаюсь рядом с Лаллой – между прочим, не без удовольствия увидав на ее пикантном личике гримасу озадаченности. Она что же, ожидала, что я потребую стул? Ха-ха!

Мужчины последовали приглашению хозяйки куда более принужденно, не скрывая недоумения. Правда, озадачены они были не столько тем, как нам пришлось сидеть, сколько тем, что есть практически нечего. Дарьюшка не появлялась, чтобы внести что-нибудь более существенное, чем орешки и засахаренные сласти, которым Лалла между тем отдавала должное. Она клевала, точно птичка, то из одного блюдечка, то из другого, не забывая при этом наполнять свой бокал и рюмочку то из одного графинчика, то из другого и немедленно опрокидывать эти бокал и рюмочку в свой ярко накрашенный ротик, и наливала в них вновь, и вновь опрокидывала с завидной лихостью… Ей-богу, не совру: мы не успели наполнить свои рюмки и по разу, не успели даже первый тост сказать в честь именинницы, а Лалла уже умудрилась опрокинуть не меньше шести!

Глаза ее замаслились, лицо в одно мгновение словно бы обрюзгло.

В жизни не видела, чтобы человек напивался с такой скоростью! Наверное, она уже успела хорошенько взбодриться до застолья.

– Черт меня подери, – сокрушенно прошептал Смольников, – да ведь бедняжка Лалла уже закосела. Похоже, она совсем спилась от тоски по мне!

Вильбушевич хихикнул неожиданно тоненьким, совершенно мальчишеским смешком, но тут же сконфузился и заел его маслиной – наконец-то отыскалось нечто соленое среди этого изобилия приторных сластей! Мы со Смольниковым тоже накололи маслины на остренькие деревянные палочки, напоминающие зубочистки, но тут Лалла оторвалась от еды, облизнулась, сразу сделавшись похожей не на птичку, а на кошку, которая накушалась именно что хорошеньких птичек.

– Полагаю, вы уже сыты, дорогие гости? – осведомилась она с интонациями радушной хозяйки. – Ну а коли так, самое время поразвлечься! Дай-ка мне закурить, Гошенька!

Названный с самым невозмутимым видом вынул серебряный портсигар очень модного рисунка: в полоску. Одна полоска была блестящая, другая матовая. Раскрыл его, и оттуда пряно запахло хорошим табаком.

Лалла взяла папироску и вставила ее в янтарный мундштук, который был цепочкой прикреплен к ее поясу. В это время Смольников достал «вечную спичку» – насколько мне известно, это был предмет зависти его сослуживцев. Мне давно хотелось увидеть поближе это чудо техники, и, после того как Лалла сладко затянулась дымом, я попросила у Смольникова посмотреть забавную редкость поближе. Вильбушевич разглядывал ее с не меньшим интересом.

– Никогда не видел настоящую зажигалку! – пробормотал он восхищенно.

Чудо техники представляло собой небольшой прямоугольник из металла, сделанный в виде записной книжечки. «Обрез» был покрыт каким-то составом, видимо, серным. Внутри был налит бензин, а сбоку прикреплен маленький серебряный карандашик. Смольников чиркнул «карандашиком» об «обрез», и наверху «карандашика» загорелся огонек, который потом пришлось задуть. Оказывается, внутри «карандашика» была вставлена металлическая «спичка», в расщепленной головке которой находилась ватка, пропитываемая бензином. На самом деле все просто, но ведь все великие изобретения кажутся на поверку простыми!

Увидев, что внимание отвлечено от нее, Лалла снова обиделась. Вскочила, схватила с одного из кресел лежащую там гитару с шелковым бантом и бойко ударила по струнам:

Ту вазу, где цветок ты сберегала нежный,

Ударом веера толкнула ты небрежно.

И трещина едва заметная на ней

Осталась…

У нее был очень приятный голосок, который, к несчастью, то и дело срывался и как бы плыл, напоминая саму хозяйку, которая весьма нетвердо стояла на ногах и покачивалась.

С той поры прошло не много дней,

Небрежность детская твоя давно забыта,

А вазе уж грозит нежданная беда!

Увял ее цветок, ушла ее вода…

Не тронь ее – она разбита!

– Потехе час, но время и дело делать, – схватив меня под локоть, прошипел в ухо Смольников. – Вон там, за лестницей, нужник, а сбоку, за занавеской, дверь во вторую половину дома. К Вильбушевичу. Быстро туда, а я пока отвлеку Лаллу и доктора. Будь осторожна: куда-то исчезла кухарка. Не наткнись на нее. Если что, скажешь, мол, заблудилась. Давай, бегом, туда и обратно!

И он чувствительно – и уже привычно – подтолкнул меня в бок. Я полетела стремительно, словно тополиная пушинка, подхваченная ветром, и такая же послушная, решив приберечь возмущение бесцеремонностью и вопиющей фамильярностью товарища прокурора на потом. Сейчас он совершенно прав: времени терять нельзя!

Из холла неслось тягучее:

Так сердца моего коснулась ты рукой —

Рукою нежной и любимой, —

И с той поры на нем, как от обиды злой,

Остался след неизгладимый.

Я сразу нашла дверку и проскользнула в узкий темный коридорчик. Резкий запах ожег мне ноздри.

Оно, как прежде, бьется и живет,

От всех его страданье скрыто,

Но рана глубока и каждый день растет…

Не тронь его: оно разбито!

Я закрыла за собой дверь, и голос Лаллы словно отрезало. Впрочем, знаменитый романс уже допет. Сердце разбито, а вокруг меня зверски пахнет карболкой. Ничего себе, прямо будто в госпитале после плановой дезинфекции! Неужели Вильбушевич ведет прием на дому? Вроде бы всезнайка Рублев говорил, что доктор арендует кабинет на многолюдной Покровской улице, в доме Хромова… Но тогда почему запах карболки царит в доме, где он не практикует, а просто живет? Или Вильбушевич такой уж маньяк дезинфекции и чистоты? Но ведь невозможно жить, беспрестанно дыша таким воздухом! Или он сам и его прислуга уже ко всему привыкли? А может быть… может быть, здесь все мыли карболовой кислотой для того, чтобы уничтожить другой запах – запах крови?..

У меня мороз по коже прошел. Наверное, это очень страшно – жить с сознанием, что ты убил человека. Причем зверски убил… Леди Макбет, помнится, все пыталась отмыть руки, которые чудились ей окровавленными. А Вильбушевича, может статься, преследует запах крови.

И вдруг у меня в памяти воскресло описание того мужчины, которого истопник Олешкин видел в вагоне с окровавленными рогожными кулями. Худощавый, на учителя похож… Вильбушевич мог быть похож на кого угодно, но худощавым его не назовешь, даже зажмурясь. Значит, это не он был там, в вагоне? То есть в убийстве Сергиенко замешан еще какой-то человек, кроме доктора? Или вовсе убийца – кто-то другой, а доктор даже не участвовал в сем?

А, что проку гадать. Надо осмотреться, да поскорей. Времени у меня не больно-то много.

За окном уже давно смерклось. Я в задумчивости оглядывалась. Дом Марковой, как я давно заметила, был электрифицирован, вполне можно щелкнуть выключателем – и комнаты зальет свет. Видно будет, конечно, лучше, но тогда уж точно не удастся в случае чего сделать вид, будто я заблудилась.

Я постояла, зажмурясь. Это всегда помогало мне сосредоточиться.

Предположим, Вильбушевич все-таки заманил Сергиенко в дом и убил его. И расчленил тело. Вряд ли он делал это в гостиной или спальне, где полы устланы коврами. Для такого жуткого дела больше всего подошла бы кухня с деревянным полом, который легко отмыть, если он крашеный, или отскоблить ножом, если там голые доски. Значит, мне нужно поскорей отыскать кухню. Как?

Я принюхалась – и вскоре уловила среди унылого запаха карболки другой: живой, жирный, масляный. Кажется, у доктора нынче на ужин были жареные котлеты. Ну что ж, тогда, значит, он не упадет в голодный обморок после застолья у Евлалии. Может быть, предусмотрительный Смольников наелся на дорожку, и я одна страдаю от голода?

Нет, сейчас мне отнюдь не до чревоугодия!

Кухню я нашла быстро – все-таки дом был невелик. Здесь пахло не только котлетами, но еще и яблочным пирогом, а также какой-то мануфактурой, что ли? Я никак не могла определить этого запаха. Кажется, здесь мне без света не обойтись. Нашарила выключатель, но все же что-то меня сдерживало.

Подошла к топившейся печке, приоткрыла дверцу. Стало светлее, но ненамного: дрова уже догорали. Во всяком случае, я смогла разглядеть, что кухня аккуратна просто редкостно: новая блестящая клеенка на столе, цветочные горшки на окнах, медная посуда сверкает, на полу ни соринки.

Сейчас все-таки включу свет и хорошенько осмотрю стены. Брызги крови находят чаще всего на стенах, примерно на полметра повыше пола. Сюда отчего-то забывают взглянуть, когда торопливо замывают следы преступления. Длинные занавески – тоже отличное место для поиска улик…

Только я протянула руку к выключателю, как под окном послышались голоса: мужской и женский.

– Скорей, ой, скорей, – взволнованно говорила женщина, а мужчина ответил:

– Да тише ты, не шуми, Дарьюшка!

Дарьюшка? Пропавшая кухарка Вильбушевича? С кем это она там? Может быть, в ее исчезновении не было ничего зловещего? Поняла, что Евлалия не слишком-то нуждается в ее услугах, – вот и выскочила перемолвиться словечком с каким-нибудь своим кавалером, соседским лакеем или кучером.

Оно бы на здоровье, конечно, но, не дай бог, Дарьюшка сейчас решит войти в дом. Какое счастье, что я не успела зажечь свет!

Однако диспозиция моя не самая удобная. Входная уличная дверь почти рядом с кухонной. Если Дарья вдруг заявится, кухни ей не миновать. И как мне быть тогда? Схорониться бы куда-нибудь, в кладовке или боковушке! Дарьюшка убежит на половину Евлалии, и тогда я отсюда выберусь.

Я осторожно двинулась к выходу из кухни и уже почти достигла двери, как на крыльце заскрипели ступеньки. Кто-то поспешно поднимался.

Кто? Дарья, кто еще!

Я ненароком споткнулась. Желая удержаться, оперлась ладонью о стену и чуть не упала: она подалась под ладонью. Да это не стена, а дверь!

Между тем я услышала, как входная дверь начала отворяться, – и канула в открывшийся спасительный провал в стене.

Запах карболки от меня словно отрезало. Здесь пахло сладко и приторно, какими-то очень дешевым и резким одеколоном. Гвоздичным, что ли? В углу под иконами ярко горела лампадка, в ее свете я разглядела кровать с металлическими шарами и пирамидой из шести подушек, прикрытую кружевной салфеткой швейную машинку на столе, покрытом большой, до пола свесившейся скатертью, табуретку, покосившийся шкафчик… Точная копия комнаты моей Павлы! Обиталище прислуги – кухарки (по надобности – горничной) Дарьюшки!

Да, нашла я себе убежище, нечего сказать. Я невольно сделала шаг назад и обмерла: каблучки моих туфель громко цокнули по крашеным доскам.

Странно… А почему полы голые? Ведь вся прислуга на свете обожает половики: домотканые или лоскутные. Порой комнаты служанок устланы фабричными старыми ковриками, которые надоели хозяевам, но это уж в самых зажиточных домах. Как же Дарьюшка так оплошала, что же это пол у нее голый?

А может быть, каким-нибудь из ее половиков пришлось затирать кровь, обильно брызнувшую из тела человека? Потом его выстирали, промыли со щелоком, избавили от малого пятнышка крови, но высохнуть и быть положенным на место плотный половичок просто не успел? Его не стали засовывать в мешок с частями трупа – возможно, половичок был очень приметным, по нему могли каким-то образом определить хозяина? То ли дело какая-то старая, в нескольких местах прожженная кухонная клеенка, которую подложили под останки Сергиенко, чтобы кровь…

Я так и ахнула, но тотчас зажала себе рот руками.

Клеенка! Клеенка на кухонном столе! Новехонькая, еще со следами сгибов, еще пахнущая клеем!

Я прижала руки к груди – казалось, взволнованное сердце застучало так громко, что его надо укротить.

Понятно, почему Вильбушевичу пришлось сменить клеенку. Старая-то в дело пошла! Если удастся найти человека, который раньше видел на его столе ту клеенку, которую мы нашли в мешке… Вообще-то таким человеком могла стать Евлалия, но разве эта птичка-бабочка что-нибудь видит вокруг себя? Нет, лучше отыскать ее заболевшую горничную и спросить у нее. Прислуга на такие дела очень приметлива.

И тут раздается звук, от которого все мысли вылетают у меня из головы.

Открылась дверь кухни! Я слышу торопливую, легкую поступь.

Дарьюшка идет сюда! Что делать?!

Ну что, прятаться, конечно. Под кровать? В шкаф? Под стол?

Стол ближе всего – под него я и ныряю с проворством, коего от себя не ожидала. Какое счастье, что он накрыт такой длинной скатертью! Какая жалость, что он столь маленький! Да еще под него наставлены какие-то корзины. Когда я их задела, они заскрипели одна о другую – невыносимо, как мне показалось, громко.

И тут же я перестала дышать и забыла обо всем на свете – шаги Дарьюшки застучали совсем рядом. Она в комнате!

Кухарка подбежала к кровати, чем-то прошуршала – и немедленно выскочила вон. Однако я не позволяла себе облегченно перевести дух до тех пор, пока не начала натурально задыхаться.

Приподняла скатерть, вслушалась. Полная тишина. Дарьюшка, видимо, убежала к Евлалии. Мне повезло. Мне просто невероятно повезло.

А сейчас надо как можно скорей выбираться отсюда. Только следует проверить, что она там делала, около кровати. Похоже, она спрятала под подушками какую-то вещь.

Я начала выползать из-под стола, диву даваясь, что влетела под него так проворно. А теперь к моей юбке прицепились эти злополучные корзины и влачились за мной, словно консервные жестянки, привязанные жестокими мальчишками к хвосту какой-нибудь несчастной кошки. Я раздраженно отпихнула их, и в то же мгновение из одной из них вывалился какой-то узелок. Изысканный аромат пармских фиалок коснулся моих ноздрей. В удивлении я протянула руку и ощупала узелок. Мягкий бархат? Странно…

Я наконец вылезла из-под стола и, сидя на полу, развернула узел. Жакет, блузка, юбка. Тонкий шелк, тонкий бархат, дивный аромат духов… А это что? Сорочка, панталоны, корсет, чулки. Кружево, батист, шелковые ленты… Никогда я и в руках не держала столь роскошного белья, видела только на картинках в модных журналах. А туфли, легонькие какие! Это ведь наверняка парижская модель!

Спазм подкатил к моему горлу. Стало невыносимо жутко сидеть здесь и ощупывать вещи, снятые с мертвого тела!..

Я прижала руки в горлу, почти уверенная, что меня сейчас вырвет прямо на эти одежки, которые еще недавно принадлежали – я ни на миг не усомнилась в правильности своей догадки! – принадлежали Наталье Самойловой.

С трудом усмирив брезгливость, я заставила себя обшарить карманы жакета. Что-то хрустнуло, какая-то бумага… Записка!

Я вскочила, подбежала к божнице и при неярком свете лампадки развернула листок.

«Милостивый государь, вы, видимо, не желаете понять, что намерения мои очень серьезны. Сумма, мною названная, для вас ничтожна. Что значит по сравнению с несколькими тысячами рублей ваше доброе имя и ваша честь, а также любовь вашей ветреной супруги? Не стоит упорствовать в гордыне, за нее можно поплатиться. Даю вам последний срок. Послезавтра деньги должны быть у меня, или печальная история Стефании Любезновой, а главное, истинная причина смерти вашего отца станут достоянием гласности. Вы сколько угодно уповайте на то, что бог видит правду. Ну, в его прозорливости вы могли убедиться во время расследования, которое для вас окончилось благополучно, хотя должно было завершиться каторгой! У меня есть все доказательства вашей, именно вашей вины. Или вы решитесь предать позору память вашего отца?

Уверяю вас, что я не шучу, а главное, больше не намерен давать вам отсрочки. Деньги должны быть у меня завтра, или…

Или вы будете жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

От души желаю вам принять разумное решение. В конце концов, это во имя вашей же пользы!

Всегда готовый к услугам. Ч. О. Милвертон».

Мгновение я тупо смотрю на подпись. Милвертон? Какое странное совпадение… Но ведь это фамилия одного из персонажей конандойловских новелл, отвратительного шантажиста, погубившего репутацию не одной высокопоставленной дамы. Его русский однофамилец (письмо написано по-русски, отличным, но, к сожалению, совершенно безликим каллиграфическим почерком) тоже пытался шантажировать какого-то мужчину…

Кто он? Кого шантажировали и чем? Какое отношение письмо имело к Наталье Самойловой и к ее смерти? Почему оказалось в ее вещах?

А… а не она ли та самая «ветреная супруга», о которой идет здесь речь? Но тогда, получается, письмо было адресовано ее мужу? Если не ошибаюсь, он умер несколько лет назад. Умер – от чего? Я не знаю. Но я знаю другое – письмо написано довольно давно, оно потерлось на сгибах, чернила – это видно даже при тусклом сиянии лампадки – немного выгорели.

У меня нет времени размышлять над этим письмом и разглядывать его. Я торопливо складываю его и прячу в самый надежный женский сейф – в лиф. Опять меня пронзает брезгливая дрожь, но овладеваю собой отчаянным усилием воли. Не до этого! Не до слабости! Надо срочно возвращаться к Лалле: меня могут хватиться и пойти искать. Еще не хватало…

Со всей возможной аккуратностью сворачиваю вещи и прячу в одну из корзин. Навожу под столом подобие прежнего порядка и уже поворачиваюсь к выходу, как вдруг возвращаюсь к кровати.

Зачем там шарилась Дарьюшка?

Руки мои ныряют под одну подушку, под другую…

Что такое? Какой-то металлический предмет! Медальон!

У меня в руках серебряный медальон. Тот самый, который я видела на груди Дарьюшки. Почему она сняла его? Какая опасность была в том, что его увидели бы на ее пышных персях? Загадочно…

Я снова подхожу к божнице и при свете лампадки разглядываю красивую, изящную вещицу. Горничные, тем паче кухарки таких обычно не носят. У них не хватает ни денег, ни вкуса. Их пристрастия распространяются на дешевенькие, но блескучие поделки из «самоварного» золота. А здесь настоящее произведение искусства. Может быть, это подарок? Чей? Например, благодарных хозяев?

Благодарных – за что?..

Нажимаю на пружинку, и медальон послушно раскрывается. В нем фотографический портрет. Портрет мужчины. Вернее, юноши. Ему лет пятнадцать-шестнадцать. Изумительно тонкое, изысканное лицо. Красив, как ангел, но это грешный ангел. Нет, на лице не видно следов порока, но глубина сомнения, которую можно увидеть в этих глазах, внушает страх. Это Люцифер накануне падения, истинно так!

Кто же он? Почему мне кажется знакомым это лицо? Нет, я никогда не лицезрела этого юноши – увидев его раз, уже не забудешь, но ощущение дежа-вю не оставляет.

Без малейшего угрызения совести прячу медальон в карман. Это не внезапный приступ клептомании: прямо или косвенно, но Дарьюшка замешана в убийстве, тут всякая мелочь должна быть подвергнута тщательному рассмотрению.

Однако задерживаться здесь больше не стоит. Рискованно. Все равно я узнала довольно для того, чтобы продолжить изыскивать улики против Вильбушевича и его кухарки. Надо срочно повидаться с горничной Лаллы, как ее там, Машей, что ли, узнать про клеенку – и, если мои подозрения подтвердятся, здесь завтра будут сыскные агенты, от острого взгляда которых ничто не ускользнет. Нюх этих ищеек никакой карболкой не перебьешь!

Выскальзываю из Дарьюшкиной каморки, крадусь через кухню, минуточку мешкаю перед входной дверью – не вернуться ли улицей? Можно сделать вид, что мною вдруг овладела жажда свежего воздуха… Но дверь у Лаллы, судя по всему, мне откроет Дарьюшка, а потом, когда она обнаружит пропажу медальона, не свяжет ли ушлая кухарка концы с концами?

И тут я спотыкаюсь на ровном месте. Подспудно меня тревожила фамилия, вернее, «псевдоним» шантажиста. Милвертон… Чтобы выбрать эту фамилию, надобно хорошо быть знакомым с творчеством Конан Дойла. Много ли таких людей я знаю? Одного, во всяком случае. Это Смольников.

Однако, хоть я его и на дух не выношу и презираю всем существом своим, глупо подозревать товарища прокурора в шантаже господина Самойлова. Прежде всего потому, что книжек Конан Дойла Смольников начитался лишь в последние два-три месяца, а этому письму несколько лет. Впрочем, есть еще один почитатель английского сыщика… вернее, был! Это убитый письмоводитель Сергиенко.

Боже мой… да ведь Сергиенко жил в Минске! Самойлова приехала в Нижний после смерти мужа из Минска! А что, если Милвертон – это именно Сергиенко?

Тогда на картину его жуткой гибели следует смотреть совсем под другим углом, чем глядели мы прежде.

Или я ошибаюсь, и Милвертон – не Сергиенко? Легче всего это будет установить, сличив образцы почерка. Но возможно сие только в прокуратуре.

Надо набраться терпения. Письмо у меня и уже никуда не денется. Медальон – тоже у меня. На все, на все вопросы постепенно сыщутся ответы. Например, на такой: как одежда Самойловой попала к Дарьюшке, бывшей кухарке ее брата?!

Все, сейчас думать надобно не об этом, а как вернуться на половину Лаллы. Я начисто забыла обратную дорогу!

Дважды сворачиваю не туда, наконец соображаю, что обе части дома похожи друг на друга, как две капли воды. Квартира Лаллы – зеркальное отражение квартиры Вильбушевичей. Там, где у хозяйки так называемый холл, у Вильбушевича кабинет. То есть если я свернула под лестницу Лаллы направо, здесь надо идти налево. Именно это я и делаю, открываю дверь в чуланчик – и…

О господи! Нос к носу сталкиваюсь с Дарьюшкой!

Нижний Новгород. Наши дни

Она прохандрила весь вечер, перелистывая дневник, иногда чихая и кашляя от тонкого запаха пыли (вчера эта пыль доводила ее до удушья, а сегодня уже выветрилась, легче стало), читая и перечитывая страницы, исписанные стремительным почерком, который теперь разбирала так же легко, как собственный, – снова и снова изумляясь прихоти судьбы, которая воистину подкинула ей отгадку точно в ту минуту, когда был задан вопрос. Правильно писал Конан Дойль (Конан Дойл! ): «Все злодеяния имеют фамильное сходство». Не зря, не зря Алена последнее время так часто вспоминала прадеда Георгия Владимировича – он отозвался, послал ей помощь… пусть и таким странным, диковинным, опосредованным способом. При этом не пощадил ни себя, ни жены своей, дал на обоих такой компромат правнучке…

«Юная бабушка! Кто целовал ваши надменные губы?» – вспомнила Алена ту же Марину Цветаеву и насмешливо покачала головой: губы у бабушки отнюдь не были надменными, вот какая история! А впрочем, Алена никого не осуждала. В чужом глазу соринку видишь, в своем бревна не замечаешь, – нет, она не принадлежит к числу таких людей. Самокритика, доходящая до самоедства, всегда была ее отличительным качеством. Строго говоря, Алена обрадовалась, узнав, что неудержимая фривольность ее натуры была задана еще сто лет назад.

Алена читала дневник, думая, что, если бы могла показать его Денисову, он бы поверил ее «домыслам». Вдруг желание доказать ему свою правоту стало таким острым, что она схватила мобильный телефон и вызвала его номер, записанный у нее в телефонном справочнике. Но электронный голос сообщил, что телефон абонента выключен или временно недоступен, и Алена с облегчением отключилась сама. Нормальная женщина после такой отповеди, какую она выслушала от мерзкого шоферюги, вообще ничем бы о себе мужчине не напомнила, но ведь Алену Дмитриеву назвать нормальной можно только с перепугу!

Обойдется Денисов без доказательств ее правоты. Тем паче что он тоже прав: доказательств как таковых еще нет, все пока на уровне предположений, то есть домыслов.

Телефон зазвонил. Алена как дурочка схватилась сначала за мобильник – а вдруг это Денисов?! – потом, коротко взвыв от собственной глупости, сообразила, что звонит городской телефон.

– Привет, ну как ты там?

– Светочка, здравствуй, я нормально, а ты? Ты где?

– На работе. Я же заменялась только на полсуток, теперь буду аж до послезатрашнего утра пилить. Ночь у меня с чужой сменой, а утром свои заступят. Ты придешь, покатаешься со мной?

Алена замялась. Вообще-то хочется повидаться со Светой, есть еще вопросы по работе «Скорой», некоторых деталей не хватает. Может быть, помотаться последний день? Завтра не будет никакого риска столкнуться с Денисовым, он сменится в восемь и уйдет домой, можно подъехать позднее. Да, завтра еще поездить со Светой – и на этом хватит набираться впечатлений, пора уже и писать! Совершенно непонятно, что и о чем, но… как всегда, господь непременно поможет, если его хорошенько попросить.

– Приду, договорились.

– Слушай, а ты кассету не смотрела?

– Какую кассету?

– Ну привет! – негодующе воскликнула Света. – Которую мы у Нонны нашли.

– А, эту… Слушай, я про нее начисто забыла. Зачиталась этим дневником, там такое…

– Как ты думаешь, Алена, что там может быть записано, на той кассете? – нетерпеливо перебила ее Света.

– Да тут и голову ломать нечего, – пожала плечами писательница, многоопытная инженерша человеческих душ. – Адюльтер какой-нибудь. Нонна говорила, что это сломало ее жизнь, что из-за этой кассеты она разошлась с мужем? Ну так я по себе знаю, что именно адюльтер ломает все отношения. Причем готова спорить, что виновата именно Нонна, что это она там снята с каким-нибудь мужичком. Вот муж ее и выгнал. Мне только непонятно, почему она хотела, чтобы ты за нее отомстила. Кому? Ее муж умер. Что, жене этого ее любовника фильм послать? Глупо и жестоко, столько лет прошло! Это вообще не твое дело!

– Ну вот, ты опять какой-то сюжет измыслила, – вздохнула Света. – А может быть, на кассете вовсе не адюльтер, а политический компромат!

– Давай поспорим, а? На тысчонку баксов!

– Я бы с удовольствием, да вдруг проспорю – чем проигрыш платить? Алена, у меня просьба, – голос Светы звучал смущенно. – Ты не посмотришь эту кассету, а?

– Без тебя?

– Ну а что? Потом расскажешь. У меня все равно видак сломан. А потом… я как-то боюсь сама смотреть. И так столько из-за Нонны нанервничалась… Я не хочу больше ничего плохого про нее узнавать. Посмотришь? – Света заспешила, и Алена поняла почему: в трубке эхом отдавалось громогласное: «14-я бригада, на выезд!».

– Конечно, хорошо, если ты наста… – начала было Алена, однако Света уже положила трубку.

Ну что же, если просит подруга, которой ты обязана находкой семейной реликвии… Кстати, интересно, откуда эта самая реликвия взялась у Нонны? Неужели она родственница Ковалевской? Нет, скорее дело именно в доме. Нонна могла случайно наткнуться на тайник в подоконнике, а там уже лежал этот старый-престарый дневник. Она не потрудилась развернуть его, может быть, даже и не заметила. Скорее всего, так оно и было. Сунула туда по пьянке кассету – именно по пьянке, а потом и сама забыла, куда ее спрятала.

Размышляя таким образом, Алена включила телевизор и видеомагнитофон и развернула пакет с кассетой. Недоумевающе вскинула брови: коробка от фильма «Опасные связи» с Глен Клоуз, Джоном Малковичем, Киану Ривзом et cetera et cetera… Один из любимейших фильмов Алены! Ну, коробку можно взять какую угодно, наверное, внутри какая-то другая кассета.

Однако внутри оказалась именно фирменная кассета «Варус-видео» с аннотацией к фильму «Опасные связи». Алена заглянула в свой шкафчик, где держала любимые видеозаписи. Совершенно такая кассета есть и у нее. Что бы все это значило?

«Опасные связи» – интересный намек!

Нажала на «Play».

Так… Реклама «Варус-видео», потом титры на английском. «Warner Brathers Present», очень приятно, «Dangereus Liaisons», что и означает – «Опасные связи», имена актеров, занятых в фильме… Да это что? Ошибка? Нонна что-то напутала?..

Но тут сменился кадр, и вместо изысканной, безопасной эротики старого доброго Шодерло де Лакло перед глазами ошарашенной писательницы предстало крутое порно.

Нет, бедная пьянчужка не напутала – это видео и впрямь могло сломать жизнь кому угодно! Что там «дети до шестнадцати» – повидавшая виды и многое испытавшая «дамочка с фантазией» Алена Дмитриева невольно схватилась за щеки, такое вытворяла запечатленная на кассете пара. Самое сильное впечатление производило именно то, что это был не просто наемный, снятый ради зрелищности трахен-бахен – эти двое и впрямь получали величайшее наслаждения от секса, и опять же – это был не просто секс ради наслаждения, мужчину и женщину влекла друг к другу любовь… особенно женщину!

