Елена Арсеньева

Страшная сказка

Женщине главное – убедить в чем-то себя, а потом она докажет это кому угодно.

Зигмунд Фрейд

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

«Она! Точно – она. Волосы отрастила, ишь какая грива, а так – совершенно не изменилась. Она!

Интересно, узнает она меня? Ха! Пусть только попробует не узнать! Вот сейчас плюхнуться рядом на лежак, хлопнуть красотку по знакомой до боли, можно сказать, родной попке и воскликнуть: «Надюшка, звезда моя! Это я, твой Гашиш!»

Хотя… Нет, конечно, нет. Не тот уровень отношений. Мужики, которые шныряют вокруг и жрут ее глазами, полопались бы от зависти, конечно, однако… как бы им не пришлось лопаться от смеха, когда я огребу здоровецкую оплеуху из этих нежных ручек. А не исключено. Ведь эта красотка выпала, можно сказать, выскочила из моей жизни так же стремительно, как выскакивает из автобуса человек, едва не проехавший свою остановку. И хоть я отродясь не гонялся за бабами, твердо веря, что на каждую не давшую отыщется десять давших, именно эта женщина могла бы заставить меня изменить трезвому расчету типичного Близнеца: брать только то, что само идет в руки.

Однако узнает она меня или нет? Конечно, я изменился за эти два года, но не настолько же! Она меня видела, факт, но тут столько мужиков, глаза разбегаются… Ого, рядом с ней как раз освобождается топчан! Ладно, дадим девушке шанс».

Егор неторопливо поднялся, сгреб шорты и сандалии – весь свой пляжный гардероб – и сделал знак пробегавшему мимо бою. Тот понятливо кивнул, отложил совок, которым спешил собрать с бирюзовой глади бассейна упавшие туда сиреневые и розовые лепестки (в мае в Агадире все цветет как ошалелое), перекинул через плечо бело-синий полосатый матрац, совершил небольшую пробежку – и уложил матрас на освободившийся лежак, ровно на полсекунды опередив долговязого немца, который с апломбом истинного арийца маршировал с другого края бассейна. Немец полыхнул на маленького араба откровенно расистским взглядом, словно отчаянно пожалел в эти мгновения о бесславной судьбе армии Роммеля, которая легла костьми как раз где-то в этих местах, в северо-западной Африке. А может, просто в северной, какое это теперь имеет значение? Главное, что Роммель не успел прижать к ногтю арабов, и нынче любой и каждый из них мог перейти дорожку потомку победоносных тевтонов. Впрочем, оный потомок не мог не понимать, что бой действовал в данном случае под давлением превосходящих обстоятельств. Немчин окинул взглядом бледно-голубых глаз эти неспешно приближающиеся обстоятельства в лице Егора, оценил его впалый, перетянутый буграми мышц живот, накачанные плечи, а также – свидетельство ошибок молодости – изрядно выцветшую татуировку (спиртовой тушью деланную, где ж там возьмешь иной материалец!) на правом предплечье (церковь с четырьмя куполами и орел двуглавый, только вместо герба буковки УК) – и… около бассейна в отеле «Альмохадес» случился новый разгром под Москвой, новый Сталинград, новая Орловско-Курская битва и все прочее, прочее, вплоть до сдачи Берлина: блицкриг провалился, фриц стушевался и круто повернул в западном направлении.

Более на плацдарм возле прекрасной дамы не претендовал никто, и Егор занял его с видом победителя.

А дама, заметьте себе, словно бы и не ведала, какие баталии вокруг нее разворачивались. Лежала себе и лежала, устроив на сомкнутых руках красивую рыжеволосую голову, неотрывно глядя на синюю-пресинюю гладь воды… Строго говоря, водичка была голубая, но никто из людей, понимающих это петушиное прилагательное, никогда не употребляет. Синий, говорят они. Светло-синий. Ну очень светло-синий…

И Егор вдруг остро, словно это было только вчера, вспомнил, как она царапала остреньким темно-красным ноготком по его плечу, обводя очертания куполов, цепей, которые разрывал орел, чаши, на которой покачивалась церковь, и выспрашивала: «А это что значит? А это?» И он, поеживаясь от щекотки, рассказывал, что орел с буковками УК (Уголовный кодекс называется) – это государство, весы – срок, который оно отвесило гражданину Цареву Егору Константиновичу, четыре купола – четыре года, которые ему назначено было чалиться, разорванные цепи – знак того, что вышел досрочно.

– Гоша, а больно было колоться? – спросила она.

– Да уж, – усмехнулся он. – Это я всю твою божественную попку лидокаином обработал вдоль и поперек, а там, знаешь, никакой анестезии, ни местной, ни общей, и в помине не было: хочешь выглядеть как человек – терпи.

– Молчи, терпи и плачь, – промурлыкала она, сильнее вдавливая отточенный ноготок в его тело, и хоть это было тьфу, пустяки, не боль, ему отчего-то почудилось, что из светло-синих (!) линий выступают капельки крови – темно-красной крови, точно такой же, как покрывающий ее ногти лак. Ну а потом Егор сказал, что не одному лишь искусству татуировки научился там: вот если бы печатались книжки про не только всем известную Камасутру, или китайский даосизм, или еще что-то в этом роде, а издали бы пособие по лагерной школе секса, то не было бы для женщин лучшего учебника, особенно в искусстве… как бы это поизящнее выразиться… в искусстве игры на флейте! Она слушала с блаженной усмешкой, а потом они перешли к практическим занятиям, и, кажется, не было в его жизни более прилежной и умелой ученицы… А потом она исчезла – просто исчезла, будто и не было ее никогда.

И что? За какие-то два года вот так все забыть? В упор не видеть человека, которому… который…

– Надюшка, не хочешь купнуться? – послышался рядом веселый мужской голос, и Егор сначала зафиксировал, что это сказал русский (со всех сторон слышалась только немецкая и французская речь), мимолетно удивился, кто может к ней обращаться этак фамильярно, и, оторвавшись от невеселых мыслей, посмотрел в направлении голоса.

Парень со светлыми волосами, с которых капала вода, высунулся из бассейна, словно водяной, и смотрел на молодую женщину, призывно пошлепывая ладонями по воде. Солнце играло на его мокрых загорелых плечах – плечи тоже были ничего себе, не слабее, чем у Егора, даром что без татуировки.

– Хочу, – сказала она, легко вскочила с лежака и, красиво поводя своей умопомрачительной попкой, соскользнула в бассейн.

Парень поддержал ее в воде, и на какой-то миг их тела прильнули друг к другу, и Егор увидел, как смотрят на эту женщину его глаза. Они были голу… черт! Вот именно что они были голубыми, а никакими не светло-синими! Голубыми, да, гори оно все огнем!

Вот в чем дело, значит. Вот почему она никак не хотела узнавать Егора.

Она была здесь не одна, а со своим мужчиной!

Уязвленное самолюбие (как это так?! Бывшая любовница не желает его признавать?!) немного успокоилось. Но взамен начала бушевать ревность, а Егор знал за собой такую особенность: если его одолеет это чудище с зелеными глазами, то Отелло, шекспировский мавр (между прочим, земляк тутошних аборигенов, ибо сия страна, Марокко, некогда называлась именно Мавританией), – так вот: если Гошу Царева начнет одолевать ревность, мавр Отелло может спокойно отдыхать.

Родион Заславский

Январь 2001 года, Нижний Новгород

Как известно, друзьям отказывать труднее всего. Даже в самых дурацких просьбах. Ведь друг не молит униженно, дескать, помоги, голубчик, не дай пропасть, тем самым перекрывая тебе возможность выбора – помочь или не помочь. Друг просто звонит и ставит тебя перед фактом:

– Слушай, Родик, ты мне до зарезу нужен сегодня. Видок прими повнушительнее. Будь во столько-то там-то, но уж постарайся не опоздать. Иначе все дело сорвешь!

– А что за дело? – робко интересуешься ты, прикидывая, что «во столько-то» наступает уже через полчаса, а у тебя и своих забот по горло, да и понятие «выглядеть повнушительнее» очень уж растяжимое, разброс от золотой цепи в кулак толщиной на шее и мятых шортов до костюма из жутко дорогого магазина «Boss», который недавно открылся на Покровке, – то есть архинеобходимо утрясти некоторые детали, касаемые совпадения цвета носков, трусов и галстука. Но друг считает, что твое любопытство недостойно ваших отношений:

– Ты чего это? Сказал же: надо, Федя. Надо! Когда тебе надо, я же всегда как штык, как пионер, готов к труду и обороне! Скажешь, нет? Короче! – Голос друга становится категоричным, как приговор высшей инстанции. – Короче, там-то во столько-то. Некогда мне с тобой лясы точить, бежать надо. И не волнуйся, Родя… – Тут друг многозначительно умолкает, а потом продолжает с торжеством: – Ни в какой криминал я тебя не втравлю!

Вслед за этим он испускает противненький хохоток и бросает трубку, убежденный, что является величайшим юмористом всех времен и народов, рядом с которым отдыхает даже Задорнов-младший. И юмор не только в том, что ты теперь надолго призадумался, кто же ты есть, в конце концов, Родя (Родион) или Федя (Федор). Штука (и шутка) в том, что друг твой, по имени Николай Мыльников, работает в районной милиции, в отделе борьбы с экономическими преступлениями, и это в самом деле игра слов высокого полета – насчет того, что он не втравит тебя ни в какой криминал. То есть ты заранее знаешь, что именно в это дело и вляпаешься, но, поскольку времени на возражения и на обдумывание тебе уже не отпущено, начинаешь быстро одеваться, вытаскивая из гардероба первые попавшиеся одежки и размышляя, что тебя ждет на сей раз.

Был случай год назад, когда Коляша высвистел тебя из дома таким же внезапным образом, и ты тогда здорово лоханулся с этими самыми одежками! Дело было в начале февраля. Коляша точно так же законспирировался: «Прием на высшем уровне, прикинь!» Ну, Родион решил, что ему придется ради друга Коляши последить за кем-нибудь на каком-нибудь светском рауте в заведении высшего класса, типа в «Русском льве», и явился, учитывая необычайно теплый для зимы день, как последний дурак, в темно-синей, в чуть заметную серую полосочку тройке и при галстуке, свежебритый и свежестриженый, в кашемировом пальто, без шапки и в ботиночках на рыбьем меху. Дико нервный Коляша не обратил на его внешность никакого внимания, только с отвращением потянул носом и спросил: «Фаренгейт», что ли?», – но ответа ждать не стал, затолкал друга на заднее сиденье своей побитой, некогда белой, а теперь серо-буро-малиновой «девятки» и ударил по газам. В компании с Родионом оказались трое утомленных боевыми буднями Коляшкиных товарищей по оружию. Один из них немедленно уронил голову на плечо Родиону и захрапел с посвистом и тяжкими придыханиями, причем то и дело дергал во сне конечностями, словно гончий пес, которому снится охота, а двое других принялись страшными, непотребными, непечатными словами и идиомами костерить городскую администрацию, всю, от мэра до последнего охранника на входе в здание этой самой администрации, а также какую-то неведомую мегеру.

Отделяя на слух зерна от плевел в этих изощренных образцах народного творчества, Родион постепенно докопался до смысла их бурного негодования. Какая-то мегера, схваченная Коляшей за руку во время наглых махинаций в Фонде занятости (баба увеличила себе зарплату в справке, предоставляемой в фонд, чтобы получить максимальное пособие по безработице), решила отбояриться от заслуженного наказания (а ей грозила статья хоть и не расстрельная, но все же достаточно позорная). Пока Коля вел с ней душеспасительные беседы, искренне тронутый ее житейской глупостью и неверием в то, что все тайное рано или поздно становится явным, она решила перевести стрелки, свалить все с больной головы на здоровую. Взяла да и ворвалась в кабинет к начальнику отдела по борьбе с экономической преступностью тов. Васильеву М.И., да и оклеветала перед ним опера этого же отдела Мыльникова Н.Н., который применяет при дознании недозволенные методы, вплоть до того, что склоняет несчастную женщину к оказанию ему некоторых (!) услуг, после чего обещает закрыть глаза на ее мелкое мошенничество. Уж неизвестно, чем она так очаровала начальника, только отпустил он ей все грехи и саму ее отпустил восвояси, а оперу Мыльникову вставил тако-о-го пера… Именно поэтому он в компании с товарищами по оружию отправился на выходные зализывать раны на дачу к одному из оных товарищей, прихватив с собою друга Коляшиного детства Родиона Заславского.

Учитывая то, что дача находилась за 150 кэмэ от Нижнего, в какой-то богом забытой деревеньке Ковернинского района, где из всех жителей осталось только замороженное пугало на огороде, а также что «девятка» трижды буксовала по пути и один раз, заюзив, съехала в кювет, а также что внезапно ударил мороз и теперь февраль полностью оправдывал свое старинное название «лютый», поэтому грелись и унимали ретивое на полную мощь, – короче, учитывая все это, можно с уверенностью сказать, что тройка и галстук Родиона пришлись как нельзя кстати. Прием состоялся на самом высоком уровне, ящика водки и четырех пива хватило только-только, чтобы не умереть от жажды, и ежели б, к примеру, у Родиона в барсетке, кроме расчески, имелся пресловутый «Фаренгейт», дело непременно дошло бы и до него, даром что он аэрозоль. Костюм после этого «приема» потребовалось сдавать в чистку, но даже «Лавандерия» не справилась со всеми пятнами, поэтому тройка из разряда выходных плавно перекочевала в повседневную одежду, а прожженное у буржуйки серое кашемировое пальто реставрации, увы, больше не подлежало, поэтому пришлось его и размякшие в кашу туфли отдать, как писали в старинных романах, «бедным людям». Попросту выкинуть на помойку.

Сегодня Родион был умнее. Он надел серый пуловер на голубую рубашку, незаменимые джинсы, накинул черную кожаную курточку (апрель нынче выдался совершенно непотребный), прошелся по волосам щеткой, соорудив что-то вроде «политического зачеса», весьма популярного в 30-е годы прошлого (уже прошлого! С ума сойти, как время-то летит!) ХХ столетия, и отправился на дружескую встречу, которая назначена была рядом со Всероссийской академией гуманитарных и естественных наук. Вот так, не больше и не меньше.

Академий подобного рода расплодилось нынче – не счесть, и обучение в каждой стоит немалых денежек. Поскольку высшее образование теперь приобрело былую престижность, заветные «корочки» желает получить огромное количество народу. Но вполне в духе прежних, совковых времен качество знаний, подтвержденных этими «корочками», принципиального значения не имеет. От сессии до сессии студенты живут по-прежнему весело, сессия, как и раньше, всего два раза в год, все остальное время ребятишки филонят и волынят, не подозревая, что работодатели, воспитанные еще в старых традициях, смотрят на «корочки» и «поплавки» всех этих «академиев» очень даже пренебрежительно, предпочитая надежные дипломы государственных университетов и институтов. Надежды, впрочем, юношей (а также девушек) питают, как питали и встарь, а потому дефицита студентов в учебных заведениях такого рода не наблюдается. Даже несмотря на то, что все они платные. Весьма!

Серо-буро-малиновая «девятка» уже стояла на обочине, недалеко от академического крыльца, Коляша топтался рядом, от нечего делать пиная колесо. Увидав его, Родион невольно усмехнулся: друг был одет в синие мятые джинсы и черный кожанчик, распахнутый на груди, так что виднелся серый пуловер и воротничок голубой рубашки, туго облегающий шею.

– Мы с тобой сегодня как близнецы-братья, – сказал он, протягивая Коляше руку.

Тот небрежно тиснул его ладонь.

– В масть! Хоть пиши с нас полотно «Будни уголовного розыска». Вернее, отдела по борьбе с экономистами. Что-то ты долгонько добирался. Пошли, экзамен уже идет.

– Ты б еще позднее позвонил, – огрызнулся Родион. – Я вообще уходить собирался. А что сдаем?

– Какую-то ветеринарную хреновину, для которой нужна латынь, – ответил Коляша. – Что-нибудь смекаешь в этом предмете?

– Ну… – Родион чуть напрягся, а потом радостно сообщил: – In vino veritas! [1]

– Святая правда! – потирая виски, кивнул Коляша. – А что-нибудь поприличнее знаешь?

Родион призадумался, и, пока они шли коридорами академии, прохладными, полутемными, какими и положено быть коридорам вуза, мимо высоких белых дверей с номерами, он периодически выпаливал что-нибудь этакое, выплывающее из бездн памяти:

– O tempora! O mores!.. Aut Caesar, aut nihil… De mortuis aut bene, aut nihil… Tempora mutantur et nos mutamur in illis! Veni, vidi, vici [2]… – пугая проходивших мимо студентов.

Наконец Николай остановил его жестом и двинулся к какой-то барышне, которая стояла около окна и, вытянув шею, нервно вглядывалась в полумрак коридора. При виде Коляши ее накрашенное личико радостно просияло, и она кинулась на шею Мыльникову с таким пылом, что Родиону пришлось даже поддержать покачнувшегося друга.

– Колян, ну где ты бродишь?! – воскликнула барышня. – Я уж думала, ты меня кинул!

Мыльников сорвал со своей шеи ее унизанные дешевыми колечками руки и прошипел:

– Отойди, дура! Все дело загубишь!

Родион покачал головой. Он сроду не наблюдал за Коляшей склонности к малолеткам – особенно к малолеткам таким наштукатуренным, таким коротконогим, плотненьким, с довольно обширными «галифе», с трудом вмещающимися в узенькую юбочку. Как многим малорослым мужчинам, ему обычно нравились женщины видные, высокие, с модельной фигурой. Другое дело, что такие брунгильды на невзрачного мента не обращали никакого внимания. Вот и приходилось довольствоваться абы кем…

– Где кассета? – продолжал шипеть Коляша, зыркая по сторонам. Однако коридор, еще недавно многолюдный, вдруг очень удачно опустел, так что сцены, компрометирующей любящего мужа и отца двоих детей, никто не мог наблюдать.

Девчонка сунула руку в шуршащий пакет и вытащила маленькую кассету, какие вставляют в видеокамеры.

– Адаптер? – пряча кассету за пазуху, отрывисто спросил Мыльников.

Девчонка поколебалась, потом с некоторой неохотой вынула из сумки нормальную кассету. Это и был адаптер, с помощью которого можно просматривать видеозапись.

– Только ты мне его потом верни, – прошептала она, с откровенной тоской провожая глазами аппарат, исчезнувший за Коляшиной пазухой. – А то знаю я тебя…

Родион понял, что барышня и впрямь хорошо знала его друга, который относился ко всему попадающему в его руки чужому имуществу, как к вещдокам, которые навсегда остаются в собственности государства. Родион не сомневался, что адаптер барышни канет в Лету.

– Что снято?

– Мы все входим в аудиторию, занимаем места, подходим к столу за билетами, я кладу под бумажки конверт, – старательно нахмурив слишком ярко накрашенные бровки, ответила барышня.

– Снято, как она взяла конверт? – азартно спросил Коля.

– Да нет! – с досадой воскликнула его приятельница. – Она сказала Катьке, мол, хватит людей отвлекать, и велела всем сесть на места.

– Черт, жалко! Ну ладно, скажи, что она делала, что было снято?

– Как она записывает, у кого какой билет, предупреждает, что, если заметит, как кто-то списывает, сразу выставит. Можно подумать, сама никогда не была студенткой! Все всю жизнь списывают!

Родион имел на этот счет свое особое мнение, но высказывать его не стал: оно слишком отличалось от общепринятого. Да и не для того его позвал Коля, чтобы языком болтал. А зачем, кстати, его вызвали? Что делать-то надо?

В это время Николай, словно спохватившись, кивнул другу:

– Пошли дальше.

– Латынь еще нужна? – поинтересовался тот.

– Забудем о латыни, – посоветовал Мыльников. – Ты, главное, стой да молчи. Только глазами по де́укам (простое слово «девки» Коляша всегда почему-то произносил именно так) не шарь, а соответствуй месту и времени. Рожу скорчи какую надо. Смекаешь?

И Мыльников, не дожидаясь ответа, полетел по коридору к аудитории номер 313, около которой кучковались парни и «де́уки» (преимущественно эти последние) с учебниками в руках, изредка обмениваясь фразами, звучавшими не менее загадочно, чем масонские «Иакин» и «Боаз» [3]:

– Glossitus… haemostasis… otorrhoea… osteotomia… macrocephallia… toxicus… [4]

Родион, конечно, не мог ручаться стопроцентно, однако ему показалось, что это термины медицинской латыни. Никаких тебе высокопарных «veni, vidi, vici!». Все просто: osteotomia – и привет!

Тем временем Мыльников чуть приотворил дверь, и до Родиона донесся страдальческий голос какого-то парня, уныло твердивший:

– Hydrophobia… ну, значит, водобоязнь. Водобоязнь, значит, называется hydrophobia.

– Понятно, понятно, – перебил его раздраженный женский голос – очевидно, преподавательницы, принимающей экзамен. – Я рада, что латинский термин так прочно впечатался в вашу память, но хоть какие-то признаки этой болезни вы можете назвать, кроме hydrophobia? Как в просторечии она называется? Ну, что же вы молчите? Если человека кусает бешеная собака или любое другое больное животное, как называется вызываемая этим укусом болезнь?

«Бешенство, что ли? – подумал Родион. – Наверное. Конечно! А почему этот парень молчит? Не знает таких элементарных вещей и приперся сдавать экзамен!»

– Что же вы молчите? – нетерпеливо сказала преподавательница. – Не знать таких элементарных вещей и явиться сдавать экзамен – это…

Договорить она не успела, потому что Коляша бросил на друга мобилизующий взгляд, выдернул из кармана курточки краснокожее удостоверение и, пинком отворив двери 313-й аудитории, ворвался туда с громогласным заявлением:

– Отдел борьбы с экономическими преступлениями! Всем оставаться на местах!

Анфиса Ососкова

Июнь 1995 года, Кармазинка

– Слушай, да ты вся в папашку! Ничего себе игры! Сдурела, никак! Сейчас все тут займется – выскочить не успеешь!

Анфиса испуганно обернулась. В светлом проеме сарайной двери – очертания крепкой невысокой фигуры.

Надька! Нашла-таки, зараза! И ничего, ничего с ней не случилось!

Она перевела растерянный взгляд на бесформенное пламя, которое корчилось у ее ног, пожирая остатки жгута соломы и расползаясь по древесной трухе, за много лет щедро усыпавшей пол сарая. Нет, ну правда – зараза Надька! Ничто ее не берет, даже колдовство. Или надо было и впрямь заняться этим в полночь на ущербной луне, поставив рядом с собой две черных свечи? А где их взять, черные-то? В магазине не продают. Не сажей ведь красить. А главное, у Анфисы не хватило терпения ждать ни ущербной луны, ни даже полуночи. За эти несколько часов Надька успеет принять решение, и…

А может, она уже успела?

Эта мысль заставила Анфису оцепенеть.

– Чего стоишь, балда?! – взвизгнула Надя. – Топчи! Топчи ногами-то!

Не вытерпев, она ринулась вперед, оттолкнула Анфису и сама стала затаптывать пламя. На какой-то миг языки огня взвились было над ее проворными ногами, и у Анфисы приостановилось сердце: вот сейчас займется искусственная кожа стоптанных босоножек, потом вспыхнет подол сарафанчика, который тоже отнюдь не «коттон 100%» – и не успеешь моргнуть, как заполыхает вся Надюшка до самых кончиков ее темно-рыжих, удивительно красивых волос. Если что и было у нее красивым, то лишь эти волосы, да и те она стригла безобразно, а все остальное – тьфу, смотреть тошно! Не глаза – щелки, не щеки – мячики, не нос – облупленная молодая картофелинка, не ноги – кривульки, не фигура – ровненький обрубочек: что таз, что талия. Ни о каких 90–60–90 тут и речи идти не могло, и все-таки именно Надьке доставалось все, что по праву первой кармазинской красавицы должно было принадлежать Анфисе. Всё и все!

– Эй, ты что, угорела? – Чувствительный тычок в бок заставил Анфису очнуться и с унынием обнаружить, что от огня остались только черные проплешины на утоптанном земляном полу сарая, а пламя уже погасло, не причинив никакого вреда ни Надькиным босоножкам, ни ее сарафанчику, ни чудным рыжим волосам. – Пошли отсюда, ну! Тут и правда угореть недолго.

Надя вытолкала подругу из задымленного сарая, и та на миг захлебнулась свежим влажным воздухом. Над зарослями боярышника, окружавшими старый сарай, сгущалась мгла, медленно, но верно пожирая мягкую голубизну небес: видимо, собирался дождь.

– Как ты меня нашла? – спросила Анфиса, отводя глаза.

– Искала, вот и нашла. Сначала домой пошла, но батяня твой валяется, как обычно, вдрабадан, его и домкратом не поднять. Я покликала с крылечка, а потом показалось мне, будто дымком откуда-то тянет, я и навострилась сюда. Смотрю – ты. Слушай, Анфиска, может, у тебя и правда наследственная болезнь? Что ты там жгла, ну что, скажи, пожалуйста? Зачем?

Порыв ветра пронесся над головами, и Анфиса уныло уставилась в землю, словно и ее пригнуло ветром, как стоявшие вокруг деревья.

Никакой наследственной болезни у нее не было, это она точно знала. В отличие от отца, записного пьянчуги и признанного кармазинского сумасшедшего Генки Ососкова, которому врачи в районной психушке поставили редкостный и необычайно красиво звучавший диагноз: пиромания. Это означало: в голове у Генки (его все от мала до велика звали только так, невзирая на более чем полусотню прожитых лет) бегают не простые тараканы, а огненные. То есть он страдает неизлечимой, неугасимой (вот уж правда что!) страстью что-нибудь время от времени поджигать. Поскольку чаще всего эта страсть охватывала его в родном доме, у Ососковых уже не раз вспыхивали пожары. Один из таких пожаров, пять лет назад, свел в могилу Анфисину мать, Зинаиду, которая не перенесла зрелища горящих – медленно, с наслаждением, одна от другой поджигаемых! – денежных бумажек: последних, оставшихся от Зинаидиной зарплаты. Ну, не было у нее ничего общего с Настасьей Филипповной – что поделаешь, не было… Может, второй такой любительницы бросать миллионы в огонь и не найти на всем белом свете, кроме как в романе Достоевского «Идиот»! Странно, что сожжение за год до этого хоздвора (дом всем миром удалось отстоять, и теперь к нему примыкали черные обугленные развалины, да и стены избы изрядно прокоптились, кое-где даже пакля выгорела в пазах) не произвело на Зинаиду такого сокрушительного впечатления, как, впрочем, и последовавший вскоре пожар в баньке. Но именно эти события надорвали ее душу, надломили – и свели в могилу.

После смерти жены Генка слегка образумился. Во всяком случае, он больше не пытался поджечь собственный дом, а избирал для удовлетворения своей маниакальной страсти дачные сараи (в двух верстах от Кармазинки, за станцией, стояли два дачных поселка), баньки и туалеты. На жилые дома руку поднимать боялся: сумасшедший-то он был сумасшедший, однако знал, что за такое дело можно и срок огрести. А баньки, сараюшки – это тьфу, даже если поймают и холку намнут. Переживаемо! Тем паче когда у подозреваемого справочка из психушки в кармане, а главное, все окрестные менты его знают как облупленного, понимают, что спроса с Генки нет и быть не может, поэтому тратить на него время не стоит.

Нет, Анфиса не унаследовала от отца губительной, болезненной мании. Она, можно сказать, даже боялась огня, а если и решила сжечь в сарае соломенную куклу, то лишь потому, что недавно попалась ей в руки старая, забытая каким-то дачником на станции газета «Тайная сила», а в ней – статеечка о том, как сжить со свету свою соперницу. Среди каких-то немыслимых способов (взять земли с кладбища и зашить ей в подол либо подсыпать в пищу, окликнуть соперницу, когда мимо нее будет проходить похоронная процессия, вынуть след из-под правой ноги и высушить в печи, тогда она сама непременно иссохнет) значился один простейший: сделать соломенную куклу (или вырезать бумажную), надеть на нее лоскут от платья злодейки и привязать к голове клок ее волос. А потом, нарекши ненавистным именем, сжечь куклу где-нибудь в уединенном месте. И тогда пакостницу настигнет внезапная и тайная погибель, причины коей никто и никогда не обнаружит, а путь к сердцу любимого будет расчищен, как дорога для проезда губернаторского кортежа.

Анфиса поняла, что сама судьба дала ей этот совет, потому что обстоятельства складывались самым что ни на есть ужасным образом. Да, она подумала, что судьба и впрямь за нее, а вышло, что и та поступила чисто по-женски, как подружка-предательница. Надо же было, чтобы в самый ответственный момент в сарай ввалилась Надька и сама себя спасла!

У Анфисы от такой неудачи совершенно опустились руки, и она плелась за Надей как неживая, словно сквозь вату слыша ее торопливый, возбужденный голос:

– Я уже даже и бабке сказала. Она с кулаками, а я ей: «Да пошла ты в сад! Живем тут как сельди в бочке, ну сколько можно, товарищ хвашист!» У нее глаза выпали. А я схватила сумочку – и чао, бабина, сорри!

Анфиса пригляделась – и в самом деле, в руках у Надьки потертая китайская сумка. Чем она ее так набить умудрилась, вещичек-то в наличии раз, два и обчелся? Впрочем, у самой Анфисы и того нет. Что сносилось, что батяня пропил.

– А куда поедешь-то? – спросила она неживым голосом. – Или он тебя встречать будет?

– Не-а, ну как тут встретишь, когда я сама не знала, каким поездом приеду? – полуобернулась к ней Надя. – Адресочек дал, заваливайся, говорит, ко мне хоть ночью, хоть утром, хоть днем, какая нам с тобой разница, когда, где и как?..

Она хихикнула, и Анфиса едва не задохнулась от ненависти, потому что сразу поняла, какой смысл вкладывался в это «когда, где и как», и вообразила, как Надька среди ночи (а ближайшая электричка, на которой она может уехать во Владимир, уходит через полтора часа – в восемь вечера, потом два часа в дороге, это будет десять и час – до квартиры) вваливается к Роману, и он открывает ей дверь в одних трусах или в чем он там спит, в пижамных штанах, с голой грудью, весь теплый со сна, нет, горячий, каким Анфиса ощутила его только раз, только один раз, после того, как все у них кончилось, не начавшись, и он сразу переключился на Надьку… Бесповоротно переключился, до такой степени, что, уехав из Кармазинки, где был в командировке от своей газеты, не забыл легкий летний роман с деревенской девчонкой, а прислал ей письмо, в котором звал к себе, обещал помочь поступить в институт… и сулил, как водится, златые горы и реки, полные вина. У Анфисы горло пересохло убеждать Надьку, что все кончится именно так, как в этой популярной народной песне:

А мне сказал, стыдясь измены:

«Ступай обратно, в дом отца.

Оставь, Мария, мои стены!» —

И проводил меня с крыльца.

Но Надька только рассердилась:

– Чего пристала, будто банный лист к жопе? Небось помани он тебя, ты уж понеслась бы как подорванная! Бегом бежала бы впереди паровоза – никакой электричке не догнать. Да только нужна ты ему! Он меня позвал, и я поеду к нему. А ты тут останешься. Хватит нам с тобой друг за дружкой ходить, как нитка за иголкой, петь в одну дуду, будто попугаи-неразлучники, – пора расстаться задушевным подружайкам.

Задушевные подружайки… Их так называли чуть не с младенческого возраста, когда Анфиса и Надька, можно сказать, ползали по одной лужайке. В то время Кармазинка еще не обезлюдела, это была приличная деревня с детским садом, ну, понятно, они вместе в садик ходили, потом в школу, и воспитательницы, а за ними и училки вздыхали: до чего, мол, странно девчонки объединяются – если одна хорошенькая, то другая – непременно страшилище, и каково будет страшненькой Надюшке в тени своей подружки, которая еще в детстве обещала стать красавицей и обещание свое не замедлила сдержать?

Но умные люди говорят: не родись красивой, а родись счастливой. Какой перчинки или солинки забыли положить, какой изюминки забыли добавить, когда замешивали тесто для красавицы Анфисы? И каких специй и пряностей, каких ароматических добавок не пожалели для Надюшки, что к ней липли мужики, словно мухи на мед, в упор не замечая длинных стройных ног, тончайшей талии, роскошной темно-русой гривы, огромных серо-зеленых очей и точеного носика Анфисы? Не родись красивой, а родись счастливой… Она была разборчивой, Анфиса, она училась да училась, ей наплевать было на убогих кармазинских кавалеров, которые зимой протаптывали тропки в сугробах, а летом – в крапиве к окнам Надюшки. «Мне эта деревенщина и даром не нужна!» – косоротилась Анфиса, никогда слыхом не слыхавшая про лисицу и зеленый виноград, тем паче – про Эзопа. «Принца ждешь? – ехидничала Надька, утирая губы, подпухшие после стараний очередного кавалера. – Ну, жди, жди. А я с Васькой на речку пойду!» Недаром ее фамилия была Гуляева. Красивая фамилия. Не то что у Анфисы – Ососкова. Какая фамилия, такая и судьба!

Ну, ждала она, ждала своего принца… Увидев Романа, подумала: ну вот и дождалась! А уж когда на дискотеке в станционном поселке он пригласил ее танцевать и потом пошел провожать и поцеловал на прощанье – это был первый в Анфискиной жизни поцелуй! – она уже не сомневалась: сбылась сказка! Но мало, видать, сказок она прочла, не знала, что в некоторых из них чокнутый принц вдруг увлекался не принцессой, а какой-нибудь замухрышкой-золушкой…

Следующим вечером Роман танцевал с Надей, и следующим – тоже, и потом, и после. Анфиса словно бы умерла – он ее в упор не видел, лишь изредка скользил по ней тусклым взглядом и отводил глаза, которые жарко, бесстыже вспыхивали, стоило лишь им упереться в Надюшкину неуклюже вытесанную фигурку. И так было все две недели, пока Роман прожил в Кармазинке. Ему дня хватило, что собрать материал для редакционной статьи, но он – это ежу было понятно – нарочно тянул время, не желая расставаться с Надей, мотался по окрестностям, «изучал положение» в соседних деревнях, таких же опустелых, как Кармазинка, таких же заросших сорной травой и забытых богом и людьми, и всюду с ним была Надюшка, он ни на шаг ее от себя не отпускал! Анфиса же для него словно бы умерла. Не передать, как она мучилась, сколько слез выплакала, правда, потом малость воспрянула, когда Роман уехал-таки наконец («Ну, коли мне он не достался, так и она его не получит!»). И вот пришло это письмо…

Пришло письмо, и сегодня Надька уезжает к Роману!

Родион Заславский

Январь 2001 года, Нижний Новгород

Родион замешкался в дверях, однако сзади кто-то прошипел: «Иди, чего стал!» – и чувствительно подпихнул его в спину, заставив тоже оказаться в аудитории. Он оглянулся в поисках добровольного помощника и очень удивился, обнаружив ту самую коротенькую барышню, которая передала Коляше видеокассету. По лицу ее текли хорошенькие аккуратные слезки, ротик был сложен в жалобное «О», а ручонки тискали насквозь мокрый носовой платочек.

Она плавно обогнула вконец оторопевшего Родиона и внедрилась в аудиторию.

Сразу было видно, что здесь сдают экзамен. Пять столов, за четырьмя сидят студенты, за одним, что возле двери, – преподавательница. На ее столе разложены бумажные белые квадратики: билеты, тут же блокнот, еще какие-то бумаги, ручка, ведомость.

Напротив училки сидел пятый студент и откровенно маялся отсутствием знаний. Он со страшной силой тискал свои руки, словно надеялся выдавить из них ответ, подобно тому как Мальчик-с-пальчик выдавил воду из сыра, уверив великанов, что выжал ее из камня.

Унылая физиономия молодого человека оживилась при появлении незваных гостей, а утомленное лицо преподавательницы выразило безмерное изумление. Она уставилась на Мыльникова, и Родион понял, что молодая женщина откуда-то знает его друга.

Коляша укоризненно покачал головой:

– Так-так… вот, значит, что тут у нас! Вот, значит, кто тут нарушает закон! Гражданка Еремеева Ольга Михайловна? Узнали меня? Или успели забыть? А вот я вас отлично помню. Правда, не поверил своим глазам, когда увидел именно вас в этой аудитории. Налицо рецидив, так получается?

Лицо преподавательницы вспыхнуло, глаза гневно сузились, но голос звучал спокойно, не сказать – надменно:

– Вообразите, я вас тоже помню. Николай Николаевич Мыльников, не так ли? Зачем вы здесь? В каком деле я замешана? Какой еще рецидив?

– Поступила информация о получении взятки, – пояснил Николай Николаевич Мыльников. – О вымогательстве оной со студентки Зыряновой Натальи, а также о получении непосредственно на экзамене, то есть сегодня. Что ж вы так неосторожны, Ольга Михайловна? Хоть бы прибрали денежки.

С этими словами он осторожно, двумя пальчиками вынул из-под стопы бумаги простенький белый конвертик без марки, сложенный вдвое, и повертел его перед глазами Ольги Михайловны Еремеевой. Открыл, заглянул, хмыкнул:

– Ага, деньги, значит, приняты. Позвольте вашу сумочку, Ольга Михайловна.

И сам взял потертую коричневую сумку, повешенную на спинку стула. Неторопливо расстегнул «молнию», заглянул внутрь, поморщился:

– Эти мне женские сумки… Черт ногу сломит. Дайте-ка газетку, тут надо все аккуратно выложить, с описью, а то потом скажете, что Мыльников украл из вашей сумки фамильные драгоценности.

Преподавательница окинула взглядом студентов, словно приглашала их разделить с ней отупелое изумление. Те были откровенно ошарашены, только два лица имели другое выражение: красивый смуглый юноша смотрел с неприкрытой тревогой, а худенькая девушка с гладко причесанными волосами – исподлобья, злорадно.

Мыльников продолжал копаться в вещах Еремеевой, и та бурно возмутилась:

– Да вы спятили! А ну, положите сумку! Вы пьяны? Пошли вон, быстро! Врываетесь в аудиторию, несете какую-то чушь, не даете продолжать экзамен… – Она задохнулась от гнева.

– Экзамен придется остановить, – констатировал Мыльников и вкрадчиво продолжил: – А вот и пятисотрублевая бумажка. Надо думать, та самая. Не осложняйте свое положение, Ольга Михайловна. Факт дачи взятки зафиксирован на видеокассету.

– Это мои деньги! Мои собственные! – выкрикнула Еремеева с прежней лютостью – и вдруг запнулась: – На какую еще видеокассету? Как на видеокассету? Но ведь…

Она оглянулась на ту самую тощую долговязую девицу, на лице которой Родион заметил выражение злорадства. Девица обладала косой, которая была переброшена на ее плоскую грудь. Коса вполне соответствовала своей хозяйке: тоже была очень длинной и очень тонкой. Создавалось впечатление, что на ее плече сидит крыса, спрятавшись за голову девицы и свесив облезлый хвост, а может, через это плечо перекинута змея.

Девица с крысиным хвостом разместилась за самым дальним столом. Родиону было отлично видно, что на ее острых коленях лежит учебник, из которого девица только что списывала. Теперь, когда все внимание обратилось на нее, она замерла, судорожно стиснув коленки: она не могла ни встать – учебник упал бы, ни убрать его – это все заметили бы. А на столе девицы лежала… видеокамера!

Так вот кто был дерзким корреспондентом, зафиксировавшим «факт дачи взятки», сообразил Родион. И у него мелькнула еще какая-то мысль, но тотчас упорхнула, спугнутая умоляющим голосом Еремеевой.

– Катя, – проговорила та, – но вы же сказали, что просто хотите сделать сюрприз кому-то… просто студенческие будни… родителям показать… Как вы могли так со мной поступить? За что?

Красивый смуглый мальчик дернулся, даже привскочил, словно хотел что-то сказать, но тут же плюхнулся обратно на стул, промолчал. Его яркие глаза, чудилось, так и метались по аудитории, и, когда он на мгновение случайно встретился взглядом с Родионом, тот едва не вскрикнул, настолько напряженным был этот взгляд. Словно удар тока!