Вот, значит, она была какая, эта Нонна… Алена не могла поверить, что именно ее видела мертвой на просевшем диване – скукоженной, старой, заброшенной. Эта красавица, зрелая, роскошная, свободная и раскованная, предавалась любви с таким пылом, словно ее любовник был неким изысканным лакомством, которое она пробовала снова и снова, наслаждаясь сама и доводя до исступления его. Он был гораздо моложе Нонны – невысокий, не слишком видный, не слишком изобретательный в любви. Первую скрипку в этом дуэте играла женщина… ох, какая это была мелодия, какая песня!.. Неведомо, удалось ли потом этому невзрачному хиляку еще хоть раз в жизни сорвать столь пышный цветок женской красоты. Может быть, она была одна такая… но что она, великолепная, она, королева, она, несравненная, нашла в нем?! Алена вгляделась в искаженное гримасой страсти мужское лицо – и от потрясения нажала на кнопку «Stop».

Экран погас. Алена снова включила магнитофон.

Она не верила своим глазам, не хотела верить! Конечно, качество записи не бог весть какое, это определенно копия, но ошибиться невозможно! Любовник Нонны – Чупа-чупс, умненький мальчик по фамилии Сухаренко, с его сутулой спиной, коротковатыми ногами и… и черной большой родинкой на правой лодыжке! Родинкой, похожей на жирную осеннюю муху.

Алена нажала на «Stop» и остановила кадр.

Господи… так ведь это он сидел там, в яме! Этот человек. Если это Чупа-чупс, то бросили в яму и засыпали осиновыми листьями именно его. Если же там сидел кто-то другой, значит, и на кассете с Нонной снят другой. Но это – один и тот же человек, бесспорно.

Нет, не другой… Это Чупа-чупс! О, теперь понятно, почему Нонна так настойчиво просила Свету отыскать эту губительную кассету и отомстить, отомстить… Да уж! Даже в наше отвязное время для политиков не проходят даром подобные порнофильмы, показанные на массовом экране. А для Чупа-чупса, который прославился своей преданностью семье и вечно хвастает своим моральным обликом, обнародование кассеты имело бы воистину катастрофические последствия. Вдвойне, втройне катастрофические! И даже ссылка на ошибки молодости вряд ли помогла бы.

Но теперь месть утратила смысл. Теперь он мертв. Может быть, Нонна разочлась с ним по-своему? Может, отчаялась найти спрятанную невесть куда кассету, а идея мести снедала ее мучительно, как всякая навязчивая идея… вот она и осуществила это другим способом.

Нет, это не может быть Сухаренко…

Как быть тогда с информацией о его отбытии на горный курорт в Швейцарию? Нашел время, да? Выборы в Думу на носу, его «Верная сила» из кожи вон лезет, норовя преодолеть пятипроцентный барьер, деньги швыряют направо и налево, лезут без мыла в … избирателя, вон Рыжий волк даже в жюри КВН посидел и поулыбался обкраденному им народу… ох и денег же это стоило, страшно вообразить сумму взятки, которую огреб Первый канал! А впрочем, взятка дана всей стране: якобы тарифы на электроэнергию снижены. Три ха-ха! Рыжий, значит, улыбается, Чужанин мотается по стране, как нанятый, врет направо и налево, Черная кошка тоже мелькает на экране беспрестанно, а Чупа-чупс, родимый, взял да и поехал в Швейцарию отдыхать!

Вранье! Никто никуда не поехал! Уже то, что Чупа-чупс исчез из города, из политической жизни, из всех своих дел именно в тот день, когда его нашли в яме, кое о чем говорит. Нет, кричит! Его смерть просто-напросто скрыли власти… до поры до времени.

Почему?

Ну, этого Алене в жизни не узнать. И копаться в этом не стоит. Какое, в сущности, это имеет значение? Главное, что кто-то все-таки отомстил… отомстил всенародно ненавидимому Чупа-чупсу, который в августе 1998 года…

Алена подошла к книжному шкафу и вытащила одну из своих любимейших книг – «История любви в истории Франции» Ги Бретона, том первый.

Где это, где это, где это?.. Вот оно!

«Франциск I обладал всеми добродетелями, за исключением того, что был подвержен сладострастию. Женщинам он отдавал все, что имел, так что в результате бесконечных дарений был вынужден сократить армию на тысячу двести человек, не имея чем им заплатить. Этой выходкой короля на грани фарса больше всего возмутились судейские чиновники Парижа. По их заказу был вырезан из фанеры и раскрашен мужской член, который затем водрузили на телегу и повезли по городу, нещадно хлеща по нему плетью. На всех перекрестках были расставлены люди, которые задавали ехавшим на телеге определенные вопросы: «Друзья, кому принадлежит этот несчастный член и что плохого он сделал?» В ответ раздавалось: «Это член нашего короля, который заслужил не только плетей, но и чего-нибудь похуже». – «Как, – спрашивали другие, – неужели он трахнул свою кузину?» А судейские в ответ: «Куда там, он сделал кое-что похуже!» – «Неужели сестру родную?» – «Еще хуже!» – «Да какое же преступление он совершил?» – «Он трахнул тысячу двести солдат!» – звучала последняя реплика».

Ну, Франциск I был просто слабак по сравнению с нашим Чупа-чупсом, который трахнул сто пятьдесят миллионов своих сограждан. Нас всех!

Не только в том его преступление, что он опозорил одну женщину, Нонну Лопухину. Он опозорил целую страну! И все сошло ему с рук. Абсолютно все! А отомстить ему мечтала только одна женщина…

В памяти Алены, где-то на втором плане, постоянно присутствовал дневник Елизаветы Ковалевской, и вот сейчас вспомнились ее постоянные ссылки на знаменитый рассказ «Конец Чарлза Огастеса Милвертона». Алена тоже любила этот рассказ, знала чуть ли не наизусть. Как это там говорит героиня, стреляя в Милвертона? «Вам больше не удастся погубить ничью жизнь, как вы погубили мою. Вы больше не будете терзать сердца, как истерзали мое. Я спасу мир от ядовитой гадины».

Мир от ядовитой гадины теперь спасен.

Но почему Нонна совершила это именно сейчас? Судя по тому, как выглядят на пленке любовники, прошло не меньше десяти лет с тех пор, когда была сделана эта видеозапись, и около пяти лет – как позорный порнофильм попал в руки Лопухина, мужа Нонны, и сломал им обоим жизнь…

И еще такой вопрос. Почему Чупа-чупс – а Нонна, видимо, не сомневалась, что сделано это было с подачи или при непосредственном участии ее любовника! – отправил Лопухину фильм? Почему рискнул подставиться, опозориться, получить, в конце концов, по морде? Ну, судя по событиям 1998 года, это было у него в крови – подставляться! И все же – кто такой был этот Лопухин, ради уничтожения которого Чупа-чупс приложил столько усилий? Видимо, игра стоила свеч. Почему?

Есть способы узнать.

Алена включила компьютер, модем. Сейчас запустит поисковую систему на слово «Лопухин», и…

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

– Барышня, вы? – восклицает Дарьюшка. – Что вы?..

Она едва успевает поймать на самом кончике языка это наглое «здесь делаете?». Да уж, правду говорят – прислуга нынче распустилась донельзя, чего себе только не позволяет!

– Как хорошо, что я вас встретила, милая, – говорю я с максимальной величавостью, которая, возможно, в этом затхлом чуланчике кажется довольно-таки смешной, но мне необходима, как некая защита. Потому что мне страшно оказаться с этой пособницей убийц в темноте, наедине! – Я, кажется, повернула не туда…

– Не туда, – буркает она. – Извольте, провожу обратно.

Я просто-таки вылетаю из чулана, но совсем не намерена воротиться в холл, словно конвоируемая преступница.

– Мне сначала нужно зайти… – Я делаю паузу, и Дарьюшка мрачно кивает:

– Сюда пожалуйте!

Там, куда я зашла, на всякий случай убираю свой трофей из кармана платья в потайной карманчик нижней юбки. Сама не знаю, зачем я это делаю. Наверное, от страха, который внушает мне этот «симпомпончик» – кухарка. И почему меня не покидает ощущение, будто я уже видела ее прежде?

Но это уж явный самообман. Ее я видела, «грешного ангела» из медальона – тоже видела… Как называют это психологическое явление французы? Dеjа vu. У меня это определенно налицо! Причем по отношению ко всем встречным-поперечным!

Выхожу из туалетной комнатки (очень миленькой, кстати сказать, после ее посещения мое отношение к Лалле меняется к лучшему) и сталкиваюсь снова с Дарьюшкой. Она что, караулит меня? И намерена сопровождать в холл?

Занятно. Откуда такая заботливость? Или это не заботливость, а просто опасение, как бы гостья снова не заблудилась и не забрела в другую половину?

Ну и что такого, между прочим? Какую Дарьюшка видит в том опасность от досужей барышни?

Значит, какую-то опасность она все же видит…

Мы поворачиваем в холл, и передо мной открывается вот такая картина.

Лалла, покачиваясь из стороны в сторону, стоит посреди комнаты и, заливаясь пьяным смехом, пытается представить Вильбушевичу и Смольникову нового гостя. Это стройный молодой человек, при виде которого я снова вспоминаю свою навязчивую идею насчет dеjа vu, но немедленно понимаю, что здесь-то какие-либо психологические выверты совершенно ни при чем: этого человека я определенно знаю! Я его видела раньше, всего лишь два-три дня назад! Это не кто иной, как Сергей Сергеевич Красильщиков, бывший любовник покойной Натальи Самойловой и… и конторщик нижегородского отделения пароходной компании «Кавказ и Меркурий».

У меня подкашиваются ноги. Какое роковое совпадение! Красильщиков знает, кто я на самом деле! Я представлялась ему во время той встречи в морге! Он может невзначай выдать меня Вильбушевичу, и тот мгновенно смекнет, что оказался в опасности, что надо заметать следы еще старательней, и, чего доброго, заметет их окончательно прежде, чем здесь появится наряд сыскной полиции.

Судя по безмятежному виду Смольникова, он и не подозревает, что перед ним – «коллега» из того самого пароходства «Кавказ и Меркурий», где как бы «трудится» и он сам. Ох, Георгий Владимирович, Жорж, Гошенька! Мало ему пароходств, что ли, что выбрал именно «Меркурий»? Есть же товарищество «Самолет», почтово-пассажирская компания братьев Каменских с их судами «американского типа»! Нет же, «Меркурий»!

Но, может быть, Лалла спьяну забудет о своих обязанностях хозяйки и проглотит представление?

Надежде моей суждено было умереть, едва зародившись.

– О, Бетси! – радостно вопит Лалла при виде меня, бросается навстречу и запечатлевает на моей щеке влажный, пахнущий портвейном поцелуй, а потом, словно сопротивляющуюся добычу, влачит за руку прямиком к Красильщикову. – Бетси Ковалева, невеста вот этого… – Обворожительная улыбка и укоризненное покачивание наманикюренным пальчиком в адрес Смольникова. – Вот этого шалуни-и-ишки, который зарабатывает на пропитание в конторе «Кавказ и Меркурий». А это… Сергей Сергеич Красильщиков, приятель нашего доктора. Стучал-стучал, ломился-ломился к Виллиму Яновичу, отправился искать его – и вот залетел сюда на огонек. Мотылек на огонек! – Лалла фамильярно повисает на локте Красильщикова, который, впрочем, ничего против этого не имеет, даже наоборот – всецело поглощен переглядками с чрезмерно любезной хозяйкой.

Смольников наблюдает за ними с усмешечкой, я – настороженно.

Может ли статься, чтобы Красильщиков не узнал меня? Отчего бы и нет, всякое случается. Другое платье, другая прическа – я уже убедилась, что эти мелочи способны творить с женщиной настоящие чудеса. Но почему его не насторожила встреча с фальшивым коллегой? Ведь тут Сергей Сергеевич не мог не заметить обмана!

А что, если Красильщиков и меня узнал, и обман заметил, но мгновенно понял: если следователю суда угодно выдавать себя за другого человека, да еще привести с собой господина, который тоже играет какую-то роль, значит, это делается в интересах некоего дела. Возможно, государственного! То есть Красильщиков сразу принял правила нашей игры и выдавать нас не намерен.

Отличная догадка. Я была бы просто счастлива успокоиться на ней, кабы не пара-тройка обстоятельств.

Каких? А вот каких. Красильщиков зачем-то срочно пришел к Вильбушевичу. Вильбушевич – главный подозреваемый (пусть пока негласный) по делу об убийстве письмоводителя Сергиенко. Красильщиков – один из подозреваемых (пусть пока негласных!) по делу о загадочной смерти Натальи Самойловой. Кроме того – и это чуть ли не самое главное! – я-то отлично знаю, что он отнюдь не ломился, не «стучал-стучал» в дверь к Вильбушевичу. Красильщикова прямиком в квартиру Лаллы привела Дарьюшка, за этим она и бегала, судя по всему. Привела не по просьбе хозяйки – по собственной воле.

Зачем? Почему? В качестве защитника? От какой же опасности и кого собралась она защищать? Почему ринулась к Красильщикову, лишь только на пороге появились гости Лаллы: конторщик с невестою? Почему сняла медальон и его спрятала?

А погодите, господа хорошие. Уж не Красильщиков ли был тем худощавым, сгорбленным человеком, который стоял в тамбуре поезда над своим кровавым грузом? Правда, он мало похож на учителя… Да и крепок сложением, высок, явно силен!

Дарьюшка – бывшая горничная Евгения Лешковского. Красильщиков – бывший любовник его покойной сестры. Может быть, заодно он имел шашни с ловкой горничной Лешковского?

Красильщиков с Лешковским на ножах. Я отлично помню, как они дрались, забыв обо всех на свете приличиях! Дарьюшка раньше служила у Лешковского, но ей отказали от места после приезда Натальи. Она должна испытывать к Наталье неприязнь. Однако она, судя по всему, в наилучших отношениях с бывшим любовником Самойловой, если привела его сюда. Определенно – затем, чтобы спасать доктора!

От кого?! Откуда ей знать, что мы со Смольниковым – из…

И тут меня зазнобило. Чудится, откуда-то налетел свежий, сырой ветерок. Я словно бы вновь увидела Волгу, которая мощно ворочается в берегах, будто огромная серая рыбина, увидела пасмурное небо, блеклый денек, совсем непохожий на августовский, откос, домишки, прилепившиеся к склону, сундук с его страшным грузом, черные фигуры городовых… а чуть поодаль – молодую женщину в платочке, которая заунывно выкликала, глядя по сторонам:

– Жулька! Жу-улька!

Дарья Гаврилова! Мещанка Дарья Гаврилова, жившая, дай бог памяти, в Красном проулке и терпеливо разыскивавшая на берегу свою собачонку!

Да ведь это и есть Дарья Гаврилова! Дарьюшка, кухарка Вильбушевича, бывшая прислуга Евгения Лешковского, сестру которого нашли мертвой на волжской отмели!

Так… Можно ли отнести к разряду совпадений то, что именно в это время, когда полиция выволокла на берег сундук с трупом Натальи Самойловой, «мещанке Дарье Гавриловой» (под кроватью которой спрятаны вещи этой самой Натальи!) взбрело пошататься по берегу? Кстати, я готова держать пари на что угодно: никакой собаки, ни Жульки, ни Бобика, ни Трезора (а также и деток малых, которые лили бы по этой самой Жульке горькие слезоньки!), у Дарьюшки и в помине нет. Она нарочно притащилась на берег, чтобы высмотреть все, что только можно. И уж на нас-то со Смольниковым она насмотрелась достаточно, чтобы узнать где угодно, когда угодно и в каком угодно обличии. А мы, разини этакие, сущие вороны от юстиции, вороны высокого полета, ее не узнали. Меня вот только сейчас осенило, кто такая Дарьюшка. А моего, pardon, жениха, судя по безмятежному выражению его лица, еще не сразила наповал догадка…

Впрочем, Смольников тогда с головой погрузился в свой эксперимент, ему было не до какой-то там странной особы, метавшейся по берегу. Но я-то хороша…

Да что же означает все это внезапно открывшееся сплетение отношений? Кухарка Лешковского ненавидит его сестру и стакнулась с ее любовником – зачем? отомстить? – и одновременно на эту кухарку, как на живца, ловит злополучного письмоводителя Сергиенко доктор Вильбушевич, служить к которому Дарьюшка перешла от Лешковского…

Лешковский! А не его ли видел истопник в поезде? Худощавый, вида самого что ни на есть интеллигентного, не просто «похож на учителя», а он и есть учитель мертвых языков.

Как это страшно звучит! Боже мой, я только сейчас осознала, как страшно звучит словосочетание мертвых языков! Между прочим, в лице Лешковского тоже есть нечто неживое, потустороннее, потусветное… И несмотря на это, несмотря на свой возраст, он красив странной, утонченной, греховной красотой.

Он похож на ангела. На падшего ангела.

Ужасаться и изумляться новой догадке у меня просто нет сил. Я молча, как не подлежащий обжалованию приговор, принимаю открытие: в медальоне у Дарьюшки я видела портрет Евгения Лешковского. Такого, каким он был лет пятнадцать, а то и двадцать тому назад…

Так Дарьюшка любит его! И расправилась с Натальей Самойловой в отместку за то, что та вынудила ее покинуть возлюбленного.

Как Дарьюшка убила «разлучницу»? Ну, боже мой! Есть способы! Я уже упоминала, что отец мой знаком был со знаменитым Путилиным, так вот он описывал однажды самодура-мужа, который решил погубить жену, защекотав ее до смерти. Путилин чудом спас женщину от страшной смерти, при которой на теле не остается следов насилия, а сердце человека не выдерживает беспрестанных мышечных судорог. Возможно, с Самойловой случилось нечто подобное. Затем Дарьюшка обобрала свою жертву и сунула ее в сундук…

Ну-ну… Обобрала – это да, это факт. Кстати, сей медальон – не принадлежал ли он некогда именно злополучной Наталье Юрьевне? Тогда версия о влюбленности Дарьюшки в Лешковского отпадает. Она могла нацепить его на себя просто из щегольства, а сняла, когда узнала меня.

Значит, Лешковский тут ни при чем… А почему бы и нет? Кто знает, может быть, у Дарьюшки имелся совершенно другой любовник. Тот, кто помог ей спрятать труп Натальи в сундук и бросил его в реку, да неудачно. Это должен быть молодой, сильный мужчина. Например, такой, как Красильщиков! Недаром именно к нему в панике ринулась Дарьюшка, когда увидела меня в доме Лаллы. Когда поняла опасность, которая грозит Вильбушевичу…

О боже мой! Ну а Вильбушевич-то и убийство Сергиенко сюда каким боком пришиты?! И почему именно Лешковский больше всех похож на худощавого «учителишку» из вагона?!

Я запуталась, я не могу сама решить такую задачку со многими неизвестными, мне нужна помощь, мне срочно нужна помощь умных людей!

Необходимо поскорей уйти отсюда. Под каким угодно предлогом! И немедленно отправиться к господину прокурору Птицыну или на худой конец – к начальнику следственной части. А лучше увидеться с ними обоими. И чтобы при этом еще и Хоботов присутствовал. Убираться надо как можно скорей! Пока Дарьюшка или Красильщиков не нашептали чего-нибудь о нас еще и Вильбушевичу!

А Смольников болтает с этим мрачным доктором-убийцей, с хитрым и опасным Красильщиковым, будто с лучшими друзьями. И не смотрит на меня, и не замечает моих отчаянных взглядов.

Как бы привлечь его внимание? Может быть, обморок изобразить? Смольникову ничего не останется, как броситься к «невесте», и тут я ему дам знать, что мы в опасности.

А вдруг меня, «лишившуюся чувств», поручат заботам доктора Вильбушевича?

Господи, спаси и помилуй – оказаться пациенткой такого врача! Сие для здоровья не полезно! Тут-то как раз и лишишься не то что чувств, но и самой жизни!

Мои напряженные мысли прервал дверной звонок.

Так… новый гость к Лалле? Я почувствовала, что заранее начала дрожать мелкой дрожью. Кто это может быть? Я ждала теперь только самого плохого. Явление загадочного Лешковского, словно статуи Командора, вообразилось мне… Или, к примеру, Луиза Вильбушевич вдруг возникнет на пороге. А что? Все возможно!

Однако в холл вошла Дарьюшка. Мещанка Дарья Гаврилова! Она показалась мне какой-то очень бледной, и сердце мое застучало еще тревожней.

– Ваша благородие, там за вами приехали, кучер с пролеткою да с запиской. Говорит, что от вашего приятеля Симеона Симеоновича, со срочным сообщением.

Смольников вскидывает брови. Вид у него самый недоумевающий. Но тут же лицо становится озабоченным.

– Кажется, нам с Елизаветой Васильевной придется уехать, господа, – говорит он с явным сожалением. – У меня, видите ли, тетушка при смерти, а поскольку я являюсь ее единственным наследником, сами понимаете, с каким вниманием я слежу за ее состоянием! Симеон – мой приятель, доктор, который ее пользует, и уж коли он прислал за мною кучера, стало быть, появились какие-то новости о любимой тетушке Минни.

Моя первоначальная досада тем, что Смольников назвал меня по имени-отчеству (мог бы невесту назвать, к примеру, Лизонькой!), и явное презрение к его меркантильной зависимости от какой-то тетушки немедленно лопнули, как мыльные пузырики. Как же я сразу не поняла этого прозрачнейшего намека! Симеон Симеонович! Да ведь это имя-отчество городского прокурора! А «тетушка Минни», о которой появились какие-то новости? Минни! Минск! Пришли срочные и важные известия из Минска – настолько важные, что требуется немедленное наше со Смольниковым присутствие. Однако быстро работает телеграф, истинное чудо техники! Видимо, Смольников заранее обговорил с Птицыным такой вариант развития событий. И правильно сделал! Его предусмотрительность оказалась как нельзя более кстати! Теперь мы можем убраться отсюда под самым приличным предлогом.

– Ах, тетушка Минни, бедняжка! – срываюсь я с места со всей возможной прытью. – Надеюсь, ничего страшного не случилось. Мы должны ехать, Жорж, и как можно скорее!

Тончайшая, но совершенная змеиная усмешка, которая скользнула по губам Смольникова и быстренько спряталась в его усики, надеюсь, не была отмечена никем, кроме меня. Хочется верить, что он одобрял таким образом мою догадливость насчет «тетушки Минни», а вовсе не издевался над этой обмолвкой. Ведь я все-таки назвала его Жоржем!

Смольников торопливо прощается с Вильбушевичем и Красильщиковым, чмокает ручку у Лаллы, которая качается из стороны в сторону, словно общеизвестная тонкая рябина, и деловито шагает к выходу, в полной уверенности, что я следую за ним. Но ведь я тоже должна проститься с Лаллой! И вот тут-то меня ждет неожиданность, которую я совершенно не могу назвать приятной. Лалла, все последнее время находившаяся не то в состоянии прострации, не то в полусне, так что даже не обратила особенного внимания на исчезновение обожаемого Гошеньки, вдруг кидается ко мне на шею и принимается покрывать поцелуями мое лицо. У меня такое ощущение, что в считаные секунды я делаюсь обильно полита портвейном и посыпана сахарной пудрой, чувствую себя липкой и сладкой, словно глазированный пряник!

– Повезло тебе, Бетси, – жарко шепчет Лалла. – Повезло! Да ты небось и сама понимаешь. Такой мужчина тебе достался, такой… – Тут она употребила некое слово, значение которого я не вполне поняла, однако нюхом уловила в нем что-то не просто грубое и откровенное, но и совершенно непристойное. – Что вытаращилась, дурашка? Неужто он тебе не по нраву пришелся? Погоди, погоди-ка… – Лалла отодвигает меня от себя на расстояние вытянутой руки и принимается разглядывать насмешливо и чуточку брезгливо, словно какую-то неизвестную зверушку. – Чего ты косоротишься? Неужто не понимаешь, о чем я? Неужели ты и впрямь… – Она вытаращивает глаза и шепчет с придыханием, с пренебрежением, словно изрекает что-то непристойное: – Неужели ты и впрямь еще девица?! Ну и ну!

Лалла так это произносит, что мне становится стыдно. Я растерянно топчусь на месте, не зная, что сказать, чувствуя острое желание оправдаться по поводу своего и впрямь затянувшегося девичества. Главное дело, я никогда не страдала из-за этого, а сейчас вдруг подумала, что, может быть, в самом деле зря сделалась этакой воинствующей амазонкой? Одно дело брак, который закабаляет женщину, не дает ей воли и простора, да и рождение ребенка налагает на нее хоть и приятные, но вовсе уж неодолимые оковы, и совсем другое дело – свободная любовь, в защиту которой я кое-что слышала. Кто знает, может быть, и правда в радостях плоти есть нечто иное, а не только те пошлости и гадости, о которых приличные дамы стесняются говорить даже самыми «толстыми» намеками!

О господи! Да что это со мной?! Что за чушь лезет в голову? Это, конечно, от испытанных сегодня потрясений. Сейчас мы приедем в присутствие – и все пройдет. А потом я вернусь домой, лягу в свою узкую, белую, девичью постель, успокоюсь…

Я никак не отвечаю Лалле на ее оскорбительный вопрос: поспешно чмокаю ее в щечку и поворачиваюсь, чтобы проститься с Вильбушевичем и Красильщиковым – играть так играть до конца! – однако их в холле почему-то нет. Неужто они воспользовались тем, что внимание хозяйки отвлечено, и потихоньку сбежали на половину доктора, даже не простившись? Ну и хорошо, я очень рада. Пусть втайне обсуждают, как им ускользнуть от карающей руки правосудия! Нас со Смольниковым им уже не достать, зато мы их достанем! Первое, что сделаю, вернувшись, это доложу обо всем, что здесь видела, а главное – о новой клеенке на столе Вильбушевича!

Со всех ног спешу к выходу. Из-под платка, накрывшего клетку попугая, доносится сердитое квохтанье.

– Спокойной ночи, Гамлет! – тихонько желаю я.

– Уснуть и не проснуться! – скрипуче желает мне милая птичка.

– На свою голову! – бормочу я в ответ, как учила Павла («Ежели кто тебе недоброе что скажет, ты ему сразу и верни пожелание, «На свою голову!» – сказавши!»), и поспешно выхожу из дому. На крыльце от меня шарахается Дарьюшка – ей-богу, словно суевер, отправившийся ночью прогуляться по кладбищу, от встретившегося ему ожившего мертвеца!

Проплываю мимо, делая вид, что не замечаю ее, и подхожу к пролетке. Смольников уже внутри, на козлах нахохлился кучер. Такое ощущение, что он прячет от меня лицо, и я его вполне понимаю, ибо кучер сей – не кто иной, как Филя Филимонов. Да бог с ним! Сейчас я даже ему рада!

Из пролетки высовывается рука. Опираюсь на нее и оказываюсь внутри. И немедленно сажусь на самый краешек сиденья, отвернувшись от «жениха»: во мне вдруг оживают воспоминания о том, как я вчера ехала в этой пролетке!

Мы трогаемся, Смольников молчит. Мне до смерти хочется рассказать ему обо всем, что я видела, о письме «Милвертона», но причина его молчания очевидна: при Филе не стоит откровенничать. Конечно, в кучера_ прокуратуры берут только надежных, проверенных людей, однако кто его, этого малого, знает, сболтнет еще невзначай своей пассии, кухарочке какой-нибудь, вроде той же Дарьюшки…

Мы едем, и что-то начинает беспокоить меня – сильнее и сильнее с каждой минутой.

Что-то знакомое. Раздражающе-знакомое…

Запах! Это запах карболки!

Не веря себе, я резко поворачиваюсь, пытаясь вглядеться в темноту, и в то же мгновение чьи-то руки хватают меня что было сил, а другие руки зажимают мне рот.

Нижний Новгород. Наши дни

Алена покачала головой. Если дать задание искать в Интернете просто фамилию Лопухин, то она будет до завтрашнего дня разбираться с этими Лопухиными, начиная со Степана Федоровича, камердинера императора Петра II, очень может статься, замешанного в его преждевременной смерти! Готова спорить, что система выдаст не меньше сотни вариантов всевозможных Лопухиных. Вот если бы узнать имя-отчество мужа Нонны… Может быть, их знает Света?

Может, да, а может, и нет. Во всяком случае, она сейчас на выезде и ей не до ответов на вопросы доморощенных сыщиков. Как бы это выяснить… Ага, очень просто! То есть не очень просто, но вполне доступно. Через тех самых старичков, бывших соседей Лопухиных! Как же была их фамилия?.. Помнится, Алена спросила Свету, куда они едут, какой повод для вызова, а та ответила: «Повод такой, что, видимо, инсульт. Там дедуля по фамилии Маслаченко загибается, надо торопиться!» Или что-то в этом роде. За точность слов Алена не ручается, но фамилию запомнила. А по какому адресу ездили? Проспект Ленина, дом неизвестно какой, но, может быть, для справочной этого довольно будет?

Она набрала 09 и попросила домашний телефон Маслаченко, живущих на проспекте Ленина. Голос в трубке сначала сердито потребовал имени и отчества, но потом вдруг перестал сердиться и выдал страшную тайну. Номер оказался простейший, и Алена быстренько набрала его. Боялась, что старики залягут рано спать, как это и водится у нижегородцев, а отложить удовлетворение своего любопытства до завтра было ей уже нестерпимо.

Женский голос, зазвучавший в трубке, она узнала сразу.

– Здравствуйте, Мария Николаевна, это вас из «Скорой помощи» беспокоят. Хочу узнать, как здоровье вашего супруга, помните, мы к вам в пятницу приезжали?