– Сюрприз налицо, – жестко сказал Коляша Мыльников. – Сюрприз предназначался вам, Ольга Михайловна, – вы его и получили. Но к студенческим будням дача взятки не имеет отношения. Это скорее праздники… для нас, сотрудников милиции, которым удалось схватить за руку рецидивистку.

Ольга Михайловна посмотрела на свою руку и спрятала ее за спину – видимо, на всякий случай, чтобы швыдкий опер и в самом деле в нее не вцепился.

– Погодите, – сказала она, утомленно прикрыв глаза. – По-вашему, получается, что я принимала взятку и в это же самое время с радостью позировала перед видеокамерой? Я что же, вообще идиотка, по-вашему?

Родион невольно кивнул. Нет, насчет идиотки он был в корне не согласен. Просто Еремеева словами выразила ту самую мысль, которая только что металась в его голове.

– Вы не могли даже вообразить, что Зырянова решится передать вещдок в милицию, – пояснил Мыльников. – К тому же вам и раньше была свойственна этакая наглость, бравада, не побоюсь этого слова. Я отлично помню, как вы неосторожны, способны рискнуть всем ради какой-то ерунды. Пятьсот рублей – это такая малость! Кстати, почему именно эту сумму вы назвали студентке Зыряновой? Что-то она мне до боли напоминает. У вас какое-то патологическое пристрастие к этой цифре, не так ли?

– Прекратите, вы… – Еремеева махнула на него обеими руками и внезапно замолчала.

Мальчик резко подался вперед, его щеки так побледнели, что отчетливо стали заметны три родинки – одна над другой.

Рядом с Родионом кто-то громко вздохнул. Он покосился – ах да, это же студентка Зырянова, невинная жертва… Ишь как переживает!

Странно, Зырянова во все глаза смотрела не на вымогательницу Еремееву, а на этого смуглого парнишку. Ну что ж, юноша вполне заслужил такое внимание, потому что, даже на мужской, неприязненный взгляд Родиона, был поразительно хорош собой. И он явно волновался – может быть, он единственный в этой аудитории искренне переживал за судьбу преподавательницы.

– Встаньте, Ольга Михайловна, – склонился над ней Коляша Мыльников. – Сидеть вам придется в другом месте. А теперь пройдемте-ка. Внизу машина. Расходитесь, товарищи.

– Экзамена, что ли, не будет? – доехало наконец до студента, чей ответ был прерван вторжением представителей закона. – Приветик! Я ж почти все ответил. Вы мне хоть «удочку» поставьте, Ольга Михайловна!

– Да вам и «неуда» будет много при вашем знании предмета, – автоматически ответила Еремеева, а потом растерянно обвела глазами аудиторию. – Прошу меня извинить… Я не понимаю, что происходит, но, кажется, придется перенести экзамен. Потом… через какое-то время…

Она говорила вроде бы всем, но Родиону почему-то показалось, что она обращается только к тому парню. Темные губы его дрогнули, словно он хотел ответить, однако все же промолчал.

– Лет через пять тире семь, согласно статье, и это как минимум, – любезно подсказал Коляша Мыльников, с явным удовольствием наблюдая, как Еремеева откидывается на спинку стула и начинает хватать ртом воздух.

Юноша с темными бровями снова вскочил – и сел, по-прежнему не сказав ни слова.

– Да вы что, дяденька? Мы к тому времени уже институт кончим! Забудем на фиг всю эту чушь про mastectomia, proctopexia или какую-нибудь dyskinesia [5], – завопили наперебой студенты. – Пусть нам хоть что-нибудь поставят, хоть «уды», что ли!

– Это было бы справедливо, – задумчиво пробормотал Мыльников. – Учебный-то процесс не должен страдать. Как вы думаете, Родион Петрович?

Тот пожал плечами. Больше всего ему хотелось сейчас плюнуть – физически, прямо на пол, или в крайнем случае, чтобы не пачкать пол, – на темно-коричневый башмак товарища Мыльникова и убраться отсюда. Что, Колька не мог взять с собой кого-нибудь из своих парней? Неважно, что суббота – в отделе непременно кто-то да есть. Нет же, потащил с собой приятеля, который чувствует себя дурак-дураком: опер не опер, понятой не понятой. Вдобавок его не оставляло ощущение, что он вляпался в какую-то пакость.

– Родион Петрович со мной совершенно согласен, – очень своеобразно истолковал его молчание Коляша. – Итак, молодежь, кому нужны тройки?

Все стремительно вскинули руки.

– Ага, зачетки на столе. – Мыльников снял колпачок с ручки и протянул ее преподавательнице. – Соблаговолите, Ольга Михайловна…

– Зачем я буду осложнять свою судьбу? – пожала та плечами. – Вы мне еще какую-нибудь статью пришьете. Превышение полномочий, или использование служебного положения в личных целях, или еще что-нибудь, черт вас разберет, вы ведь большой мастер раздувать мыльные пузыри, товарищ Мыльников!

От этого злобного каламбура, а еще пуще – от взгляда, брошенного Ольгой Михайловной, любой бы задымился и съежился, словно от нескольких капель соляной кислоты, однако товарищ Мыльников был не таков. Гвозди бы делать из этих людей!

– Отлично, – не моргнув глазом кивнул он, – тогда собирайте вещички и пройдемте. О том, что экзамен прерван милицией, мы сообщим в деканат.

– А оценки? А наши «удочки»? Когда же?.. Как же?.. – опять завопили студенты.

Губы Еремеевой задрожали, она растерянно заморгала, но тотчас глаза ее встретились с обжигающими черными глазами того смуглого юноши, и Родион просто-таки физически ощутил, как Ольга Михайловна взяла себя в руки.

– По всем вопросам к декану. А что касается вас, Катя, – оглянулась она на девицу с крысиным хвостом, – полагаю, вы сдадите латынь не раньше чем через пять тире семь лет. И это как минимум.

– Так, угроза свидетельнице преступления! – констатировал Мыльников. – Вы все же решили осложнить свое положение еще одной статьей?

Не удостоив его ответом, Еремеева подхватила сумку и вышла из аудитории так стремительно, словно решила осложнить свое положение еще и попыткой к бегству. Мыльников и Родион ринулись за ней, и со стороны, наверное, это выглядело не как сопровождение задержанной нарядом милиции, а просто как безуспешная попытка двух незамысловатых мужичков догнать красивую, неприступную и весьма разгневанную даму.

Выходя из аудитории, Родион невольно обернулся. Смуглый парень смотрел вслед уходящим, небрежно заталкивая в сумку свои вещи. По обе стороны стола навытяжку, словно часовые, застыли Наташа Зырянова и Катя Крысиный Хвост и так и ели красавчика обожающими взглядами. Вдруг он отшвырнул сумку и кинулся к выходу. Девчонки проворно схватили его за руки, а Родион, сам не зная почему, резко шарахнул дверью о косяк.

– Коляша, что происходит? – чуть слышно пробормотал он, нагоняя Мыльникова. – Ты во что меня втравил?

– Молчи, дурак! – выдохнул Николай, и Родион поразился ошалелому, азартному, никогда прежде не виданному блеску его желтых кошачьих глаз. – Я и сам не знал… Бывает же такая везуха! Знаешь, кого мы сегодня поймали на горяченьком? Ту самую мегеру из Фонда занятости, которая меня начальству заложила! Помнишь, я тебе рассказывал? Ну, теперь она у меня попляшет…

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

Интересно, свежий мужик при ней или старый? Ну, в смысле, завела Надюша нового любовника или в наличии тот же самый, о котором она говорила тогда, два года назад? Чтобы захомутать его, она готова была на все: истратить кучу денег, чтобы приехать из родимого города Северо-Луцка в Нижний и сделать тату у знаменитого Гоши Царева по прозвищу Гашиш, а когда вышеназванный Гашиш чисто в пристрелочных целях обмолвился, что самые лучшие тату он делал для тех женщин, с которыми его соединял пусть даже кратковременный интим, Надюшка отдалась ему прямо на рабочем столе, даже не позаботясь раздеться, тем паче что она и так возлежала без трусиков, подставив роскошную попу с причудливым родимым пятном умелым (и похотливым, надобно сказать!) рукам маэстро.

В нем, в этом пятне, и была вся незадача. В ту пору как раз вошли в моду трусики «тангос», которые, как известно, оставляют женские бедрышки сзади практически голыми, но, когда у дамы на этом самом месте налицо ошибка природы, о каких «тангос» может идти речь? Тут впору паранджу на попку надевать! Пятно было просто уродливым, даже Егор, профессионал и практически врач, мысленно поморщился, а что делалось со всеми остальными мужиками, которые в массе своей не в меру брезгливы? Понятно, что девушка захотела избавиться от страшной метки.

Егор сразу спросил: «К косметологам, хирургам обращались?» Она печально кивнула. Ну, он и так знал, каким был ответ этих косметологов: подобные пятна невыводимы, они по своему происхождению сродни рожистому воспалению, удалять их даже лазером – подвергать пациента неоправданному стопроцентному риску. Видимо, помирать Надюше не хотелось, ей хотелось жить, любить и пользоваться всеми теми благами, которыми ее мог обеспечить богатый и щедрый кавалер, вдруг появившийся на ее горизонте. Правда, он был, как водится, женат, однако, во-первых, кто сейчас не женат, а во-вторых, его забытое семейство обитало в каком-то другом городе, не в Северо-Луцке, Надюшка даже не знала, где именно. То есть не узами брака, но узами любовными она могла бы связать желанного, кабы не пятнышко на попе…

Конечно, Гашиш сделал все, чтобы девушке помочь. Пятнышко было неприглядным, конечно, но только не для наметанного взгляда профессионала. Егору оно сразу напомнило голову и торс коня. Имелись даже поджатые задние ноги – ну, скажем, некий намек на них. И отчего-то возник в его воображении придуманный древними греками крылатый конь – Пегас. Егор где-то читал, что он возродился из туловища жуткого чудища – Медузы Горгоны, той самой, которая одним своим взглядом каждого-всякого могла обратить в камень. Потом этот Пегас совершал какие-то подвиги вместе со своим хозяином Беллерофонтом и даже вышиб копытом источник поэтического вдохновения на горе Геликон, но это уже не суть важно. Главное – чудесный конь появился от чудовища. Уродливого, еще похлеще пятнышка на Надюшиной попке. Что-то было в этом совпадении! И Егору не составило труда сначала нарисовать, а потом вытатуировать рыжего коня (пигментация, делавшая пятно поистине жутким, выглядела естественно и просто-таки неотразимо на крупе коня) с большими белыми крыльями, не то скакавшего, не то летевшего, согнув передние ноги и чуть наклонив удлиненную, чуточку щучью, как у настоящих арабских скакунов, голову.

Сказать, что Надюша была в восторге, значило ничего не сказать. Особенно когда после третьей коррекции проявились все краски и полутона, рисунок обрел четкость и законченность. Надя обцеловала Егора сверху донизу, она извертелась перед зеркалом, разглядывая свой обновленный зад, заставила несколько раз сфотографировать себя в разных позах – вид сзади, понятное дело, – и наслаждалась этими фотками с таким же кайфом, с каким, помнил Егор, сокамерники наслаждались его ремеслом – порнографическими рисунками. Она сказала, что Гашиш вернул ее к жизни, избавил от немыслимого числа комплексов, что теперь удача ей обеспечена, а за такую красоту не жаль никаких денег, не только той дурацкой суммы, которую он называл…

Кстати, о деньгах. Егор от них отказывался совершенно искренне, но Надюша непременно желала расплатиться, настаивала чуть ли не со слезами, и он согласился, конечно, а когда дошло до дела, выяснилось, что у нее с собой только пятьсот рублей.

«Вот же я дурища беспамятная! – схватилась за голову Надюшка. – Ну где были мои мозги! Слушай, возьми пока эту пятисотку, а завтра я схожу в банкомат и принесу остальные. Сегодня-то уже поздно, но мы же увидимся завтра, да, Гашиш? Обязательно увидимся?»

«Конечно, само собой!» – ответил он, чуть не ужасаясь тому, что может быть иначе. И не ради денег, плевать ему было в ту минуту на деньги, он боялся потерять эту женщину…

Однако она ушла – и больше не появилась. И денежки оставшиеся, совсем даже не маленькие, не вернула, они так и канули в Лету… Кто не знает, это речка такая была в той же Древней Греции, выпьешь водички из нее – и все, готов, забыл все на свете, кто ты есть и что было с тобой. Но Егор долго не мог напиться из той реки: все вспоминал и вспоминал Надюшку как последний дурак. Никак не хотел поверить, что она его вульгарно кинула, думал, вдруг случилось с ней что-то, а потом решился в гостиницу позвонить – и узнал, что она уехала в тот же вечер, когда они расстались. То есть, уходя от него, красотка уже знала, что видит его в последний раз, что никакого завтра, о котором она так ласково спрашивала, у них не будет. Небось у нее и вещички были уже упакованы!

Ольга Еремеева

Январь 2001 года, Нижний Новгород

Она так и не поверила до конца, что уже свободна. Выскочила из 313-го кабинета, пронеслась вниз по узкой лестничке, с трудом попадая ногами на ступеньки и заносясь на поворотах, промчалась мимо дежурного, уже в дверях ощутив, как ее бросило сначала в жар, потом в холод: а вдруг он остановит беглянку, вдруг потребует какой-нибудь документ на выход, какой-нибудь пропуск, «выпуск»? Наверное, Мыльников не отказался бы выписать ей какую-нибудь такую бумагу, он ведь совершенно определенно проворчал, что больше ее не задерживает, но вернуться туда, предстать перед ним в роли униженной просительницы… Нет, ни за что. Лучше уж она будет с боем прорываться на свободу, даже драться будет! И пусть ее задержит дежурный и посадит в какое-нибудь КПЗ или как там это называется, «обезьянник», что ли, вместе с наркоманами, проститутками, пьяницами и хулиганами. Тогда она хоть за дело пострадает: за то, что оказала сопротивление при задержании. Но – за дело! А не так, как на экзамене…

До нее вдруг совершенно отчетливо дошло, что экзаменов ей больше не принимать. Как, впрочем, и зачетов. Лекций не читать, семинаров по практической ветеринарии не вести. Словом, в академии ей больше не работать. Потому что теперь она не могла найти в себе сил – явиться к декану объясняться, после того, как ее уводили из академии буквально под конвоем этих двух поганцев, с таким жутким скандалом. К декану в кабинет даже заходить не понадобилось – он встретился ей в коридоре. Кто-то поспешил донести о случившемся, причем донести в самой мерзкой форме, потому что декан сразу обрушился на Ольгу с криками-воплями, как будто всю жизнь тренировался, чтобы покричать на нее. Он был, впрочем, человек взрывной, это все знали, и уживались с ним по принципу: «Поорет и успокоится, главное – не обращать внимания», и Ольга раньше тоже придерживалась этого принципа, а тут вдруг начала что-то лепетать, пытаться оправдываться, твердила, что ничего не брала, никакой взятки, знать о ней не знала и ведать не ведала, ни сном ни духом… ни вю, ни коню, как смешно говорят в таких случаях французы… То есть началось это оправдательным лепетом, а закончилось ужасными криками. Ольга утратила всякое самообладание; они с деканом орали друг на друга, войдя в истерический раж, и не услышать их мог разве только глухой, но ни одного, судя по всему, глухого не было в собравшейся недоумевающей, хихикающей толпе студентов и преподавателей, из которой ее с изрядными усилиями вытащили-таки два негодяя в кожаных куртках, чтобы проволочь под белы рученьки до выхода и втолкнуть в машину, запрыгнуть туда самим и ударить по газам.

За руль сел этот негодяй Мыльников и нарочно ехал так, чтобы машину посильнее трясло. Другой негодяй сидел рядом с Ольгой и почему-то все время заглядывал в ее лицо своими голубыми глазами. От потрясения с ней сделалось что-то вроде шока, в глазах темнело, и лицо второго негодяя то проваливалось в какую-то вязкую серую мглу, то выплывало из нее, и тогда Ольга вяло удивлялась, почему у него такое растерянное выражение. Наверное, этот негодяй был еще начинающий, непривычный, вот Мыльников – это да, железный Феликс без страха и упрека, холодная голова, холодное сердце, холодные руки… и ноги, наверное, у него тоже холодные, как у покойника. Впрочем, насчет Мыльникова не факт, это Ольга была вся холодная, как покойница, ее так трясло, что в конце концов голубоглазый негодяй не выдержал и неловко закутал ее в какую-то шубку.

От ощущения мягкого меха, прильнувшего к щеке, Ольге почему-то стало легче, спокойнее. Она ощупала шубку и догадалась, что это ее собственная. И тотчас всплыло смутное воспоминание: вот ее запихивают в машину (в эту самую потрепанную «Волгу», где она сейчас сидит), а кто-то бросает ей на колени шубку. Она тогда об этом мгновенно забыла, а сейчас вспомнила. Вспомнила темнобровое юношеское лицо с тремя родинками на смуглой щеке, которые почему-то казались Ольге похожими на созвездие Пояс Ориона. Вспомнила эти длинные, ненатурально длинные ресницы над такими же ненатурально красивыми глазами.

Денис, это Денис. Ну да, именно его группа сдавала сегодня экзамен в 313-й аудитории. То есть все это происходило при нем… Теперь и Денис думает, что она взяточница, преступница? Теперь и он ее презирает?

Но в его взгляде не было презрения, была только бесконечная тревога. Темные, четко вырезанные губы шевелились, словно юноша пытался что-то сказать, однако разобрать слов Ольга не могла, но все же ей стало чуточку легче оттого, что он смотрит на нее без отвращения, с прежней нежностью, оттого, что позаботился о ней, вот шубку принес… В те мгновения, когда весь мир ополчился против нее, когда все вокруг смешалось в каком-то хаотическом безобразии, Ольга отыскала привычное успокоение в этом обожающем взгляде и даже попыталась улыбнуться в ответ. Но улыбка только зародилась – и сразу умерла на ее дрожащих губах, потому что рядом с Денисом возникла женская фигура и оттерла его в сторону. Ольга с усилием сообразила, что это была студентка Зырянова – та самая Наташа Зырянова, у которой преподавательница Еремеева якобы вымогала взятку и даже вы́могла-таки.

Вы́могла… можно так сказать или нельзя? До чего же нелепое словечко! Вы́могла взятку!

Ольга откинулась на спинку сиденья и принялась смеяться. Сначала тихонько, а потом все громче и громче. Голубоглазый негодяй стал смотреть на нее, словно пытаясь понять причину ее веселья и разделить его с Ольгой, но, кажется, никак не понимал, а потому и не смеялся. А вот на физиономии обернувшегося негодяя Мыльникова была написана откровенная ненависть.

– Смеетесь? – спросил он каким-то скрипучим голосом. – Надо мной смеетесь? Ну, хохочите, хохочите. Думаете небось, как в первый раз вам удалось избегнуть заслуженного наказания, так и теперь избежите? Ничего не выйдет! Теперь-то я на вас найду управу! Так что пока продолжайте, смейтесь!

– Угомонись, Николай, – негромко посоветовал голубоглазый негодяй. – Не видишь, что ли, женщина не в себе? У нее же истерика!

– Истерика? – В глазах Мыльникова вспыхнул злорадный огонек. – Да сколько я ее помню, у нее вечно истерика. А знаешь, какой лучший способ остановить истерику? Дать по морде раз-другой. И как рукой снимет!

– Да ты спя-ятил? – растерянно протянул второй негодяй, но Мыльников не унимался:

– Сам лечить будешь или я? Давай лучше я!

Тут затуманенное сознание Ольги начало наконец реагировать на происходящее. После того как Мыльников ударит ее, останется только убить кого-то: или его, или себя.

Она зажала рот ладонью и что было силы вцепилась зубами в эту ладонь. На глазах выступили слезы, но боль мгновенно ее отрезвила. Тело еще вздрагивало, но дурацкий хохот перестал рваться изо рта.

– Полегчало? – с явным разочарованием спросил Мыльников. – Тогда выходим. Приехали!