– Конечно, помню, – отозвалась бабуля. – Какие вы милые девочки, что спрашиваете! Все хорошо у Петюни, дай бог, чтобы и у вас все было хорошо!

– Вы меня, ради бога, извините, – покаянно сказала Алена. – Но я к вам еще по одному делу звоню. Вы не припомните, как вашего соседа, Лопухина, было имя-отчество?

– Василий Васильевич. А она – Нонна Павловна была, – мигом выдала информацию Марья Николаевна. – А вам зачем? Он умер, она здесь больше не живет…

– Алло, алло? – начала причитать Алена. – Что-то я вас не слышу, Марья Николаевна! Алло! Что-то с телефоном…

– Я вас отлично слышу! – надрывалась легковерная бабуля. – Говорите, девушка!

– Я вам перезвоню! – выкрикнула на прощанье Алена и положила трубку. Разумеется, она не собиралась никуда перезванивать. Придется Марье Николаевне немножко пострадать от любопытства. Хотелось верить, что она не станет названивать на подстанцию и требовать докторшу, которая приезжала к ней в пятницу… А впрочем, это уже не Аленины проблемы, она узнала, что хотела, имя-отчество Лопухина, а там хоть трава не расти!

Вошла в Интернет и запустила «Rambler», написав в окошечке «Поиск» – «Лопухин Василий Васильевич». Через минуту получила ответ:

«Вы искали: ЛОПУХИН ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ, найдено сайтов: 3, документов: 4».

Однако из этих четырех документов только один имел отношение к тому человеку, который заинтересовал Алену. Это была заметка четырехлетней давности из газеты «Губернские ведомости». Называлась она «Чупа-чупс и лохотрон».

«В архиве Комитета Российской Федерации по патентам и товарным знакам сохранился прелюбопытный документ, датированный 17 декабря 1997 г.: «Описание изобретения устройства для проведения мгновенной лотереи «Вовремя остановись» к патенту Российской Федерации». Столь необходимое в народном хозяйстве изобретение было сделано еще в 1995 г. неким Василием Васильевичем Лопухиным в компании с человеком, широко известным россиянам, как Чупа-чупс. О первом изобретателе известно, что он был учредителем двух фирм в Нижнем Новгороде и приятелем небезызвестного нижегородского авторитета Бурланова. А второй – бывший российский премьер. Изобретенная Чупа-чупсом лотерея «Вовремя остановись» была одной из сотен процветавших на постсоветском пространстве разновидностей лотерей-«стиралок». Правда, без нововведений не обошлось: суть изобретения, изложенная Чупа-чупсом в заявке на патент, состояла в том, что игрок видит количество нулей причитающейся ему в случае выигрыша суммы. По мнению изобретателей, это должно было заводить азартных граждан больше обычного и «значительно повысить потребительский и экономический эффект от использования таких лотерей».

«На самом деле лотереи-«стиралки» или «скретч»-лотереи, как их называют на Западе, – это те же наперстки, – рассказал нам ведущий специалист по налогообложению азартных игр, сотрудник Управления налоговой полиции, пожелавший остаться неизвестным. – И в том и в другом случае от игрока не зависит ровным счетом ничего. Если нормальная лотерея построена на везении, то в «стиралках» и наперстках принцип один – человек, который крутит шарик или печатает билеты, всегда и стопроцентно остается в выигрыше. Не зря ведь такие лотереи у нас окрестили лохотронами.

Все без исключения «стиралки», с которыми приходилось сталкиваться налоговой полиции, были абсолютно безвыигрышными. Про печатание «левого» тиража я и не говорю: ну попробуйте проверить, выпустили они сто тысяч билетов, как заявили, или двести! Реализуют-то их на улицах. В налоговой полиции считают, что 99 процентов лотерей-«стиралок» – одноразовые. Схема надувательства проста: сначала получают лицензию, печатают несколько миллионов карточек, которые быстро реализуют на улицах, а фирма-организатор спокойно пакует вещи и переезжает в другой крупный город – до следующей лотереи. Кстати, по имеющейся у нас информации из департамента финансов Нижегородской области, в Нижнем и области лицензии на проведение чупа-чупсовой лотереи не выдавались. А фирма «Нижегородская дирекция лотерей», которая устраивала игру «Вовремя остановись», даже и регистрацию в Нижнем не проходила. Кстати, известно, что дележом барышей компаньоны остались недовольны. То есть Чупа-чупс ничего по этому поводу не говорил, однако Лопухин во всеуслышание обвинял бывшего приятеля в нечестной игре (ха-ха!) и уверял, что Чупа-чупс ограбил его, все доходы обманным путем переведя в свой банк «Гарантия ваших прав». Защиты против недобросовестного партнера Лопухин намеревался искать у своего старинного приятеля Бурланова, который тоже оказывал одно время покровительство умному мальчику Чупа-чупсу. Однако внезапная смерть от инфаркта помешала Лопухину осуществить свою угрозу».

Ого, вот это сюжет! Алена брезгливо сморщилась, глядя на экран компьютера. Итак, не желая делиться доходами от лохотрона, Чупа-чупс переспал с женой компаньона и послал ему кассету с видеозаписью. Видимо, этот Лопухин крепко любил Нонну, и Чупа-чупс знал, что весть о ее измене – и с кем?! – будет для него смерти подобна.

А впрочем, нет. Скорее всего, связь его с Нонной началась куда раньше: может быть, пленка снята просто ради забавы двух раскрепощенных любовников, но потом, когда Чупа-чупс захотел расквитаться с бывшим компаньоном, который обвинял его в нечестной игре, он и послал ему кассету.

Грязная история в любом случае. Вообще все, что касается Чупа-чупса, – мерзко и грязно. Вон, даже с авторитетом каким-то дружил, с Бурлановым…

Алена нахмурилась. Ее чем-то зацепила эта фамилия. Бурланов, Бурланов… Стоп! Да ведь о его гибели в перестрелке на днях было сообщение в «Новостях» по какому-то местному каналу!

Алена снова запустила поисковую систему – на фамилию Бурланов. Отсутствие имени-отчества в данном случае нисколько ей не мешало: слишком редкая фамилия.

Информация не заставила себя долго ждать. Это оказались только две короткие заметки: очевидно, бывший авторитет не пользовался популярностью у создателей информационных сайтов. Одна заметочка была совсем свежая и повторяла то, о чем Алена уже знала: о гибели Бурланова. Написана статейка была в модно-ехидных тонах, однако в ней воздавалось должное тому влиянию, которое Бурланов имел в криминальной среде. Например, упоминалось, что его слово было весомым при выборе хранителя общака, в решении участи проштрафившегося или ссучившегося вора. Его трепетал даже сам Степан Бусыгин, бывший приятель знаменитого Чужанина, севший за общие прегрешения в тюрьму в то время, когда Чужанин протекцией Первого Папы выбился в вице-премьеры. Если уж Бурланов ополчался на кого-то, этому человеку было одно спасение: купить маскарадный костюм пингвина и скрыться на Южном полюсе! Некоторые предпочитали сдаться правоохранительным органам и принять на себя все мыслимые и немыслимые грехи, чтобы только скрыться под крылышком закона от разбушевавшегося Бурланова! И вот он убит, оплот воровской порядочности покинул сей мир, так что отморозки теперь окончательно отморозятся.

Вторая информация, выданная на фамилию Бурланов, касалась времен куда более отдаленных, однако Алена прочла ее с немалым интересом:

«По Нижнему Новгороду до сих пор ходит легенда: все коммерческие успехи экс-премьера объяснялись тем, что в начале 90-х Чупа-чупсу, как комсомольскому бизнесмену, перепала немалая часть пресловутого «золота партии». На, так сказать, развитие зарождающейся молодежной инициативы. Впрочем, первая из организованных Сухаренко фирм только называлась загадочно – АМК. Расшифровывалась красивая абревиатура просто – Акционерный молодежный концерн. А бизнес был еще проще – концерн приторговывал кукурузными хлопьями, обувью и прочим челночным ширпотребом. Как-то, правда, один из охранников спер у комсомольцев несколько коробок с обувкой. Других афер в истории фирмы не обнаружилось, как, впрочем, и следов партийных миллиардов. Было другое. Неожиданно для всех Чупа-чупс вознесся на должность руководителя одного из самых крупных банков в Нижнем Новгороде. Возглавляя нижегородский банк «Гарантия ваших прав», Сухаренко при помощи губернатора Глеба Чужанина разработал и осуществил уникальную схему прокручивания пенсионных денег всей Нижегородской области. В итоге через банк «Гарантия» к середине 90-х прокрутились почти два триллиона пенсионных рублей. Многомесячные задержки пенсий и голодные обмороки старушек младореформаторов не трогали. А к моменту переезда Чупа-чупса в Москву его банк остался должен государству и пенсионерам более пятисот сорока миллиардов рублей. Такую аферу без надежной бандитской «крыши» провернуть вряд ли было возможно. И, судя по всему, у молодого банкира такая «крыша» имелась. Среди учредителей банка «Гарантия» и близких друзей Чупа-чупса числился весьма серьезный нижегородский авторитет по фамилии Бурланов. Дружба эта внезапно прервалась, когда Чупа-чупс устроил известный дефолт. Бурланов даже грозился убить бывшего приятеля, однако потом они все же поладили. Во всяком случае, для публики, а уж какие страсти кипят под спудом – сие покрыто мраком неизвестности…»

– Боже мой… – пробормотала Алена. – Боже мой!

Да ведь совершенно понятно, почему милиция вдруг бросилась брать в оборот ушедшего на покой авторитета! Потому что решили, будто он осуществил-таки свои угрозы в адрес Чупа-чупса! Ну, какая моча ударила Бурланову в голову и почему он затеял перестрелку при аресте – это не суть важно (может, в припадке делириума!). Значит, тот труп в яме – это и в самом деле труп Чупа-чупса! Теперь не осталось никаких сомнений.

Точно – это дело решили замолчать, спустить на тормозах. Почему? Ну кто же поймет резоны властей предержащих!

Затрезвонил телефон. Это была Инна.

– Немедленно включи «Вести». – И бросила трубку.

Что такое?

Алена схватила пульт.

– …сердечной недостаточности. В лице Кирилла Алексеевича Сухаренко мы потеряли многообещающего политика, которому иные прочили успех на президентских выборах 2008-го, а то и 2004 года. Впрочем, сам Сухаренко не слишком афишировал свои амбиции, очевидно, зная, как негативно относится к нему население после известных августовских событий 1998 года. Но, во всяком случае, деятельность его на посту полномочного представителя Кремля в Нижегородской губернии принесла неоспоримые плоды. А теперь – о событиях за рубежом.

Алена включила наугад какую-то другую программу.

– …более известный в народе как Чупа-чупс. О мертвых или хорошо, или ничего, однако бессмысленно лицемерить: покойный был фигурой сугубо одиозной. При этом он свято верил в свое блистательное политическое будущее и отнюдь не скрывал, что намеревался не просто баллотироваться в 2008 году в президенты, но и непременно победить. Знающие люди говорили, что его мечта о президентском кресле носила маниакальный характер: начиная развивать свои планы восхождения к этому посту, он порою впадал в истерику…

Особенно возбудился Чупа-чупс, когда прошел слух о решении фактического главы «Верной силы», отца российской энергетики, попытаться свалить нынешнего президента уже в 2004 году. Разумеется, кандидатом в президенты должен был стать Сухаренко. Поговаривали, что он уже размечтался о перемене меблировки в президентской резиденции… Однако господин Выключатель вовремя вспомнил, что физиономия экс-премьера вызывает у россиян слишком стойкую идиосинкразию… Чупа-чупсу пришлось затолкать свои амбиции в известное место. Ну а теперь политический горизонт очистился от этого восходящего светила! И очень своевременно.

Кстати, по совершенно достоверным слухам, причина смерти Чупа-чупса самая что ни на есть естественная: внезапная остановка сердца. Перепуганные нижегородские власти сперва решили, что он пал жертвой прежних заклятых друзей, и по этому поводу успели наломать некоторое количество дров, однако обнародованное врачебное заключение…

На экране сменялись кадры – эпизоды короткой, но, как принято выражаться, наполненной событиями жизни Чупа-чупса. Алена тихонько ахнула: смотри-ка, а ведь раньше он и впрямь напоминал Милвертона! Даже внешне! Как это там, у Конан Дойла? «Он был бы похож на Пиквика, если бы не фальшивая, как наклеенная, улыбка и холодный блеск проницательных, настороженных глаз…» Какой был уютненький толстячок до тех пор, пока не исхудал! Словно бы другой человек сделался. И только нутро, его гнусное нутро не изменилось, никуда не делось – так же, как и черная родинка на ноге.

Алена пощелкала пультом, однако больше ни один канал не уделил внимания внезапной смерти бывшего премьера. Нахмурясь, она выключила телевизор и компьютер, забралась с ногами в кресло, накрылась пледом и принялась сосредоточенно рисовать в блокноте какие-то диковинные цветы. Почему-то именно это занятие помогало ей лучше всего сосредоточиться и решить, нужно ли было выбраться из сюжетного тупика – или поразмыслить над загадочной смертью несостоявшегося претендента на звание президента…

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

– Молчите, сударыня! – слышу я вкрадчивый голос, который узнаю не сразу. – Молчите и не вынуждайте нас применять к даме, пусть даже и судебному следователю, грубую силу, какую я уже применил по отношению к товарищу прокурора.

Красильщиков… Это голос Красильщикова! Это он говорит со мной, это его ладонь зажимает мне рот. А Вильбушевич держит меня за руки, чтобы я не рвалась.

Пока надо благодарить господа хотя бы за эту малость. Окажись дело наоборот, зажимай мне рот Вильбушевич своей воняющей карболкою, окровавленной рукой, я, кажется, умерла бы от страха и отвращения!

А впрочем, откуда мне знать, может быть, руки Красильщикова тоже обагрены кровью?

Судя по тому, что они держат меня оба, не отвлекаясь на Смольникова, он, видимо, лежит без сознания. Наверное, дело обстояло так: пока мы прощались с Лаллой и она расписывала мне достоинства своего бывшего любовника, эти двое вскочили в пролетку к Смольникову, оглушили его и затаились, ожидая меня.

Но Филя! Куда же смотрел Филя?!

Думаю, что на них и смотрел. Ведь совершенно ясно, что Филя с ними заодно. Ему никто не угрожает сейчас, не тычет нож в бок – а он ретиво погоняет лошадку.

Почему?!

Ответ на этот вопрос искать бессмысленно, да и недосуг, потому что меня поражает пугающая догадка. Ведь получается… Получается, что никто не посылал пролетку из прокуратуры! Это все выдумки чистой воды – насчет Симеона Симеоновича! Это Филина выдумка. Вильбушевич и Красильщиков с самого начала знали, кто именно едет в гости к Лалле Рук, то есть Евлалии Марковой! Они были готовы к встрече с нами! А мы… мы попались в ловушку!

Каким образом обо всем проведал Филя? Да наверняка ему сболтнул Смольников еще вчера, возвращаясь домой после совещания. Ведь «Жорж» умудрился завязать с этим кучером просто-таки приятельские отношения! Забыл, что нельзя давать людям забываться, они должны знать свое место! И вот теперь свое место узнал сам Смольников – лежит там, в углу пролетки, молчаливой темной кучей.

У меня вдруг спирает дыхание, я пытаюсь вздохнуть, но не могу. И не только потому, что Красильщиков слишком сильно зажал мне рот и нос – меня наповал сражает мысль: а вдруг он уже мертв?!

– Обещаете молчать, сударыня? – вновь спрашивает Красильщиков.

Я киваю. Как бы не так! Только освободите мне рот – я подниму такой крик, что все городовые с окрестных улиц слетятся!

– Настоятельно прошу вас молчать и не двигаться, сударыня, – повторяет Красильщиков. – Не то мы будем вынуждены применить насилие и к вам, к женщине, а уж вашему спутнику и вовсе не поздоровится. Думаю, какие-то чувства вас с ним все же связывают, а у доктора в руке стилет…

Какое многозначительное молчание следует за этими словами!

Меня мороз пробирает, и когда Красильщиков задает свой вопрос снова, я киваю уже с большей готовностью – и я в самом деле полна этой готовности сдержать слово.

– Да какие у нее могу быть чувствия, у этого сухаря в юбке? – внезапно подает голос Филя. – Она небось только рада будет, коли вы его благородию горло перережете! Он-то по ней, можно сказать, весь иссох начисто, а она будто и не баба, будто и вовсе не живая. Знать его не хочет! Вот хоть вчера что было? Всех судейских на совещанию в прокуратуру призвали, его благородие этой вобле-то ну телефонировать, а нянька ее и скажи: ушла неведомо куда, разоделась-де, как на бал, – и ушла. Так он, бедолага, от такого известия чуть ума не решился! Вместо того чтобы на мне в присутствие ехать, давай по городу без всякого смысла колесить. Ее искал! Думал, она с каким-нито мужиком валандается, да кому, Христа ради, она нужна, кроме этого недоумка, его благородия?! Потом увидал ее на улице и вовсе обезумел. Схватил, в пролетку затащил и ну целовать-миловать! Ох она и крик подняла! Рвалась как бешеная! И орет во всю мочь… что, думаете, орала? Спасите-помогите-пожалейте, как нормальной девке орать положено? Ничуть не бывало! «Пустите меня, – кричит, – я судебный следователь!» Тьфу, господи, прости меня, грешного! А ведь это и правда, она не баба, не девка, она и вовсе не человек – она следователь! И с ней ухо востро держать надо. Не верьте ей и держите крепче. От нее всякой пакости ждать нужно.

Закончив сию филиппику в мой адрес, Филя умолк. А у меня в голове, чудилось, все еще грохотали его слова, причиняя почти нестерпимую боль. Правда, еще сильнее почему-то болело сердце…

Видимо, Филины слова произвели впечатление не только на меня, но и на Красильщикова, потому что его ладонь стала жестче, и он пробормотал:

– Придется, видимо, завязать вам рот, барышня. Вы, оказывается, опасны! Достаньте из моего пиджачного кармана платок, доктор. Да побыстрей!

Минуты не переживаемого доселе ужаса, непостижимого унижения… Наверное, я бы умерла, если бы они начали разжимать мне рот и запихивать туда кляп, однако, по счастью (о боже мой, вот она, относительность всего сущего!!!), Красильщиков завязал мне рот каким-то платком сверху, по губам, но до того крепко, что у меня мгновенно заломило щеки. Другим платком они скрутили мне запястья, заведя руки (другая удача!) не назад, а вперед.

– Будьте благоразумны, прошу, – серьезно сказал Красильщиков, сидя рядом и слегка поддерживая меня под локоть. – Если вам и впрямь не дорога жизнь вашего мнимого жениха, то хоть о своей подумайте.

– Глаза ей тоже завяжите, господа хорошие, – буркнул с козел угрюмый советчик Филя. – Эта баба из тех, что в яйце иголку увидит.

И мне немедленно завязали глаза очередным платком. Право, можно было подумать, что я угодила прямиком в галантерейную лавку, где выбор платков для связывания пленников неисчерпаем! Спасибо опять же за то, что эта «галантерейная лавка» не принадлежала пропахшему карболкой Вильбушевичу, а ее «владелец» Красильщиков употреблял какой-то очень приятный одеколон!

Однако до чего же рабски Красильщиков и Вильбушевич, доктор и счетовод, следуют Филиным советам, а? Просто-таки трогательный пример той самой демократии, о коей грезят социалисты и прочие нигилисты. Очень симпатичная картина ожидает наше общество, когда кучера станут заседать, к примеру, в Совете или в Думе! Этак дойдет и до того, что всякая кухарка сможет управлять государством!

Филя ехал неторопливо – видимо, нарочно для того, чтобы не привлекать внимания полиции спешной ездой. Я постепенно расслабилась, понимая, что сейчас все равно ничего не смогу сделать для своего освобождения. Притихла – пусть мои стражи думают, что я вовсе погружена в уныние, пусть ослабнет их хватка и притупится бдительность.

Мне было о чем подумать. Как спастись? Надо строить какие-то планы, однако, признаюсь честно, голова моя оказалась занята отнюдь не этими планами, а тем, что я услышала от Фили!

Что это значит? Неужели правда Смольников неравнодушен ко мне?

Да нет, ерунда какая!

Или не ерунда? Или и впрямь та наша встреча на Малой Печерской не случайна? Он искал меня? Он был в ярости? Ревновал?

Господи, да он что… он что, любит меня?!

Но это первый человек в моей жизни, который… И надо же, чтобы этим первым человеком оказался именно тот, который… которого я… о котором я тихо, таясь даже от себя…

Нет, не может быть! Почему же он был так жесток и груб со мной? Почему всячески старался унизить? Вел себя, как мальчишка, который нарочно таскает за косы и даже колотит девочку, что ему нравится. Конечно, конечно, в Георгии много мальчишеского, но ведь все равно – так глупо себя вести! Разве он не замечал, что…

Нет, нет, нет, думаю, в его поведении нет ничего особенного, такова мужская любовь: мучить и терзать любимое существо. Но коли так… коли так, надобно мужской любви всячески опасаться – пуще огня!

И тут вдруг отрезвление вновь находит на меня, и я понимаю, что уплыла мыслями в мир иной. А между тем опасаться мне никого и ничего больше не придется. У нас со Смольниковым пока что нет никаких шансов вырваться на свободу. Будь он хотя бы в сознании… но пока я слышу только его редкие стоны.

Да, не зря он предостерегал меня от Гамлета! Видимо, эта птичка и впрямь наделена пророческим даром. Что этот попугай мне пожелал? Уснуть и не проснуться? Очень может статься…

Мы едем уже довольно долго, не меньше получаса. Причем у меня такое ощущение, что за это время мы самое мало дважды переехали Острожную площадь. Видимо, Филя нарочно петляет, путает дорогу, опасаясь, что я начну считать повороты.

Конечно, надобно было считать с самого начала, однако, увы, мне это и в голову не пришло!

– Слышь, Филипп, как только мы сойдем, – говорит в это время Красильщиков, – немедля гони, ставь лошадь в конюшню, чтоб твоего долгого отсутствия никто не заметил. Коли спросят, скажи, что у вас с господином товарищем прокурора был уговор: ты во столько-то за ним заедешь и заберешь их. Скажешь, подъезжал-де, а горничная ответила, что его благородие с барышней уже отбыли восвояси. Ты и воротился.

– Надо Дарьюшке про то сказать, – озабоченно подал голос Вильбушевич – первый раз за время пути. – Предупредить.

– Предупредил уже, – успокоил его Красильщиков.

– А ну как Евлалия проболтается, что уехали на казенной пролетке? – не унимался Вильбушевич.

– Да она небось и не вспомнит ничего к утру, эта пьянчужка, – ухмыльнулся Красильщиков. – А потом, против ее слова четыре наших будет: ваше, мое, Филино и Дарьюшки. Так что если кого послушают, то, конечно, нас.

«Напрасно вы в этом столь уверены, господин Красильщиков, – ехидно подумала я, – все вы, кроме Фили, у нас так или иначе на подозрении, поэтому не ждите, что вас выслушают развесив уши. Конечно, Филино предательское свидетельство много будет значить, но если Лалла узнает, что ее любимый Гошенька пропал, она ведь не уймется, пока всем и каждому не докажет, что он и впрямь уехал на казенной пролетке! Это такая натура, что… А впрочем, – немедленно спохватываюсь я, – вполне может статься, что она все это заспит: даже и не припомнит к утру, кто у нее вообще в гостях был, небось даже повод забудет, зачем собирались!»

Внезапно Филя негромко прикрикнул:

– Тпру! Не балуй! – и пролетка остановилась.

Было тихо, безветренно. Тишина вокруг стояла такая глубокая, что мне почудилось, будто нас вывезли далеко за городскую черту. Но вот неподалеку раздался заполошный собачий брех, потом пьяная ругань, и я поняла, что мы, конечно, еще в Нижнем.

Спасибо и на том. Осталось выяснить где.

Как будто это имело какое-то значение! Думать следовало о том, как выбраться из этой кошмарной ситуации!

Но пока выбраться я могла только из пролетки, да и то не без посторонней помощи. Красильщиков чуть ли не на руках снес меня на землю, потом Вильбушевич и громко сопевший от натуги Филя выгрузили Смольникова. Похоже, он уже немного пришел в себя и даже мог стоять, поддерживаемый, как я поняла, Вильбушевичем.

– Езжай, Филя, не мешкай! – скомандовал Красильщиков, и колеса пролетки гулко застучали по деревянным мосткам. Отчего бы это? Проезжая часть улиц вымощена в нашем городе камнем лишь на трех-четырех главных улицах, а на остальных плотно убитая земля (в дождь она превращается в жидкую грязюку, порою непролазную), обочь же – деревянные мостки для пешеходов. Но ведь Филя едет не по пешеходному тротуару! Где, на каких улицах проезжая часть у нас крыта досками? И почему так гулко отдается стук колес? А, понимаю. Он поехал по мосту над оврагом! О, мне никогда не догадаться, над каким именно, потому что оврагов в Нижнем – не счесть!

– Ну, как ваш подопечный, Виллим Янович? – спросил в эту минуту Красильщиков. – Держится на ногах? Вот и отлично, тут идти-то всего ничего. Идите, Смольников, не заставляйте нас снова применить к вам силу – а то и к Елизавете Васильевне!

Послышался короткий, болезненный стон, от которого мне словно тупую иглу в сердце воткнули, а потом звук неуверенных, шатких шагов.

– Вот и ладненько, – пробурчал Вильбушевич. – Потихоньку-помаленьку и добредем.

Красильщиков повел меня, поддерживая под руку.

Я на всякий случай начала было считать шаги, но почти тотчас сбилась, потому что Красильщиков заговорил.

– А ведь между прочим, – задумчиво сказал он, – не все так благостно, как мне кажется. К примеру, вашим показаниям, Виллим Янович, если до розыска пропавших дойдет, веры немного будет. Вы ведь у них, насколько мне известно, первый подозреваемый по делу Сергиенко. Ну а Дарьюшка – ваша пособница… Пусть она об этом даже не догадывалась, но для нас это большая удача. Спасибо им за то, что подозревали ее, иначе нам вовеки бы не узнать, какая опасность над нами нависла. Ведь именно в Дарьюшку влюблен кучер Филя, а не в вас или в меня, именно ей он сообщил все, что услышал от не в меру болтливого товарища прокурора…

– Да ведь и Дарьюшка проявила чудеса самоотверженности тоже не ради вас или меня, как вам известно! – не без ехидства пробормотал Вильбушевич, и Красильщиков коротко хохотнул в ответ:

– Да уж! Это мне отлично известно!

Я иду как во сне – до такой степени изумлена, что мои отвлеченные размышления во многом совпали с реальностью. Правда, о шашнях между Филей и Дарьюшкой я никак не могла предположить, я-то мыслила в ее любовниках то Красильщикова, то Лешковского. Красильщиков тут ни при чем. Филя старается ради Дарьюшки, а ради кого – она? И по-прежнему неведомо, какова же связь между убийством Сергиенко и Натальи Самойловой. Связь очевидна, но в чем она состоит? Впрочем, у меня возникло такое ощущение, что, пройди мы еще десятка два шагов, я получу ответ на этот вопрос от самих же злоумышленников, которые, на мое счастье, весьма болтливы.

О боже мой, видимо, правдива поговорка: кого боги хотят погубить, того они лишают разума! И справедлива она не в отношении Красильщикова и Вильбушевича, а в отношении меня. Разве можно радоваться неосторожной, просто-таки патологической болтливости этих злодеев? Нам со Смольниковым она ничего хорошего не сулит. Они убеждены в собственной безнаказанности, они уверены, что откровенничать при мне совершенно не чревато для них никакой опасностью. А это может объясняться только одним: пленников не намерены оставлять в живых.

Эта мысль со странной медлительностью приживается в моем сознании, словно птица, усевшаяся в чужое гнездо. Я вдруг перестаю ощущать свои ноги, и вообще весь мир словно бы отстраняется от меня… весь мир, кроме Красильщикова, который еще крепче сжимает мой локоть:

– Что с вами, барышня? Вы не в обморок ли падать собрались? Эй, Елизавета Васильевна! Ничего, уже недолго осталось, мы почти пришли.

Голос этого убийцы или пособника убийц, что в данном случае одно и то же, приводит меня в сознание. Я снова начинаю чувствовать свои ноги, свое тело, путаться в своих юбках и в смешении беспорядочных мыслей.

Пока-то я еще жива. Пусть, как невольно предрек Красильщиков, уже недолго осталось, но ведь что-то осталось! А надежда умирает последней…

– Осторожно, ступеньки, – заботливо предупреждает Красильщиков. – Одна, две, три, четыре…

Я неуверенно переставляю ноги. Не передать, как мешает и раздражает то, что я не могу подобрать юбку, – меня крепко держит Красильщиков, да и руки связаны. Кажется, именно это раздражение и помогло мне собраться с силами.

Входим в дом… и вечернюю свежесть словно ножом отрезает. Мы оказываемся в атмосфере столь затхлой, что дыхание перехватывает. Вильбушевич начинает немедленно покашливать, хотя, если вспомнить, какой жуткий карболовый дух царил в его квартире, здешний запах можно назвать даже приятным.

Между прочим, уже через секунду я ощущаю, что и впрямь нахожу его приятным. Мне моментально становится спокойнее. Даже какая-то смутная радость пробуждается в душе, оживают давно забытые воспоминания… Я вдруг на краткий, словно вспышка, миг вижу себя десятилетней девочкой. Рядом отец… да-да, он был рядом, мы с ним сначала ехали на пароходе до Васильсурска, а потом тряслись на деревенской телеге, которая привезла нас к помещичьему дому… мы ехали в гости к моему двоюродному деду, дядюшке моей мамы… Это был очень богатый и очень больной человек, многочисленные родственники которого нетерпеливо ждали его кончины, чая наследства. Я отлично помню, как смеялись и негодовали над ними мои отец с матерью. А потом родственники обеспокоились: нет, не только тем, что вроде бы смертельно больной дядюшка все живет да живет, обманывая их заветные надежды. Оказалось, что свои огромные деньги он тратит на старинные книги и рукописи и собрал их невероятное количество! Встревоженная родня отрядила моего отца, как самого разумного человека, юриста, чтобы усовестить дядюшку, который совершенно не желает думать о близких людях. Скрепя сердце отец согласился поехать – не столько ради эфемерного наследства, сколько ради своей жены, которая очень боялась раздоров в семье. В эту поездку он взял с собой меня.

Я помню чудесный деревянный, хотя и сильно обветшавший, дом, в котором во всех закоулках пахло старыми книгами, книгами, книгами. Я помню залы и комнаты, уставленные книжными шкафами, я помню заветный дядюшкин подвал, оборудованный по последнему слову техники, с вытяжными шкафами, где хранились самые ценные рукописи, помню ощущение покоя и счастья, потому что мне нравился этот запах, нравился сам дедушка, похожий вовсе не на книжного червя, а на Атоса, Арамиса и Д’Артаньяна, вместе взятых, только не десять и не двадцать, а тридцать или даже сорок лет спустя… Потом отец пытался втолковать родственникам, что беспокоиться не о чем, что дядюшка вовсе не выжил из ума, а, наоборот, несказанно преумножает свои богатства: ведь в его библиотеке и хранилище собраны истинные книжные и рукописные сокровища. Однако родственники продолжали тревожиться и негодовать… и, как потом выяснилось, не напрасно. Дядюшка выгнал взашей какого-то слугу, из-за небрежности которого сломался вытяжной шкаф, а тот не стерпел обиды и отомстил так страшно, как только может мстить чернь людям, ее превосходящим умственно: он поджег старый помещичий дом… Занялось буйно, даже думать нечего было хоть что-то спасти, дай бог людям выскочить вон! Выскочили все, кроме дядюшки. А после пожара душеприказчики выяснили, что живых денег и впрямь осталось с гулькин нос, все было потрачено на книги и стало прахом. Наследством моя семья не разжилась, но я помню, что этого старого мушкетера у нас всегда поминали добрым словом и с искренним сожалением о его трагической участи. И с тех пор запах старых книг сделался одним из моих любимых – ведь он доносился из детства. Точно так же я любила, как ни смешно это звучит, запах свежей мочалы. Каждое лето, когда начиналась Нижегородская ярмарка, целый островок на Волге подле ярмарочных павильонов был занят мочалой! Помню, как мы с родителями идем среди двух высоких стен, сложенных из душистой липовой мочалы, то нежной, белой, идущей в бани, то погрубее…

Я очнулась от неуместных воспоминаний. Впрочем, почему неуместных? Они помогли мне собраться с духом, скрепиться, а главное – подготовиться к встрече с человеком, к которому меня привезли. Еще прежде, чем раздался его голос, я знала, где я и кто хозяин этого дома. Запах старых книг подсказал мне это!

О да, я была готова ко всему, и все же раздраженный, ненавидящий шепот, который внезапно зазвучал совсем рядом, наполнил меня таким ужасом, что я не смогла сдержать дрожь.

– Зачем вы привезли их сюда, болваны?! – прошипел Лешковский (итак, я угадала: это дом преподавателя мертвых языков…). – Нужно было избавиться от них еще там, по пути! Сбросили бы в какой-нибудь овраг, завалили ветками – и дело с концом. А куда мы теперь спрячем трупы?

– Зароете вон под пол – и дело с концом, – со злобной издевкой ответил Красильщиков. – Тут у вас такая вонища царит, что даже запах разлагающихся тел перешибет. А вообще-то давайте прекратим эти милые шутки, Евгений Юрьевич. – Голос Красильщикова сделался неприязнен. – Мы с Вильбушевичем не какие-нибудь для вас брави! [17] Я вообще в жизни никого никогда не убивал и начинать сие не намерен, как бы ни презирала меня за это покойная Наташа, царство ей небесное. – Красильщиков перехватил мой локоть левой рукой, освободив на мгновение правую, как я понимаю, для того, чтобы перекреститься, а потом снова поменял руки. – Виллим Янович тоже, сами знаете, сделал это лишь по страшной необходимости… Нет, Евгений Юрьевич. Прежде мы все под вашу дудку плясали, а ныне… Мы преследователей наших хитромудрых перемудрили и к вам доставили, сами видите, но теперь и вы поработайте. Конечно, они должны замолчать, но… это уже ваше дело должно быть. Помните, как вы складно врали, дескать, можете…

– Полегче, господин Красильщиков! – Теперь Лешковский уже не шептал. Голос его перестал быть змеиным шипом, а более напоминал сверканье остро отточенного клинка. – Полегче! Если я говорю, что могу, значит, могу. Я не лгал! Моя сила вам известна: Наталья и по сей день была бы жива, когда бы не воспользовалась ею.

– Беру свои слова обратно, – ледяным голосом ответил Красильщиков после краткого молчания. – Однако же повторяю, что теперь ваш черед работать, господин Лешковский.

С непостижимым чувством внимала я обсуждению собственной участи! Смольников, видимо, еще не вполне пришедший в себя, порою начинал стонать, и тогда сердце мое сжималось от страха, что раздраженные его стонами злодеи могут убить его сразу, на месте, однако при этом разум мой оставался холоден, мысли работали четко.

Каким бы способом нас ни решили умертвить, разницы для нас мало, лишь бы это не произошло прямо сейчас. Единственное, что имеет значение, это время!

Нижний Новгород. Наши дни

Алена едва успела прибежать на подстанцию и поздороваться со Светой, как линейная бригада отправилась на вызов: какая-то девушка просила помочь, плакала, твердила что-то бессвязное – кое-как удалось добиться от нее адреса.

В этом доме, казалось, жили люди, которые давным-давно махнули на себя рукой. В подъезде воняло, окна были выбиты. На звонок открыл невысокий парень лет двадцати с бегающими глазками.

– Что у вас? – спросила Света с порога, но тотчас увидела сквозь открытую дверь комнаты лежащего на диване человека и устремилась к нему. Алена – следом, мельком поражаясь царившему вокруг беспорядку.

Худощавый человек лежал на боку, съежившись, лицом к спинке. Сквозь линялую рубашку проступали острые напряженные лопатки.

«Да он живой ли?!» – испуганно подумала Алена.

Света положила руку ему на плечо… Человек резко повернулся и поднял морщинистые веки. Он был стар, далеко за семьдесят, у него были такие же неопределенные черты и разбегающиеся глаза, как у парня, открывшего дверь.

– Что с вами? Сердце? – спросила Света.

– Какое сердце? Я спал! Зачем разбудила? – сердито ответил старик и, стряхнув с плеча ее руку, снова повернулся к спинке дивана.

Света смущенно оглянулась на других обитателей квартиры: парня и девушку. Наверное, эта девушка и звонила на станцию. Ее неопределенное, словно бы смазанное лицо было заплаканным; парень тоже выглядел жалко.

«Видимо, брат и сестра, – догадалась Алена. – Вон как похожи. Кто же из них болен?»

– Что у вас случилось, ребята? – ласково спросила Света.

– Помогите нам… – всхлипнула девушка. – Помогите!

– Да что произошло?!

– Паспорт она потеряла, – угрюмо сообщил парень. – Сунула куда-то, никак найти не может. Ревет! Я говорю, ну, тогда вызывай «Скорую»!

Мгновение Света стояла молча, потом оглянулась на Алену, словно спрашивая у нее подтверждения, не ослышалась ли. Та, впрочем, и сама не верила своим ушам.

– Ладно, а почему «Скорую»-то? – растерянно пробормотала Света.

– Ну вы же помощь! – всхлипнула девушка. – Не МЧС же вызывать!

Логично…

Паспорт нашелся под дедовой подушкой, так что ушли мы от несчастных дебилов быстро.

Посмеялись в машине, но недолго: поступил новый вызов. Его сделала перепуганная мамаша: у тринадцатилетней дочери начались сильные судороги.

Вообще-то вызов касался детской «Скорой», но обе машины со специальными детскими бригадами были на выездах, так что вызов пришлось принимать линейной бригаде. Впрочем, она сегодня только называлась бригадой: фельдшер Костя не вышел на работу, заболел, а замены Свете не дали. Пришлось Алене надеть халат и таскать чемоданчик. От этого она сразу ощутила себя невероятно значимой особой, и Света помирала со смеху, глядя на ее задранный нос.

Алена с облегчением видела ее улыбку. Нет, грустная Света, какой она была в квартире у Нонны Лопухиной, – это как бы вовсе не Света. Рассказывая о том, что она увидела на кассете, Алена думала, что повергнет подругу в еще более жуткий транс, однако весть о смерти Чупа-чупса (об этом уже гудел город!) была слишком отрадной, чтобы Света могла сейчас горевать хоть о чем-то. Да и город, надобно сказать, гудел отнюдь не печальным гулом… Алена, которая, если честно, во время пресловутого дефолта отделалась ушибами и переломами, опасными, конечно, для жизни, но все же вполне совместимыми с ней, поняла, что она даже не представляла себе всей глубины ненависти, которая угнездилась в народе к этому человеку. Она была так поражена откровенной радостью Светы, что даже не стала посвящать ее в свои размышления, затянувшиеся далеко за полночь. С другой стороны, холодная отповедь Денисова изрядно охладила ее решимость хвастаться своими умственными изысками направо и налево. Мало ли о чем там написано, в дневнике Елизаветы Ковалевской! Мало ли какие бывают в жизни совпадения! Лучше еще раз все хорошенько обдумать.

Примчались, поднялись в квартиру. Еще на лестнице Алена подумала, что их ждет очередная дурь. Стоило открыться двери, как она уверилась в своих предположениях. Пару-тройку раз в жизни ей приходилось бывать в коммуналках, ни одна из них не оставила приятного впечатления, эта тоже не стала исключением. Открыла женщина до того неопрятная, что при виде ее хотелось отвернуться и зажать нос. Она принадлежала к типу женщин-медуз: непомерно расплывшееся тело так и колыхалось из стороны в сторону.

– Вы «Скорую» вызывали? – невозмутимо спросила Света и даже изобразила приветливую улыбку.

– Я, я, проходите.

– Где дочка?

– В туалете сидит. Сейчас оправится и выйдет.

Немедленно вслед за этими словами приотворилась обшарпанная дверь и оттуда высунулся остренький носик, блеснули темные любопытные глазки. Женщина лет сорока – видимо, соседка – выкрикнула тоненьким голоском:

– Оправится, ишь ты! Ждите! Да она рожает там, в туалете, а не оправляется!

«Медуза» вяло колыхнулась в ее сторону:

– Что ты городишь? У Ларочки животик скрутило!

– Ты что, слепая совсем? С чего ее так расперло в последнее время? Плюшек натрескалась?

– Ларочка склонна к полноте, – невозмутимо констатировала мать. – У нас у всех такая конституция.

– Конституция?! – взвизгнула соседка. – А это что?

Она высунулась из своей двери и принялась возить носком грязной тапочки по полу.

Света и Алена наклонились – и отчетливо разглядели кровавую цепочку, которая тянулась по коридору к туалету. Света громко ахнула и, сунув Алене чемоданчик, кинулась туда, заколотила в дверь:

– Открой!

– Занято! – отозвался напряженный голос.

– Открой! Это врач! А то вышибу дверь!

Щелкнула задвижка. Света только глянула внутрь – и всплеснула руками:

– Да ты соображаешь, что делаешь?! Уже воды отошли! Убить ребенка хотела?

– Да он все равно никому не нужен.

Рожала толстая, вся в мать, девочка-«Медуза» прямо на грязном полу в коридоре: дальше не дошла. Никто не помогал: соседка спряталась за своей дверью, маманя плакала в комнате: «Я думала, она просто хочет в туалет!» Алена бегала туда-сюда, из грязной кухни, где пришлось срочно кипятить воду, в коридор, к Свете, потом сгоняла в машину: в каждой «Скорой» есть в запасе стерильный набор для новорожденного, на всякий случай. Родилась здоровая, крепкая девчонка, и ее вместе с глупенькой мамой, которая выглядела неожиданно счастливой, увезли в больницу.

– Если такой полдень, то что будет к вечеру?! – простонала Алена, забираясь в салон и испытывая острое желание не в кресло сесть, а растянуться на носилках.

Света обернулась с переднего сиденья, блеснув смеющимися глазами:

– Не говори. Ночь была тихая, практически без вызовов, а с утра все как будто с цепи сорвались! Но, может быть, сейчас настанет полоса затишья?

Зазуммерил «Курьер».

– Покой нам только снится! – с преувеличенным отчаянием сказала Света.

Новый вызов тоже касался детской «Скорой» («Ребенку плохо!» – кричала в трубку перепуганная мать), однако опять же бросили на прорыв линейную.

Это была одна из немногочисленных «элиток» Ленинского района: приятной, ненавязчивой архитектуры, в стороне от шумного шоссе, посреди тихого дворика. Внизу был домофон. Нажали кнопку с цифрой 14 – вызов поступил из четырнадцатой квартиры.

– Кто там? – отозвался испуганный женский голос.

– «Скорую» вызывали?

– Да проходите! Коленька, мальчик, потерпи, «Скорая» приехала!

Замок щелкнул, дверь открылась.

– Хорошая штука – домофон, – сказала Света. – Удобная. Не то что кодовый замок, верно?

Она уже вполне весело вспоминала ночные блуждания по Мануфактурной, однако Алена слово «код» воспринимала теперь очень неоднозначно, поэтому ее улыбка получилась неискренней.

– Эй, ты что? – спросила Света, но отвечать времени не было: они уже поднялись на второй этаж, и сейфовая, тяжелая дверь распахнулась перед ними.

Ухоженная, красивая леденящей душу красотой женщина лет пятидесяти в умопомрачительном халате с золотыми цветами и птицами придирчиво оглядела пришедших, почему-то задержалась взглядом на Алене, скорчила откровенную гримаску, но ничего не сказала, даже не поздоровалась, а посторонилась, пропуская их в обширную прихожую.

– Где больной ребенок? – холодновато спросила Света.

Женщина высокомерно указала подбородком на одну из дверей. Вошли… и споткнулись на пороге.

Это оказалась не детская, а роскошная спальня, вполне пригодная, чтобы снимать здесь эротические сцены из великосветской жизни – такой, какой она представляется жителям Автозаводского района. Дороженные тканевые обои на стенах, приземистый сексодром посреди, застеленный черным шелковым бельем, на полу белые медвежьи шкуры явно искусственного происхождения, в углу огромный, в полстены, «Шарп». В постельке лежал беленький, скромненький, хорошенький мальчик в одних плавках. Он был бы просто прелесть, кабы не портили его набрякшие мешки под глазами и капризно оттопыренная нижняя губа. Мальчик был лет этак тридцати. В комнате противно пахло прокисшим пивом.

– Это и есть ребенок? – поинтересовалась Света, глянув через плечо на хозяйку, которая нервно тискала в руках флакончик с валерьянкой.

– Это мой сын, а что? – вызывающе провозгласила дама.

Сынуля перевернулся на спину, не без интереса оглядел явившихся женщин, и этот интерес дерзко шевельнулся в плавках. Дама суетливо метнулась к постели и прикрыла ребенка пуховым белым одеялом.

Теперь Алена рассмотрела ее получше и обнаружила, что из пышных розовых, отделанных перьями домашних туфелек торчит пальчик, отродясь не знавший педикюра.

Она заперхала, пытаясь скрыть смех.

Чудны дела твои, господи!!!

– Что с ребенком? – невозмутимо спросила Света, игнорируя обитателя черно-белой постели.

– Он вчера был в бане… а сегодня не может встать…

«Ого!» – чуть не вскрикнула распутная писательница, но благоразумно промолчала.

Света, впрочем, и ухом не повела. Спокойно посчитала пульс, померила давление, прослушала «больного». Мальчонка откровенно нежился в ее руках.

– Все понятно, вы перегрелись, поэтому сильно подскочило давление, – благожелательно сказала Света. – Правильно делаете, что пьете пиво, оно обладает положительным эффектом.

Ребенок так и расцвел.

Алена изумилась. Неужели все дамы постбальзаковского возраста начинают испытывать запоздалую нежность к молодым красавчикам? Выходит, и Света подвержена этому поветрию? Но тут ведь не красавчик и далеко не молоденький! И что это за фигня насчет пива, которое чем-то там обладает?!

Тем временем Света достала из чемоданчика шприц и две какие-то ампулы и так улыбнулась «мальчонке», что он с удовольствием подставил ей свою бледную, но вполне подкачанную задницу.

– Больно, маленький? – дрожащим голосом простонала маменька.

– Ничего, потерплю! – мужественно отозвался малыш и сделал попытку погладить пухлую Светину коленку. Снисходительно улыбнувшись, доктор Львова сделала ему «козу», подняла чемоданчик и направилась к двери. Алена поспешила следом.

– Мама, заплати девушкам! – томно пожелал мальчонка.

– Девушки, сколько я вам должна? – послушно проблеяла мама.

– Нисколько, – величаво ответила Света. – Купите лучше ребенку мороженого!

Из дому они вышли молча, молча забрались в салон. Здесь Света легла на носилки, о которых продолжала мечтать Алена, и начала хохотать.

– Пак, поехали поскорей! – крикнула Света. – Лазекс действует довольно быстро!

«Фольксваген» рванул со двора как подстегнутый.

– Что? – спросила Алена, видя в зеркальце водителя сморщенное в улыбке маленькое корейское личико. Надо же! Пак улыбается! Это что-то значит! Ему понятно, а Алене – нет? – Что ты ему уколола?

– Лазекс, – повторила доктор Львова. – Причем со снотворным.

– Да это что такое, лазекс?

– Мо… мочегонное! – последовал ответ.

Неведомо, сколько бы они еще хихикали, когда бы вновь не подал голос «Курьер». Итак, жизнь не унималась…

А этот вызов обещал быть посерьезней. Резкое падение давления у пенсионерки, улица Заречная.

– Пак, давай, гони! – Лицо Светы стало серьезным. – Ох, ненавижу я эти падения давлений!

Въехали во двор дома, очень похожего на тот, в котором жила Алена: облезлая желто-розовая коробка, построенная в начале 50-х пленными немцами. На Дальнем Востоке и в Сибири, где Алена бывала в командировках, она видела совершенно такие же дома, возведенные пленными японцами.

Двор был пуст, только около одного подъезда со скучающим видом переминался с ноги на ногу какой-то мужик в длинном черном пальто и низко надвинутой на лоб черной кожаной кепке.

– Квартира тридцать, – заглянула Света в блокнот. – По-моему, нам к среднему подъезду, как раз где дяденька стоит. Ага, выходим. Ну ладно, Пак, не скучай, мы скоро вернемся.

…Как бы не так…

Они подошли в подъезду. Мужчина отвернулся, закуривая.

Вошли. Внутри темнота.

Но за спиной промелькнул луч света, хлопнула дверь – видимо, кто-то зашел в подъезд вслед за ними.

Алена полуобернулась было, как вдруг что-то твердое, холодное уткнулось в ее шею.

– Не оборачиваться, – проговорил сдавленный голос. – Иначе стреляю.

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Смольников вдруг начинает громко стонать. Я прихожу в ужас! А вдруг он так раздражит наших палачей, что его убьют немедленно? Я делаю сильный рывок и отталкиваю Красильщикова. Судя по звукам, мне повезло: он не удержался на ногах. Эти выигранные секунды для меня много значат! Я вскидываю руки, связанные спереди, хватаясь за эти невыносимые платки, которым и замотано мое лицо. Прежде всего освободить рот…

Удалось! Но губы мои онемели, я не сразу могу справиться с ними, а Красильщиков уже вскочил, уже снова схватил меня…

– Остановитесь! – невнятно выкрикиваю я. – Если вы убьете нас, это уже вам не поможет! Вас ничто не спасет, потому что из прокуратуры отправлен телеграфный запрос в Минск, на место вашего прежнего жительства!

Красильщиков тихо чертыхнулся и ослабил хватку.

– Что? – рявкнул Вильбушевич.

– Что слышите! – кричу я, пытаясь освободиться от второго платка. – Вы на примете у полиции, наша гибель только осложнит ваше положение. Вам надо о том, как с властями поладить, думать, а не новые убийства замышлять, к тому же убийства должностных лиц…

– Погодите, я помогу вам, Елизавета Васильевна, – слышу я рядом негромкий голос Лешковского и в ту же минуту чувствую сквозь платок его пальцы. Они ледяные, словно у мертвеца! Меня трясет, пока он распутывает платок на моих глазах и снимает все эти тряпки с лица. Сразу становится легче дышать, я с ненавистью взглядываю на Лешковского – и невольно отшатываюсь.

Сейчас, в этой комнате, полной сумеречных теней, он кажется куда моложе, чем я его запомнила по первой встрече. И до изумления, обезоруживающе похож на портрет того падшего ангела…

– Слушаю вас, Елизавета Васильевна, – произносит он очень вежливо. – Итак, вы говорите, будто…

Прежде чем ответить, я оглядываюсь. О господи! Смольников сидит в углу, опустив лицо в колени, безвольно вытянув вперед связанные руки. Его голова непокрыта – я вижу растрепанные черные волосы, которые кудрявятся на его затылке и на шее.

У меня начинает странно щемить сердце. Такого я никогда не испытывала. Почему? Что это значит?

Но сейчас мне некогда исследовать природу моих чувств. Я должна бороться за жизнь. За свою жизнь и жизнь Георгия…

– Итак, я жду! – торопит меня Лешковский.

Я отворачиваюсь от Смольникова и смотрю в лицо нашего врага.

– Нам известно, что вы все: и вы с сестрой, и господин Вильбушевич, и убитый Сергиенко – несколько лет назад жили в Минске, – быстро говорю я, вытянув вперед руки, уверенная, что Лешковский развяжет их, однако он не обращает на них никакого внимания, и я опускаю их, чтобы не стоять перед ним, словно попрошайка. – Вчера в Минск послан телеграфный запрос, ответ на который придет нынче ночью или завтра утром. И если удастся установить, что корни случившегося тянутся еще к тем временам, что у вас были давние причины расправиться с Сергиенко, то вы все будете немедленно арестованы.

– Отчего же все? – пожимает плечами Лешковский, неотрывно глядя в мои глаза. – Какая связь между, к примеру говоря, мной – и каким-то Сергиенко? А Красильщиков? А Вильбушевич?

Я ужасно зла на то, что руки остаются связанными: у меня затекли кисти, поэтому ляпаю, не подумав:

– Насчет Виллима Яновича-то все ясно… вы клееночку на кухне когда сменили, сударь?

Он даже пошатнулся!

– Да, – произнес после небольшой паузы. – Не зря всполошилась Дарьюшка. Эта дама избыточно востра.

– Не волнуйтесь, – хладнокровно говорит Лешковский. – Свои наблюдения Елизавета Васильевна всяко не успела никому поведать. Только мы являемся свидетелями ее откровенности. Вы вполне можете немедленно поехать домой и новую клеенку убрать, а положить любую другую, бывшую в употреблении. Возьмите хоть у меня или у Красильщикова. Пусть кто-нибудь докажет, что…

– Да не так это и трудно, – бросаю я, злясь на свою неуместную болтливость, но уже не в силах угомониться: так мне хочется хоть в чем-то одержать верх над этими убийцами. – Нужно только спросить у Маши, горничной Евлалии Романовны, какая у вас клеенка была. Горничные на такие вещи приметливы!

– Вы опять же забываете, что наблюдений и подозрений своих никому передать не можете, – уточняет Лешковский. – Они так и канут в Лету… вместе с вами.

А, так ты решил меня еще и напугать?

– Вы в самом деле так думаете? Неужели не в силах уразуметь, что исчезновение двух работников правоохранительных органов, которые нарочно отправились выведать кое-что о подозреваемом в убийстве, но канули после этого… в Лету, немедленно вызовет страшные подозрения? Искать будут в первую очередь у Вильбушевича, а потом и здесь. Они увидят то же, что видела я, сделают те же выводы, которые сделала я. И окажись вы хоть семи пядей во лбу…

– Вы это в том смысле, что спрятать трупы не сможем? Да ну, бросьте. Кстати, Красильщиков прав. Пачкать руки в крови не стоит. Вы все сделаете сами – якобы по собственной воле!

– Интересно, каким образом вы нас заставите это сделать? – храбрюсь я, хотя у меня поджилки трясутся.

– Уверяю вас, что способы есть. Вы же слышали намек Красильщикова. Можете поверить, что…

Я не успеваю договорить.

– Довольно, Евгений Юрьевич! – раздается голос, в котором… в котором я даже не сразу узнаю голос Смольникова!

Это отнюдь не стон, не жалобный вздох, не мольба – это громкий голос уверенного в себе и своих силах человека.

Я оглядываюсь изумленно… такое же выражение на лицах окружающих мужчин.

Смольников уже не сидит, поникнув, в углу – он стоит, прислонясь к стене. Руки у него связаны, в отличие от моих, за спиной, однако впечатление такое, что он просто-напросто небрежно заложил их за спину – и свысока, иронически поглядывает на ошеломленных людей.

– Георгий… – слышу я свой голос, больше похожий на легчайший выдох.

Он бросает на меня быстрый взгляд, мгновенная улыбка трогает его губы – и вновь глаза с вызовом устремляются на наших мучителей.

– Черт! Вы обманули нас! – возмущенно кричит Красильщиков, и это его возмущение настолько смешно, настолько нелепо, что по губам Смольникова вновь скользит ухмылка – на сей раз сардоническая.

– Совершенно верно, – кивает он. – Я очнулся давно – достаточно давно, чтобы внимательно выслушать все, что здесь говорилось: все разумные доводы Елизаветы Васильевны – и все ваши бессмысленные возражения.

– Неужто бессмысленные? – вскидывает брови Лешковский, который быстрее других (и уж конечно – быстрее меня!) умудрился овладеть собой.

– Совершенно, – с уничтожающем выражением говорит Смольников. – Абсолютно! И я вам сейчас это докажу. Тут есть одна тонкость, которую не знала Елизавета Васильевна. Вернее, не успела узнать: я хотел сообщить ей это лишь во время нашего возвращения от госпожи Марковой. Но не смог сего сделать – по причинам, от меня не зависящим. А новость такова: телеграмма в Минск отправлена, это первое, а второе – нынче днем на нее уже получен ответ. Сия срочная и секретная телеграмма все поставила по местам в нашем расследовании.

Вильбушевич и Красильщиков обмениваются затравленными взглядами, однако Лешковский, раз надевши на себя маску невозмутимости, уже не снимает ее.

– И что ж там такое, в той телеграмме? – вопрошает он как бы даже с иронией. – Я понимаю, она секретная, но неужели вы будете так жестоки с нами, вашими жертвами, и не откроете нам интригующей тайны?

– Я ее охотно открою, – предупредительно отвечает Смольников. – Но прежде позвольте задать вам вот такой вопрос: насколько глубоко ваше взаимное доверие? Готовы ли вы позволить мне рассказать другим то, что доселе было известно только каждому из вас? Поведать это во всех подробностях, никого не щадя, ничего не скрывая? А может быть, вы предпочли бы, чтобы какие-то тайны все же остались entre nous? [18] Прошу учесть вот что: даже если, выслушав меня, вы по-прежнему будете упорствовать в решении избавиться от нас с Елизаветой Васильевной, даже если сделаете это, все равно – прежнее доверие между вами не воскреснет. И за те короткие часы, которые останутся до вашего ареста, вы перегрызетесь, словно пауки в банке. А на следствии и на суде будете валить вину друг на друга, топить других и выгораживать себя. Поверьте мне, господа, я знаю, что говорю, ибо нечто подобное видел в жизни – и не один раз!

– Да, да, да! – нервически смеясь, восклицает Красильщиков. – Слушайте больше! Разве вы не видите, кто перед вами? А я вижу его насквозь. Это игрок! Он блефует, он бросает двойки, делая вид, что это козырные тузы. Не о чем беспокоиться! Он изображает бодрячка, хотя едва держится на ногах. Все, все здесь – чистейший блеф!

– Вам и в самом деле не о чем беспокоиться, господин Красильщиков, – покладисто сказал Смольников. – Вашего имени в телеграмме из Минска нет и быть не может – ведь вы коренной нижегородец, выезжали только до Астрахани пароходами своей компании «Кавказ и Меркурий». – Тут неподражаемо-ехидная ухмылка скользнула по губам Смольникова: видимо, он вспомнил, как пытался изображать из себя счетовода вышеназванной компании. – К вам почти нет вопросов, ведь в этой истории вы замешаны лишь постольку, поскольку были любовником Натальи Самойловой и мечтали на ней жениться, чтобы прибрать к рукам немалое наследство, доставшееся Наталье Юрьевне от покойного мужа, Николая Петровича Самойлова.

– Ну, это вы так думаете, – уклончиво отвел глаза Красильщиков.