Ольга посмотрела в окно, увидела, что автомобиль остановился напротив кирпичного невыразительного здания с высоким крыльцом, разглядела вывеску у двери, на которой значилось, что здесь размещается отделение милиции Советского района, – и у нее снова началось какое-то помутнение сознания. Она не помнила, как вошла в здание, как поднялась по лестнице. Очнулась, когда Мыльников своим ключом отпирал дверь с цифрой 313.

На мгновение мелькнула бредовая мысль, что они вернулись в ту же самую аудиторию, где она сегодня принимала экзамен и откуда ее увели эти два негодяя. Почудилось даже, что вот откроется дверь – и она наткнется взглядом на ожидающий взгляд Дениса. Так было всегда: сначала этот напряженный взгляд, потом такое облегчение в глазах, словно Денис уже не верил, что Ольга придет, и теперь не мог сдержать счастливой улыбки…

Дверь распахнулась. Это была никакая не аудитория, а маленькая комнатка с узким окошком, двумя столами и втиснутым в угол сейфом. Здесь было так тесно, что край письменного стола упирался сидящему в живот, а посетителям приходилось, скособочившись, усаживаться в угол, под низко свесившимися плетями буйно разросшейся традесканции.

И Ольга вспомнила эту комнату, вспомнила, как она была здесь всего пару месяцев назад, в начале декабря прошлого года, как сидела вот в этом углу, периодически смахивая эту чертову традесканцию с лица, и думала, что это сродни китайской пытке, при которой человеку на голову капает вода, пока он не сойдет с ума. Наверняка вызванных на допрос сажают под этот назойливый цветок затем, чтобы они теряли душевное равновесие и никак не могли сосредоточиться, отвечая на вопросы следователя, несли бы всякую чушь, путались бы в ответах на простейшие вопросы.

Вот и Ольга путалась.

Валентина Абдрашитова

Январь 2001 года, Северо-Луцк

Поезд в Северо-Луцк приходил в полдень, и Валентина, которая всегда просыпалась ни свет ни заря, измаялась до полного изнеможения. Было ужасно жаль этого впустую уходящего времени. Попутчики отсыпались чуть не до десяти, в купе царила темнота из-за опущенной шторы. Валентина – женщина деликатная, ей было неловко скрипеть шторой, шуметь, возиться, даже чай пить, хотя чаю очень хотелось. Она лежала, пытаясь снова уснуть, но была слишком взбудоражена мыслями и надеждами. Если ночью глаз не могла сомкнуть, то разве забудешься утром, когда вся напряжена в ожидании приезда?

Она встала, неслышно оделась, сходила умыться, торопя время, но оно еле ползло. Валентина решила не возвращаться в купе, пока не поднимутся попутчики, и встала у окошка в коридоре, снова и снова прокручивая в голове план действий и мысленно проверяя, все ли документы захватила. Паспорт – в паспорте штамп о бракосочетании с Абдрашитовым Алимом Минибаевичем – и свидетельство о браке, и свидетельства о рождении Александра Алимовича и Никиты Алимовича Абдрашитовых, своих ребятишек, Валентина тоже прихватила. Неведомо, понадобятся ли их метрики, главное – свидетельство о браке! Какое все-таки счастье, что она оказалась такой терпеливой, что не поддалась в свое время обиде на неверного мужа, который сгинул невесть куда, так что ни слуху от него не было, ни духу, ни алиментов на двоих ребятишек. Томка Крутикова говорила: «Разведись, найди себе путевого мужика, ну ведь жизнь попусту проходит, уж сколько лет одна да одна!»

Уж кто бы говорил, только не Томка Крутикова, чей муж Василий сам ушел из дому! Правда, Васька семью не совсем бросил: регулярно присылал денежки и очень редко – скупые, из трех строк, письма, судя по штампам на конвертах, из Северо-Луцка. В адресе отправителя всегда было написано: «Главпочтамт, до востребования», так что, где он конкретно жил, чем занимался, все было покрыто мраком неизвестности. Томка сначала жутко бесилась, все порывалась съездить в Северо-Луцк и там чуть ли не с милицией разыскать своего благоверного. Однако тут Васька стал присылать очень хорошие деньги, и у Томки, которая по гороскопу была Телец, а значит, отличалась трезвостью и рассудительностью, хватило соображения не рубить сук, на котором она с дочками сидит. Пускай Васька погуляет на просторе, пускай перебесится – все равно вернется в семью, потому что так любить дочек, как любил он своих, не всякий может. Затоскует, воротится, уверенно говорила Томка, и она оказалась-таки права: Васька и впрямь вернулся две недели назад после более чем двухлетнего отсутствия.

Но Валентина доподлинно знала, что причиной его возвращения была вовсе не воскресшая любовь к семье. Хоть все эти две недели и тетешкал он своих девчонок пятнадцати и тринадцати лет на коленях, словно малолеток, хоть Томка стыдливо опускала глаза и надевала не любимые ею свитера с высоким воротом, чтобы скрыть следы жарких Васькиных поцелуев, но все равно – причина его возвращения крылась в другом. По пьяной лавочке он сам признался Валентине: вернулся-де потому, что около полугода назад умер Алим.

Умер Алим!.. Валентина даже сама изумилась тем горючим слезам, которыми она вдруг залилась. Все прошло, все давно изболелось, она не испытывала к непутевому мужу даже ненависти, осталась лишь обида на него, и то – не за себя, брошенку, а за мальчишек, которые росли без отцовской заботы. Но все-таки Алим был ее муж, все-таки она его когда-то любила, от него родила сыновей, его когда-то ревновала и ждала, втайне от всех надеясь на его возвращение: вот он приползет на коленях и заплачет… Теперь плакала она сама, оплакивала бывшую любовь и несбывшиеся надежды, так горько и долго плакала, что очень не скоро до нее дошла связь между возвращением Васьки и известием о смерти Алима.

Получалось – что? Получалось, Васька знал, где последние годы жил Алим! Знал, однако держал это втайне не только от Валентины, что вполне объяснимо, но даже и от законной жены. Неужели Алим скатился в такие бездны, что Ваське даже стыдно было о нем упоминать в своих редких письмах? Но теперь-то можно рассказать!

Она утерла слезы и начала расспрашивать. Васька сперва пыхтел, отмалчивался, потом его прорвало, и тут Валентина поняла, что испытывает человек, которого внезапно бьют по голове тяжелым предметом.

Анфиса Ососкова

Июнь 1995 года, Кармазинка

– Да ча́пай ты поскорей, сейчас дождь ударит, – донесся до нее раздраженный голос Надьки.

Анфиса подняла голову, огляделась. Она так глубоко задумалась, что и не заметила, как они дошли до моста через Кармазинку. Деревня осталась позади, за рощей, которая раньше была реденьким парком, а теперь по причине безлюдья оживилась, разрослась и грозила вскоре сделаться настоящим лесом. Отсюда, от реки, потемневшая роща казалась большой черной тучей, возлегшей на крутояре. Вообще все смерклось вокруг. Наконец-то собралась гроза: тучи уже неделю стадами бродили над Кармазинкой, раздувались, темнели, набухали влагой – и вдруг исчезали с небосклона, словно отправлялись искать счастья где-то в других краях… куда сейчас отправится Надежда. Но вот они вернулись, чтобы пролиться наконец обильным дождем.

«Говорят, дождь в дорогу – к удаче», – вспомнила Анфиса, и сердце ее сжалось. На лице она ощутила влагу. Что, уже начинается ливень? Нет, это только слезы, ее слезы…

– Анфиска, ты что? – Надежда наконец соизволила обернуться и увидела лицо подруги. И даже остановилась. – Да ты ревешь, никак? Ты – ревешь?!

Анфиса сжала губы, стиснула руки в кулаки. Никто и никогда не увидит, как ей плохо! Никто и никогда – тем более проклятая Надька, которая забрала у нее любимого.

Она молча уставилась в свинцовую воду, кипевшую вокруг свай старого моста. Кармазинка – речка тихая и приветливая, при погоде лежит-расстилается, словно серый шелковый плат, мрачнеет и злится только под ветром, но вот здесь, около моста, и в ясную пору, и в ненастье живет бучило – так бабки говорят, а на самом деле здесь омут, из которого никто и никогда не выбирался. Анфиска раньше удивлялась: отчего мост, по которому люди ходят, поставили в самом глыбком и опасном месте – а вдруг упадет кто? Но старые люди знали, что прежде строительства моста вся Кармазинка была безопасная, а потом, как вбивали в дно сваи, что-то в речке испортилось, завихрилось, словно бы от обиды, как обижается всякая природа, когда ее слишком грубо касается человек.

Случалось, тонули в Кармазинке – ну, понятно, утопленник рано или поздно всплывал. Но никому из тех, кого затягивало бучило, выплыть не удавалось: ни живому, ни мертвому. Детвора пугала друг друга не страшилками про черную-пречерную гору, на которой стоит черный-пречерный дом, а там черный-пречерный мертвец кричит: «Отдай мое сердце!», – а россказнями про бучило, которое клубится до самой земной сердцевины, и там собираются все невсплывшие утопленники – люди и животные. Да, это было одно из самых жутких воспоминаний Анфисиного детства – как на ее глазах корова (стадо гнали с пастбища на противоположном берегу) вдруг чего-то испугалась, проломила хлипкие перила и рухнула в воду. Пастух (на должность удалось на краткое время устроиться Генке Ососкову, а дочка была при нем подпаском) кинулся к краю моста, но только и успел увидеть мученически заведенные, налившиеся кровью глаза злосчастной буренки, которая почти мгновенно канула под воду, только пузыри какое-то время всплывали на поверхность, а потом и их поглотила воронка. Насилу удалось отогнать от пролома перепуганное стадо. Хозяева коровушки сначала не верили в случившееся, кляли Генку на чем свет стоит, болтали: мол, продал небось коровку, а наврал, что утопла, но Анфиска так рыдала, так тряслась, рассказывая о случившемся… Поверили не Генке – поверили его дочери. Долго потом в деревне поглядывали на нее с брезгливой жалостью: Анфиска-де припадочная, в точности как папашка. С тех пор она и стала тщательно прятать свои чувства от всех, особенно от Надюшки, которая обожала ковыряться в них, словно в старой болячке.

Между тем Надя, которая с любопытством и удовольствием всматривалась в лицо подруги, силясь углядеть наконец-то в этих холодных чертах признаки явного горя, разочарованно нахмурилась:

– Ну вот, опять зажалась. До чего ж ты холодная, Анфиска, сугроб, а не девка, честное слово! Хоть бы раз себя на волю отпустила – человеком стала бы! Знаешь, что говорил мне Ромка? Он ведь сначала на тебя глаз положил. Он же с тобой даже поцеловался разок, верно?

Как ни вслушивалась Анфиса, ей не удалось уловить в голосе подружки ни отзвука ревности.

– Поцеловался, он мне сам говорил. Ты ему на взгляд очень даже понравилась. А вот на вкус… – Надюшка хихикнула и зашагала быстрее, но вдруг приостановилась и в отчаянии всплеснула руками: – Господи Иисусе! Я ж сумочку с документами, с деньгами в твоем дурацком сарае забыла! Видать, уронила, когда огонь затаптывала! А, черт, черт, черт!.. Все из-за тебя, дурищи! Чтоб ты сгорела, в самом деле! Теперь придется возвращаться! Теперь я на восьмичасовую электричку не успею!

Она резко развернулась и рысцой кинулась было по мосту обратно, но Анфиса рванула ее за плечо:

– Погоди! Ничего, уедешь на девятичасовой, успеешь к своему Ромке. Да погоди ты! Что значит – на вкус? Раз сказала – уж договаривай! Как это – на вкус?

Надя недовольно посмотрела на небо. Тучи сошлись над мостом, и здесь, именно здесь клубилась самая чернота, из которой должно было ливануть с минуты на минуту. Следовало бы бежать со всех ног, чтобы поскорее оказаться под защитой деревьев, но больно уж интересный оборот принял разговор. В кои-то веки непробиваемая Анфисина броня готовилась дать наконец трещину, и не полюбоваться на то, как сквозь эту трещину хлынут потоки слез, было свыше Надюшкиных сил. К тому же сейчас она истинно ненавидела подругу, из-за которой отодвигалась, пусть даже на какой-то час, встреча с Романом.

Она поставила сумку, оперлась на перила.

– А так. Холодная, говорит, ты, вся будто ледяная. Когда танцевали, он к тебе поприжимался было, а ты даже и не заметила. Ну, думает, какая скромная девочка, небось только в деревне таких целок и найдешь. Потом, когда в лесочке начал тебя обжимать, ты опять стоишь колом, ноль внимания, фунт презрения. Поцеловал – а у нее, говорит, губы… ну, в смысле, у тебя, это мне Ромка сказал, понимаешь? – торопливо уточнила Надюшка. – У нее, говорит, губы ледяные, как у утопленницы. Резиновые такие. Неподвижные… С холодильником, говорит, и то целоваться было бы в больший кайф. Это мне Ромка сам сказал, ясно? – И Надюшка повторила как бы с сожалением, а на самом деле с явным удовольствием: – Губы ледяные, как у утопленницы…

Анфиса медленно взялась за сердце. Повела вокруг глазами, посмотрела на темную, клубящуюся воду бучила.

Все. Вот и все. «Губы как у утопленницы!» Надькины слова были словно удар острой, смертельной косы, которая прерывает человеческую жизнь.

«Губы как у утопленницы!»

Как можно… как можно было сказать такое?

И тут грянуло в небесах! Молния, чудилось, только выжидала какого-то определенного момента, когда напряжение между двумя девушками, остановившимися над рекой, достигнет наивысшей силы. Она пронзила небо и устремилась в этот сгусток ненависти, незримой человеческому глазу, но ощущаемой всей замершей в предчувствии грозы, затаившейся природой. Анфисе, краем глаза проследившей полет небесной стрелы, показалось, что еще миг – и они с Надюшкой обе будут испепелены. Она ждала этого мгновения почти с нетерпением, она сейчас рада была бы умереть – именно вместе с Надькой, потому что им двоим больше не было места на одном этом свете, – однако молния, словно исчерпав свою ярость, вдруг погасла.

Надюшка взглянула на подругу почерневшими, почти безумными от ужаса глазами. Ударил гром, и Анфиса внезапно ощутила, что этот раскатистый, требовательный звук наполняет ее решимостью, вливает в нее неведомую прежде силу, обостряет ненависть к Надюшке, призывает ее сделать что-то, чтобы отомстить за чудовищное оскорбление.

«Умереть? Ты хотела умереть, потому что вам больше нет места на земле? Да ведь это ей нету здесь больше места!.. Ну! Делай же!»

Анфиса не знала, откуда прозвучал этот голос: с небес или из бездн вызвала ее на поступок некая сторонняя сила, или это всколыхнулась смятенная душа, но только она вдруг метнулась вперед, вытянула руки – и резко толкнула Надю в грудь.

Та качнулась, запрокинулась, взмахнула руками, словно пытаясь ухватиться за что-то, но не смогла. В этот миг снова грянул гром! Надюшка вздрогнула, завалилась еще сильнее, перила хрустнули, ломаясь, перед Анфисой мелькнуло окаменевшее в гримасе ужаса лицо, шевелящиеся пальцы, которыми ее подруга старалась поймать ускользающую жизнь, потом раздался громкий всплеск…

Бучило удовлетворенно вздохнуло и приняло очередную безвозвратную жертву.

И тут небеса наконец-то разверзлись и разразились потоками дождя, который, как известно, смывает все следы.

Ольга Еремеева

Февраль 2000 года, Нижний Новгород

– Какая была у вас зарплата? – спрашивал ее тогда следователь Мыльников Николай Николаевич – симпатичный, хоть и несколько малорослый. И глаза у него были странного желтого цвета…

Ольга замялась. Месяц назад, когда лопнула частная фирма «Скорая ветеринарная помощь», где она работала, и Ольга подавала документы в Фонд занятости на получение пособия по безработице и поиск нового места, она написала в справке о зарплате: «Две тысячи рублей». В общем-то это соответствовало истине, поскольку именно такую сумму она получала на руки. Другое дело, что семьдесят процентов от нее составляла неучтенка, черный нал, а в официальной ведомости Ольга расписывалась за двести рублей, что ли. Здесь была налицо обычная махинация, с помощью которой выживали отечественные мелкие и средние бизнесмены, с которыми Родина-мать боролась люто, словно с тайными и явными врагами народа. Жажда сопротивления вызревала в угнетенных душах, и именно она побудила Ольгу натурально подделать бумаги, сдаваемые в Фонд занятости. А что такого? Мало она выплатила за свою жизнь налогов родимой стране? Мало пострадала от издевательств, которые то одно, то другое, то третье учиняло правительство над своими подданными? Павловская реформа, отсутствие налички в банках, ежедневная неописуемая инфляция рубля, дошедшая до полного предела, вернее, беспредела, невыплаты зарплаты, потом кризис 1998 года – финансовые кривляния этого лысенького Киндер-сюрприза, ни дна бы ему, ни покрышки… А народ молчи, терпи и плачь? И не пытайся даже посопротивляться ошалевшему государству? Подумаешь, зарплата в две тысячи! Да за нее дают пособие всего-навсего пятьсот рублей. Пятьсот! Как жить на эти деньги? Как платить за квартиру, за телефон? Но ведь и их никак не выплачивают, все что-то думают и размышляют…

Конечно, сказать все это следователю было нельзя. Ольга подумала, подумала, борясь с традесканцией, сочла, что зарплате в двести рублей кто-нибудь вряд ли поверит, и ляпнула:

– Семьсот рублей.

– Понятно. – Николай Николаевич кивнул. – То есть за эту сумму вы расписывались в ведомости, да?

Ольга замерла, размышляя, не сказать ли, что она ошиблась, но традесканция сунулась ей прямо в глаз. Ольга испугалась, что потечет тушь, и, уклоняясь от ветки, невольно кивнула:

– Да.

– А какова была зарплата вашего шефа, Алексея Ивановича Зверева? – спросил следователь, записав ее слова в протокол.

Ольга с трудом подавила облегченный вздох.

Не то чтобы ей так уж понравился вопрос или она обрадовалась, что карающий меч правосудия нацелил свое острие в сторону Зверева. Штука в том, что она наконец-то поняла, зачем ее вызвали в отдел по борьбе с экономическими преступлениями! Конечно, махинации Зверева с черным налом выплыли-таки наружу. А она-то ломала голову, за что ее вызвали, почему?.. Странно, конечно, что в милиции заинтересовались Зверевым только теперь, когда фирма перестала существовать. Можно, конечно, доказывать факты утаивания доходов и неуплаты налогов, но чисто теоретически. Зверев и его жена-бухгалтер содержали все бумаги в полном, безукоризненном порядке, обосновывая получение и расход каждой копейки – той, понятное дело, которую они считали нужным показывать. Выходило, что фирма «Скорая ветеринарная помощь» едва сводит концы с концами, работает порой даже себе в убыток. Добрые доктора айболиты чуть ли не на свои средства покупают лекарства собачкам и кошечкам!

Между прочим, иногда так и случалось, потому что из-под налогового пресса Зверев выдергивал не миллионы рублей (и, уж конечно, не долларов!), не сотни и даже не десятки тысяч, а всего только семь несчастных тысчонок рубликов в месяц, чтобы заплатить по две тысячи Ольге и своей жене, а три положить в свой худой, заплатанный карман.

Министр по налогам и сборам, который клеймит любителей черного нала со всех телеэкранов и газетных страниц! Министр, у которого казенная квартира, и машина, и дача, и министерская столовая с практически бесплатной едой, и еще какие-то там неописуемые льготы плюс зарплата – не пятьсот, конечно, рублей! Сначала попытайся выцыганить из иностранных банков украденные из России сотни миллиардов долларов, прежде чем предавать позору и хватать за руку таких мелких мошенников, как Зверев и иже с ним! Ведь в той стране, в которую вы превратили Россию, жить нельзя – в ней можно только выживать, ясно?

Никакой такой дурацкой патетической речи Ольга, конечно, не произнесла – хватило ума промолчать. Она продолжала бороться с этой вьющейся зеленой тварью и с запинками отвечала следователю на какие-то странные, а впрочем, вполне доброжелательные вопросы насчет того, как часты были вызовы, и к кому чаще – к кошкам или к собакам, и как относилась к конкуренции районная ветеринарная поликлиника, вообще – кто в этой конкурентной борьбе одерживал верх?..

Ольга в конце концов даже начала сомневаться, что следователя Мыльникова интересуют махинации Зверева! Однако все свои вопросы и все ее ответы он скрупулезно, хорошим, разборчивым почерком занес в протокол и дал Ольге прочитать его и расписаться. Что она и сделала.

– Хорошо, – сказал Николай Николаевич, глядя на нее сочувственными глазами. – А теперь взгляните на этот документ.

«Почему он на меня так смотрит?» – успела еще подумать Ольга, прежде чем взяла из его рук ксероксную копию… своего собственного заявления в Фонд занятости. Того самого заявления, в котором она своими руками указала сумму месячной зарплаты: две тысячи рублей.

Валентина Абдрашитова

Январь 2001 года, Северо-Луцк

Оказалось, что в Северо-Луцке имя Алима Абдрашитова было не просто известным, а очень известным. Бывший Валентинин муж, у которого не хватало денег на алименты, владел двумя ночными клубами и казино при них. Загородный дом у него был такой, что челюсть отвисала при виде этой красоты и бьющей в глаза роскоши, автомобили он менял как перчатки, количества банков, где он держал свои денежки, не знал точно никто, сам мэр первым здоровался с Алимом и считал за честь видеть его на своих «мальчишниках», которые потом плавно перетекли в чинные семейные праздники. Кстати, именно из-за Алима. Вернее, из-за его любовницы, которая чисто мужское времяпрепровождение считала верхом неприличия, особенно в наше время, и называла мэра дураком, если он не понимает значения внешней респектабельности для политического деятеля. А уж после того, как Алим решил на ближайших выборах баллотироваться в Госдуму…

– Погоди, Васька! – взмолилась тут Валентина. – Погоди, не все сразу. Кто решил баллотироваться в Госдуму?

– Алим, кто ж еще! – хмыкнул Васька. – А что такого? Нынче там кого только нету, самый сброд могут выбрать. Чем Алимка хуже? И кореша есть полезные. У него в баньке сам Чужанин из СПС парился с этим вашим, как его там, поволжским представителем… короче, с Киндер-сюрпризом. Как приедут в Северо-Луцк, так прямиком по банькам. Ну а там, сама понимаешь… – Он значительно прищурился. – Когда у человека два ночных клуба, причем один – для «голубых», тут на все вкусы найдется товарец для высоких гостей. Друзей и подружек для них сама Надька отбирала. У нее глаз-алмаз, у Надьки-то, там такие телки и телята являлись, что у высоких гостей слюни висели до самых гениталий.

Валентина исподлобья зыркнула на словоохотливого рассказчика. На самом деле не про Госдуму ей хотелось спросить первым делом, нет, не про Госдуму! Понятно, что не мог Алим столько лет прожить один, а все же упало сердце при этом небрежно упомянутом имени – Надька, при этих словах: «Его любовница…»

– Надька – это, что ли… ну…

Она не договорила, еще на что-то рассчитывая, на какую-то ошибку, будто на помилование, но Васька угрюмо кивнул:

– Блядь Алимова. – Он помолчал, словно поперхнулся, потом выдавил несколько самых грязных ругательств, из разряда тех, от которых уши вянут, и Валентина поразилась выражению ненависти, вдруг исказившему, обострившему, иссушившему мягкие, как бы смазанные черты Васькиного добродушного лица. – Надька… Из-за нее я и вернулся. Остался на бобах и вернулся. А от Алимки у меня один только пояс для тяжелоатлетов на память сохранился – из воловьей кожи, широкий такой пояс. С пряжками. Баксов двести стоит. Алимка его где-то раздобыл, когда брюхо из него поперло. А нынче же толстым быть непрестижно, вот он и утягивался. Ну, я и позычил поясок, когда с Надькой расплевался.

Вот те на! Валентина-то с Томкой думали: затосковал мужик по дому, вот и вернулся. А он, оказывается…

По счастью, Томка в эту пору отлучилась на кухню и не слышала рокового признания, а Валентина была уже слишком ошеломлена вероломством собственного мужа, чтобы достойным образом отреагировать на вероломство чужого.

Васька, впрочем, тотчас сообразил, что сморозил несусветное, и прикусил язык. Однако видно было, что его так и распирает, что ему хочется поговорить, что разговоры о Надьке хоть и причиняют ему мучительную боль, а все же кто из нас может удержаться от того, чтобы беспрестанно не трогать языком ноющий зуб? Так и Васька не смог удержаться, чтобы не вернуться в разговоре к Надьке. К Надежде Гуляевой.

…Никто не знал, как она появилась в жизни Алима. Поговаривали, начинала стриптизершей, а может, девочкой по вызову, причем даже не эскорт-леди, а обреталась некогда на самых низших ступенях проституточной социальной лестницы. А впрочем, никто не мог утверждать доподлинно, откуда взялась Надька. Когда Васька приехал в Северо-Луцк, она вовсю жила с Алимом. Алим уже имел оба своих клуба, ему был нужен верный человек для пригляду за делом, вот он и вызвал тайком старинного приятеля, пообещав Ваське, что тот станет его правой рукой. Однако ни правой, ни даже левой руки из Васьки не получилось, потому что оба эти места были прочно заняты Надькой. Она полновластно царила в доме Алима, в его душе и сердце, снисходительно оставляя там всего два свободных закуточка: для дела и для огромного пса – немецкой овчарки, натурального волкодава по кличке Веселый Роджер. Роджера Алим любил как родного сына – нет, куда больше! Во всяком случае, за последние два года Васька ни разу не слышал, как Алим вспоминает о своих мальчишках, но он не ленился даже в самую запарку рабочего дня съездить на рынок и выбрать лучшие, свежайшие, нежно-красные легкие для Роджера, который вообще обожал всякую требуху, а телячьи легкие – особенно.

Слушая это повествование, Валентина так и не поняла, к кому Васька ревновал друга и босса больше: к любовнице или собаке, из-за кого больше бесился. И, между прочим, бесился не зря, потому что на имя Надьки Алим перевел всю свою собственность и вклады в банках, оставив в своем владении только трехкомнатную квартиру. Случилось это за три месяца до его смерти. А причиной этой смерти стал Веселый Роджер.

Тут вернулась из кухни Томка и бухнула посреди стола громадную сковороду со шкворчащей, с пылу с жару, обалденно пахнущей печенкой-пятиминуткой.

Васька наколол на вилку один кусочек, поднес его к носу и блаженно зажмурился:

– Сто лет ничего такого не ел! Роджер – он как зачует печень, горло перегрызет, но отберет кусок. Жареную весьма жаловал, особливо в сметане. А паштет печеночный мог килограммами жрать. У нас там на мясокомбинате колбасу ливерную печеночную делали, так я тебе скажу… Ее к нам прямо из цеха ящиками для этого сукина сына возили.

Валентина дрожащей рукой налила себе водки и выпила одним глотком. Нервно схватилась за вилку, но закусила только соленым огурцом. Печень есть не смогла. В воображении вдруг отчетливо встала картина: Алим дерется с Веселым Роджером из-за такого вот куска, ну и побеждает, естественно, громадный волкодав…

– Да нет, – чуть не подавился Васька, совершенно правильно расшифровав выражение ужаса, возникшее на ее лице. – Думаешь, его пес загрыз? Не-ет! Роджер его только разок и цапнул. Алимка сам виноват – знал же, что псина до смерти пьяных терпеть не мог, ну чего полез к нему, наклюкавшись? Да еще и пил какую-то мерзость вонючую, натурально денатурат. У него же вкусы не изменились, у Алимки-то. Гостям в клубах «Бомбей-сапфир» подают, а дома, втихаря, наш Алимчик может хоть стеклоочистителя глотнуть – в память о прежних веселых денечках. Ну и в тот день пивнул он чего-то такого-этакого, да и полез к Роджеру. Ну, пес и цапнул его за щеку!

– Как же ты говоришь – не загрыз?! – ужаснулась впечатлительная Томка, с жалостью косясь на подругу, у которой огурчик явно встал поперек горла.

– Так и говорю, что не загрыз, а только цапнул. Царапина всего и осталась, но и ее хватило, чтобы… – Васька махнул рукой, сунул наконец-то в рот остывший кусочек печенки и принялся мрачно жевать. Он тщательно, методично работал челюстями, словно это сейчас было самым главным на свете.

– Не подавись, зараза! – не выдержала-таки Томка. – Успеешь, наешься! Скажи, что там с Алимом-то было?

– Да вы понимаете, девчонки… – нехотя поднял глаза Васька. – Роджер его цапнул и убежал невесть куда. Так его и не нашли. А Алим через три месяца умер от… – Он сглотнул, тоскливо посмотрел на умопомрачительно пахнущую сковороду, словно навеки прощался с ее вкуснейшим содержимым. – Умер от бешенства.

Валентина прижала ладонь ко рту, да так и просидела остаток вечера, словно давя крик. Она даже пить больше не могла, хотя Васька и Тома несколько раз поднимали рюмки. Водку допили и все огурчики съели, но вот в чем Васька безусловно оказался прав, так это в том, что к печенке никто из троих больше и не притронулся.

– Опаздываем, – пробормотал кто-то за спиной, и Валентина обернулась. Проводница шла мимо с пятью стаканами дымящегося чаю, держа их так легко и небрежно, словно это были пустые подстаканники. Ловкость рук!

– Сильно опаздываем? – огорчилась Валентина.

– На час пока, но, возможно, постоим еще. Там авария на переезде, электричка столкнулась с автобусом. Так что никто ничего не знает. Один раз было такое дело – мы аж четыре часа стояли.

– Четыре часа?! – ужаснулась Валентина. – Так ведь это… это значит, что я опоздаю!

– Спешите куда-то? – от нечего делать спросила проводница.

– Да. Мне в нотариальную контору надо. Я… я еду в права наследства вступать!

И горделиво улыбнулась неприкрытому, почтительному изумлению проводницы.

Ольга Еремеева

Февраль 2000 года, Нижний Новгород

Когда надо было, Ольга могла отовраться от чего угодно. Но она быстро соображала, было у нее такое замечательное качество, и сразу поняла, что здесь дергаться на тему «Я не я и бородавка не моя!» бесполезно. Единственное, что можно было сделать, это не выглядеть глупо и жалко, поэтому она только приподняла брови и сидела с каменным выражением, уставившись на эту цифру, которая, чудилось, горела огнем-пламенем, словно какие-нибудь «Мене, текел, фарес» перед глазами несчастного Валтасара, а не жалконькая в общем-то суммочка: две тысячи «деревяшек». Сидела и смотрела… Традесканция безнаказанно путалась в волосах – ей была предоставлена полная свобода действий.

– Вас, наверное, интересует, почему у нас возникли подозрения? – приветливым голосом спросил Мыльников. – Но это очень просто. В Фонде занятости существует банк данных по каждому предприятию. Получив от вас заявление о постановке на учет и справку, мы проверили данные по «Скорой ветеринарной помощи» и обнаружили, что месячный фонд зарплаты вашего предприятия составлял всего-навсего тысячу рублей. А вы написали, что только вы получали две тысячи. Как говорится, неувязочка получается, да?

Ольга тупо кивнула. Неувязочка – это не то слово…

– Знаете, такие ситуации нередки, – мягким голосом сообщил Мыльников. – Поэтому Фонд занятости сразу сообщает нам обо всех подобных случаях. К сожалению, страсть к мелкому и крупному мошенничеству живет почти во всех, даже в тех, кто считает себя интеллигентным человеком.

Это явно был камешек в ее огород, причем угодил он не в бровь, а в глаз. Очень болезненный удар. Ольга постепенно выходила из оцепенения.

– А давно в Фонде занятости обнаружили… э-э… ошибку в моем заявлении?

– Вы хотите сказать, давно ли обнаружили, что ваша справка о доходах составлена с искажением данных? – беспощадно уточнил Мыльников. – Давно. Ровно месяц назад. Как только вы ее представили в Фонд.

Месяц назад! Ольга мысленно схватилась за голову. Целый месяц все эти замотанные тетки, которые отмечали ее приходы (к инструктору надо было являться раз в неделю, предъявляя трудовую книжку и отчет о том, что ты и сам прилежно ищешь работу) и пытались найти ей место ветеринара с зарплатой не ниже указанной в справке, целый месяц они знали, что гражданка Еремеева – наглая врунья, мошенница, что она откровенно морочит всем головы. Знали! И ничего не сказали ей. Ждали, чтобы она увязла поглубже. В бухгалтерии ей нарочно сообщили, что на днях на ее расчетный счет в сберкассе на Ошарской (пришлось книжку там завести) поступит первая выплата пособия. Все это делалось нарочно! Они заведомо знали, что Ольга врет, что она подделала документы.

Свинство! Ну какое же это свинство! Не могли сразу предупредить, что ли? Так, мол, и так, не стыдно ли вам, женщина, идите вон отсюда! Она бы сгорела со стыда, но это было бы лучше, чем теперь сидеть напротив симпатичного опера, который тычет пальцем в Гражданский кодекс и указывает Ольге номер и содержание статьи, по которой ей придется нести ответственность за свое преступление, именуемое мошенничеством в мелких и средних размерах.

Ольга даже толком ничего не могла прочитать – все плясало у нее перед глазами. Что-то такое про штраф, принудительные работы, условное наказание до… Господи! Ей мерещится или правда такое написано: «сроком до пяти лет»?

– Меня что, посадят? – спросила она чужим голосом, сцепляя пальцы так, что их заломило. Но эта боль не позволила брызнуть слезам, которые уже подкатили совсем близко.

Что же она наделала! Что натворила! Нет, но все-таки какие мерзавцы там, в этом Фонде!..

– Да нет, вряд ли посадят, – качнул головой Мыльников. – Однако позору не оберетесь. Кстати, как вам удалось подделать справку о заработной плате? На ней стоят подписи директора и главбуха, а также печать фирмы. Значит, начальство было в курсе вашей махинации?

Если в первые минуты Ольга вся пылала от стыда и страха, то теперь она ощутила себя просто заледеневшей от ужаса. Конечно, Зверев знал, что она собирается встать на учет в Фонде. Но ему была не по душе эта затея. Не по душе! Поэтому он и его жена-бухгалтер просто подписали пустую справку, а все цифры проставила сама Ольга. И вот теперь, выходит, она потянет за собой на скамью подсудимых этих людей, которые ей в жизни ничего, кроме хорошего, не сделали? Нет уж, если правосудие рано или поздно доберется до Айболита Зверева, пусть оно сделает это самостоятельно, без участия подследственной Еремеевой.

– Ни в каком курсе никто не был, – буркнула Ольга. – Просто они мне доверились и подписали пустую бумагу. Они не знали, что я впишу туда завышенные цифры, они к моему мелкому и среднему мошенничеству не имеют никакого отношения!

– Да вы не волнуйтесь, на них своя статья сыщется, – успокоил ее добрый опер Мыльников. – Налицо преступная халатность, из-за которой государству был нанесен финансовый урон на сумму… Между прочим, вы уже получили первое пособие?

– Нет, – истово замотала головой Ольга, и традесканция заметалась в воздухе в такт ее движениям. – Нет, мне его еще не начислили, наверное.

«Какое счастье!» – подумала она, но вслух, конечно, ничего такого не брякнула.

– Начислили, начислили, – кивнул Мыльников. – По нашим данным, сумма уже на вашем счету. Вы совершенно уверены, что еще не распорядились ею?

– Нет. – Ольгина голова и традесканция снова замотались туда-сюда. – Но я верну деньги. Сегодня же верну!

– Да-а? – в сомнении поглядел на нее опер, и Ольга на миг обиделась: «Неужели он думает, что я полная идиотка и буду теперь пользоваться этими деньгами?!», но вдруг поняла причину этого сомнения: Мыльников не верил, что мошенница вообще выйдет из его кабинета! То есть она выйдет, но лишь для того, чтобы пересесть в эту машину с решетками на окнах… автозак – в детективах она называется автозак, – и отправиться прямиком в следственный изолятор, в то самое СИЗО, о котором Ольга раньше тоже читала только в детективах, а теперь, значит, познакомится лицом к лицу.

…Как подумаешь, сколько народу вопили в душе: «Зачем?! Зачем я сделал это?!» – и молили всех богов вернуть время назад, обещая взамен все, что у них есть, вплоть до своей бессмертной души, и клялись, что, если только им представится возможность начать все снова, они больше никогда… никогда и ни за что! Целая очередь таких бедолаг небось выстроилась, можно ею несколько раз охватить Землю вокруг экватора. Теперь в конце этой очереди топталась Ольга Еремеева, и ее жалкий голосишко вливался в общий хор: «Никогда… больше никогда, ни за что!»

– …не по злому умыслу, – донесся до ее слуха мягкий голос Мыльникова. – Искренне верю, что на вас, так сказать, просто помрачение нашло. Бес попутал, как говорили в старину. Правда?

Ольга машинально кивнула.

– На самом деле я вас понимаю. Мы имеем дело с такими хищениями, суммы которых вам даже и не снились, и, когда видишь жалкие потуги какой-нибудь учительницы, или медсестры, или ветеринарного врача перехватить у государства какую-то несчастную сотню-другую, понимаешь, что их толкнуло на это общее обнищание народа. Ведь на глазах у этих людей грабят страну. Берут взятки – все, кому не лень. Вы не поверите – берут даже в городской администрации!

И далее Мыльников разразился целой речью о том, что в администрации берут почем зря, нагло и бессовестно, но схватить «администраторов» за грязные ручонки совершенно невозможно, поскольку, во-первых, ручонок этих не счесть, глаза разбегаются, не знаешь, за какую первую хвататься, а во-вторых, берут они через своих людей в районных администрациях, через третьи руки, если уж продолжать тему верхних конечностей. Но и те – не пустые лохи, они не в кабинетах же конвертики принимают, а просто в очереди жаждущих зарегистрироваться и до смерти затурканных всяческими препонами частных предпринимателей появляется некий человек, который сулит все устроить за некую сумму. А кому он эту сумму передаст – сугубо его, посредника, проблемы, кандидата в «чайники» это не колышет, тем паче что все дело и впрямь внезапно сдвигается с мертвой точки и без задержки, без сучка без задоринки, мелкой пташкой летит к счастливому финалу – регистрации частного предприятия и выдаче на руки вожделенного свидетельства. О том, что сей путь усеивается терниями искусственно, знают все: и сами «чайники», и чиновники. Причем обе стороны искренне недоумевают, почему так озабочена создавшимся положением милиция. Ведь спрос порождает предложение, а предложение порождает спрос – этот диалектический закон не нами выведен, не нам его и опровергать. Покуда находятся люди, желающие получить взятку, найдутся и те, кто ее захочет дать, чтобы быстро и красиво решить свои проблемы. И наоборот. Все равно как спрос на пиво породил огромное количество выпускаемой продукции, в компании с которой время летит незаметно.

Однако, построжавшим голосом сообщил далее опер Мыльников, «кочка зрения» отдела по борьбе с экономическими преступлениями на эту проблему совершенно иная. Готовится даже операция по внедрению в гущу «чайников» своего человека, который должен пройти по всем кругам административного ада и вычислить всех задействованных в этом деле Вергилиев, с тем чтобы впоследствии их за ушко да на солнышко с помощью заранее помеченных деньжат. И Николай Николаевич Мыльников крепко надеялся (он так и сказал: крепко, мол, надеюсь!), что оступившаяся Ольга Еремеева пожелает искупить свой грех сотрудничеством с правоохранительными органами, став этим шпионом. Вернее, шпионкой. А в награду за ее самоотверженный поступок товарищ Мыльников закроет глаза на факт мелкого мошенничества, имевший место быть в ее биографии.

– Как же так? – глупо спросила Ольга. – Вы готовы ради меня пойти на должностное преступление?

Что-то такое мелькнуло в глазах Мыльникова… нечто вроде усталости, а может, и брезгливости… и это помешало Ольге радостно согласиться на его предложение.

– Я, наверное, не смогу, – пролепетала она, совершенно растерянная, сбитая с толку.

– Сможете! – напористо сказал Мыльников, глядя на нее с прежней симпатией и участием. – У вас есть склонность к риску, иначе вы не затеяли бы эту авантюру с поддельной справкой. Значит, у вас все получится и в нашем общем деле.