– Хорошо, – опять не стал возражать Смольников. – Вы по-прежнему упорствуете во мнении, что я блефую?

– Да!

– И прочие господа в этом убеждены?

– Да, – угрюмо буркнул Вильбушевич, а Лешковский ничего не сказал, только кивнул.

– Тогда я назову два имени – только два из многих, которые перечислены в той телеграмме. Одно имя принадлежит женщине – это Стефания Любезнова. Второе – мужчине: Антон Харламов. Ну и как, господа Вильбушевич и Лешковский? Блефую я или нет?

Я невольно вздрогнула. Стефания Любезнова! О ней упоминал «Милвертон»!

– Все равно! Все равно! – выкрикнул Вильбушевич – истерично, с безумным видом, так не вязавшимся с его «округлым» обликом. – Что значат имена? Ничего! Вы можете знать имена, но вам неизвестно, что за ними стоит!

– Мне – известно, – веско проговорил Смольников. – И Сергиенко было известно… за что он и поплатился жизнью. Ну так как, господа? Прикажете выкладывать карты на стол?

Лешковский и Вильбушевич угрюмо молчали.

– Господа, подождите, – вдруг встрепенулся Красильщиков. – У меня есть мысль. Нам некуда спешить. Предположим, этот господин обладает какими-то опасными для нас сведениями. Нам надо решить, как быть с ними. Вполне возможно, что они могут и впрямь посеять меж нами рознь. Нужно ли нам это? Может быть, не дать Смольникову и вовсе рта раскрыть? Покончить с ним и с его дамой сразу? Или нам выгоднее пока оставить их в живых? Надо все хорошо обдумать. Но только не в присутствии этих двоих. Давайте их запрем в соседней комнате или в чулане, а сами хорошенько обсудим и линию поведения, и их дальнейшую судьбу.

– Они из соседней комнаты сбегут запросто, – проворчал Лешковский. – Уж тогда в чулане запереть, что ли. Да, вы правы, Красильщиков: в связи с услышанным нам и впрямь необходим тайм-аут, как выражаются шахматисты. Господа, – это он взглянул своими безжизненными светлыми глазами на нас со Смольниковым, – прошу вас проявить благоразумие и повиноваться. Идите, не заставляйте применять силу.

– А то что? – задиристо спросил Смольников.

Лешковский со вздохом потянул со стола вдвое свернутый газетный лист и взял в руки лежавший под ним револьвер:

– Он заряжен, стреляю я великолепно…

– Только не надо демонстраций, – с преувеличенным ужасом сказал Смольников. – Повинуюсь, но не из трусости, а из разумной осторожности. В той же телеграмме из Минска имеются и некоторые сведения о вашем увлечении стрельбой. Да вы небось господина Сильвио за пояс запросто заткнете! У вас ведь именно такое прозвище в Минске было, я не ошибаюсь?

Тень прошла по лицу Лешковского, он опустил голову и глухо повторил:

– Прошу не заставлять меня применять силу. Идите сюда.

Мы выходим из комнаты в узкие сени, поворачиваем на лестницу. Лешковский открывает дверку в какой-то чулан:

– Прошу сюда. Не пытайтесь сбежать, это бессмысленно.

Я успеваю заметить, что у неказистого чулана очень крепкая дверь с засовом, который через мгновение со стуком задвигается.

Несколько секунд мы стоим, буквально не дыша, за дверью тоже тихо. Я знаю, что Лешковский не ушел – судя по всему, выжидает, не ринемся ли мы тотчас вышибать дверь своими телами.

Отчего-то при этой мысли мне вдруг становится невыносимо смешно. Понимаю – это нервная реакция на то жуткое напряжение, в котором я пребываю вот уже который час, но не в силах удержать мелкого, истеричного хохотка. И чувствую, что, начавши хохотать, уже не могу остановиться, так и заливаюсь.

Глаза уже немного привыкли к темноте, смутно вижу, что неподвижная фигура Смольникова рядом шевельнулась, потом чувствую прикосновение его плеча.

– А ну-ка, успокойтесь, Елизавета Васильевна, – говорит он. – Успокойтесь, слышите? Понимаю, вам сегодня досталось столько, что и мужчину с ног свалит. А вы всего лишь женщина…

При звуке этих столь знакомых и ненавистных слов я моментально овладеваю собой. Глубоко вздыхаю, чтобы подавить судороги в горле.

– Ну вот, – удовлетворенно бормочет Смольников. – Я так и знал, что это подействует!

И тут до моего слуха доносятся едва слышные удаляющиеся шаги. Итак, Лешковский тоже удовлетворен нашим поведением!

– Ага, ушел, – говорит Смольников. – Отлично! Давайте-ка с пользой проведем время, Елизавета Васильевна. Для начала развяжем друг другу руки.

Он поворачивается ко мне спиной, я нашариваю его пальцы, ладони, веревки, которыми они скручены. Веревок-то много, однако узел слабый.

– Ага, неплохо я постарался, – гордо сообщает Смольников. – Запястья чуть до крови не стер, но узел изрядно расшевелил.

Да, не прошло и пяти минут, как мне удалось растянуть путы настолько, что Смольников высвободил сначала одну руку, потом другую и блаженно вздохнул:

– Какое счастье! Елизавета Васильевна, спасибо, радость моя! Никогда в жизни, кажется, не смогу больше ходить, заложив руки за спину! Ну, теперь ваш черед.

С моими путами хлопот побольше. Платок тонкий, шелковый, узел затянулся накрепко, Смольников, очевидно, боится причинить мне боль, поэтому возится долго. Его горячие пальцы касаются моих похолодевших ладоней, и я не могу удержаться – то и дело вздрагиваю от этих прикосновений. Наконец он опускается передо мной на колени и пытается перегрызть платок. Теперь я ощущаю прикосновение его влажных губ и щекочущих усов. Странно – мне кажется, это длится долго-долго… я совершенно теряю ощущение времени. Тьма сомкнулась вокруг, я слышу только свое и его дыхание, прикосновение его рта к своим ладоням, его плеч – к своим ногам.

Меня вдруг ощутимо начало пошатывать. Наверное, потому, что я слишком долго стою неподвижно.

– Ну, все, – наконец шепчет он. – Простите, что я возился так долго.

Мои руки свободны, но я ощущаю странную усталость. И почему-то слезы начинают жечь глаза… Я судорожно глотаю комок, подкативший к горлу.

Между тем Смольников поднялся с колен и осторожно прошел вдоль стен нашей темницы. Я вижу его смутно светлеющую фигуру.

– Похоже, у нашего друга Лешковского столько книг, что скоро они выживут его из дому, – усмехается он. – Здесь все ящики, сундуки, связки с книгами.

Об этом можно было сразу догадаться, потому что чулан наполнен тем же пыльным, вязким книжным духом.

– А вот очень удобный сундучок, – говорит Смольников. – Давайте-ка присядем, Елизавета Васильевна. У вас, я чувствую, ноги подкашиваются, да и у меня, признаться, тоже. Ну и вечерок выдался! Непростой вечерок!

Он берет меня под руку и осторожно увлекает куда-то в угол. Мы осторожно садимся на плоскую деревянную поверхность. Ничего себе, сундучок – это сундучище! Мы размещаемся на нем вполне свободно.

– Елизавета Васильевна, – чуть слышно говорит Смольников мне прямо в ухо, и от его горячего дыхания меня начинает почему-то бить озноб. Наверное, мне просто щекотно. – Понимаю, вам хочется задать мне множество вопросов и рассказать многое, но давайте лучше воздержимся от этого. Я совсем не уверен, что в этом чулане нет какого-нибудь хитроумного слухового устройства, какой-нибудь щели в стене, ну, не знаю чего. А сведения, мною полученные, должны произвести впечатление разорвавшейся бомбы. Если же преступники наши их дознаются, это будет не взрыв, а какой-то семипудовый пшик. Кроме того, Лешковский – это воистину мудрый змий, он вполне может обнаружить в моих откровениях какую-нибудь лазейку и ускользнуть. А я знаю хоть и многое, но далеко не все…

Я больше не могу выносить этот жаркий шепот. Вдобавок его губы то и дело касаются моего уха. Я начинаю задыхаться.

Кажется, я понимаю, как можно умереть от щекотки. Я чуть ли сознание не теряю!

Что со мной происходит?! А если он заметит, какое впечатление производит на меня все это? Что подумает обо мне?!

Нет, надо взять себя в руки. Надо… надо что-то сказать. Пока не знаю, что. Какие-то сведения я должна была передать Смольникову, они все время бились у меня в голове, но сейчас…

Возьми себя в руки, следователь Ковалевская!

А, вспомнила!

Достаю из лифа письмо Милвертона, из карманчика юбки – медальон, ощупью сую то и другое в руку Смольникова. Он машинально прячет это в карман пиджака. Потом я прижимаюсь губами к уху Смольникова и шепчу:

– В комнате Дарьюшки я нашла свидетельства того, что гибель Самойловой и убийство Сергиенко могли быть между собою связаны. Это письмо, которым Сергиенко шантажировал…

Он отшатывается, словно я не шепнула ему в ухо, а пропустила через все его тело электрический ток. Резко поворачивается ко мне, и я слышу его дыхание на своих губах.

– Да ты женщина живая – или кукла бессердечная? – яростно шепчет он, а в следующее мгновение впивается в мой рот с такой силой, что я невольно отшатываюсь… но избавиться от Смольникова не могу – не прерывая поцелуя, он опрокидывает меня на сундук и наваливается сверху.

Я чувствую его руки на груди, на бедрах, чувствую, что он сминает, комкает мое платье, ощущаю прикосновения его пальцев к своей обнаженной коже. Его тяжесть гнетет меня, его губы отнимают у меня дыхание. Странное оцепенение овладевает мною. Я почти не осознаю происходящего – слышу только надсадное дыхание в темноте, потом боль, потом до меня доносится чей-то стон… это мой стон! Потом звуки и ощущения окружающего мира исчезают. Я словно бы рвусь куда-то всем телом, всем существом своим. Не знаю куда, не знаю зачем, – знаю только, что сейчас я готова умереть. Да, я готова умереть, только бы не погас, только бы не остыл этот огонь, который разгорелся в глубине моего тела и сжигает меня всю, без остатка!

…Я не знаю названия тому, что произошло. Я почти не помню, как это было. Я очнулась без сил, без мыслей, без чувств. Единственным ощущением было тепло, исходящее от мужчины, который прижимался ко мне всем телом, унимая смятенное дыхание. Наконец он медленно повернулся, отстранился, сел – и тотчас я ощутила холод… холод, боль и страх. Такое ощущение, что на меня враз подули все северные ветры на свете, что я успела прирасти к телу этого мужчины и теперь отрывалась со стоном, как растение – от родной почвы, такое ощущение, что мрачная, темная туча смертного одиночества надвинулась на меня. Я потянулась к нему, пытаясь вцепиться в него дрожащими руками, удержать… Но он уже вскочил, он уже далеко от меня, он оказался у дверей чулана и прильнул к ним, прислушиваясь:

– За нами идут. Вставайте. Дайте ваши руки, быстро!

Он ощупью нашел на полу тот же самый шелковый платок и быстро обмотал его вокруг моих кистей. Сам заложил руки за спину и стал рядом.

Я почти с ужасом уставилась на дверь. Неужели кто-то войдет сейчас сюда, в этот наш мир, который отныне должен быть отделен от всего сущего, запечатан, словно драгоценное снадобье в сосуде, и бережно охраняем от всякого постороннего вторжения?..

Засов лязгнул. Дверь отворилась. На пороге стоял Красильщиков.

– Ну? – быстро спросил Георгий.

– Да, – ответил тот. – Он все рассказал.

– Все?.. – странным голосом переспросил Георгий.

– Да.

– Ну, когда так… – Георгий глубоко вздохнул, а потом сунул руку в карман, выхватил что-то оттуда – и в ту же минуту раздался резкий, громкий звук. Такой звук издает полицейский свисток! А вслед за тем, крикнув: «Ни шагу отсюда, Елизавета!» – Георгий вслед за Красильщиковым бросился вон из чулана, захлопнув за собой дверь.

В ту же минуту я расслышала топот под окном, потом громкие голоса, потом выстрел, ругань, крики… Я рванулась было к дверям, но ноги мои вдруг подкосились.

Не сразу я смогла заставить их передвигаться. Наконец все же вышла – и тут же отшатнулась, прижалась к стене: мимо меня двое полицейских волокли вяло поникшего Вильбушевича. Лешковский шел сам, но агенты все же его поддерживали под руки.

Следом появляются Георгий и Красильщиков. Последний глянул на меня – и отвел глаза. Охраны при нем почему-то нет…

– Поосторожнее с Лешковским, – приказывает Георгий. – Этот соколик из запертой клетки улетит, так что в оба глядите!

– Не уйдет, ваш-бродь! – храбрятся агенты, но руки их вцепляются в Лешковского мертвой хваткой.

Тут Георгий увидел меня и улыбнулся:

– Не усидели в чуланчике? И правильно. Ну волноваться больше не о чем.

– Я ничего не… – начала было я вялыми, непослушными губами, но Смольников прервал меня:

– Вы ничего не понимаете, да, это верно. Но прошу вас потерпеть еще немного. Преступники наши уже никуда не денутся. Сейчас агенты Хоботова поедут на квартиру Вильбушевича и произведут обыск. Завтра мы все соберемся в прокуратуре, все расставим по местам. А сейчас вас отвезут домой.

– Нет! – вскрикиваю я в ужасе, что останусь одна. Как я могу уехать, покинуть его? Я, которая стала его вещью, его частью? Неужели он не понимает этого?!

– Ради бога… – бормочет Георгий чуть слышно, отводя глаза и безудержно краснея. – Вы не понимаете, как выглядите. Ваше платье… К тому же могли… могли остаться следы… Будьте осторожны с Павлой, она мгновенно догадается о том, что произошло! Мы обсудим все завтра, а сейчас надобно расстаться, умоляю вас!

Я иду, безотчетно переставляя ноги, в голове гудит, словно меня только что ударили дубинкой. Не хочу обдумывать его слова, иначе завизжу, заору от стыда! Он имел право это сказать. Теперь он имеет право сказать мне все, что взбредет в голову, сделать со мной все, что захочет.

Мне чудится, все окружающие пялятся на мое платье, порванное на груди его нетерпеливыми руками, на мою измятую юбку, норовят посмотреть на меня сзади… А вдруг и правда остались следы?!

Домой, скорей домой!

Иду, стараясь как можно бодрее переставлять ноги. На ходу поправляю волосы, воротничок. Заставляю себя не думать о том, как выгляжу. Куда важнее узнать, откуда тут взялась полиция! И почему Красильщиков идет сам, без всякой охраны?

Вот мы на крыльце. У калитки несколько пролеток, полно народу. Мелькает знакомое лицо – это агент сыскного Рублев. Я мимолетно улыбаюсь ему и тут же забываю о самом его существовании. Вдруг сквозь толпу пробивается какая-то женщина. Слышу крик:

– Пустите меня! Пустите!

Да ведь это Дарьюшка! Она бежит как сумасшедшая, с такой силой расталкивая полицейских, что ражие мужчины разлетаются в стороны.

– Евгений Юрьевич! – кричит она. – Женя! Женечка!

«О господи, – думаю я с острым приступом жалости. – Значит, все-таки она носила этот медальон потому, что там был его портрет!»

Вот она увидела Лешковского, которого как раз в эту минуту агенты подсаживали в пролетку, замерла, прижав руки к груди, – и тут же кинулась к нему со страшным стоном:

– Не троньте! Не трогайте его! Он тут ни при чем, это я сама, сама ее убила! Он не виноват!

Лешковский замирает, оборачивается… смотрит на Дарьюшку, но не говорит ни слова. И под этим его взглядом она вдруг сникает, опускается наземь, согнувшись, сделавшись маленькой и жалкой, а потом начинает безудержно рыдать, уткнувшись лицом в землю и орошая ее обильными и горькими слезами.

Нижний Новгород. Наши дни

Рядом резко вздрогнула Света.

– Чемоданчик поставьте, – послышался тот же сдавленный голос. – Вытянуть руки, быстро!

Холодное, твердое – да это же ствол пистолета, с каким-то отстраненным ужасом поняла Алена – больно ковырнуло шею. Пришлось протянуть руки вперед, и кто-то немедленно высунулся из тьмы подъезда и проворно захлестнул запястья пластырем. Шорох рядом – то же проделали со Светой.

– Закрыть глаза! Закрыть, я сказал, не то вам же хуже будет.

Когда к лицу плотно прилегла полоса пластыря, Алена поняла, что совет был гуманным. И она мгновенно послушалась следующей команды:

– Рты закрыть.

Ох, как стянуло кожу на щеках, на губах…

«Теперь буду знать, что испытывает человек, у которого рот и глаза заклеены пластырем. Когда-нибудь напишу…»

«Напишешь? Думаешь, будет шанс?» – спросил перепуганный голос, который Алена привыкла слышать только ехидным. Да это же голос Елены Дмитриевны Ярушкиной… Ишь, задергалась!

«Шанс будет. Если бы нас хотели убить, уже убили бы на месте», – ответила Алена Дмитриева, и Ярушкина облегченно вздохнула, исчезая из сознания детективщицы.

Вовремя смылась! Чья-то рука подхватила Алену под локоть и повлекла вперед.

– Не дергаться! – прошипел кто-то рядом, и Алена поняла, что дергается, судя по всему, Света. Ну, пока смысла нет. Надо впитывать впечатления – те, что доступны.

Впечатления подсказывали, что они прошли подъезд насквозь. Правильно – в доме, где жила Алена, у подъезда тоже два входа (выхода). Один, парадный, должен вести на улицу, но он заколочен, как излишняя роскошь. А здесь – не заколочен. Или расколочен нарочно.

– Четыре ступеньки, – шепнул сдавленный голос. – Осторожно, не споткнитесь.

Скрип, удар студеного, свежего воздуха по вспотевшему лицу. И тотчас – душная, бензиновая духота.

– Быстро в машину! Осторожно, высокие подножки.

«Хорошо придумано! – мрачно подумала детективщица. – Использую обязательно. Если будет шанс…»

Алена подняла ногу повыше и попала точно на ступеньку. Кто-то помог ей – вернее, их было двое. Один подталкивал сзади, другой подтянул из машины.

Потом охнула Света – наверное, споткнулась на подножке. Через мгновение Алена ощутила, что она сидит рядом.

Машина мягко тронулась.

«Наверняка стекла тонированные, – подумала Алена. – Никто не увидит, что в машине сидят женщины с заклеенными ртами и глазами. Тонированные стекла, мягкий, словно вкрадчивый, ход, удобные, просторные сиденья, запах хорошей кожи – это дорогая иномарка. Судя по высоте ступеньки, какой-нибудь джип. Или «Ровер», или «Лендровер», или… да что угодно может быть: я ведь совершенно не разбираюсь в марках машин! Но главное, бесспорно, – дорогая машина. Значит, нас похитили не затем, чтобы вытащить из Светиных карманов ампулы с наркотиками, и не для того, чтобы стребовать жалкий выкуп с полунищих врачих «Скорой». Интересно, знают они, что я не фельдшер? Наверное, знают, очень уж тщательно все продумано! Вызов был ложным, и, давая его, они заведомо не сомневались, что пошлют именно линейную бригаду – раз, что в ней нет обычного фельдшера – два. Им нужна не бригада вообще – им нужны конкретные люди. Кто именно – я или Света? Или мы обе? Почему, по какой причине? Что может нас объединять?»

Ответа на этот вопрос пока не находилось. Логическая цепочка беспрестанно прерывалась страхом, который вызревал где-то пониже желудка, мучил, словно разгорающаяся язва, и так и норовил вырваться криком. Но рот был заклеен, и крик метался по телу, бился в горло, в голову, в грудь изнутри, как некое существо, которое ищет выхода из темницы и не может его найти. Алена чувствовала, что ее трясет от этого глубоко запрятанного ужаса.

С правой стороны Алена ощущала тепло Светиного точно так же дрожащего тела, с левой сидел кто-то другой – крепкий, напряженный, чуть шуршащий.

«На нем куртка, но не кожаная. Шуршит совсем тихо – наверное, дорогая спортивная курточка! Да и тот дядька у подъезда был одет в очень неслабое кашемировое пальто. Попахивает хорошим парфюмом – ненавязчиво так. Жаль, я в марках мужских парфюмов спец невеликий, знаю только «Миракль» и «Фаренгейт», а это что-то другое, прохладное, ненавязчивое… У наших похитителей хороший вкус, они отлично одеты, у них дорогая машина. Для этого непонятного дела задействованы отнюдь не вульгарные отморозки. Почему?!»

Машина резко свернула, и что-то уперлось в бедро Алены. Что-то твердое… Да ведь это ее мобильный телефон, который лежит в кармане куртки!

Телефон, телефон… проку с него никакого, кто ей даст набрать номер? А ведь номер можно и не набирать. Если бы каким-то образом дотянуться до трубки, нажать на кнопку вызова, активировался бы последний номер, который набирала Алена. Вызов прошел бы, и человек, который возьмет трубку, мог бы услышать, что тут происходит.

А тут ничего не происходит. В машине полная тишина. Мягко урчит мотор. Похитители молчат. Похищенные – тоже…

Ладно, это уже второй вопрос. Может быть, задергаться, заметаться, они начнут ругаться, усмирять ее, тот, кому позвонит Алена, услышит. Поймет, заявит в милицию, их запеленгуют по номеру включенного мобильного… Такое возможно в жизни? Или только в дамских детективах? Ладно, выяснится потом. Сначала – нажать на кнопку мобильника.

О господи, кому она звонила последнему? Сегодня – никому. Вчера – Свете, Денисову… Денисову последнему, точно! Когда пыталась извиниться. Вчера телефон у него был отключен. Сегодня – неизвестно. А вдруг включен?

Ну что ж, прыжок в неизвестность?

Руки ее были вытянуты вперед и зажаты между коленями, чтоб не тряслись. Алене было противно, что похитители видят эту нервическую дрожь и понимают, как ей страшно и жутко. Но теперь она плюнула (фигурально) на свое реноме и приподняла руки. Пошевелила пальцами, разминая их. Почесала коленку. Почесала бедро.

Человек, сидящий рядом, ничего не сказал, но слегка отстранился.

«Какая деликатность, с ума сойти! – с ненавистью подумала Алена. – Он решил, что мне тесно! Или жарко! А может быть, подумал, что у меня началась нервная чесотка, и отстранился, чтобы не заразиться? Сволочь брезгливая! Я не просила меня похищать, а ты – назвался груздем, так полезай в кузов! Сиди и терпи!»

Впрочем, внезапно проснувшаяся брезгливость или деликатность «сволочи» были ей очень на руку. В буквальном смысле слова. Даже на обе руки, ибо их удалось беспрепятственно переместить к правому бедру и нашарить-таки сквозь ткань куртки мобильник. Где, где тут эта кнопка? Не выключить бы телефончик невзначай!

Приходилось уповать исключительно на господа бога. Быстренько взмолившись, Алена дважды нажала то, что казалось ей кнопкой вызова, и замерла. Первое нажатие вызывает из памяти последний номер. Второе активирует его. Должно пройти какое-то время, прежде чем пройдет сигнал, прежде чем Денисов ответит на вызов… Если ответит. Ну, дадим ему полминуты, условно говоря, а потом начинаем интенсивно дергаться.

«Один, два, три, четыре… десять…» – отсчитывала она секунды, как вдруг сидевший справа человек вздрогнул и зашарил в карманах. До Алены донеслось чуть слышное гудение вибратора.

– Черт! – послышалось сдавленное восклицание с переднего сиденья. – Мы не забрали у них телефоны! Обыщи их, быстро!

Холера! Вот же холера ясна! Это же надо такой невезухе произойти, чтобы именно в эту самую минуту какая-то злая сила позвонила одному из похитителей – и они спохватились, что у пленниц осталось средство связи! Сейчас они увидят, что…

Чьи-то руки обшарили ее, вынули телефон, однако негодующего вопля не последовало. Похоже, Алена все-таки нажала не на ту кнопку, никто не заметил, что она пыталась позвонить…

Итак, этот вариант попытки спасения отпал. Единственное, какой был во всем этот смысл, это что Алена вычислила: в их похищении участвовали трое мужчин. Трое, а не двое, как ей показалось сначала. Один сидит рядом, другой – за рулем. Сдавленный шепот прилетел справа – оттуда, где на переднем сиденье обычно размещается пассажир. Определенно около Светы никто из них не сидит, иначе было бы гораздо теснее. Странно, что их охранник не сел между пленницами, чтобы лучше контролировать их движения. Оплошал… а впрочем, им все равно не удалось воспользоваться этой оплошностью.

Сколько времени длится этот кошмар? Минут пять-семь, не больше. Пак спокойно сидит в своем «Фольксвагене» во дворе той «сталинки» и ни о чем не беспокоится. Должно пройти как минимум минут тридцать, прежде чем он позвонил бы на Светин сотовый. Вот разве что поступит внезапный вызов, тогда он сообщил бы врачу, чтобы не задерживалась. Но мало шансов на эту внезапную тревогу. И даже если Пак все же позвонит, а Светин телефон не ответит, он не забеспокоится – подумает, что она забыла его включить. Потом, позже, он свяжется со станцией, спросит телефон квартиры, в которую ушла врач… и можно не сомневаться, что, во-первых, телефона похитители, давшие ложный вызов, не оставили, а во-вторых, в четырнадцатой квартире и слыхом не слыхали ни о какой бабульке со внезапно понизившимся давлением. Следы замели надежно, отыскать их просто нереально! Им со Светой нужно рассчитывать только на слепую удачу, вернее, на самих себя – тем паче что они именно слепы сейчас, поскольку ничего не видят.

Они в пути уже минут десять, а то и пятнадцать. За это время можно добраться до вокзала, учитывая, что несколько раз тормозили на светофорах и ехали не слишком быстро. Поворот, еще… От вокзала повернули куда-то в сторону… нет, их везут наверняка не в верхнюю часть, потому что не было подъема в гору. Петляют где-то в Канавине. А ведь очень может быть, что она неправильно определила направление, что их увезли куда-нибудь в Сормово или на Сортировку. Ну, это полные кранты, там она совершенно не ориентируется.

Ладно, какой смысл ломать голову над маршрутом, который угадать невозможно? Не лучше ли попытаться доискаться до причин похищения?

Кстати, первое, что приходит в голову: их заманили в ловушку не без участия кого-то из своих, со «Скорой». Этот «кто-то» определенно знал, что в бригаде не будет мужчины. А между прочим, лучше всех об этом осведомлен именно отсутствующий фельдшер – этот противный Костя.

Неужели он их продал? Но тогда он полный идиот, ведь на него первого падет подозрение…

Да, если будет кому это подозрение высказывать. Костя, подставляя их, по-видимому, совершенно не боялся, что его может кто-то обвинить. Почему? Не потому ли, что был уверен: обвинять окажется некому?

Значит… значит, очень может статься, у детективщицы Дмитриевой не будет шанса написать новый романчик? То есть их путь – это путь в одну сторону?

Неужели Костя, каким бы противным он ни был, мог так хладнокровно обречь на смерть двух женщин? Особенно Свету, с которой вместе работал?

Кстати, он неосторожен. Его отсутствие в день похищения обязательно покажется подозрительным тем, кто, рано или поздно, будет распутывать это дело. Костя глуп, если не учел этого!

А может быть, уже некому учитывать? Может быть, его услугами воспользовались – и тотчас Костю ликвиднули, чтобы потом невзначай по дурости своей не навел на след?

Кто раз убил, убьет и снова, как поет Анита в мюзикле «Вестсайдская история». Костю, может статься, уже ликвиднули, скоро настанет очередь похищенных женщин.

Но почему? За что?!

Итак, в похищении замешаны богатые люди. С деньгами и большими возможностями. Но с какого боку нищая докторша со «Скорой» и полунищая писательница могли перебежать дорогу большим людям? Кого они вообще знают – из больших людей?!

Да никого. Никого, кроме… кроме Чупа-чупса.

Автомобиль остановился. Но никто не трогался с места, не вытаскивал пленниц. Видимо, окружающая обстановка не располагает к выведению на улицу связанных женщин. Значит, место, в которое их привезли, не слишком уединенное…

Да, издалека доносятся детские голоса. Детвора орет прямо-таки шало. В футбол играют, что ли? Дерутся? А теперь собака лает.

Алена вслушивалась так жадно, что начала задыхаться.

Вдруг щелкнула, открываясь, дверца, потом тихий голос сказал:

– Выходим быстро, и не дурить.

Алену подхватили под руку и поволокли из машины, причем пистолет снова упирался в шею. Несколько шагов, хлопок входной двери… запах подъезда. Алена раздула ноздри. Припахивает сыростью, но не мусоропроводом. Лестница, по которой они проделали пять шагов, узкая… На сей раз они в хрущевке, догадалась Алена, но какой ей прок от этой догадки?

Вошли в какую-то квартиру. Новый запах… запах пустоты и неуюта. Безликий какой-то. Идут по узкому и длинному коридору – десять шагов; теперь вошли в комнату. Алену толкнули к стене, словно партизанку перед расстрелом, но стрелять не стали.

Алена распрямилась, размяла затекшие в машине ноги. Пошарила руками по голой, оклеенной обоями стене. Обои самые простые, бумажные…

Снова шаги – это, наверное, Свету привели.

Черт, где они? Зачем? Почему?

Так, думай быстро. Найдешь ответ – может быть, поймешь, как спастись.