Ольга пялилась на него во все глаза, по-прежнему не в силах осмыслить случившееся. Но тут на столе Мыльникова зазвонил телефон. Николай Николаевич снял трубку – и сразу сделался серьезен.

– Начальник отдела вызывает, – сказал он Ольге со значительным выражением. – Я понимаю, сейчас вам трудно эту ситуацию как следует просечь, вам подумать нужно. Поэтому условимся так: вы идите домой, а ко мне приходите часиков в восемь.

– В смысле завтра утром?

– Да нет, сегодня вечером. Незачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

– Вы до такого времени еще работаете?! – в священном ужасе воскликнула Ольга. Мыльников улыбнулся с выражением, которое можно было расшифровать как: «Враг не дремлет ни днем, ни ночью!», и подписал ей пропуск на выход из отделения.

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

Ну что ж, Егор был не первым мужичком, которого кинула женщина, и, что самое утешительное, отнюдь не последним. Он принял удар стойко: не пытался совершить какую-нибудь глупость вроде поездки в Северо-Луцк и попыток разыскать Надюшу. Попробовал забыть… но не забыл, как только что сам с изумлением обнаружил. И если бы не этот голубоглазый… тьфу, холера ясна! – если бы не этот парень, который вился вокруг нее в воде как вьюн, Егор не замедлил бы плюхнуться в бассейн, подплыть к своей коварной красавице и брякнуть что-нибудь ошеломляющее, подтверждающее его право первенства перед этим фраером, после чего Надюшка непременно должна была бы вспомнить его – и сгореть со стыда. Или, вернее, утонуть, поскольку в воде сгореть довольно сложно.

Что именно он сказал бы? Ну, к примеру, этаким менторским тоном: «Я ведь предупреждал вас, барышня, что никак нельзя тату на солнышке перегревать. Белая краска плохо переносит ультрафиолет, как бы не вспухла попа аккурат на Пегасовых крылышках!»

В самом деле, в белой и красной татуировочной краске, даже голландской, самой лучшей, фирм «Tatto Costum Supples» или «MB Cosmetiks», есть такой странный эффект: на солнце она вспучивается. Поэтому Егор специально предупреждал своих клиентов, на которых работал такой краской: не загорайте, в смысле не перегревайтесь на солнце. Конечно, ничего страшного в этом припухании нет: пара часов в темноте – и все проходит, однако неожиданно может возникнуть пигментация, цветовой эффект ослабеет, то-се…

А кстати! Это ведь очень странно, что, пристально разглядывая некогда любимую попку, Егор не заметил никакой припухлости на месте Пегасовых белых крылышек и аналогичной гривы. Причем Надюшка явно лежала на солнышке долго: спина изрядно покраснела. Давно не загорала, сразу видно, а тут с первого раза перебрала. Обгорела крепко. Теперь кожа будет шелушиться. Однако крылышки Пегаса вели себя совершенно обыкновенно, словно были прикрыты трусиками. Как бы не так, прикрыты! Хоть бикини «трапеция» властно входило в моду, «тангос» еще вовсю царило на пляже – конечно, только у обладательниц самых красивых и сексуальных задниц. «Тангос» носила и Надя. Почему же так лояльно вели себя крылья Пегаса?

Егор извертелся на лежаке, нетерпеливо ожидая, пока Надюша и ее хахаль вылезут из воды. Они устроились на своих прежних местах, рядом с ним, тихонько воркуя и пересмеиваясь, но ему было уже не до ревнивых взглядов: заговорил профессиональный интерес татуировщика. Делая вид, что необычайно восхищен цветущей неподалеку азалией, он из-под зеркальных очков пристально озирал Пегаса.

Что за леший! Краска лежит абсолютно ровно, не вспучивается, на коже ни следа припухлости, а ведь этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! Так, а красная красочка как себя ведет? Помнится, он чуть-чуть, самую малость усиливал пигментацию на пятне, чтобы добиться…

Егор так и замер, мгновенно позабыв, чего он там пытался добиться. Он с трудом удержался, чтобы не снять солнечные очки, не надеть нормальные, с диоптриями, да еще и лупу не прихватить, а потом не пасть на колени и не начать пристально, миллиметр за миллиметром, разглядывать татуировку. Лупы у него с собой на пляже, разумеется, не было, но и без нее он вдруг разглядел нечто повергнувшее его просто-таки в содрогание: пятна… пятна родимого, страшного и ужасного, благодаря которому и появился на Надюшкиной попке Пегас, – этого пятна не было! А ведь оно невыводимо, это он знал как специалист.

Нет, ребята, ну как же это так?! Где пятно-то? Почему не вспучивается белая краска – это раз, и где пятно – два?

Ответ мог быть самый простейший: какая-то девушка увидела Надюшиного Пегаса, очаровалась им и скопировала слепо и тупо один в один. Причем не татуировку сделала, а просто заказала временный рисунок: сейчас это модно, этакая татушка на месяц, а то и всего на две недели. Судя по яркости, картинку нарисовали буквально день-два-три назад, она еще не поблекла от купаний в море, краски не выцвели на солнце.

Да нет, ради бога, Егор не жадный, и авторских прав на идеи у него нет. Запросто можно даже счесть за честь такое рабское подражание его стилю и манере. И снисходительно улыбнуться: вот и он стал законодателем моды! Некогда модницы всего мира копировали «бабетту» – прическу Брижит Бардо, потом «глаза Клеопатры» – Элизабет Тейлор, в конце 60-х мальчики повально косили под «битлов», ну, глядишь, такой же маниакальный характер примет увлечение Пегасами Гоши Царева…

Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Вернее, так непонятно. Ведь если пятна нет и краска не вспучивается, значит, эта женщина с Пегасом – не Надюшка. А Егор готов был поставить на кон свою тату-машинку «Revolution» (новое поколение роторных машин!), что перед ним именно она, Надежда! Но если… если татуировка – подделка, значит, подделка и Надюшка.

Что?..

В это самое мгновение она повернула голову и посмотрела прямо на Егора. Но ничто не дрогнуло, не шевельнулось в глубине ее серо-зеленых глаз. Невозможно сымитировать этот равнодушный, холодный, неузнающий взгляд, невозможно! Женщина не притворялась, что забыла Гашиша, – она его в жизни своей никогда не видела.

Егор немедленно лег на спину, зажмурясь, задрав лицо к мавританскому жаркому солнцу с таким видом, словно ему все было по барабану, а на соседку он загляделся лишь по причине пляжного безделья.

Так… Теперь он не сомневался: и Пегас не Пегас, и эта женщина не… Парень назвал ее Надюшей, но это не она. Чужая, другая – которая красит волосы хной в тот же самый оттенок красного дерева, точно так же подводит глаза синим карандашиком, использует не помаду, а блеск для губ, у которой в ушах любимые Надюшины бриллиантовые «гвоздики» – и, как уже не единожды было сказано, подобие Пегаса на попке.

Ради бога! Зачем она скопировала внешность той Надежды, Надежды Гуляевой, зачем перенесла на свое тело ее татуировку и приняла ее имя? Для какой аферы? Знает ли ее парень о подмене? Сам организовал все это или стал жертвой такого же рокового заблуждения, какому едва не поддался Егор? А главное… главное – где теперь настоящая Надюша? Что с ее Пегасом? Что с ней самой? И вообще – жива ли она?!

Ольга Еремеева

Февраль 2000 года, Нижний Новгород

Ольга тащилась по Советской площади, которая раньше считалась жутко неуютной и бестолковой, но сейчас, казалось, даже архитектурным шедеврам великого испанца Антонио Гауди было далеко до совершенства линий приземистого универсама, а также кирпичных многоэтажек и панельных хрущевок, натыканных там и сям в этом суматошном районе!

Вполне возможно, что эти великолепные здания она видит последний раз в ближайшие три-пять лет. Правда, Мыльников совершенно определенно сказал, что ее не посадят. Но чем черт не шутит: вдруг за эти четыре часа, оставшиеся до назначенных им восьми вечера, произойдет что-нибудь непредвиденное? Например, будет принят новый Гражданский кодекс с совершенно драконовскими указивками по поводу мелкого и среднего мошенничества. Или просто Мыльников передумает и решит-таки подвести Ольгу под статью! Ведь закон, как говорится, что дышло, куда повернешь, туда и вышло.

Нет, нельзя так думать! А думалось. Думалось вот о чем. Выходит, если Ольга согласится сотрудничать с органами (этот анахронизм звучал устрашающе актуально), Мыльников и впрямь пойдет на сделку с совестью и избавит ее от заслуженного наказания? А вот интересно, все те тетки, которые оказались в ее шкуре (Мыльников сказал, что случаи подделки справок нередки), тоже вынуждены были за кем-то шпионить? На кого-то доносить? Внедряться в ряды преступников? Наверное, милиции постоянно нужны свежие органы, то есть доноры… то есть тьфу, что она несет? Свежие шпионы! И они постоянно к ее услугам – благодаря Фонду занятости.

Все-таки странно и подловато, что в этой организации никто не предупреждает о том, что все данные о зарплате будут проверены. Оно конечно, обманывать нехорошо, но ведь, к примеру, и уклоняться от налогов, и ездить без билета – тоже очень плохо. А между тем о наказаниях за неуплату налогов предупреждает телевидение. Во всех автобусах, трамваях, троллейбусах и даже в частных маршрутках понаклеены плакатики, грозящие карой за бесплатный проезд. А в Фонде занятости ничего такого… Всех кругом предупреждают об ответственности за выгул собак на детских площадках, за мойку автомобилей в экологически чистых водоемах, о купании в не предназначенных для этого местах. Библия стращает божьей карой, а Евангелие запрещает вводить во искушение малых сих. Но ведь Фонд занятости делает это беспрестанно – вводит во искушение кажущейся легкостью получения денег… жалких до безобразия, отчего и само мошенничество выглядит даже не мелким, а просто-таки мельчайшим! Человек ни за что не поверит, что за какие-то несчастные пятьсот рублей его может ждать нечто более серьезное, чем устыдительные речи и приказ немедленно вернуть присвоенные денежки. И только когда коротко остриженный ноготь тов. Мыльникова отчеркнет на страничке ГК РФ соответствующую статеечку…

А если и правда – Фонд именно потому не предупреждает людей, что работает в связке с милицией, для которой он обеспечивает приток перепуганных, трясущихся, готовых на все женщин? Да и мужчины тоже пугаются ответственности, тоже готовы на все, чтобы искупить свой грех! Особенно если они уже какое-то время получали это жалкое пособие и купили на него лишние ботинки своим детям, а также колбасы и пива себе и зонтик своей жене. А может, просто погасили долг за квартиру или за телефон этими злодейски похищенными государственными деньгами.

Секундочку… Но, в отличие от этих несчастных грешников, мелкая мошенница Ольга Еремеева еще никак не распорядилась своим пособием по безработице.

А может быть, Мыльников ошибся и их вовсе не выслали? Тогда, наверное, еще не все потеряно!

Ольга влетела в троллейбус и, мысленно кляня громоздкую, медлительную железяку, ринулась в сберкассу на Ошару, где с ужасом обнаружила факт поступления денег на свою книжку. Мыльников, увы, не ошибся. В истерической тональности она потребовала незамедлительно вернуть эти проклятые пятьсот рублей отправителю. Слава богу, ей хватило ума не получать наличными, не тащить эти гроши в пригоршне обратно в Фонд занятости как доказательство своих благих намерений немедля завязать с преступным прошлым! Доказательством должна была послужить квитанция об отправке денег. Отксеренную копию Ольга отнесла в бухгалтерию Фонда, а оригинал потащила в клювике товарищу Мыльникову Николаю Николаевичу. Приближалось восемь вечера – время Ч!

Отделение милиции не то чтобы опустело по сравнению с дневным временем, однако народу в нем все-таки поубавилось. На первом этаже жизнь еще кипела, но чем выше поднималась Ольга, тем более пустыми становились лестничные пролеты и площадки. Днем тут приходилось идти бочком, вжимаясь в стенку, а сейчас Ольга спокойно поднималась по ступенькам… вернее будет употребить наречие «медленно» и глагол «тащилась», жалея, что ей никто не преграждает путь и не делает это продвижение наверх еще более неспешным. Коридор третьего этажа был пуст, ни из-под одной двери не пробивалась полоска света, даже за дверью с табличкой «Начальник отдела по борьбе с экономическими преступлениями Васильев М.И.» было совершенно темно. Васильев М.И., как все нормальные люди, уже отправился домой, к жене и детям, даром что начальник. А вот его подчиненный по фамилии Мыльников продолжал неустанно бороться с этими самыми преступлениями…

Ольга тяжело вздохнула и посмотрела на часы. Было 7.59. Она подождала минуту, ровно в 8.00 стукнула согнутым пальцем в дверь с цифрой 313 и получила приказание войти.

Кабинет был немилосердно освещен большой лампочкой, висящей на голом шнуре. Лампочка была такая яркая, что не оставляла преступникам никакой надежды скрыть свои тайные намерения от следователя Мыльникова, от его проницательных глаз. А еще эти глаза были усталыми, но добрыми.

– Садитесь, Ольга Михайловна, – негромко пригласил он и потер подпухшие веки. – Ну что? Как настроение? Будем сотрудничать?

И в этот миг она приняла решение – совершенно определенное и бесповоротное. Однако Мыльникову ничего об этом пока не сказала, а просто положила на стол квитанцию из сберкассы и заявила:

– Вот.

– Да вы садитесь, садитесь. Что это? – спросил опер, разглядывая бумажку очень внимательно, но не дотрагиваясь до нее, словно боялся оставить отпечатки пальцев.

– Я вернула деньги в Фонд занятости, Николай Николаевич, – сказала Ольга, оглядываясь на традесканцию, но решив уж лучше постоять, чем снова терпеть ее приставания. – Как вы думаете, зачтется мне это на суде?

– Ну что вы, Ольга Михайловна, – ласково усмехнулся Мыльников. – Какой может быть суд? Мы же с вами договорились: я за вас похлопочу, если вы нам поможете.

Долее лелеять его несбыточные надежды показалось Ольге недостойным. И она не очень складно, но твердо выразилась в том смысле, что извините, конечно, Николай Николаевич, вы добрый и замечательный, вы редкой души человек, однако… еще раз простите… сотрудничать с органами вообще и с вами в частности она не станет. Не станет уподобляться Фонду занятости с его подлыми принципами жизни и вводить в искушение каких-то несчастных давателей взяток. А вдруг они как раз в это время решат завязать, никогда больше не грешить, а тут Ольга невольно снова приведет их на путь порока? А потом станет свидетельствовать против людей, которых сама же подводила под статью? Нет, сроду Ольга Еремеева ни на кого не доносила, поздно и начинать – в двадцать-то девять годиков! Кроме того, где гарантии того, что подельники этих посаженных потом не взорвут Ольгину квартиру или просто не задушат ее в темном переулке? Словом, нет, нет и еще раз нет. Лучше ответить по всей строгости закона – и ладно. Кроме того, факт возврата денег ей, наверное, все-таки зачтется.

Вид у Мыльникова был какой-то такой… не сказать ошарашенный, но все же не без этого. Даже некое подобие полудетской обиды промелькнуло в его, повторимся, усталых, но добрых глазах. Словно бы Ольга обманула его самые светлые чаяния. И, наверное, именно поэтому ответ его прозвучал даже мстительно:

– Эта квитанция не имеет никакого положительного значения, скорее наоборот. Деньги вы фактически получили: ведь вы распорядились ими! Вот если бы они лежали у вас на книжке…

– Но тогда на них шли бы проценты, – вполне резонно возразила Ольга. – То есть я еще и прибыль с них имела бы. Это уж вообще… И потом… что значит – фактически получила? Я их в руках не держала, я их по безналу перевела.

– И все равно – вы ими распорядились самостоятельно, верно? Следовало потребовать, чтобы бухгалтерия Фонда занятости отозвала перевод. Вы должны были написать заявление, они бы рассмотрели вашу просьбу, послали бы запрос в сберкассу…

– Ну так ведь это сколько времени бы прошло! – в отчаянии воскликнула Ольга. – А тут я сегодня и вернула. Сама. По доброй воле.

– Раскаялись, так сказать? – усмехнулся Мыльников. – Раскаяние – оно, конечно, дело хорошее, однако, если подходить к делу чисто формально… Да и не раскаялись вы, а просто хотите смягчить свою участь. Нет, Ольга Михайловна, не обольщайтесь. Вас спасет не это мнимое раскаяние, а только подвиг.

– Подвиг разведчика? – уточнила Ольга.

– Ну, если вам угодно это так называть… Сотрудничество, сотрудничество и еще раз сотрудничество – вот эти три ступени приведут вас на свободу.

– А по-моему, не приведут, – уныло покачала головой Ольга.

– Почему это? – искренне удивился Мыльников. – Если я сказал…

– Но ведь это только в штрафбате вина кровью смывалась. И то – по законам военного времени, – посмотрела на него Ольга. – Вы меня в штрафбат посылаете, да? Смыть вину кровью? Но время-то сейчас вполне мирное. И даже если я помогу вам одномоментно изловить какого-нибудь взяточника, все-таки по-прежнему останусь у вас на крючке. Как мелкая мошенница. Ведь этот факт из моей жизни никуда не денется. Так? А я не хочу всю жизнь трястись от страха, что когда-нибудь меня настигнет карающий меч правосудия. Придет на ваше место другой человек – и цап меня, за ушко да на солнышко. Поэтому давайте я уж лучше сейчас все перетерплю… суд и ну… наказание. Может быть… – Она замялась, потому что хотела спросить: «Может быть, и правда не посадят?», но сказала совсем другое: – Может, там, на суде, все-таки зачтут, что я вернула деньги?

Ей еще с утра хотелось заплакать, и сейчас для этого, похоже, настало самое подходящее время. Если бы не страх, что Мыльников подумает, будто она хочет его вульгарно разжалобить, Ольга с удовольствием залилась бы слезами. Но она нарочно закинула голову, чтобы самые проворные слезинки, которые уже навернулись на глаза, вкатились обратно, и постаралась придать лицу самое спокойное выражение.

– По-моему, вы не понимаете, что говорите, – сказал Николай Николаевич. – Это у вас блажь какая-то, эйфория. Вы представляете, сколько будет позора: ваших бывших сослуживцев всех вызовут в суд, вам придется давать показания перед большим количеством народа…

– Ну а там, на суде, где я буду проходить в качестве взяткодателя, мне разве не придется выступать перед большим количеством народа? – перебила его Ольга. – И разве это меньший позор? Но сейчас мне предстоит только за свою вину отвечать, а там еще судьба какого-то человека на моей совести окажется. Нет, я так не могу. Вы уж извините.

Анфиса Ососкова

Июнь 1995 года, Кармазинка

«Теперь у тебя губы будут как у утопленницы!»

Анфиса не выкрикнула это – только подумала. Но ощущение было такое, что голос пронесся над рекой и даже заглушил шум ливня.

Она испуганно огляделась. А вдруг кто-то слышал? Или еще хуже – вдруг кто-то видел, как она столкнула Надьку с моста?!

Анфиса резко обернулась к берегу. Что это? Кто там? Огромная собака, похожая на овчарку, стоит у кромки воды и внимательно смотрит на Анфису.

Чей это пес? Нет таких в Кармазинке, там одни мелкорослые дворняжки. Волк? Но в их окрестностях волки еще лет тридцать назад повывелись: как ветку железной дороги проложили, так они все и ушли на север, в Кировскую область, где потише, побезлюднее.

Что за пес? Откуда он взялся? Почему так смотрит? Анфиса зажмурилась, правая рука невольно поползла ко лбу – сотворить крестное знамение. Решилась открыть глаза – никого. Берег пуст!

Слава те господи… Наверняка почудилось с перепугу. Поди, и не такое померещится!

Осторожненько, бочком приблизилась к краю моста и глянула вниз. Вокруг свай кипела вода, пузырилась, словно там, внизу, тяжело дышало неведомое существо. Анфиса резко отпрянула, подавляя приступ тошноты, поскользнулась, облилась жарким потом, уцепилась за остававшийся край перил. Не хватало еще сейчас свалиться с моста и отправиться вслед за Надькой! То-то рада будет она небось повидаться с подружкой!