Предположим, дело и прямо каким-то боком связано с Чупа-чупсом. Но единственное, что связывает всех троих, это то, что Алена и Света знают о существовании некой кассеты. Но тогда получается, за квартирой Нонны следили? Или Света кому-то обмолвилась, что нашла в квартире запьянцовской пьянчужки некую тщательно спрятанную кассету – орудие мести?

Уточнить невозможно, говорила или нет, поэтому примем это как данность.

Нонна не просто пьянчужка запьянцовская, Нонна была любовницей Чупа-чупса и вдовой Василия Лопухина, которого сгубил означенный Чупа-чупс и чья квартира была однажды ограблена каким-то Шурой Кренделем. Потом Шура зачем-то пошел сдаваться властям.

Что-то Алена уже слышала – в этом роде. Причем совершенно недавно. Вернее, читала – когда искала информацию о Бурланове. Не далее как вчера читала! Он-де был страшен во гневе, и многие отморозки предпочитали сдаться властям, только бы спастись от него.

Стоп, стоп! А не потому ли Шура Крендель сдался, что чем-то прогневил Бурланова? И сообщил в милиции, что унес там сколько-то тысяч долларов и тому подобное. А не унес ли он заодно и некую кассету? Ведь, судя по качеству той, которая была у Нонны, это явно копия? Может быть, она нарочно переписала себе эту кассету в свое время, чтобы когда-нибудь расквитаться с Чупа-чупсом? Хотела иметь против него оружие, которое так и не пустила в ход? Почему? Не захотела? Не решилась? Не успела? Или – в самом деле?! – забыла, где это оружие лежит?

Нет, не может быть, чтобы их похитили из-за кассеты! Лопухин мертв, Нонна – тоже. Теперь мертвы и Бурланов с Чупа-чупсом, причем последний – якобы по естественным причинам.

«Ты веришь в это, детективщица Дмитриева?! – ехидно высунулась откуда-то Елена Ярушкина. – А почему он сидел в яме, засыпанный осиновыми листьями с головой? А?!»

В самом деле, почему?

Боже, боже… какая путаница… как расплести этот жуткий колтун, который образовался в ее мыслях?!

Что, получается, их похитили те, кто знал о кассете и боялся, что ее новые хозяева смогут опозорить «светлую память» Чупа-чупса? Да какая там, к хренам, светлая память у этого… у этого вора и разбойника?!

А впрочем, он же ярый член партии «Верная сила». И если на телевидение попадет компромат на него – пусть даже посмертный компромат! – «Верной силе» накануне выборов в Думу это нанесет весомый ущерб.

Значит, все-таки дело в кассете. Товарищи Чупа-чупса по партии решили заткнуть рот тем, кто способен поколебать пьедестал их соратника. Да уж, там ребята крутые…

Ну и забрали бы эти крутые кассету, и дело с концом! А если они решили, что существует еще одна копия?

Была у Алены мысль ее сделать, была, да как? Видеомагнитофон только один, а доверить этот материальчик кому-то еще она просто побоялась.

Поверят им, что больше копий нет? Станут ли их вообще выслушивать? Может быть, их привезли сюда, чтобы, не задавая никаких вопросов… Чтобы прямо сейчас…

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Он приехал в семь утра. Это могло бы показаться ранью, совершенно неприличной для визитов, кабы я не была в это время уже добрых два часа на ногах. Правду сказать, едва ли мне удалось нынче сомкнуть глаза хотя бы на полчаса…

На звонок мы выбежали в прихожую вместе с Павлой – с моей Павлой, постаревшей за эту ночь на десяток лет…

Открыв дверь и увидав Георгия, она согнулась вся, закрыла лицо руками и тихо заплакала.

Разумеется, вчера, стоило мне только ступить на порог, как она вмиг догадалась о том, что со мной случилось. И пришлось сказать, с кем и как это произошло, иначе она умерла бы от горя, думая, что надо мной надругались какие-то неведомые злодеи. Но отчего-то даже и после этого она не перестала горько, молча плакать, хотя я-то предполагала, что Георгий относится к числу ее любимчиков. Я думала также, что к утру ее слезы иссякнут, но, оказывается, нет…

А Георгий словно бы и не заметил ее слез, ее искаженного горем лица. Только сказал просто, как если бы это давно вошло у него в обычай:

– Павла, подай мне чаю. Покрепче и с лимоном. Ночь не спал!

Вот как? Значит, и он не спал тоже? Да, это видно. Лицо его осунулось, костюм измят до неприличия, волосы растрепаны, а щеки подернуты щетиной.

Я смотрела на Георгия во все глаза, и сердце мое чудилось мне птенчиком, который трепещет под накрывшей его ладонью. Боже мой… я впервые вижу его небритым! Сколь многое случилось в моей жизни впервые из-за этого мужчины… из-за человека, которого я любила, как мне кажется, всегда, с той самой минуты, как только увидела его впервые, любила тайно, страстно, ненавидя саму себя за эту любовь и уверяя себя, что ненавижу его. И, оказывается, он любил меня, тщательно скрывая эту любовь под маской пренебрежения. Но теперь… теперь все изменится меж нами! Нет, уже изменилось. И Павле он приказывает, как собственной прислуге, и ко мне явился в ту пору, которая для любого человека, кроме мужа, недопустима.

Он приехал делать мне предложение?

Я обмираю. Я не знаю, что чувствую. Странное, оцепеняющее смущение овладевает мной.

Мы проходим в гостиную, садимся, Павла подает чай, который Георгий выпивает почти залпом, хотя чай очень горячий, просит второй стакан, но этот уже пьет маленькими глотками, и все это время мы молчим, молчим…

Да, наверное, такому человеку, как Георгий, трудно решиться и сказать женщине, что отныне их жизни будут связаны. Он привык к свободе, он…

Наконец с чаем покончено.

– Я должен просить у тебя прощения, – говорит он наконец. – Ты… ты сейчас страшно рассердишься на меня.

Сердце мое, этот трепещущий птенчик, замирает. Что это значит? Почему я должна рассердиться? Он что, не может жениться на мне? Он уже женат?!

– Ночью я сказал тебе, что совещание у прокурора назначено на утро и мы поедем туда вместе. На самом деле… на самом деле оно состоялось тогда же, ночью.

Я смотрю, не тотчас понимая:

– Как? Без меня?!

– Уверяю тебя, я не мог этого предположить, – бормочет он, глядя с жалобным, мальчишеским, бесконечно милым выражением. – Но Вильбушевич был так сломлен арестом, что начал каяться… к тому же Дарьюшка забилась в истерике и рассказала фактически все, что мы хотели знать… Поэтому допросы решено было провести немедленно. Господи, ну не смотри так сердито! Сейчас ты узнаешь такое… такое… ты даже не можешь себе вообразить, что!

Итак, я осталась в стороне. Вернее, далеко позади. «Женское нутро», которое заставило меня вчера отдаться этому мужчине, сыграло-таки свою роковую роль!

– А Лешковский? – угрюмо спрашиваю я.

– Что Лешковский?

– Он сознался в убийстве?

– Чьем?! Лешковский никого не убивал. Он виновен лишь в том, что пытался спрятать останки Сергиенко, однако у него нервы сдали, когда с ним в поезде заговорил проводник, и он бежал. Однако убил Сергиенко не он, а Вильбушевич.

– А Наталью Самойлову?

– Погоди, – просит Георгий. – Давай все по порядку. Тут надо начинать издалека, иначе ты ничего не поймешь. Обещай слушать, не перебивая, хорошо? И прости меня, ладно? Я не могу тебе рассказывать, когда ты смотришь так сурово!

Сурово?!..

Когда смотрю на него, я чувствую, что холодное, одинокое сердце мое тает и течет, словно расплавленный слиток. Жар его прожигает мне грудь. Я люблю этого человека так, что губы сохнут от желания его поцеловать. Почему он не начал с того, на чем мы остановились вчера? Неужели он и впрямь думает, что расследование какого-то убийства значит для меня больше, чем он, его любовь, его поцелуи?

Я хочу сказать ему об этом, но не успеваю: он начинает говорить. И ведь он просил не перебивать. Поэтому я молчу и слушаю.

– Эта история началась, как ты и сама, конечно, уже догадалась, в Минске. Давно, с десяток лет назад. Николай Самойлов, сын местного торгового воротилы, один из завидных городских женихов, раз за разом отказывался от требований отца жениться на дочери его старинного друга. Однако об этом браке родители сговорились давно, когда жених с невестой были еще малыми детьми, и Михаил Савич Самойлов, отец Николая, вовсе не хотел ссориться с приятелем – богатым банкиром, который всегда охотно ссужал деньгами будущего свата. Но Николай нипочем не соглашался просить руки банкирской дочери, и вскоре выяснилось, в чем загвоздка. В любви! Николай был по уши влюблен в молоденькую горничную своей матери, Стефанию. Он настолько увлекся, что намерен был плюнуть на сословные предрассудки и жениться на ней. В доме начались скандалы. Мать Николая, женщина болезненная, чуть ли не месяцами лежала прикованная к постели и жалела Стефанию, к которой от души привязалась, и, конечно, ни за что не хотела ссориться с мужем. А старший Самойлов разбушевался не на шутку и пригрозил, что лишит сына наследства, выгонит из дому… ну и сказал ему все, что принято говорить в таких случаях.

«Воля ваша, батюшка, – покорно ответил сын. – Только со Стефкой я не расстанусь. А если вам угодно век доживать в одиночестве, с деньгами нянчиться, а не с внуками, любви от золота ждать, а не от родного сына, – если так, значит, делайте то, к чему душа лежит! А я дом покину по первому вашему слову».

Отец после такой отповеди притих. Тут как раз умерла его жена, в последние минуты заклиная Николая не противиться отцовой воле, беречь отца, любить и ни в чем ему не перечить. Скрепя сердце Николай дал клятву, однако, к его изумлению, отец не выгнал после смерти жены Стефанию из дому. Перестал ее бранить, смягчился к ней, чаще начал привлекать сына к своим торговым делам и как-то раз отправил его в Берлин в деловую поездку. Вернувшись, Николай первым делом ринулся в комнату возлюбленной – и увидел ее в объятиях своего отца. Оба были пьяны. Впечатлительный, влюбленный юноша бросился на отца с кулаками, проклиная его, а потом в ужасе ринулся вон из комнаты – и упал без памяти на пороге. А когда очнулся, обнаружил, что лежит голый в постели Стефании, а ее тело покачивается над ним. Стефания удавилась на потолочной балке.

Доселе я слушала молча, но тут не смогла сдержать потрясенного восклицания. Георгий покачал головой: ты, мол, обещала не перебивать! – и продолжал:

– В комнату заглядывали слуги. Кто-то вызвал полицию. Появился и отец Николая. И начал обвинять сына в том, что тот погубил девушку! По его рассказу вышло, что он, привлеченный шумом, пришел в комнату горничной и застал там сущую оргию. Его сын, только что вернувшийся из деловой поездки, насиловал Стефанию, а когда отец попытался ему помешать, кинулся на него с кулаками. В доказательство старший Самойлов показывал изрядные синяки. Когда осмотрели тело самоубийцы, выяснилось, что она точно была изнасилована.

Эта история могла бы наделать много шуму, когда бы кто-нибудь озаботился судьбой несчастной горничной. Отец Николая внезапно взял назад все свои обвинения и принялся уверять, что никакой оргии не было, он ничего не знает, а почему девушка покончила с собой и кто ее обесчестил, неведомо. Николай не находил в себе сил обвинить отца: помнил клятву, данную умирающей матери. Однако знал, что сам-то он невиновен в смерти Стефании. Он только и мог, что покинуть родительский дом.

Спустя несколько дней случилось еще одно страшное событие. В дом Самойловых ночью забрался неизвестный злоумышленник и убил хозяина. Хотел, видать, открыть сейф в кабинете, да был застигнут Самойловым на месте преступления. Размозжил ему голову – и бежал. Николая вызывали в полицию, однако у него было нерушимое алиби, подтвержденное несколькими друзьями. Впрочем, это не помешало слухам: убийца-де был нанят им…

Его даже пытались привлечь к суду, но умелые адвокаты помогли выкрутиться, тем паче что прямых доказательств его вины не было никаких. Николая освободили, в положенное время он вступил в права наследства. Хотя состояние отца и оказалось обременено долгами другу-банкиру, все же оно оставалось значительным. Николай Самойлов стал богатым человеком. Спустя еще несколько лет эта история вовсе забылась, он познакомился с Натальей Лешковской и влюбился в нее. Она была сестрой его приятеля, школьного учителя, недавно приехавшего из провинции, девицей умной, начитанной, совершенно непохожей на тех барышень, которых встречал Самойлов в своем кругу, поэтому он увлекся не на шутку и вскоре сделал предложение. Наталья сначала встретила предложение в штыки, потом согласилась. Сыграли свадьбу, и постепенно она влюбилась в человека, за которого вышла замуж. Да вот беда: спустя год после свадьбы Николай Самойлов погиб. Он попал под поезд. Никого это особенно не удивило: несчастный оказался пьян. Его похоронили, молодая вдова очень тосковала по мужу. Не скоро заставила она себя убрать вещи Николая с глаз подальше, в сундуки, и вот в одном из пиджаков она обнаружила письмо.

Я невольно вздрагиваю при слове «письмо», Георгий замечает это и кивает:

– Ты верно угадала. Это было именно то письмо, которое ты нашла в одежде Самойловой…

– Откуда ты знаешь, где я его нашла?! – изумленно восклицаю я. – Я отдала тебе его, но ничего не успела сказать.

Я чувствую, как щеки мои загораются при воспоминании о том, что именно мне помешало. Георгий слабо улыбается:

– Да, сказать ты не успела. Но очень многое мы узнали от Дарьюшки и Луизы Вильбушевич…

– Иисусе! – Я невольно поминаю всуе имя господа. – А она тут при чем?!

– Луиза была любовницей Евгения Лешковского.

Я тупо моргаю. Но при этом у меня такое ощущение, что изумлена я вовсе не тем, что Луиза Вильбушевич тоже, как и Дарьюшка, оказалась любовницей Лешковского. Хотя это удивительно, да, конечно! Но что же, что еще кажется мне поразительным и досадным?

Да, поняла.

– Вы что, и Луизу среди ночи успели допросить?

Взгляд Георгия на миг ускользает от моего, но тут же его глаза вновь приникают к моим с прямодушным, бесхитростным выражением:

– Видишь ли, когда Вильбушевич и Дарьюшка начали давать показания, Птицын велел привезти и Луизу. Он счел, что всех участников этого дела следует допрашивать сразу, по горячим следам, ошеломляя их внезапностью вопросов, очных ставок, подавляя их способность к сопротивлению. Но ты хочешь узнать, что было дальше, или нет?

– Да, конечно, – вяло отвечаю я.

– Лиза, ты что? – чуть нахмурясь, спрашивает он. – Ты все обижаешься, что я отправил тебя домой? Но я не знал, что допрос начнется сразу, ночью! Не мог же я просить прокурора и всех прочих подождать, пока тебя снова привезут!

– Не мог, – киваю я. – Это было бы смешно, верно? А за Хоботовым все-таки съездили? За Петровским?

Георгий пожимает плечами:

– Они были в прокуратуре, когда я привез туда арестованных. И потом, не равняй начальника сыскной полиции и старшего следователя – и себя. Так ты будешь меня слушать или нет?

– Да я и слушаю.

– Итак, Наталья прочла это письмо и сразу поняла, что не все так просто со смертью ее мужа. Она заподозрила, что Николай стал жертвой шантажа и покончил с собой, испугавшись угроз. Наверное, у шантажиста и в самом деле были какие-то веские доказательства того, что именно Николай расквитался со своим отцом за смерть Стефании, послал к нему наемного убийцу… Конечно, это письмо было не первым. Вымогатель наверняка уже брал с Самойлова деньги раньше, и в конце концов тот понял, что это будет длиться бесконечно. Да и сумма была запрошена непомерная… И Самойлов предпочел разом все оборвать. Наталья, конечно, не знала, кто этот человек. Эта мысль, что она не может отомстить за смерть мужа, стала ее навязчивой идеей. В конце концов Лешковский, который испугался за ее душевное здоровье, решил увезти сестру из Минска. И увез – в Нижний Новгород.

В то же время в Минске жил и доктор Виллим Янович Вильбушевич. Как-то раз к нему пришла на прием молоденькая и хорошенькая женщина, которая жаловалась на жестокую бессонницу. Вильбушевич прописал ей снотворное, а когда снадобье не помогло, выписал и другое. Не помогло и это; вдобавок она стала жаловаться на головные боли и попросила опия. Вильбушевич выписал ей настойку опия, и больше пациентка не появлялась. Он и забыл про нее, убежденный, что лекарство помогло. А вскоре Вильбушевич получил письмо за подписью, как ты можешь догадаться, Ч.О. Милвертона. В послании было написано, что недавно отдал богу душу некий промышленник по имени Антон Антонович Харламов. Его наследницей осталась молодая вдова. При жизни мужа она была очень заботливой женой. Однажды, заботясь о его здоровье и убежденная, что лучшее лекарство от бед – это крепкий сон, она усыпила его с помощью настойки опия, которую ей дал любовник – доктор Вильбушевич. Автор послания требовал денег и обещал в противном случае сделать эту историю достоянием гласности.

Вильбушевич, который свою пациентку не только пальцем не тронул, но и мыслей-то никаких греховных о ней не имел, страшно возмутился и платить отказался, а вместо этого отправился к вдовушке, чтобы ее пристыдить: зачем-де распространяет о нем непристойные слухи? Он встретил лишь призрак прежней красавицы. Она поклялась, что и не думала его оговаривать. Оказывается, шантажист донимал и ее, а рыльце у вдовы было и впрямь в пушку. Поэтому она платила, сколько с нее требовали, каждую минуту трясясь от страха разоблачения… Тем временем Вильбушевичу пришло новое письмо, где шантажист уверял, что получил показания его помощницы-фельдшерицы, которая готова подтвердить: он давал опий женщине, своей любовнице. Эту фельдшерицу Вильбушевич недавно выгнал и понял, что она всего лишь хочет отомстить ему, но… он вовсе не был смельчаком. Настойку опия он давал пациентке? Давал! Промышленник умер? Умер… Кроме того, у Вильбушевича уже были на совести некоторые мелкие грешки, за которые его вполне могли лишить права практиковать. Он пораскинул мозгами и понял, что доказать свою невиновность не сможет, придется выкладывать деньги. Однако он вовсе не был богат. Заплатил шантажисту за молчание раз, другой, а потом понял, что этот негодяй вскоре приведет его к разорению. Вильбушевич посоветовался с дочерью – и та предложила уехать в Нижний Новгород, куда совсем недавно перебрался ее бывший любовник Евгений Лешковский. Луиза была в него влюблена по уши, только и мечтала выйти за него замуж, однако вот беда: Наталья Самойлова на дух Луизу не выносила, а Лешковский опасался раздражать богатую сестрицу, которая теперь щедро снабжала его деньгами для покупки старинных книг и слушалась каждого его слова. Поэтому он покинул Луизу, однако все же был искренне рад, когда она перебралась в Нижний Новгород и их тайные встречи возобновились.

Некоторое время Самойлова, Лешковский и Вильбушевичи прожили спокойно. А потом вдруг на прием к доктору явился некий невзрачный, тщедушный человек – и напомнил о той старинной истории. Теперь Милвертон сбросил маску… ты, наверное, уже догадалась, кем он был?

– Конечно, догадалась, – говорю я не без некоторого самодовольства. – Сразу, как только прочла письмо! Эту фамилию мог взять только человек, который без ума от рассказов Конан Дойла. Вроде тебя – или Сергиенко.

– Нет уж, вообразить меня в качестве шантажиста невозможно! – смеется Георгий. – Да и в Минске я отродясь не бывал. Итак, Сергиенко назвался Вильбушевичу, рассказал об источниках своей осведомленности: он работал письмоводителем в минской сыскной полиции, а потом и в прокуратуре, имел доступ к сведениям обо всех совершавшихся в городе преступлениях – а еще обладал невероятным нюхом на дела сомнительного свойства, на слабости человеческие, которыми можно поживиться. Он мог бы нажить огромное состояние шантажом, однако Сергиенко был еще страстный игрок и просаживал за картами все, что умудрялся, так сказать, «заработать». То есть Вильбушевич понял: он остается «источником дохода» для негодяя. Вдобавок Сергиенко потребовал, чтобы Луиза Вильбушевич стала его любовницей. Этот человек и впрямь имел невероятное чутье на все темные дела и делишки. Каким образом он проведал, что Луиза несколько раз делала тайные аборты, – неведомо, однако проведал… Луиза знала, что, откройся это, ей прямая дорога в тюрьму, – и вынуждена была согласиться на гнусные требования Сергиенко.

Между тем Лешковский заподозрил свою подругу в измене, и Луиза принуждена была рассказать ему, что жертвует собой ради отца. Лешковский мгновенно понял, что в Нижний перебрался тот самый человек, который некогда довел до самоубийства его зятя, и рассказал об этом сестре.

– Зачем? – удивляюсь я.

– То-то и оно… Лешковский постепенно утрачивал влияние на сестру. Она познакомилась с Сергеем Красильщиковым, начался роман… Лешковский встревожился, что дело может закончиться браком, и тогда он лишится возможности распоряжаться деньгами сестры как своими собственными. И решил отвлечь ее от Красильщикова самым действенным способом: рассказав о том, что Сергиенко теперь живет в Нижнем. Расчет оказался верен. Наталья вовсе не забыла покойного мужа, ненависть к его погубителю вспыхнула с новой силой. Она была готова на все, чтобы ему отомстить. Лешковский умело подогревал это страстное желание. Как ты помнишь, он был любителем старинных рукописей и знатоком мертвых языков. И вот как-то раз среди средневековых манускриптов ему попался на глаза один, где подробнейшим образом рассказывалось, как сделать человека рабом своего страстного желания. О нет, здесь шла речь не о любви, как в известном романе «Трильби»! Свенгали не более чем гипнотизер, шарлатан, а Лешковский воздействовал на сестру более изощренными методами. Ему надоело пользоваться ее щедротами: он решил получить ее деньги, сжив Наталью со свету, но методом столь хитрым и непостижимым, что заподозрить его в убийстве не могла бы ни одна живая душа. Одновременно он хотел прикончить и Сергиенко, избавить от него Луизу: одним ударом убить двух зайцев. Итак, сначала Лешковский укрепил в душе своей ветреной сестры желание отомстить Милвертону, а потом принялся делать ее послушным орудием этого желания.

Нижний Новгород. Наши дни

Что будет? Неужели их убьют – убьют сейчас?!

И вдруг Алена забыла обо всем, ощутив, как чьи-то пальцы коснулись ее рук. Чьи-то дрожащие, неловкие, холодные пальцы.

Да ведь это Света!

Так… никто не окликает их, не приказывает отойти друг от друга. Все тихо. Значит, в комнате никого нет. Их похитители вышли – наверное, чтобы решить, что делать с пленницами дальше. Ну что же – значит, у пленниц есть лишняя минута попытаться взять свою судьбу в свои руки.

Для этого эти руки надо прежде всего освободить.

Света шарила по запястью Алены, пытаясь сорвать пластырь, но напрасно, вслепую это сделать трудно. А вот расклеить рот будет полегче. Алена опустилась на корточки и подставила лицо под руки Светы. К счастью, та оказалась сообразительной и принялась цеплять кончиками пальцев края пластыря.

Вот беда! Врачи коротко стригут ноги, Свете никак не подцепить липкий край!

Поменялись. У Алены ногти были довольно длинные, дело сразу пошло веселей, но на щеках у Светы определенно останутся царапины.

Ладно, это ничего, до свадьбы заживет.

Послышался громкий облегченный вздох Светы, потом шепот:

– Алена, получилось! Что теперь? Я попытаюсь распутать свои руки, потом помогу тебе?

Алена закивала, промычала что-то утвердительное и заставила себя набраться терпения. Казалось, Света довольно долго не могла освободить руки. На самом деле, наверное, едва ли прошла минута, а она ликующим шепотом воскликнула:

– Готово! Теперь глаза… ой, больно! Давай скорей свои руки.

Ее пальцы терзали пластырь на Алениных запястьях, а она думала: хорошо, что это не скотч, его отклеить было бы еще труднее. И вдруг ни с того ни сего вспомнила, что почти такая же сцена была описана в дневнике Елизаветы Ковалевской. Там тоже двое развязывали руки друг другу… Вот это совпадение!

К несчастью, оно не одно…

В этот миг пластырь упал с ее запястий, и Алена чуть не взвыла от облегчения. Но оно было просто ничто по сравнению с блаженством, которое она испытала, когда содрала пластырь с губ и глаз и увидела напротив потную, красную, но оживленную Светину физиономию.

Свободны! Почти…

В комнате полумрак – окна плотно завешены.

Света кинулась к окну, развела в стороны шторы – и тут же издала короткий разочарованный стон. Алена глянула – на окнах решетки. Ну, этого надо было ожидать. Их не оставили бы одних в комнате, где можно вылезти из окна. Слишком много хлопот, слишком серьезно подготовились похитители, чтобы дать им возможность просто так сбежать.

Сбежать из…

Откуда?

Алена огляделась. Комната как комната, метров пятнадцать. Самая обыкновенная, необжитая, неуютная, из мебели в ней всего лишь стол, два кресла. Обои самые простые. Большие часы на стене.

Странно… Опять ощущение, будто она уже видела все это. Привычное dеjа vu!

Дверь закрыта. Она выкрашена белой краской и вся как-то странно истыкана примерно на высоте человеческого роста.

Что это такое?

У Алена вдруг закружилась голова. Она уткнула лицо в ладони. Что-то проплыло в голове, какое-то воспоминание… о чем?

– Посмотри! – послышался шепот Светы. – Ты только посмотри!

Алена открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд. Что-то синеет за решеткой, а позади – что-то сереет. Так… сереет двухэтажное длинное здание, синеет чей-то памятник. Да ведь это Ильич! Бюст Ленина стоит спиной к зданию школы!

– Невероятно! – прошептала Света. – Мы на улице Мануфактурной! В том самом доме!

Алена отвернулась от окна и уставилась на дверь, испещренную десятками меленьких дырочек.

Света узнала дом, а она узнала квартиру.

Так, значит, Алена кардинально ошиблась в своих аналитических выкладках. Отнюдь не сторонники Чупа-чупса, не защитники его «честного имени» завезли их со Светой сюда. Наоборот, здесь замешаны его враги, а может быть, и убийцы. Ведь именно на этой двери висел его портрет, утыканный метко брошенными дартами!

Вот они – следы дартов на двери. Словно отметины беспощадных пуль на стене, около которой расстреляли преступника…

Алена ошеломленно смотрела на эту истыканную остриями дверь, и вдруг она распахнулась.

Какой-то человек стоял на пороге и смотрел на них изумленно. Алена увидела его лицо, споткнулась от неожиданности, услышала потрясенное Светино восклицание, успела осознать, что ей ничего не мерещится, как бы невероятно ни было то, что она увидела, – и в ту же минуту дверь с силой захлопнулась, а из-за нее раздался сдавленный голос:

– Скорее ко мне! На помощь!

Алена ударилась о дверь, но тот человек был сильнее, дверь только слегка подалась и снова захлопнулась, а потом послышался топот двух пар ног, ее подперли еще надежней, и Алена билась напрасно, попусту, а с той стороны задыхающийся, хриплый голос кричал:

– Прекратите! Отойдите от двери, иначе стреляю!

Света вцепилась в ее руку, потащила куда-то в угол, но Алена вырвалась. Как всегда в минуты настоящей опасности, ею овладела не то чтобы смелость, а некая рассудительная холодность. Буйное воображение, которое было для нее источником несуществующих проблем и страхов, отключалось, на смену приходила сугубая логика. Именно поэтому Алена снова подскочила к двери и крикнула:

– А пистолеты у вас с глушителями? Никто не услышит выстрелов? И куда денете трупы? На «Скорой» вывезете? Под звуки сирены?

Света всхлипнула, прижала к лицу кулаки.

Алена оглянулась на нее. Да, черт… если для нее было потрясением увидеть этого человека, то каково Свете узнать, что один с тех, с кем она проработала столько лет, кого считала своим, совершенно своим, замешан в ее похищении!

Мало того, что их предал фельдшер Костя. В компании похитителей – Виктор Михайлович Суриков! Тот самый шофер, который с первой минуты возненавидел Алену. Который не далее чем сутки тому назад предупреждал ее, чтобы не лезла к Денисову…

А может быть, Чупа-чупс и его сторонники либо ненавистники тут вообще ни при чем? Может быть, Сурикова наняла жена Денисова, чтобы отвадил от супруга шалую бабенку?

Бред? Да ведь и ситуация совершенно бредовая! Сейчас, пока нет совершенно ничего конкретного, можно предположить любую причину их захвата, самую нелепую.

Но если так, если дело только в разборках с Аленой, зачем было тащить сюда Свету?

Под руку попалась? Нет, едва ли. В том-то и штука, что опасность в них обеих. А вместе они опасны лишь постольку, поскольку знают о кассете. И мы опять возвращаемся на круги своя – к Чупа-чупсу…

Пока мысли цеплялись одна за другую, за дверью слышался торопливый шепот. Видимо, похитители наспех совещались, обсуждали нештатную ситуацию, поломавшую их планы.

Алена суматошно огляделась. Кинуться к окнам? Решетки не решетки, но можно разбить стекло и поднять крик. Напротив школа – правда, теперь там полная тишина, наверное, идет урок, дети в классах, но все равно – вдруг кто-нибудь услышит крик, увидит, как выбили стекло?

А если не увидит и не услышит? Если похитители и впрямь решатся стрелять? И только синий Ильич станет свидетелем гибели двух женщин.

Между прочим, трупы на «Скорой» и впрямь можно вывезти куда угодно. А эта квартира… Она не похожа на обжитое человеческое жилье, слишком безлика. Очень может статься, что ее просто сняли, и, как это частенько бывает, вовсе не для тех людей, которые вели переговоры с хозяевами. То есть у похитителей есть все шансы замести следы, если они станут еще и убийцами.

Не хотелось бы.

Дверь распахнулась.

На пороге встал человек с пистолетом.

Это был не Суриков. Это был тот самый человек, который курил у подъезда, а потом пихал ствол пистолета в шею Алене. Плотный мужчина лет сорока с самым обыкновенным лицом не слишком-то выразительной лепки. Коротко стриженные волосы, тяжеловатое, кряжистое тело. Он снял свое длинное пальто и кепку и остался в черных джинсах и сером свитере. Алена почти не удивилась при виде его, потому что ожидала чего-то в этом роде с тех самых пор, как узнала комнату. Ну да, тот самый метатель дартов…

Что, он заметил Алену в пятницу вечером, когда она подглядывала в окошко? И решил наказать ее за нескромность, похитив? Шутки, шуточки… Ну, если он стреляет с той же точностью, что и дарты швыряет, тогда лучше быть поосторожнее. И не слишком полагаться на его милосердие.

Вдруг вскрикнула, прижав ко рту руки, Света. Алена покосилась на нее – и увидела в ее чертах безграничное изумление.

Вот те на! Но Света же не заглядывала вечером в то окошко! Она не видела этого типа. Почему же у нее такое лицо, будто она его тоже узнала?

Да и он смотрит озадаченно…

– Юрий Николаевич? – пробормотала Света. – Юрий Николаевич, это вы?!

Судорога прошла по его лицу. Пистолет дрогнул в руке.

Если бы на месте Алены была одна из ее лихих героинь, она, пожалуй, рискнула бы непременно броситься в этот момент на противника и завладеть его оружием. А вот Алена не рискнула. Иногда наблюдать жизнь интереснее, чем принимать непосредственное участие в ее событиях!

– Ч-черт… – Глаза человека были устремлены на Свету. – Вы что, знаете меня?

– Да, – наивно ответила Света. – Ваша фамилия – Богачев. Вы врач, вы кодируете против ожирения и всякого такого. Я ведь была у вас на приеме. Я… я была под таким впечатлением от вас! Я даже подстриглась в знак начала новой жизни! Неужели вы меня не помните?

– О господи! – сказала Алена. – Бог ты мой! Да неужели я была права?!

И разгадка всей этой невероятной путаницы вдруг с ужасающей, беспощадной отчетливостью высветилась в ее голове… И даже гул какой-то содеялся в ушах, словно рядом загудел вибратор мобильного телефона. Как тогда, в машине, в кармане у одного из похитителей… Еще в ту минуту можно было обо всем догадаться, но разве мыслимо было поверить в такое?! Но все же приходится поверить – теперь-то стало все ясно, и от этой ясности у Алены сделалось так пусто на сердце, что она даже прижала ладонь к груди: на краткий миг боли и горя показалось, что моторчик и вовсе остановился.

Нет, трепыхается, колотится, стучит в ладонь… Оживает! И возвращает его к жизни, наполняет новым биением крови отнюдь не надежда на милосердие этого странного человека, а то, что Алена называла своим любимым грехом. Тщеславие! И пусть это будет последнее тщеславие в ее жизни – она не даст этому… новому Лешковскому взять над ней верх! Спасибо дневнику Елизаветы Ковалевской, которая пришла на помощь Алене Дмитриевой спустя сто лет после событий, которые так напоминают то, что происходит теперь. Ибо нет ничего нового, чего не было бы под солнцем!

– Да опустите вы пистолет, Юрий Николаевич, – сказала Алена, устало махнув рукой. – Вы ведь все равно в нас стрелять не будете. Зачем, в самом деле, лишние хлопоты? Зачем пули, когда у вас есть часы? И, кроме того…

Она усмехнулась.

Да, она усмехнулась, но не потому, что ей стало смешно или это было нужно для правдоподобия того вранья, которое она собиралась сейчас изречь. Она усмехнулась потому, что пыталась в улыбке обрести силу, нужную ей для того, чтобы смириться с предательством человека, которого она, может быть…

Ладно! Все это уже было. Было в дневнике все той же Елизаветы Ковалевской!

– Кроме того, – продолжала Алена, – мое исчезновение или внезапная смерть вызовут серьезные вопросы. Ведь своими размышлениями о роли некоего знаменитого врача-кодировщика в череде загадочных самоубийств, захлестнувших Нижний, я поделилась со своими близкими друзьями. И они вовсе не сочли это домыслами, как один ваш приятель, который…

Она запнулась было, потом отчаянно махнула рукой:

– Ладно, чего там. Пусть все войдут. И Суриков, и… и доктор Денисов.

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

– Делать Наталью послушным орудием ее собственного желания? – недоумевающе повторяю я. – Но как, каким образом?

– Видишь ли, нам не удалось заставить Лешковского говорить… но, насколько я понял по словам Дарьюшки, Луизы, Вильбушевича и Красильщикова, Наталья под воздействием брата как бы сторговалась с судьбой: или она убьет Сергиенко в такой-то день и час, или умрет сама. Технику этого внушения или самовнушения я не знаю, но тут и в самом деле огромную роль играют часы, которые отсчитывают каждый миг жизни, своим тиканьем непрестанно подгоняя и подстрекая человека к исполнению задуманного. Если желание исполняется, человек живет дальше спокойно. Если нет… часы останавливаются. Часы его жизни…

– И ты веришь, что это возможно? – недоверчиво спрашиваю я.

Георгий пожимает плечами:

– Есть многое на свете, друг Горацио… А в древности, когда оккультные знания обладали куда большей властью над душами людей, чем теперь, наверное, было еще больше невероятного. Так или иначе, Лешковскому удался его замысел… хочешь не хочешь, а верить приходится. Итак, решено было заманить Сергиенко в ловушку, а роль приманки должна была сыграть… Дарьюшка!

Сергиенко увидел ее как-то раз во время своих визитов к Вильбушевичам и возжелал с совершенно неистовой страстью, которую трудно было вообразить в сердце этого человека. Словно в оперетте, субретку он предпочел госпоже, простушку – во всем его превосходящей и силою ума, и силою духа Луизе Вильбушевич. Однако Дарьюшка отказывала Сергиенко раз за разом, потому что была пылко влюблена в своего прежнего хозяина – Евгения Лешковского. Это безмерно раздражало Наталью Самойлову, которая боялась за брата – ведь она не забыла, чем некогда кончился роман с горничной для ее покойного мужа! – поэтому Евгений и «сослал» Дарьюшку к Вильбушевичам, тайно продолжая встречаться и с ней – и с Луизой. Лешковский заморочил Дарьюшке голову так, как это умел делать только он. Она была влюблена воистину безумно, готова ради своего «господина и повелителя» на все. Конечно, полностью он не открывал ей своего замысла: убить сестру. Лешковский был единственным наследником Натальи, именно поэтому он так боялся ее возможного брака с Красильщиковым. Словом, подогревая в сестре жажду мести, он намеревался убить нескольких зайцев.

Лешковский измыслил хитрый план. Наталья от имени Дарьюшки написала Сергиенко немудрящую записочку, в которой призналась ему в любви и назначила свидание.

– Как?! – невольно восклицаю я. – Но ведь почерк… я была убеждена, что это письмо написано Луизой Вильбушевич!

– На самом деле, – лукаво усмехается Георгий, – писем было два. Одно было написано исключительно ради того, чтобы обмануть Наталью и уверить ее в полном правдоподобии происходящего. Дарьюшка звала Сергиенко к себе домой. Там его должна была ожидать Наталья, готовая привести в исполнение приговор. Она хотела застрелить Сергиенко, и ради этого Лешковский давал ей уроки стрельбы, в которой был большим искусником. Но письмо, написанное Натальей, не дошло до адресата. Лешковский немедленно сжег его. А к Сергиенко попало то письмо, которое мы умудрились прочесть благодаря тебе.

Он берет мою руку и целует. Я смотрю на него и с трудом сдерживаюсь, чтобы не зарыдать. Причем слезы, которые так и кипят на глазах, это враз слезы счастья и горя. Я не могу, не умею определить природу чувства, разрывающего мне сердце. Наверное, это любовь… Сколь много историй любви выслушала я за последние несколько минут! Эта губительная, слепая сила привела к смерти несчастную горничную Стефанию, Наталью Самойлову, сделала преступницами Дарьюшку и Луизу Вильбушевич… на край какой бездны заведет она меня?

– Два свидания были назначены на одно и то же время, – продолжает в это время Георгий, не подозревая, что я задумалась о другом. – Наталья ждала Сергиенко в домике на улице Красной, а в известном тебе доме близ Острожной площади его ждали отец и дочь Вильбушевичи. Накануне этого события они разыграли для окружающих некую сцену грандиозной ссоры и разъехались по разным квартирам. Сделано это было для того, чтобы на всякий случай отвести от Луизы подозрения.

Сергиенко радостно ринулся на свидание с Дарьюшкой – и был убит Вильбушевичем: доктор дал волю своим чувствам, проломив ему лоб обухом топора. Случилось это в восемь вечера. Но в девять пробил роковой час Натальи Самойловой, ибо она не смогла исполнить свое самое заветное желание! Дарьюшка с ужасом наблюдала, как на ее глазах ни от чего, ни с того ни с сего, умерла сестра ее любовника! Сергиенко не явился, Наталья была принуждена платить ту страшную цену, за которую она сторговалась с судьбой. Пробил час ее жизни: сердце совершенно здоровой, молодой, полной сил женщины остановилось.

– Ну ты знаешь… – бормочу я, совершенно ошеломленная. – Я не могу в это поверить!

– И тем не менее именно так все и было, – настойчиво говорит Георгий. – Ты же знаешь, что в ее организме не обнаружено ни следа яда, а причина смерти – сердечный спазм. Люди умирают от страха, от горя, от отчаяния… всегда есть нечто, что останавливает часы их жизни. Так произошло и с Натальей. Но слушай дальше. Лешковский, похоже, и сам не вполне верил, что «часы» сработают, поэтому не предупредил Дарьюшку о том, что ее гостья может умереть. А может быть, боялся, что она, по простоте душевной, разболтает об этом его сестре… женщинам он не слишком-то доверял! И поэтому Дарьюшка страшно перепугалась, когда Наталья вдруг умерла на ее глазах. А если ее обвинят в убийстве? Первым делом она решила избавиться от трупа. Но как это сделать?! И тут Дарьюшка вспомнила про своего соседа, который давно ухаживал за ней и даже делал ей предложение. Соседа этого звали…

– Филя Филимонов, – перебиваю его я, – неужели это был Филя?!

Мгновение Георгий смотрит на меня, истинно остолбенев от такой догадливости, а потом кивает:

– А, да, ты правильно связала концы с концами. Теперь припоминаю: когда нас вели в дом Лешковского, Красильщиков обмолвился о том, что кучер влюблен в Дарьюшку.

Мне показалось, что ему стало немножко легче оттого, что моя сверхъестественная догадливость объяснилась так просто. Господи, да неужели даже и теперь он еще ревнует к женскому уму?! Все-таки мужская гордыня – это опасная штука…

– Филя любил Дарьюшку много лет и очень хотел жениться на ней. Разумеется, он был готов на все, чтобы доказать свою преданность! Правда, острым умом он не отличался, изобретательностью тоже. Ему в голову не пришло ничего лучшего, как спрятать мертвое тело в сундук, отвезти его к реке – и бросить в воду. Дарьюшка предварительно сняла с Натальи все вещи и напялила на нее свою рубаху – на всякий случай, как говорила она, чтобы, если тело найдут, покойницу не опознали. После этого она побежала к Лешковскому – рассказать, как хорошо управилась. Ей и в голову не пришло, что она оказала своему «господину и повелителю» медвежью услугу. Одно дело мирная смерть сестры, которой он наследует, и совсем другое – ее бесследное исчезновение. Даже то, что сундук с трупом выбросило на отмель, мало исправило положение, ибо к тому делу было привлечено внимание властей. А тут еще эта история с окровавленными мешками…

– А почему понадобилось расчленять тело? – спрашиваю я. – Мне кажется, убийцы только хлопот себе на шею навязали!

– В том-то и дело! Но ведь об убийствах только рассуждать легко – совершать их трудно. Человек – нормальный, обычный – может сколько угодно строить планы злодеяний, однако он не представляет, как поведет себя рядом с существом, которое только что приняло смерть от его собственной руки. При виде внезапной, необъяснимой смерти Натальи Самойловой потеряла голову и натворила глупостей Дарьюшка. Да и Вильбушевич, доктор, дантист, оказался очень слабым перед лицом совершенного им хладнокровного убийства. Он на какое-то время словно обезумел от страха и решил, что лучше всего будет разрубить тело Сергиенко и вынести его из дому по частям. Однако потерял сознание… и в таком-то виде, среди кусков тела, нашла отца Луиза Вильбушевич. Она показала истинно мужское присутствие духа! Немедленно уложила все по мешкам, замыла пол, собрала окровавленную одежду… К сожалению, только потом обнаружилось, что она оставила в пиджаке Сергиенко роковую записку. Но тогда она этого еще не знала. Луиза кинулась за помощью к любовнику. Отец ее все это время лежал без памяти. Лешковский пришел в ярость от рассказа Луизы, но деваться было некуда: он прекрасно понимал, что если Вильбушевич попадется, то потянет за собой и его.

– Какой ужас! – Меня начинает трясти. – А ведь, по сути дела, они не настоящие злодеи! То есть… Нет, я хочу сказать… Они были вынуждены совершить преступление! Их вынудил Сергиенко – вот кто истинный злодей, негодяй! И он получил по заслугам. А они теперь будут платить за его преступления раскаянием, позором, каторгой!

– Извини, Лиза, – строго, наставительно говорит Георгий, – но ты как-то неправильно все это воспринимаешь. Что значит – Сергиенко их вынудил? Если бы они были абсолютно чисты перед законом, то не боялись бы шантажа! То есть на самом деле все началось с них самих, с их грешков!

– Да, ты прав, – опускаю я голову.

Он прав, но… А впрочем, каждый работник юстиции знает, что закон и справедливость – понятия далеко не равнозначные.

– Ну хорошо. Рассказывай дальше.

Георгий продолжает с видимым удовольствием:

– Лешковский понял, что надо как-то исправлять положение, которое выходило из-под контроля. Он переоделся в какую-то затрапезную одежду и ринулся на ночной поезд. В его расчеты входило выбросить мешки из вагона на полном ходу, однако избавиться удалось только от головы Сергиенко и его окровавленной одежды. Потом к нему пристал истопник, и «учителишка» счел за благо бежать. Под тряпьем на нем был надет приличный костюм. Сбросив лохмотья, Лешковский превратился во вполне респектабельного человека и спокойно вернулся в Нижний встречным поездом, в вагоне первого класса, проверять который никому и в голову не пришло. И тут же он узнал, что тело его сестры найдено… Что происходило после этого, ты и сама знаешь. Лешковский уповал на то, что труп Сергиенко останется неопознанным как можно дольше. Для этого Луиза, которая оказалась большой мастерицей подделывать почерки, написала от его имени записку в прокуратуру: письмоводитель-де болен. Теперь Лешковскому оставалось как можно более правдоподобно изобразить потрясение в морге при опознании тела сестры.

– Да, я помню, как они дрались с Красильщиковым… – начинаю я – и тотчас вскрикиваю: – Но Красильщиков! Неужели он тоже был замешан в эту историю? Неужели он с самого начала знал, что…

– Он знал очень немногое. Кое о чем обмолвилась Наталья, когда рассказывала о патологическом увлечении брата древними рукописями. Она частенько говорила и о том, как в один прекрасный день отомстит человеку, убившему ее мужа, однако Красильщиков считал свою подругу хоть и красивой, но довольно пустенькой особой, а потому не слишком-то прислушивался к ее словам. И он испытал истинное потрясение, когда узнал о ее смерти. Обвинения Лешковского, который любым путем пытался отвести от себя даже тень подозрений, оскорбили Красильщикова. Он принялся вспоминать какие-то обмолвки и намеки Натальи – и начал подозревать истину, какой бы невероятной она ни казалась. Сперва он хотел прийти к Лешковскому и бросить ему в лицо свои подозрения. А потом… А потом решил попросить помощи у одного своего знакомого – бывшего одноклассника. Этот человек служит в одном из государственных учреждений, имеет прямое и непосредственное отношение к сыску. Он внимательно выслушал Красильщикова, и в голове его созрел мгновенный план того, как изобличить преступников.

– И кто же этот человек? – спрашиваю я, и лицо Георгия становится таинственным:

– Я не имею права сказать тебе, кто он. Это не моя тайна. Давай называть его… ну, хотя бы NN, что ли… А впрочем, нет: это слишком обыкновенно! Ныне в моде все английское – дадим ему имя более звучное, на аглицкий манер: Эскот! Да, именно так мы и будем звать этого господина.

– Эскот? – повторяю я. – Ну что ж, если вам угодно…

Кажется, Георгий не заметил, что я вдруг перешла на «вы». Он был всецело увлечен своим рассказом:

– Эскот в это время уже подозревал и Дарьюшку, и Лешковского.

– Почему?

– Да потому, что, когда вы с Рублевым брали у Дарьюшки показания, она сообщила, что живет в переулке Красном. Но по адресным спискам никакой Дарьи Гавриловой в Красном переулке не значилось. На самом деле она жила в Печерах, недалеко от монастыря. Эскот выяснил это очень быстро, а потом заметил, что среди ее соседей значится и Филипп Филимонов, новый кучер прокуратуры. Эскот связался с Хоботовым и попросил послать агента – порасспросить об отношениях этих двоих. Агент походил по соседям и разузнал, что Филя уже много лет добивается Дарьюшкиной взаимности. А также выяснилось, что никакой собаки, как, впрочем, и детей, у нее нет. Значит, в тот день она появилась на берегу лишь за одним делом: чтобы понаблюдать за происходящим. Конечно, она сглупила, назвавшись своим настоящим именем: уж врала бы до конца. Однако Эскот, который был осведомлен об истинных отношениях Дарьюшки с Лешковским, теперь подозревал и господина учителя: любовница не могла не сообщить ему о том, что на берегу найден труп его сестры. Однако же Лешковский сделал вид, что ошеломлен. И в этом свете его скорбь и гнев, проявленные в морге, выглядели неестественными… Короче говоря, Эскот понял, что преступников необходимо подвигнуть к решительным действиям! Спровоцировать их на это – и взять с поличным!

– А каким образом Эскот узнал об истинных отношениях Дарьюшки и Лешковского? – перебиваю его я.

– Ну конечно, от Красильщикова, который услышал об этом от Натальи Самойловой! – быстро отвечает Георгий.

– Но вы сказали, что он «был осведомлен» еще до прихода к нему Красильщикова…

– Ах да, – спохватывается Георгий, и у него делается сконфуженное выражение лица. – Я точно не знаю. Кажется, ему кто-то сказал, у него был, наверное, какой-нибудь осведомитель…

– Вернее, осведомительница, – уточняю я. – Это Лалли, верно? Дарьюшка наверняка пожаловалась на судьбу горничной Евлалии, Маше: мол, от милого да любимого вынуждена оторваться из-за его злобной сестрицы. Горничная проболталась госпоже. А Лалли, наверное, все всегда рассказывала Эскоту, который некогда был ее любовником.

Георгий переводит дыхание, словно не знает, что сказать, потом наконец решается посмотреть мне в глаза и усмехается:

– Да, правильно сказал Филя: «Эта баба из тех, кто в яйце иголку увидит». Ну и как ты догадалась, кто такой Эскот?

– Очень просто. В том же самом рассказе Конан Дойла, откуда почерпнул свой псевдоним Сергиенко, мистер Шерлок Хольмс называется лудильщиком Эскотом и ухаживает за горничной Милвертона, чтобы собрать о нем сведения. Кто, кроме вас с Сергиенко, был до такой степени увлечен этим писателем? Сергиенко взял псевдоним оттуда – вполне естественно, что и вы поступили так же. Еще маленькая зацепка: вы единственный среди всех, занятых в этом деле, кто подходит по возрасту в одноклассники Красильщикову. И Птицын, и Петровский, и Хоботов, и агент Рублев куда старше. Да вот, кстати, о Рублеве. Вы упомянули, что мы с ним брали показания у Дарьюшки, что она кликала собаку, которой у нее, оказывается, нет… Знать об этом мог только тот, кто был вместе с нами на берегу. Там были вы. Ну и самое главное… самое главное, что, когда Филя столь лестно отозвался обо мне, вы, по идее, лежали без памяти в углу пролетки и слышать ничего не могли. А если слышали – значит, Красильщиков наврал, что применил «грубую силу» по отношению к товарищу прокурора. И правильно, ведь он с вами заодно. Вы с самого начала были в сознании, только притворялись – чтобы ввести в заблуждение Вильбушевича и меня. Ну, его-то понятно зачем, а меня?

– Да не обижайся так, ради бога! – примирительно восклицает Георгий. – Ох, как злишься: вон, даже на «вы» меня звать стала. Брось, Лизонька! Ты что, не понимаешь, что в нашем деле какие-то вещи происходят именно потому, что этого требует обстановка? Сами собой! По наитию!

– Знаете, мистер Эскот, у меня такое ощущение, что в этом деле вообще ничего не происходило само собой, а тем паче – по наитию, – говорю я, чувствуя, как тревоги минувшего дня, бессонная ночь и все печальные открытия, сделанные мною только что, наваливаются на меня, словно враги, с которыми мне уже не справиться. – Все было тщательно продумано, абсолютно все.

– Ну что, например? – спрашивает он, поглядывая на меня не без опаски.

– Да все! Например, наш поход к Евлалии. Она ведь отлично знала, с кем вы придете к ней, верно? Лалли с самого начала играла вместе с вами, как ваша верная подруга. И все эти… ну, скажем, шуточки насчет «девицы Ковалевой», Бетси, все эти сцены, вернее, сценки ревности и эти откровения по вашему поводу – не более чем антураж для пущего правдоподобия. Маша была удалена нарочно, так же нарочно приглашена прислуживать Дарьюшка – чтобы освободить мне путь на половину Вильбушевичей, а также для того, чтобы Дарьюшка узнала меня и начала действовать. Красильщиков заранее внушил ей, что в случае какой-то неожиданности следует немедленно бежать за ним. Конечно, можно было ожидать, что горничная перепугается, увидев меня с вами. Я не знаю, каким образом Красильщиков успел втереться в полное доверие к Лешковскому и даже убедил его, что нас с вами необходимо захватить и уничтожить… наверное, ссылался на какого-то своего болтливого знакомца опять-таки из прокуратуры или из суда, от которого узнавал о ходе расследования… Конечно, вы давали ему совсем немного тщательно процеженных сведений, но хитрец Лешковский все же клюнул на эту нехитрую удочку.

– Ты, как всегда, догадлива, Лизонька, – с откровенным неудовольствием соглашается Георгий. – Немалую, хотя и невольную роль сыграл в этой пиесе и Филя, который тебя боялся хуже черта. При нем я масла в огонь подливал как мог, расписывая твой неженский ум, опасную проницательность и даже несколько преувеличивая…

– Свои чувства ко мне, – заканчиваю я с приятнейшей улыбкой. Один бог знает, чего стоит мне это мимолетное напряжение лицевых мышц! – Неужели вы думаете, я поверила, будто вы, узнав от Павлы, что я куда-то ушла, бросились искать меня из обыкновенной ревности? Вы вспомнили мои рассуждения в присутствии Петровского, встревожились, что я могу вас опередить и открыть преступников прежде, чем это сочтете нужным сделать вы. Вы следили за мной, а когда увидели, что я вышла из дому Луизы Вильбушевич, истинно перепугались и решили любым способом выбить из моей головы все мысли о расследовании. Вам это почти удалось. Во всяком случае, Филя впал в заблуждение, что да, то да! Но я, к вашему несчастью, оказалась менее легковерной, да еще и, как на беду, слишком быстро очнулась после вашего… штурма. И тогда вы решили действовать еще более напористо: привезли меня на совещание в том же растрепанном, помятом виде, не позволив переодеться в официальное платье. Наверное, вы ожидали, что Птицын с порога погонит меня в три шеи и с этой минуты путь к расследованию мне будет закрыт, однако почему-то произошло все наоборот. Мой вид заставил их прислушиваться ко мне, они увидели, что я не так глупа, как им хотелось бы думать!

– Да уж! – с воодушевлением восклицает Георгий. – Ты тогда слишком смутилась, ты и представить не можешь выражения этих лиц! Я был истинно ошеломлен… Однако, Лиза, ты что-то приписываешь мне хитрость, перед которой меркнет даже макиавеллизм! За что? На каком основании?

– На основании все той же логики – причем отнюдь не женской, а просто – логики. Я сейчас задам вам вопрос – постарайтесь ответить правду.

– Да я с самого начала говорил вам только правду, – с обиженным, мальчишеским выражением бормочет Георгий.

Ага, теперь и он перешел на «вы». Ну, так тому и быть…

– Что все-таки было в телеграмме, которую доставили из Минска вчера днем?

– Вечером, – быстро поправляет меня Георгий – и осекается…

– Вот вы и попались. Так, значит, вы всех обвели вокруг пальца? Конечно, я и то удивилась: не могла телеграмма из Минска прийти так быстро! Странно, что никто из наших преступников не заметил этой несуразицы. Получается, бедняга Вильбушевич был прав, когда уверял: вы знаете имена, но не знаете, что за ними стоит. Вам назвал их Красильщиков, который, видимо, подслушал их случайно? Но вы и правда игрок! Очень ловко блефовали – выбросили двойки, а все уверились, что это козырные тузы!

– Мне нужно было выиграть время! – азартно вскакивает Георгий. – Заставить их встревожиться, потерять голову, вынудить их спорить, совещаться, обвинять друг друга в необдуманных действиях, невольно пробалтываться! Красильщиков в это время мотал на ус каждое слово, собирал улики, подводил их к признанию. Пока мы с тобой сидели в чулане, он, по сути, получил от каждого признание вины, и потом, на допросах, его показания стали решающими. Будут решающими и на суде. Если бы вы знали, как я завидовал ему, как мечтал быть на его месте!

Я смотрю на него, а он – на меня… И какой-то странный звон слышится мне. Может быть, это разбивается мое сердце?

Его черные глаза делаются растерянными, несчастными, он отводит взгляд.

– Вы меня неправильно поняли, Лиза… Я не то хотел сказать!

Боже мой… Думаю, я все поняла правильно. Или нет?

– Скажите, а то, что произошло между нами… случилось по наитию или все-таки было частью вашего плана?

Зачем я задаю этот жалкий вопрос? Что мне еще не ясно?! Зачем я унижаюсь перед этим человеком?

– Елизавета Васильевна! – выкрикивает Смольников, и огненные глаза его бешено сверкают. – Кто дал вам право усомниться… подозревать… вы считаете, я подлец?

– Я считаю? Нет, это вы считаете. Вы все время считаете! Вернее, просчитываете – на три хода вперед, словно шахматист. Вам мало было того, что вся честь в изобличении преступников, в их поимке и так принадлежала бы вам. Ведь операция была спланирована заранее, полиция следила за каждым нашим шагом и ждала только сигнала. Нет, этого вам показалось недостаточно! Вы были неприятно поражены тем успехом, который имели мои доводы на последнем совещании у прокурора, вас уязвило высказанное мне восхищение, вы не могли перенести, что женщина – презираемая вами женщина! – отнимает у вас лавры. Вот вы и решили любой ценой вывести меня из игры. И сделали это блестяще! Сочетая приятное с полезным. Ни одной минуты не сомневаюсь, что провести допросы немедленно после ареста Лешковского и Вильбушевича было решено заранее, что весь наш синклит ожидал вас… вернее, нас. Но вы не могли, не хотели этого допустить… И вы снова пошли ва-банк! Вы избрали единственный способ, который мог мне помешать присутствовать на допросах, высказывать свое мнение, лишить вас хоть мало-малейшей толики внимания, оторвать хотя бы один листок от того лаврового венка, которым вы мечтали себя увенчать… товарищ прокурора, Казанова, покоритель старых дев! Вы просчитали даже то, что отныне я никогда не смогу с вами спорить, что я вынуждена буду уйти со службы, потому что не в силах больше встречаться с вами и думать, как меня предал человек, которого я… которого я любила!

Я даже толком не понимаю, произнесла я это последнее слово, или оно утонуло в слезах. Я рыдаю так, что, кажется, вот-вот задохнусь, умру от разрыва сердца, – совершенно так, как умерла Наталья Самойлова, когда поняла, что желание, исполнению которого она подчинила всю свою жизнь, невыполнимо… Мое желание невыполнимо тоже! Я рыдаю так, что даже не слышу, как рядом со мной оказывается Павла. Она не утешает меня, ничего не говорит, она просто сидит рядом и плачет, плачет так же горько, безудержно, как я. А когда у нас обеих иссякают слезы и мы можем оглядеться, мы видим, что комната пуста, что в ней нет никого, кроме нас, двух обманутых женщин.