Только теперь до Анфисы дошло, что ж она натворила… Держась за перила, вытянула шею и, глядя то в небо, то в мутную воду, крикнула – сначала робко, нерешительно, потом погромче:

– Надя! Надюшка!

Вода попала ей в рот, Анфиса закашлялась. Что проку орать, как дуре? Из бучила еще никто не выплывал. Все… утопила она Надьку, утопила, словно шкодливую кошку.

Анфиса медленно села на мокрые доски, не замечая тяжело секущих спину и голову дождевых струй.

В душе не было ни раскаяния, ни страха, ни горя – только холодная пустота. Она давно уже промокла до последней нитки, но не чувствовала этого. Сидела, обхватив себя за плечи, тупо глядя, как пляшут капли по щелястым темным доскам, чувствуя, что нельзя вот так, оцепенело сидеть, что вместе с дождем уходит, уходит что-то… Время? Жизнь?

Наконец пелена, окутавшая мозг, начала сползать. Анфиса подняла голову и позволила ливню вволю похлестать ее по лицу. Эти мелкие, но жесткие пощечины отрезвляли. Стало легче, мысли уже не плавали, будто снулые рыбы, а сновали туда-сюда бодро, даже как-то лихо.

Повинуясь этим мыслям, она подползла на коленях к самому краю моста и подтянула к себе повисший над рекой край перил. Тащила что было сил, пыхтя и отдуваясь, до тех пор, пока они не встали на свое место. Анфиса соединяла разломанные края так же тщательно, как, бывало, соединяла иголочкой стрелку на колготках. Чтоб стежочек получился тоненький-тонюсенький, чтоб даже не сразу разглядеть: колготки-то на ней штопаные. Новые ведь дороженные, не укупишь!

Так. Теперь, если нарочно не присматриваться, не разглядишь, что перила сломаны. А кому это надо – топать по мосту тридцать-сорок метров и перила разглядывать? Но вдруг кто-нибудь прислонится – и… Ну, как говорится, судьба такая! Осторожнее надо быть на мостике-то, тем более над бучилом!

Ладно, это сделано. Теперь что? Для всех, для бабки и соседей, Надька сегодня вечером уехала – нет, через полчаса уедет, на восьмичасовой электричке – к Роману. Вот и пусть все продолжают оставаться в заблуждении. Уехала – и уехала. Роман же, не дождавшись ее, конечно, решит, что Надька забыла бурные летние ночи, забыла его поцелуи.

Анфиса слабо усмехнулась. Странно – воспоминание о Романе не наполнило ее душу привычной болью. Только злоба всколыхнулась в душе – мстительная злоба. «Жди, жди свою Надьку! Представляй, как она валяется с кем-то другим под теми же кустами, под которыми валялась с тобой! Тогда узнаешь, каково это: думать о ком-то, изнывать, в то время как он…»

Нет, сейчас не время предаваться глупым мыслям о Романе. Анфиса с беспощадной ясностью осознала, что, убрав с дороги Надьку, не расчистила себе путь к Роману. Даже если бы каким-то чудом он влюбился в нее, она никогда не смогла бы забыть этого жестокого приговора: «Губы как у утопленницы…»

Анфиса снова взглянула на реку. Странное ощущение, будто там, на дне, лежит и Роман. Словно и его она утопила вместе с Надькой!

Анфиса насупилась, злясь на себя. Роман – прошлое. А надо думать о настоящем и будущем. Итак, все уверены, что Надька уехала в город. И следа ее нет в Кармазинке! Но след пока есть. След – ее сумка. Вернее, две сумки, вот эта – с одеждой и другая – забытая в старом сарае. Куда девать одежду? В реку выбросить? Отправить вслед за хозяйкой? Пускай в бучиле наряжается! Но угодишь ли в бучило? Еще всплывет сумка, еще зацепит ее крючком какой-нибудь ненормальный рыболов! Или спрятать где-нибудь в лесу, под выворотнем? А вдруг найдут? Никогда не знаешь, куда занесет городских грибников, вот притащится к участковому какой-нибудь такой чокнутый и заявит: нашел, мол… Конечно, Анфису на мосту никто не видел, то есть хочется верить, что никто, однако вдруг кто-то заметил, как они вместе с Надькой уходили из деревни? Рискованно оставлять сумку в лесу. Вообще говоря, ее надо бы сжечь. Отнести в тот самый сарайчик, где Надька нашла Анфису, и сжечь. Но сумка изрядно промокла. А ждать, пока Надькины шмотки высохнут, у Анфисы нет времени. Да и мало ли кого привлечет пожар, который там придется устроить! Заглянет какая-нибудь соседка, хоть бы и бабка Надькина: «Что это ты, Анфисушка, делаешь, моя голубонька?» – «Да вот утопила вашу внученьку, а теперь ее вещички жгу!»

Очень смешно!

Нет, сумку лучше всего утопить. Анфиса осторожной рысью, поминутно оскальзываясь, понеслась к берегу, набрала в охапку три увесистые, обточенные водой булыги, которые иногда извергала из себя тихая Кармазинка и оставляла на меленьком галечнике, словно напоминая: нрав у тихой, спокойной речки вовсе не такой уж мирный, как кажется на первый взгляд. Бучило было первым проявлением этого прихотливого нрава, камни, невесть откуда возникающие на берегу, – вторым. Так и человек, вдруг подумала Анфиса, так и она сама: живет себе неприметно, терпит насмешки и издевательства, а потом вдруг как взбрыкнет! Кажется, воды не замутит, а вот поди ж ты… В тихом омуте, говорят, черти водятся!

Анфиса слабо улыбнулась: ей было приятно это сравнение с любимой речкой. Так, храня на лице усмешку, она вернулась на мост, нагрузила булыгами сумку и осторожно, балансируя у перил, сбросила ее поближе к сваям. Бучило удовлетворенно булькнуло – словно бы рыгнуло. Анфиса передернулась от этого звука и, как могла быстро, побежала прочь с моста, в деревню.

Пусто, все пусто, все занавешено пеленой ливня. Сельчане боятся промокнуть, сидят по своим норам – вот и славненько! Хорошо, что живут Ососковы чуть не за околицей, только пройти через выгон, перелезть через плетень картофельного поля – и до́ма, вернее, в том самом старом сарае, где недавно нашла Анфису Надька. Лучше бы не находила! Ей же лучше было бы!

Ольга Еремеева

Февраль 2000 года, Нижний Новгород

Тишина наступила в кабинете. Мыльников смотрел на Ольгу, а она смотрела на него, и вдруг ее как ожгло мыслью: какая же она дура, что не предусмотрела последствий своего отказа! Если Мыльников решит арестовать ее прямо сейчас, у нее ведь даже смены белья с собой не припасено, ни зубной щетки, ни кусочка мыла – извините за невольный каламбур, Николай Николаевич. Сухарей, конечно, тоже не насушила, а впрочем, вредно это для зубов – сухари грызть…

Неведомо, о чем думал в это время Мыльников, однако он улыбнулся:

– Не стоит принимать такие важные решения на ночь глядя. Приходите ко мне завтра утром, часиков этак… в восемь. И мы все с вами решим.

Зачем он дает Ольге эту ночь? Чтобы успела вещички собрать и сухариков насушить? Нет, это пытка. Пытка неизвестностью. Он ее на измор берет, товарищ Мыльников. Видит же, что она уже на пределе, трясется вся, руки тискает и еле удерживает слезы. Вот Мыльников и надеется, что дожмет ее, додавит. Видимо, очень уж нужна ему подсадная утка в районной администрации. Глупо думать, будто он к ней добр. Добрый-то на измор брать не станет!

– Я приду утром, – кивнула она, и это было необдуманным поступком, потому что слезы так и воспользовались моментом, так и покатились из опущенных глаз. – Я приду утром, но только вы зря надеетесь: дескать, передумаю. Я не буду… – Тут ее голос начал срываться, дрожать, Ольга с трудом выталкивала из горла слова: – Не буду совершать этих ваших подвигов и на людей доносить. Другое дело, если бы с меня в самом деле взятку вымогали, а иначе, получается, я после этого буду провокатор, вот кто, провокатор вроде Азефа и попа Гапона. Я не буду! Понятно вам?! Ни за что!

– Что за крик? – Дверь за Ольгиной спиной резко распахнулась, и высокий плотный человек вошел в кабинет Мыльникова. – Что тут у вас, Николай Николаевич?

Мыльников подскочил за своим столиком и сделал попытку встать во фрунт. Но стул отодвинуть по причине тесноты было некуда, и опер застыл в полусогнутом положении.

– Извините, товарищ Васильев. Это вот Ольга Михайловна Еремеева, я вам говорил, ну, дело с Фондом занятости. Мы тут обговариваем детали нашего будущего сотрудничества. Ольга Михайловна фактически уже согласилась…

– Нет! – закричала Ольга так, что даже закашлялась. – Нет! Я не согласилась!

Это были последние связные слова, которые ей удалось произнести. Дальше в памяти мало что сохранилось – какие-то обрывки все на ту же тему Азефа и попа Гапона, и искушения малых сих, и мести взяточников ей, провокаторше, и о недостойном обращении с законом, который все-таки не дышло, как бы ни старался ее уверить в противном товарищ Мыльников. Вроде бы выкрикнуто было также и о том, что министры-президенты страну всю разворовали, а вы, милиционеры, прыщики выдавливаете там, где их видом не видали, слыхом не слыхали, гоняясь за нищими училками и врачами, которые лишний нулик к своей зарплате пририсовали, чтобы пособие по безработице побольше получить. Вам, дескать, надо профилактикой преступлений заниматься, а не ловушки на кроликов ставить там, где охотятся тигры. Профилактикой, понятно вам? Кажется, не обошлось и без упоминания о штрафах за безбилетный проезд…

Может, она и еще о чем-то вопила, Ольга потом не помнила. Но постепенно до ее сознания стало доходить, что в кабинете звучит не только ее пронзительный крик, но и еще один голос – негромкий, спокойный и настойчивый, который безостановочно твердит:

– Тише. Тише, прошу вас. Успокойтесь. Успокойтесь, Ольга Михайловна, ну не надо так…

Сначала эти слова не имели никакого смысла, но постепенно Ольга начала не только слышать, но и видеть – серые встревоженные глаза, морщины на лбу, мягкие волосы, которые все время падали на этот лоб, и человек досадливо отводил их.

Ольге стало неловко, она замолчала. Человек улыбнулся с таким явным облегчением, что ей захотелось провалиться сквозь землю. Это ж надо, как она его напугала!

– Все, ну все, – сказала она, стыдливо отводя глаза. – Все прошло.

– Ну, вот и хорошо, – мирно сказал он. – Вы теперь домой идите. Может, вам такси вызвать? Или на маршрутке доберетесь?

– На троллейбусе, – уныло уточнила Ольга еще хриплым голосом. – А завтра во сколько приходить? Я же сказала, что не буду…

– Да я слышал, слышал, – махнул рукой человек, снова убирая волосы со лба. – Не будете. Тем паче что надобности такой нет. Вы просто идите домой, вот и все.

– И завтра не приходить? – недоверчиво спросила Ольга.

– Ни завтра, ни послезавтра.

– А как же это… мелкое и среднее мошенничество?

– Никак. Вы деньги вернули? Заявление в Фонде написали, что снимаетесь с учета и просите больше вам ничего не переводить?

– Да.

– Ну и все, и бог с вами. Идите, идите!

– А Николай Николаевич сказал, что мне возврат денег не будет зачтен судом, – Ольга все еще никак не могла поверить своему счастью.

Человек с мягкими волосами воздел очи горе́.

– Николай Николаевич ошибся, – сказал он устало. – Бывает же, что человек ошибается, правда? И до свидания, нам тут еще надо немножко поработать.

– Извините! – Ольга метнулась к двери. – Извините, ради бога! Я тогда и правда пойду. До свидания!

– Всего доброго, – сказал незнакомец.

– Всего доброго, – тихим эхом отозвался Мыльников, не глядя на Ольгу.

Она тоже не удостоила его прощальным взглядом. Вышла в коридор на ватных ногах, все еще не в силах осмыслить чудо, которое с ней произошло.

Кто этот всевластный спаситель? Может, сам господь бог послал ей на помощь своего ангела? В этот миг взгляд ее упал на дверь, мимо которой она проходила, и Ольга прочла на табличке: «Начальник отдела по борьбе с экономическими преступлениями Васильев М.И.»

Васильев… Бог ты мой! Да ведь Мыльников назвал этого человека «товарищ Васильев»! То есть на помощь Ольге бог послал не ангела, а кое-кого покруче – мыльниковского начальника!

Господи, а говорят, у всех милиционеров окостенелые сердца и души. Начальник отдела, подумать только, ради какой-то мелкой (или все-таки средней?) мошенницы взял на душу такой грех – отпустил ее на свободу, а Ольга его даже не поблагодарила толком. Точно – даже спасибо не сказала. Надо вернуться и…

Все внутри у нее заледенело при мысли, что придется возвратиться в тот ужасный кабинет с палачихой-традесканцией, только и ждущей небось, когда Ольга снова окажется в ее власти. Опять увидеть усталые, но… усталые, словом, глаза Мыльникова? Жутко не хочется! И даже спасителя своего видеть Ольге не хотелось, однако неблагодарность никогда не принадлежала к числу ее многочисленных недостатков, а потому она сделала довольно неуклюжий поворот и прокралась к двери кабинета 313.

«Чего ж я крадусь как дура?» – мысленно спросила Ольга то ли себя, то ли кого-то другого – и тут же получила прямой и непосредственный ответ.

– А что мне прикажешь делать, – донесся до нее свирепый голос, в котором она едва узнала ласковый, успокаивающий баритон Васильева, – после того, как ты мало что операцию провалил, так еще и разболтал ей все? Разболтал ведь? Она знала, что ей конкретно предстоит делать? Знала, знала, не юли. А ведь она деньги вернула, заявление в Фонд написала. Ты ж понимаешь, что ее теперь даже первокурсник с юрфака на суде отмажет. Да какой суд! Передай только дело в прокуратуру – тебя на смех поднимут. Все, она теперь чиста. Зачем ты ее дожимал, ну зачем? И вот добился! Скажи спасибо, если эта истеричка сейчас не пойдет в какую-нибудь поганую газетенку или вовсе в «Итоги дня», не заложит нас и грязью не обмажет. А если донесет Сафьянникову из районной администрации, на которого ты лапу готовился наложить? Извини, но жаль, что не могу дать тебе по физиономии за твою дурь. Придется выговором ограничиться, но это будет оочень строгий выговор, понял?

Ответа Мыльникова Ольга ждать не стала. Она сделала проворный разворот и, чуть касаясь ногами пола, понеслась к лестнице.

Она ничуть не обижалась на товарища Васильева за то, что назвал ее истеричкой. Она была ему страшно признательна за то, что он хотел дать Мыльникову по морде! Ольга и сама испытывала страстное желание сделать это. Но придется смириться с нереальностью своего желания. А еще… а еще придется смириться с тем, что она, кажется, нажила в лице Николая Николаевича себе большого врага. Если он сможет, то непременно отомстит – это Ольга отчетливо прочла в его прощальном взгляде, а его «вс-с-сего добр-рого!» более напоминало свист гремучей змеи, которая пугает жертву, готовясь к броску. И для Ольги Еремеевой существует единственный путь избежать этой мести: больше не попадаться товарищу Мыльникову в руки. Не входить снова в эту реку, не наступать на те же самые грабли.

Да что она, больная, что ли, – опять впутаться в какую-нибудь авантюру?!

…Тогда казалось – это так просто! Но судьба, почему-то затаившая на Ольгу злобу, не просто впутала ее в авантюру, но вырыла на ее пути натуральную яму. И охотником, пришедшим заклать жертву, был не кто иной, как старый знакомец Мыльников.

А самое смешное, что речь снова шла о взятках.

Надежда Гуляева

Апрель 2001 года, Северо-Луцк

– Надежда Сергеевна, вы?

Она сразу узнала участкового Симагина, хотя голос в трубке был такой встревоженный, запыхавшийся, что казался незнакомым.

– Привет. Я, разумеется, а кто еще по моему мобильнику ответит?

– Да, конечно. Это я так, сдуру… Поговорить можете?

– Что-то срочное? Две минуты тебе хватит?

– Постараюсь уложиться.

– Ну, давай. Время пошло.

– Надежда Сергеевна, я сегодня был на Овражной, по вызову… Там снова проблемы.

– Снова? Что, наши братцы подрались из-за девки? – усмехнулась Надежда и не удивилась, расслышав в голосе Симагина слабый укор:

– Надежда Сергеевна, вы же понимаете, о чем я.

Она нахмурилась: неужели…

– Только не говори, что опять приехала эта убогая!

– Не она. Двое других. Ходили по подъезду, расспрашивали про вас. Ну, и про квартиру, и про Алима Минибаевича, конечно. Про все, про всякие мелочи, даже про собачку, помните покойного Роджера?

Помнила ли она Роджера? А как же, помнила!

– Двое, говоришь? Кто?

– Мужчина и женщина, лет по тридцать. Он высокий, глаза голубые, волосы светлые, она – тоже высокая, волосы русые, глаза серо-зеленые – говорят, красивые глаза.

– Кто говорит? – зло спросила Надежда. – Азеры? Ну, этим охлобуям любые зенки, лишь бы не черные! А подробнее не могли описать? Вообще, кто они, эти люди, откуда взялись?

– Выяснить не удалось, – скромно сообщил участковый.

– Не удалось?! Ах ты мент хренов! За каким же лешим ты там посажен сидеть, а? Почему бы не оторвать задницу да не пробежаться, не поискать?

Симагин терпеливо переждал вспышку господского гнева – молчал, пока Надежда не успокоилась и не спросила более миролюбиво:

– Уверен, что без Вальки обошлось?

– Что ее здесь не было? Уверен. Это другие.

– Ладно, Симагин, – угрюмо сказала Надежда. – Ищи. Ищи, понял? Твоя работа. Что-то узнаешь толковое – позвони. Поговори, кстати, с Розой, может быть, к ней уже кто-то обратился?

– Обязательно! – обрадовался ценному указанию Симагин и положил трубку, пообещав немедленно позвонить, ежели что.

Да, помощничек у нее… Хороший мужик Симагин, но не Шерлок Холмс, нет, не Шерлок! Вечно нужно под зад коленкой пихать, чтобы шевелил этим самым задом и отрабатывал свой кусок хлеба с маслом.

Что за люди? Откуда взялись? Откуда эта уверенность, что их появление, безусловно, связано с зимним приездом Валентины и является не чем иным, как его пренеприятнейшим продолжением?

Надежда покачала головой. Вот и не верь после этого в предчувствия! Уже под утро, когда снятся самые вещие сны, она видела довольно отвратительную картину. Будто какая-то старуха мажет навозом двери бывшей Алимовой квартиры в старинном доме на Овражной, 42. Причем так щедро и старательно мажет, что номера квартиры – 14 – уже не видно под этой вонючей гадостью. Самое удивительное было то, что Надежда даже запах чуяла. И еще было нечто странное. Когда Надежда – во сне, понятное дело! – заорала благим матом на эту мерзкую старуху и та оглянулась, выяснилось, что это не кто иная, как Глебовна. Глебовна – благодетельница, Глебовна – мать родная, нет, ближе и дороже матери, может быть, единственный на всем свете человек, которого Надежда истинно любила и почитала, с мнением которого считалась и смерть которого оплакивала взахлеб, хотя, не исключено, сама же эту смерть приблизила.

А может, и исключено! Может, инфаркт хватил Глебовну в силу естественных причин, а вовсе не потому, что она узнала: ее ненаглядная, такая-сякая, немазаная Наденька работает вовсе не ночной няней в детсаду, а стриптизершей в ночном клубе, принадлежащем самой одиозной фигуре в городе – Алиму Абдрашитову. Схожую ситуацию Надежда потом видела в популярном фильме «Интердевочка» и сочла ее большой дурью и чисто кинематографической натяжкой…

Но вернемся к тому сну. После него Надежда проснулась в слезах – то ли ярости, то ли бессильной злобы, то ли жалости – правда, неведомо, к себе или покойной Глебовне. И чуть не впервые за последние три года не вскочила сразу с постели, не включила видеокассету с записью шейпинга, не начала задирать ручки-ножки и мучить пресс, вкупе с косыми мышцами талии, а долго лежала в постели, обдумывая гадостный сон и вспоминая Глебовну.