Я не знаю, когда ушел Георгий. Я знаю только, что он ушел навсегда.

Нижний Новгород. Наши дни

Они вошли медленно, словно нехотя, и стали по обе стороны двери, отводя глаза. Алена тоже не смотрела ни на одного, ни на другого – зачем? Однако Света вскрикнула от изумления, и Богачев покосился на нее.

– Я не узнал вас сразу, – пробормотал он вдруг. – Вы подстриглись, покрасили волосы… А поскольку среди моих пациенток только толстушки, я не запомнил вашу фигуру.

Света, которая всегда, даже в такую опасную минуту, болезненно воспринимала намеки на свою полноту, покраснела, а у Алены перехватило горло от страха.

Света была в числе тех, кто кодировался у доктора Богачева! А, насколько успела понять Алена, это столь же опасно, как подвергнуться операции по внедрению в человеческий организм взрывного устройства с часовым механизмом! И неужели через два месяца?..

Нет, тут все далеко не так просто, как показалось Алене сначала. К Богачеву ломится на прием множество народу, однако количество самоубийств не столь уж значительно по сравнению с количеством тех, кто прошел кодирование и живет себе поживает. Тут дело в другом, в другом… Но в чем?!

От ответа на этот вопрос, может быть, зависит жизнь Светы. Оказывается, Алена ошибочно считала, будто ей все ясно, – на самом деле главное скрыто.

Удастся ли догадаться?

Ей всегда было легче думать, проговаривая свои рассуждения вслух. Даже приступая к очередному детективу, она придумывала сюжет, бормоча и записывая свое бормотание. Как если бы звуки пробуждали и заставляли отзываться некую субстанцию, которая заранее знает все и может ответить на все вопросы…

А вдруг она откликнется и сейчас? Только не следует забывать, что лучший способ обороны – это наступление.

– Одного я не пойму, – сказала Алена, презрительно глядя на шофера, – почему вы, Виктор Михайлович, в эту компанию замешались? Ну ладно, Илья Денисов, видимо, связан с Богачевым родственными узами, да? Его жена… молоденькая, красивенькая, сама врач, из докторской семьи, и брат ее доктор знаменитый…

Суриков дернулся, словно его ткнули шилом. Ведь Алена слово в слово повторила его отповедь!

Денисов тоже вздрогнул.

Ага, значит, смелая догадка верна.

Тут она перехватила укоризненный взгляд Богачева, брошенный на Денисова, и мигом поняла его значение. Обернулась к Свете:

– Ты что, не говорила Денисову, что ходила кодироваться?

– Я никому не говорила, – качнула головой Света. – Кроме тебя – никому. Я… мне стыдно было.

– Зря… – вздохнула Алена. – Сказала бы – они бы тебя ни за что не тронули.

«И я была бы здесь одна», – докончила она мысленно.

Стало страшно.

Ладно, не время бояться, надо выпутываться!

– А вы, Виктор Михайлович, чем-то обязаны господину Богачеву, да? Что, он лечил кого-то из ваших родственников? Уж не того ли самого племянника, смерть которого вас до сих пор заставляет страдать? Но неужели вы не смогли сложить два и два и не догадались, что именно кодирование, которое делает человека рабом своего заветного желания и проводится с помощью часов, отмеряющих срок исполнения этого желания, как правило, становится залогом его смерти?

Богачев так и взвился, но не успел ничего сказать: его опередил Денисов.

– Этого не может быть! – крикнул он. – Не может быть! Мы все рассчитали, мы все проверили. Мы вместе эту методику разработали, ошибок быть не должно…

– Вместе разрабатывали методику, вместе барыши делили, – перебила Алена с нарочито скучающим видом. – Вы ведь зазывалой у великого кодировщика служили, так? Свете кто сказал о достижениях доктора по переделыванию толстушек в худышек? А Сурикову кто его разрекламировал? Не вы ли?

Она поймала мгновенную переглядку Светы и Виктора Михайловича.

Ну разумеется!

– Ну да, мне и правда Денисов сказал, – растерянно пробормотала Света. – Но это ничего не значит, Алена! Мы с ним столько лет вместе работаем, он не мог меня… не мог мне сказать, если бы подозревал, что это смертельно опасно!

– Да что ты говоришь? – всплеснула руками Алена. – Не мог бы?! А участвовать в твоем похищении – это как? Конечно, нас не застрелили бы, но не из хорошего отношения, а потому, что и впрямь сложно возиться с трупами. Сложно и противно. Не сомневаюсь, что нас собирались подвергнуть сильнейшему гипнозу, чтобы вышибить из моей головы всякую память о моих выводах насчет кодирования. А тебя прихватили просто для страховки: вдруг я поделилась с тобой своими домыслами.

– Вас, как я погляжу, больше всего именно это слово взбесило? – хмыкнул Денисов, исподлобья глядя на Алену нестерпимо черными глазами. – Но другое слово просто не подходит!

– Но если бы сами не были озабочены количеством самоубийств, которые перманентно возникают спустя два месяца после кодирования, вы бы не утруждали себя этим дурацким похищением!

– Я сначала не принял вас всерьез, – буркнул Денисов. – Но рассказал Юрке о том, что говорил о вас этот Леха… помните, тот кареглазый, приятель алкоголика, которого мы прокапывали, – и он испугался, что вы и на самом деле такая уж сильно проницательная. В яйце иглу видите! Детективщица, мать вашу! Вы ведь ничего не можете доказать, вы…

– Вы все еще считаете, будто мне нужно что-то доказывать? – уничтожающе глянула на него Алена. – Но признание обвиняемого – царица доказательств, как уверял товарищ Вышинский. А вы только что признались во всем, в чем могли признаться.

«Признание обвиняемого – царица доказательств…»

Нет, это сказал не только товарищ Вышинский. Это сказал еще и оперативник, пытающийся найти подтверждение признанию Шуры Кренделя, который украл у Лопухина пятьдесят тысяч долларов, ноутбук, драгоценности – и еще, видимо, оригинал записи амурных шалостей некоего государственного чиновника…

О-о… Воистину: о-о!

– Света! – так и ахнула Алена, которую любимый грех – тщеславие – толкал в бок, словно бес. – Света, да ты знаешь, кто перед тобой?!

Та растерянно моргнула.

– Ты ведь слышала о смерти Чупа-чупса? Говорят, что она произошла от естественных причин. Сомнительно, верно? Думаю, он покончил с собой. Именно потому, что два месяца назад был на кодировании у доктора Богачева!

Богачев вскинул пистолет и наставил его на Алену. И тут же опустил руку, убрал ее за спину, отвернулся. Но было уже поздно.

– Признание обвиняемого – царица доказательств… – повторила Алена.

– Да перестаньте вы! – вскрикнул Богачев, засунув пистолет за пояс джинсов каким-то ковбойским жестом. Потом он запустил руки в свои короткие волосы и дернул их что было силы. – Перестаньте издеваться! Вы думаете, я что – чудище какое-то? Да, механизм стремления к смерти в моем кодировании запущен, но лишь для усиления впечатления от сеанса! Бросить пить, курить, колоться, обжираться – это не может быть смертельным, заветным, страстным желанием человека. То есть может, конечно, я понимаю, но – на время, а не навсегда. Когда человек сталкивается с лишениями, которые причиняет ему расставание с любимым пороком, в нем срабатывает стойкий инстинкт самосохранения. Человек (не только женщина, но и мужчина) может сколько угодно мечтать о стройной фигуре, но наступает момент в похудении, когда организм не выдерживает. И тогда мои пациенты либо теряют вес разумно, стабильно ограничивая себя в еде и занимаясь спортом, – либо бросают все к черту и снова разъедаются до невероятных размеров. Кстати, Сухаренко был именно из разумных, размеренных людей. Он, кроме моего кодирования, еще и диету по группе крови применял. Поэтому ни в его смерти… и ни в чьих других я не виноват!

– Знаете что? – пробормотала вдруг Света. – Знаете что, Юрий Николаевич? Даже если вы и правда довели Чупа-чупса до смерти, за это вам многое прощается. Многое! Потому что вы, похоже, даже и не представляете и понять не можете, какая в народе к нему ненависть, сколько простых, обыкновенных людей сейчас празднуют, что он сдох. Знали бы вы, сколько народу душу дьяволу заложить готовы были, только бы иметь возможность его прикончить! Есть люди, которых само по себе это неосуществленное желание могло до смерти довести!

Она резко вздохнула, и Алена поняла, что Света в это мгновение вспомнила и себя, и своего мужа, и Нонну, да мало ли кого… имя им легион, несть им числа, и это правда, правда, как бы ни восхваляла пресса невероятные заслуги бывшего экс-премьера, умного мальчика!

Земля ему… нет, осиновые листья ему пухом, Иуде!

Света, конечно, права. Но и делать из Богачева народного героя пока еще рановато.

– Ну, напрасно ты думаешь, Света, что Юрий Николаевич тебя не может понять, – вкрадчиво заговорила Алена. – Посмотри на эту дверь. Видишь, она вся в таких меленьких дырочках? Почему, как ты думаешь? Да потому, что Юрий Николаевич – большой любитель метать дарты в мишень.

Богачев даже пошатнулся!

– Причем мишенью для него служит… портрет господина Чупа-чупса, – продолжала Алена.

– Правда что – иглу в яйце… – пробормотал Суриков с ужасом.

– Совершенно верно, – величаво кивнула Алена. – То есть Юрий Николаевич ненавидит этого типа так же сильно, как ты, как я, как Нонна и еще сотня миллионов народу. И если он теперь станет меня уверять, будто не закодировал Сухаренко на самоуничтожение…

– Не закодировал! Не было этого! Я врач, а не убийца, поймите, вы… прокурорша несчастная! – взревел Богачев. – Самое смешное… – Он замялся, отвел глаза, словно стыдясь чего-то. – Самое смешное, что я не узнал Сухаренко, когда он ко мне пришел на прием! У меня жуткая зрительная память, вы сами могли убедиться, к тому же я просто не мог вообразить, что он вот так, без охраны, запросто… А фамилий я никогда не спрашиваю. Правда, потом, тем же вечером, я увидел его по телевизору и подумал, что судьба иногда так хохочет над нами! Он был у меня в руках, а я…

Да, насмешка судьбы – иначе никак не назовешь рассказ Богачева. Алена сама была патологически рассеянна и очень часто попадала в глупейшие ситуации из-за своей забывчивости. Поэтому моментально поверила всему, что сказал доктор. Узнай он Сухаренко, просто так бы его не отпустил! А потому оставалось довольствоваться только метанием дартов.

– И чем он перед вами провинился? – спросила Алена сдержанно.

Богачев угрюмо пожал плечами:

– Да тем же, чем и перед всеми. Полным развалом прежней моей жизни, потерей собственности, долгами, за которые пришлось расплачиваться, продав все, что было. Мои родители не выдержали, когда пришлось за бесценок отдать квартиру, дом в деревне, только чтобы расплатиться с долгом, который за четыре месяца вырос в астрономическую величину. Мы потеряли все, все, что имели! Отец и мать умерли один за другим, жена от потрясения разродилась мертвым ребенком… Знаете, принято считать, что дефолт – это понятие чисто экономическое. Но это не так. Это величина и политическая, и моральная, и этическая, это страшное преступление, которое не должно было остаться неотмщенным.

– И не осталось, – пробормотала Света. – Поэтому я и говорю, что вам может проститься многое. Даже то, что… – Она вдруг громко сглотнула, и лицо ее стало жалобным, испуганным, будто у маленькой девочки: – Я у вас в пятницу была, 24 октября. А кодирование рассчитано на два месяца. Значит, я покончу с собой 24 декабря? А как же мой сын?..

Виктор Михайлович Суриков, доселе недвижимо подпиравший косяк, хрипло выругался и выскочил в коридор.

Денисов стиснул кулаки:

– Да не будет этого! Не будет! Это же просто совпадения, Света! Не слушай ты эту свою писательницу! Вы думаете, – испепеляющей взгляд в сторону Алены, – думаете, я что делал все выходные? Я статистику проверял! У меня все данные по смертельным случаям в городе есть. И ерунда все ваши выкладки! Ерунда! Я сейчас докажу! – Он выхватил из кармана небольшой блокнот. – Юрий начал сеансы в нашем городе 20 апреля и работал четыре дня. В июне, получается, с 20-го по 24-е, должны последовать случаи самоубийств. Но произошел только один случай, 21-го числа.

– Этот человек был на приеме? – быстро спросила Алена.

Денисов и Богачев переглянулись.

– Ну, был, – нехотя кивнул Богачев.

Алена пожала плечами:

– Ну вот, видите!

– Да ничего никто не видит! – вскричал Денисов. – Во-первых, на приеме было полсотни человек. А самоубийство – одно. Вот суньте свой любопытный носик в мои записи – и увидите, что есть некоторые совпадения, но это не более чем совпадения. Этак можно и естественные смерти сюда…

– Стоп! – вскинула руку Алена. – А статистика этих так называемых естественных смертей у вас имеется? Как она увязывается с приездами доктора Богачева в Нижний?

– То есть?

– То есть можно уточнить фамилии тех, кто проходил у вас кодирование – и умирал ровно через два месяца вроде бы сам по себе?

Денисов и Богачев обменялись мгновенными взглядами.

– Я такую статистику не вел, – буркнул затем Денисов, но Алене этот обмен взглядами сказал многое, если не все.

Врешь ты – вел, вел! И пришел с карандашом, бумагой и цифрами к тем же выводам, к которым пришла и Алена – пришла чисто теоретически, умозрительно, опираясь только на домыслы и на старый, замшелый дневник Елизаветы Ковалевской, которая любила прадеда Алены, мечтала выйти за него замуж, но… но он женился на другой. Прабабку Алены звали не Елизавета Васильевна Ковалевская – ее звали Евлалия Романовна Маркова, вот какая штука.

Но Елизавета из тьмы времен подсказала правнучке своего любимого, что может произойти, если сделать человека рабом его самого заветного желания…

– Юрий Николаевич, – внезапно сказала Алена. – Пожалуйста, Юрий Николаевич, вы не могли бы сейчас показать мне, как вы это делаете?

– Что? – угрюмо буркнул Богачев.

– Как вы кодируете человека? Как возникает тема заветного желания, которое определяет всю его жизнь?

Новая мгновенная переглядка Денисова и Богачева, полные ужаса глаза Светы…

– Нет, я не требую скрупулезного исполнения всех деталей, – криво усмехнулась Алена. – Оставьте надежду, что вам удастся закодировать на самоуничтожение меня. В моей жизни уже был такой момент – жажды самоуничтожения, – но я это пережила. Бомба в одну воронку дважды не падает. Кстати… за Чупа-чупса, Юрий Николаевич, я вам тоже, как и Света, от души благодарна. В той яме ему самое место!

– В какой яме? – настороженно спросил Денисов.

– В могильной, надо полагать, – ответил Богачев, избавив таким образом Алену от необходимости пояснять свою неосторожную обмолвку. – То есть вашу благодарность следует понимать – как? Вы не жаждете моей крови? Не собираетесь сдавать меня правосудию? Отнимать у меня лицензию?

– Может быть, вы сами от нее откажетесь, – тихо сказала Алена.

Богачев только фыркнул. Итак, он еще ничего не понимал… Не понимал, что самое страшное открытие для него еще впереди…

– Ладно, Юрий Николаевич. Рассказывайте. Только встаньте лицом к стене – и ни на кого из нас не смотрите, ладно?

– Береженого бог бережет? – хмыкнул Богачев, послушно шагая к стене и становясь в угол, словно наказанный мальчик. – Ну, извольте!

Мгновение он стоял набычась, потом уперся ладонями в стену – наверное, для устойчивости, и негромко заговорил:

– Сначала я прошу пациента сесть и начинаю самую обычную подготовку по расслаблению организма. Я говорю примерно следующее: «Сядьте поудобнее. Закройте глаза. Сделайте глубокий вдох и глубокий выдох.

Все ваше тело наполняется теплом, тяжелеет, вы ощущаете свое дыхание. Вы совершенно спокойны. Вы готовы к исполнению своего желания.

А сейчас вы постараетесь определить для себя то желание, за исполнением которого вы сюда пришли. Желание, которое живет в вашей душе, не давая вам покоя, подавляя все мысли и чувства, мешая вам быть счастливым.

А теперь представьте, что будет с вами, с вашими близкими, если оно исполнится. Сможете ли вы пережить это? Не начнете ли раскаиваться? Ведь обратной дороги не будет. Но пока вы еще можете отказаться от исполнения вашего желания…

Вы готовы продолжать? Вы уверены? Вы убеждены, что готовы идти дальше – к непременному исполнению заветной мечты? Вы по-прежнему собираетесь добиваться этого любой ценой?

Ну что ж… Если так, мы начинаем работать с образом, который поможет вам. Который станет залогом исполнения вашего желания!

Этот образ – часы…»

«Вот оно!» – чуть не вскрикнула Алена, но все же промолчала.

Богачев на миг запнулся, словно ждал от нее какой-то реакции, но не дождался – и продолжил:

– Дальше я говорю примерно следующее:

«Представьте себе часы – часы, которые вам нравятся, которые связаны с каким-то знаменательным событием в вашей жизни.

Пока эти часы стоят. Стрелки не двигаются. Но сейчас вы вообразите, что часы пошли – и с этого момента и ваша жизнь, и время, и ваше желание слиты.

Все, что было в вашей жизни раньше, все, что произойдет впредь, с этого мгновения направлено только на исполнение вашего желания. Стрелки часов отсчитывают не абстрактное время – они отсчитывают секунды, минуты, часы, дни вашей жизни. Каждый удар маятника – это удар вашего сердца.

Определите для себя день, час, минуту, когда стрелки остановятся. Это случится через два месяца. Если к тому времени вы не сумеете добиться исполнения своей заветной мечты, ваша жизнь потеряет смысл и цель. Ваша жизнь прекратится. Вы умрете!

А теперь представьте, что вы погружены в теплую воду. Она остывает – и вы постепенно приходите в себя…»

Богачев перевел дыхание, отвернулся от стены и сказал:

– Ну, потом я обычными методами вывожу человека из транса. Разумеется, это только схема. На самом деле человек полностью подчинен мне. Я безраздельно властвую над его психикой, над его мыслями и желаниями, но клянусь – я не скрыл сейчас ничего основного. Я не программирую человека на самоуничтожение! Впрочем, я уже говорил, что срабатывает естественный инстинкт самосохранения, человек подспудно понимает, что овчинка выделки не стоит…

– Смотря какая овчинка, – пробормотала Алена.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Богачев.

– Сейчас объясню. Только сначала задам вопрос Виктору Михайловичу. Приведите его, Илья, – приказала она Денисову холодно, и тот не посмел ослушаться. Вышел и через минуту вернулся с Суриковым.

– Виктор Михайлович, с чем был связан для вашего племянника август 1998 года? – быстро спросила Алена.

Суриков посмотрел на нее, как затравленный зверь, буркнул было:

– С чего я должен?.. – Но Денисов только глянул – и Суриков ответил, отводя глаза в сторону: – Он университет заканчивал, должен был ехать в Голландию стажироваться по международному праву. Вот послезавтра идти билет покупать, а сегодня дефолт. Сразу-то не расчухали, что, собственно, произошло… А со сберкнижек деньги выдавать перестали. И билет он вовремя выкупить не смог: как-то вышло, что не у кого было перехватить, все тогда зажались, никто никому в долг не давал. Никто не знал, что дальше будет, завтра-послезавтра. Ну и пролетела его Голландия, а уж как он о ней мечтал! Он с горя напился, нахулиганил с какими-то отморозками, попал в милицию, его осудили – денег на хорошего адвоката не нашлось, отмотал срок… Так вот оно и получилось. Вернулся – вся жизнь переломана. Слабый парень, конечно, он был – очень хороший, но слабый. Не удержался, начал колоться. Лечили его, лечили, потом закодировался, но…

– Понятно, – кивнула Алена.

– Чего тебе понятно? – с ненавистью смотрел на нее Суриков.

– Подите вы все! – процедила сквозь зубы Алена. – Да неужели никто до сих пор не заметил чудовищной закономерности? Я убеждена – если выяснить подноготную всех тех, кто проходил кодирование у доктора Богачева, выяснится: по каждому ударил в августе 1998 года дефолт, причем это было связано не просто с потерей денег, а c какой-то семейной трагедией. И с тех пор самым заветным желанием этих людей было не бросить пить, перестать курить или внезапно похудеть. Самым заветным желанием, воистину смыслом жизни подспудно оставалась месть Сухаренко, который в глазах потерпевших был истинным и единственным виновником их несчастий. Они ведь не понимают, что это была тщательно спланированная акция правительства по изыманию сбережений у собственных граждан для уплаты долгов государства. Причем долгов, которые наделали именно что сподвижники Чупа-чупса, положив на свои счета баснословные суммы. Пятьдесят миллиардов дочки Первого Папы, все прочее… Сам Чупа-чупс тоже в накладе не остался, это понятно! Народ, повторю, не видел кукловодов – он видел Петрушку. И ненавидел этого Петрушку, и желал его смерти так, что подчинял этому свое последнее, самое страстное желание, готов был добиваться исполнения его до последнего биения сердца… увы, не отдавая себе в этом отчета. Вы кодировали людей на отказ от курения, вина, избыточной еды. А их душа кодировалась на мечту о смерти виновника их несчастий. Это была мина тайная, подспудная, к реальным действиям против Сухаренко не побуждающая – не то он уже давно был бы мертв.

– Секундочку! – вскричал Денисов с таким торжествующим видом, что Алена подавила невольный смешок. Он был совершенно как мальчишка сейчас – взъерошенный мальчишка! Ужасно захотелось подойти, пригладить этот его распушившийся «хвостик», но это было совершенно невозможно, и вообще, все, абсолютно все было невозможно между ними, а потому Алена убрала руки за спину и придала лицу самое холодное выражение:

– Что вы хотели сказать, Илья Иванович?

– Ладно, все умирали или кончали с собой из ненависти к Чупа-чупсу. А он-то сам отчего умер?! От раскаяния, что устроил стране дефолт?

Алена подошла к окну – ее никто не остановил, – протянула руку сквозь прутья решетки и приоткрыла форточку. Отчего-то жарко стало, так жарко… И устала она сегодня просто до крайности.

– Он умер оттого, что его самое страстное желание стало невыполнимым. Больше всего на свете Сухаренко мечтал сделаться президентом. Мечтал страстно, и его соратники по «Верной силе» старательно поддерживали в нем эту мечту. Кто знает, может быть, они и начали бы его выталкивать вверх на выборах 2004 года, а уж к 2008-му непременно. Но ведь, согласно ходу часов, у него на исполнение самого заветного желания было только два месяца… Вот и остановились часы. Как и у всех остальных.

«Остановились! Остановились!» – кричал несчастный, бросившийся с первого этажа и убившийся до смерти. И Поливанов спрашивал время перед тем, как выдернул нож из своей страшной раны. И тот, кто бросился под трамвай, что-то говорил о часах.

Теперь понятно, почему.

Она зажмурилась, вспоминая яму посреди Щелковского хутора. Почему Сухаренко пришел именно туда? Почему заполз под эти листья, зарылся в них, чуя приближение смерти? Только ли потому, что это были осиновые листья, а осина – дерево предателей? Или он просто устал от всеобщей ненависти и надеялся, что здесь, в этой яме, его никто и никогда не найдет? Не скажет: «Туда тебе и дорога»? Может быть, ему стало нестерпимо. Что на него все всегда смотрят с ненавистью и презрением, вот он и попытался спрятаться от этих взглядов?

Никто не знает…

– Но раз он умер, – вдруг сказала Света, и лицо ее порозовело от радостной надежды, – я уже не умру, да? И больше никто из нас не умрет? Опасности больше нет?

– Конечно, нет! – бодро воскликнул Денисов.

А Богачев не сказал ничего. Он смотрел на Алену, как будто не знал ответа и хотел, чтобы этот ответ подсказала она.

«Конечно, нет!» – чуть не воскликнула и Алена, но слова замерли у нее на губах.

Наталья Самойлова! Наталья Самойлова умерла, хотя в это время ненавидимый ею Сергиенко уже был убит!..

– Доктор, – пробормотала Алена. – А ваши часы могут идти назад?

Он отвел глаза.

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

(На этой странице дневника вклеена газетная вырезка).

«В ОБЩИНЕ СЕСТЕР МИЛОСЕРДИЯ КРАСНОГО КРЕСТА ИМ. ГЕНЕРАЛ-АДЪЮТАНТА М.П. ФОН КАУФМАНА (Петербург, Верейская улица, дом № 8)

– постоянный прием лиц, желающих подготовиться к уходу за больными и ранеными.

Принимаются исключительно лица, окончившие не менее шести классов гимназии, полного курса института или епархиального училища. Желающие должны предъявить:

– прошение

– свидетельство об окончании курса

– свидетельство о политической благонадежности

– метрическое свидетельство

– вид на жительство

– фотографическую карточку.

При поступлении здоровье свидетельствуется врачом (принимаются исключительно вполне здоровые). Возраст от 17 до 45 лет.

Обязательное общежитие. Проживание бесплатно, только при поступлении требуется единовременный взнос в 25 рублей, которые не возвращаются даже в том случае, если поступающая оставит общину через несколько дней. Пригодность к деятельности сестры милосердия определяется в течение месяца. УСПЕШНО ОКОНЧИВШИЕ ИСПЫТАНИЕ ОСТАЮТСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ ОБЩИНЫ НА ВСЕ ВРЕМЯ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ ДЛЯ ОТПРАВКИ, ПО МЕРЕ НАДОБНОСТИ, НА ДАЛЬНИЙ ВОСТОК [19].

Носильное белье, обувь и платье для отпуска всегда должно быть свое. От общины выдается полное содержание, форменное обмундирование и смена белья.

При отправке на войну все форменное обмундирование делается за счет общины и ежемесячно выдается по десяти рублей на мелкие расходы при готовом содержании.

Поступающие должны подчиняться всем правилам общества».

Вот все и кончено. Уезжаю завтра в Петербург, на курсы. А потом, надеюсь, попаду и в действующую армию. Если понадобится, призову на помощь все старые связи отца, чтобы добиться этого.

Смешно… я поступаю совершенно как мужчина, у которого разбито сердце, и он хочет поскорее свести счеты с жизнью! Ну что ж, я во многом и раньше хотела уподобляться мужчинам, быть вровень с ними умом и логикой… женской логикой! Так какая, интересно знать, логика, мужская или женская, привела меня на край того обрыва, с которого я готова сорваться? Ответа на этот вопрос я не могу дать. А впрочем, это и неважно!

Дневник с собой не возьму – если там придет охота писать, начну новый. Этот спрячу в старый тайник, который показывал мне отец. Смешно, от кого я хочу прятать свои записи? От Павлы, что ли? Или боюсь, что…

Дальше зачеркнуто.

Ладно, прощай, прежняя жизнь! Может быть, я еще пожалею… Нет, главное – не оглядываться ни на что. Ни на кого! Может быть, я не вернусь. Что тогда подумает…

Зачеркнуто.

Почему-то нынче взбрели на ум и нейдут из памяти последние строки из письма, которое удалось прочесть таким странным, таким диковинным образом. Помню, как трепетала раскаленная бумага с четкими огненными строками… Письмо удалось прочесть благодаря мне!

О господи, уж не донеслось ли до меня эхо моего былого тщеславия?!

Ну, разве что самое отдаленное эхо…

Мне кажется, все это происходило не месяц назад, а по меньшей мере год, в течение которого я совершила некий долгий путь из цветущего сада в выжженную пустыню. Обретенное спокойствие и холод души стоили мне дорого. Забыто все, кроме выспренних – и в то же время неуклюжих строк, которые еще тогда, помню, заставили сжаться и затрепетать мое сердце. Теперь-то и трепетать уже нечему… а потому – а потому «забудьте поскорее меня, вас недостойную, счастье свое упустившую…».

Забудь меня, как я забыла тебя!

На этом записи в дневнике Елизаветы Ковалевской заканчиваются.

Примечания

1

Эвфемизм – непрямое, смягченное выражение вместо резкого, слишком откровенного или непристойного.

2

Эта история изложена в романе Е. Арсеньевой «Репетиция конца света».

3

Эта история описана в романе Е. Арсеньевой «Дамочка с фантазией».

4

Одно из сословий в России до 1917 года так и называлось – мещане.

5

Шляпу в стиле Робеспьера (франц.).

6

Так назывались древнегреческий, древнееврейский и др. языки, не имеющие современного употребления.

7

Знаменитая манекенщица 60-х годов двадцатого века.

8

Положение обязывает – искаж. французский.

9

Старинное ремесло жителей г. Сергач Нижегородской губернии – дрессировка медведей и показ их на ярмарках.

10

Письмецо.

11

Название противопожарной стены (устаревш.).

12

Эта история описана в романе Е. Арсеньевой «Репетиция конца света».

13

До реформы русского правописания 1918 г. в словах с окончаниями «ия», «ие» вместо и писали ижицу – i.

14

Эта история описана в романе Е. Арсеньевой «Репетиция конца света».

15

Почему бы нет? (фр.)

16

Дезинфицирующая жидкость, которая использовалась медиками для мытья рук.

17

Наемные убийцы.

18

Между нами (фр.).

19

Эта строка подчеркнута красным карандашом.

Content

Елена Арсеньева
Сыщица начала века

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Нижний Новгород. Наши дни

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Примечания