Грязь, вонь – это определенно к неприятностям. К пакостям каким-то. Да и покойники, конечно, к чему-то хорошему не приснятся никогда. Даже такие золотые бабульки, как Глебовна…

Ольга Еремеева

Январь 2001 года, Нижний Новгород

…И снова лезла в глаза традесканция, и снова глядел исподлобья Мыльников, только теперь глаза его не были ни усталыми, ни добрыми – в них плескалось неприкрытое торжество.

– Я не брала, говорю вам: я не брала! – осипшим голосом твердила Ольга.

– Ну да, конечно, это вас на живца взяли, – с понимающей усмешкой кивнул Мыльников, и в его желтоватых глазах была такая неприкрытая издевка, что Ольге прошлось крепко взяться обеими руками за стул, чтобы не броситься на этого мерзавца и не надавать ему пощечин. – Студенты организовали против вас провокацию, это вы хотите сказать? А почему, зачем – вам в голову не пришло? Бессмысленно же все. Ну какие могут быть счеты к вам у Натальи Зыряновой?

Ольга вскинула на Мыльникова глаза.

– Между прочим, как раз у Натальи Зыряновой счеты ко мне есть. Я ведь ее до экзамена не допустила. Она вам этого не сообщила вместе с прочими своими клеветническими измышлениями?

– Отчего же, сообщила, – спокойно кивнул Мыльников. – Информировала, что слезно просила вас отменить эту драконовскую меру, позволить сдавать практическую ветеринарию вместе со всей группой, а вы согласились только при условии получения мзды. И назвали сумму.

– Никакой суммы я не называла! – Ольга с яростью отбросила от лица плети традесканции.

– Поосторожнее с растением! – предупредил Мыльников, и глаза его так сверкнули, что Ольга поняла: оборви она хоть один листочек с ненавистной травы, этот противный опер посадит ее за порчу государственного имущества в особо крупных размерах.

В это время голубоглазый коллега Мыльникова, до сей минуты молчаливо сидевший на обшарпанном подоконнике (больше в кабинетике притулиться было негде, разве что под вешалкой в углу), вдруг соскочил на пол, навис над Ольгой, осторожно вынул из прибитого к стене кашпо горшочек с традесканцией и водрузил это пыточное устройство на сейф. А сам вернулся на подоконник, забравшись на это узкое и неудобное место с той легкостью, с какой птица взлетает на насест.

Оба – и Мыльников, и Ольга – были так ошарашены, что на какое-то время умолкли. Только и переводили глаза с традесканции, которая почему-то сразу утратила всю свою агрессивность и выглядела теперь довольно убого, на этого парня и обратно.

Вид у него был весьма угрюмый, если не сказать разгневанный. Причем Ольге почему-то показалось, что чувства эти имеют отношение не к ней, а к Мыльникову. Видать, оперу тоже это почудилось. Во всяком случае, его вопрос, обращенный к этому парню, был задан довольно заискивающим тоном:

– Родион Петрович, слушай, может, ты уже пойдешь? Я понимаю, ты человек занятой, а я тебя от каких-то дел оторвал…

– Что ж, я тебе больше не нужен? – глянул на него голубоглазый с прежним неприязненным выражением, и Ольга едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть испуганно: нет, пожалуйста, не уходите! Остаться с Мыльниковым наедине было до того страшно, что ее даже озноб пробрал. Не то чтобы она боялась: вот он накинется на нее и начнет избивать или, к примеру, насиловать. Но он наслаждался зрелищем ее унижения, он хотел отомстить, сломить ее. А ей было легче умереть, честное слово, чем сломаться перед ним.

– Да, пожалуй, теперь уже нет, – ответил своему приятелю Мыльников и даже привстал и даже руку начал протягивать на прощание, однако тот и не шевельнулся на своем насесте.

– Ничего, я еще посижу немного, – сказал он сухо. – Мало ли, вдруг на что-нибудь сгожусь.

Лицо Мыльникова снова приняло озадаченное выражение, а Ольга вздохнула с явным облегчением. Николай Николаевич покосился на нее.

– Продолжим, что ли? Прошу вас перечислить тех студентов, которых вы принуждали платить вам за допуск к экзаменам и сдачу их. Имейте в виду, у нас все эти сведения имеются, я просто призываю вас сделать добровольное признание.

– И что потом? – остро взглянула на него Ольга. – Скажете, что мое признание не имеет никакого значения, а чтобы выйти на свободу, мне сначала надо совершить подвиг? Подвиг разведчика, да?

Мыльников побагровел.

– Какой подвиг? – удивился парень по имени Родион.

– Не обращай внимания, – торопливо отмахнулся Мыльников. – Это детали наших отношений с гражданкой Еремеевой.

Ольга поняла, что об этих «деталях» приятель опера не имеет представления. Более того, Мыльников почему-то очень не хочет, чтобы Родион о них узнал.

– Вернемся к нашему делу, – торопливо сказал он. – Итак, я жду…

Ольга задумчиво посмотрела на него. А не поставить ли этому мерзкому Николаю Николаевичу клизму с гвоздями и не сообщить ли Родиону о некоторых деталях прошлогодней вербовки разведчицы Еремеевой (кличка Азеф, она же – поп Гапон) в этом самом кабинете? Но до чего тошно возвращаться ко всей этой гадости! И вдобавок она устала, она так вдруг устала!

– Послушайте, – с тоской сказала Ольга. – В первый раз я не отрицала свою вину, потому что она была очевидна. Вы просто логически рассудите: раз я умею признавать поражение, значит, и сейчас не стала бы ничего отрицать. Если бы что-то было. Но раз я так упорно стою на своем, значит, мне просто нечего признавать. Нет, в самом деле: я-то совершенно точно знаю, что ни в чем не виновата, что никаких взяток ни у кого не вымогала – ни у Зыряновой, ни у кого другого. А если это допустить, то логика подсказывает…

– Логика? – неприятно хмыкнул Мыльников. – Логика, говорите? И что же она подсказывает? Что студентка Зырянова вас оклеветала из мести? Нарочно подсунула вам пятьсот рублей? Ну, это чепуха. Я хорошо знаю семью Зыряновой, живут они не сказать что бедно, однако достаточно скромно, для нее пятьсот рублей – немалая сумма…

И осекся. Он сообразил, какую допустил оплошность! И Ольга не замедлила воспользоваться этой оплошностью:

– Вы знаете Наталью Зырянову? Так вот почему она обратилась именно к вам! По знакомству, да? Погодите… а вы случайно не вместе с ней всю эту историю затеяли?

– Да вы что?! – скособочившись, вскочил из-за стола Мыльников. – Вы в своем уме?! Да я своим глазам не поверил, когда увидел вас в этой аудитории!

И они замерли, с ненавистью уставившись друг на друга.

Анфиса Ососкова

Июнь 1995 года, Кармазинка

В сухом, пахнущем гарью и пылью сарае вдруг оказалось неожиданно тепло. Анфиса содрала с себя мокрющее платье и белье, напялила старую-престарую отцовскую телогрейку, которая висела на ржавом гвоздике. Отец был малорослый, телогрейка едва доходила Анфисе до бедер. А, плевать, что щеголяет с голым задом – никто ее тут не увидит. Ну а вдруг увидят? И тогда то, что она так старательно скрывала от всех, чего даже Надька не видела… Нет, сейчас сюда никто не придет. Дождь все чаще стучит по крыше, ветер все сильнее бьет в стены. Никто и собаку в такую пору из дому не выгонит!

Странными глазами смотрела Анфиса на черный пепел, оставшийся от соломенной куклы. А ведь магия все же доконала Надьку! Пусть не огонь ее взял, так вода. Тоже стихия необоримая…

Анфиса взяла старое худое ведро, натолкала в него щепок, какого-то бумажного мусора. Нашарила спрятанные под балку спички, зажгла огонь, дождалась, пока займется пламя, подобрала с пола дешевенькую Надькину сумочку (ручка была в двух местах обмотана изолентой) и открыла ее.

Первым в глаза бросился листок, исписанный резким, крупным почерком. Да это же письмо Романа! Прочитать, что ли? Нет, Анфиса не из тех, кто с наслаждением обдирает засохшую коросту с поджившей болячки. В огонь письмо. В огонь Надькину записную книжку, застиранный носовой платок, две бумажные салфетки и пачечку с надписью «Кондом». Это называется – постоянная боевая готовность! Блядешка была эта Надька, царство ей небесное, первостатейная блядешка. Затем в ведро отправились кошелек и косметичка из кожзама. Эта последняя – вместе со всем своим содержимым: почти пустым патрончиком помады и пудреницей с треснутым зеркальцем. Не зря говорят: плохая примета – носить с собой разбитое зеркало. Надо сразу выбрасывать, не то накличешь беду. Надька не выбросила – вот и… Из кошелька Анфиса, поколебавшись примерно две-три секунды, вынула две полусотенные бумажки, девять сотняг и несколько десяток – шесть, если быть точной. Ого! Больше тысячи рублей! Не иначе подружка обобрала бабку, которой только вчера принесли пенсию, да небось еще и Ромка ей чего-нибудь оставлял. Надьке эти деньги теперь ни к чему, а у Анфисы должно же хоть что-нибудь остаться на память о подруге!

Она слабо хихикнула и достала наконец со дна сумки еще один носовой платок, в который были завернуты документы. Так… Надькин паспорт, свидетельство о рождении. Аттестат об окончании средней школы и ведомость с оценками. Конечно, все трояки, трояки, одна четверка, да и та по физре. Ха-ха, даже брачное свидетельство ее покойных родителей! Основательно собралась Надюшка в новую жизнь. Запаслась всем, чтобы уж ни за чем, ни за какой малостью не возвращаться в Кармазинку. Анфиса задумчиво опустила в пляшущее пламя носовой платок, потом сняла обложку с паспорта, бросила в ведро – и вдруг рука ее замерла.

Какая-то мысль мелькнула в голове – такая странная мысль, более похожая на неразличимую, бесформенную тень. Словно бы незнакомый человек вышел из-за ее левого плеча, скользнул мимо Анфисы, уже как бы совсем миновал ее, а потом вдруг обернулся, посмотрел укоряющими темными (она почему-то отчетливо знала, что темными!) глазами и слегка покачал головой: что ж, мол, ты делаешь, дура набитая?

– А что? – растерянно спросила Анфиса и даже вздрогнула от звука собственного голоса. Еще не хватает свихнуться и начать сама с собой разговаривать.

Значит, как обстоят дела? Ни Надюшки, ни Ромки у нее теперь не осталось. Не осталось даже безнадежной любви и жгучей ревности. А ведь они изрядно-таки наполняли и будоражили ее существование. Теперь, по сути дела, жизнь ее сведется к полному и беспросветному одиночеству, к общению с вечно пьяным отцом и с Надькиной бабкой, которая сначала будет донимать Анфису проклятиями в адрес беспутной внучки, а потом помягчеет, отойдет, начнет вспоминать о Надьке только хорошее и достанет-таки бывшую внучкину подружку охами и ахами о том, как славно, должно быть, живется Надюшеньке теперь в городе. А Анфиса будет слушать и слушать, исходя ненавистью к глупой старухе и грызя себя изнутри невозможностью выкрикнуть ей в лицо: «Да заткнитесь вы! Противно слушать эти бредни! Вашу Надьку давным-давно рыбы съели!»

Да, только это останется ей. А еще – вечный страх: вдруг кто-то видел, как она столкнула с моста Надюшку? Метаться в четырех стенах, слушать причитания старухи, пьяное бормотание папашки, вздрагивать при всяком шорохе: а вдруг это за ней идут? Не случится ли так, что однажды она снова позавидует Надюшке, которая тихо-тихо спит на дне бучила, а может, сделалась русалкой, вышла замуж за водяного, если за Романа не удалось… Вот если бы можно было исчезнуть из Кармазинки, причем исчезнуть безвозвратно, бесследно, так, чтобы даже тени воспоминания об Анфисе Ососковой ни у кого не возникло. Была – и нету. Где теперь – неведомо, хоть с собаками ищите!

Кстати, а что за собака была тогда на берегу? Была – или померещилась Анфисе?

Вот леший, ну какая чушь в голову лезет! Не о собаке надо сейчас думать, не о собаке, а…

Она открыла паспорт и долго смотрела на худенькое глазастое личико шестнадцатилетней Надежды Сергеевны Гуляевой. Фото сделано семь лет назад. До чего изменилась Надюшка с тех пор, раздалась, щеки округлились. Вдобавок она тогда долго болела, очень похудела, а это ей шло. Здесь у нее глаза побольше, ну прямо как у Анфисы, носик даже не смотрится такой уж картофелинкой, вполне аккуратненький, неряшливые, толстые губы благонравно поджаты. Волосы Надюшка в то время носила длинные, это через год-другой она стала жутко стричься, а тогда, помнится, они с Анфисой щеголяли друг перед дружкой своими роскошными гривами, рыже-каштановой и темно-русой, а потом сравнивали фотографии в паспорте, на которых эти гривы получились одинаковыми – черными. Ну понятно, фото ведь черно-белое, какими еще волосы могли получиться? Да, Надюшка очень изменилась. Тогда она выглядела почти хорошенькой, даже чем-то напоминала Анфису.

Стоп!

Снова это странное, неописуемое ощущение, как будто кто-то проходит мимо, вернее, скользит тенью, потом оборачивается и смотрит, с укоризной щуря темные глаза: «Дурочка, ну что ж ты делаешь, дурочка, почему упускаешь ту самую возможность, о которой сто и двести раз просила судьбу?»

А о чем она просила судьбу? Много о чем. О деньгах, о Ромкиной любви, о смерти Надюшки, о том, чтобы уехать из Кармазинки, начать другую жизнь, чтобы каким-то чудом изменились ее имя и фамилия, из-за которых, по убеждению Анфисы, у нее и сложилась такая вот нескладная участь…

Деньги у нее теперь есть, чуть больше тысячи рублей – не бог весть что, конечно, но все-таки они есть. Надька умерла, Ромкина любовь для Анфисы вдруг утратила свою привлекательность и даже будто не нужна. То есть кое-что сбылось. Осталось уехать из Кармазинки и получить другое имя.

Например, имя Надежды Гуляевой.

Анфиса прижала к груди Надькин паспорт. Нет, бред… Нет, не бред! Тот, с темными глазами, одобрительно кивнул: правильно, мол, мыслишь, девочка! Возьми этот паспорт, спрячь его. Быстро, прямо сейчас, собери свое скудное, еще даже более скудное, чем у Надьки, барахлишко, документы и паспорт, фотография в котором так похожа на Надькину… Забеги к ее бабке и попрощайся с ней: дескать, вы знаете, что ваша внучка к любовнику уехала, так она и меня с собой позвала, она меня уже ждет на станции, вы же знаете, что мы как были задушевными подружками, так и остались не разлей вода!

Не разлей вода… Вот уж правда-истина! Анфиса подавила истерический смешок, прижала руки ко лбу, чтобы не потерять мысли.

Сделать все это. А потом – потом на станцию. На последнюю электричку. Только не во Владимир, а в другом направлении – в Северо-Луцк. Это дальше. Это безопаснее. Можно, конечно, и в Москву податься, однако Анфиса всю жизнь испытывала какой-то первобытный страх перед столицей и неискоренимую провинциальную ненависть к ней.

Нет, она поедет не в Москву. Сядет в поезд в Кармазинке Анфиса Ососкова, а в Северо-Луцке выйдет… Надежда Гуляева. И все в ее жизни переменится, она это знает, она это всей душой чувствует! Как только с нее будет стерто клеймо ненавистного имени, она сразу станет другой и судьба ее станет другой.

Скоро – в 25 лет – надо будет менять фото на паспорте. Тут-то уж Анфиса наклеит свое собственное фото. И всё, и все следы будут полностью заметены. Кто будет ее искать? Отец, которому все по барабану? Бабка Надькина, выжившая из ума? Ну, ищите ветра в поле!

Какие-то мелкие возражения роились в голове, что-то насчет жилья, где она будет вообще-то жить в Северо-Луцке, и к паспорту может-таки кто-нибудь прицепиться, и как, куда на работу устроиться, и все такое, но Анфиса отмахивалась от этих мыслей с досадой, словно от надоевших мух. Отчего-то она была совершенно убеждена, что все устроится, все уладится наилучшим образом! Тот, темноглазый, уже никуда не уходил – он шнырял вокруг, подмигивал одобрительно, только что не шептал: «Молодец, ай молодец, девчонка!»

И вдруг до нее дошло, кто это был, – не зря же Анфисе показалось, будто он вышел из-за ее левого плеча! Там, как известно, у всякого таится бес-искуситель. Иногда он тихо-тихонько, едва слышно смеется над человеком, которого ему удалось-таки искусить…

Родион Заславский

Январь 2001 года, Нижний Новгород

Родион, сидевший на подоконнике, неприметно кивнул. Коляшка не врал: он был искренне поражен, когда узнал преподавательницу. То есть раньше он даже не предполагал, кто именно требовал взятку от его малолетней приятельницы. Ну, ясно как день: Наталья Зырянова попросила заняться этим делом своего знакомого, чтобы злодейская вымогательница и угнетательница студентов уж точно не сорвалась с крючка. Воспользоваться знакомством – дело самое обыкновенное, ничего тут предосудительного нет, хотя с моральной точки зрения…

Да бог с ней, с этой самой моралью. С какой точки зрения ни смотри, Родиона не оставляет уверенность: что-то в этом деле нечисто.

Во-первых, во-вторых и в-третьих, эта самая Наташа Зырянова, коротконогая малолетка, была из тех особ, которые всю жизнь вызывали у Родиона если не отвращение, то опасения. И в юности – чисто интуитивные, и в зрелые годы – уже выработанные жизненным опытом. К такому типу, между прочим, принадлежала жена его бывшего компаньона, Люся Пилюгина, хоть та как раз вымахала дылда дылдой и ноги имела оптимальной длины. Было в обеих что-то туповато-хитрое – весьма опасное, змеиное сочетание! Такие не перегружают себя избытком учебы или труда – они и так получают от жизни все, чего хотят (а конкретный «список» всего желаемого формируется у них уже при рождении), и неважно, каким путем. Чаще всего берут своим горлом или вырывают из чужого.

Малышка Зырянова очень напоминала Родиону Люсю Пилюгину. И этого было достаточно, чтобы не доверять ни одному ее слову и остерегаться каждого ее поступка. Как же могла быть Еремеева такой неосторожной, чтобы…

Родион покачал головой. Он почему-то не сомневался: если Ольга Еремеева, какой бы плохой-нехорошей она ни была, решила не допускать Зырянову до экзамена, значит, та и в самом деле этого не заслуживала. Что же касается Ольги, вернее сказать, Ольги Михайловны, – она отнюдь не производила впечатление идиотки. А только идиотка, вернее, дура круглая, дура в квадрате и кубе могла: во-первых, связаться с такой ненадежной особой, как Зырянова, в таком деликатном деле, как получение взятки; во-вторых, сделать это на глазах у всех, во время экзамена; в-третьих, разрешить в это время видеосъемку.

Не нужно было много времени, чтобы Родион проникся убеждением: на самом деле никакого вымогательства взятки и всего прочего не было. Не было – вот и все. Наташа Зырянова решила крупно отомстить не в меру ретивой преподавательнице и сделала это, надо сказать, с блеском, приведя в действие самые мощные ресурсы – от современной техники (видеокамера) до боевых подразделений (знакомый милиционер), причем ее организаторскому таланту можно было только позавидовать. Кстати, очень возможно, использовать видеокамеру посоветовал ей Николай. И вот вам результат: ненавистная угнетательница, совершенно раздавленная случившимся, ввергнута в узилище. Еще не совсем, конечно: Мыльников при всем желании (а оно было начертано на Коляшином лице просто-таки аршинными буквами) не сможет пришить Ольге Михайловне серьезного обвинения. Что там говорила Зырянова о содержании своего бессмертного творения видеоискусства?

«Мы все входим в аудиторию, занимаем места, подходим к столу за билетами, я кладу под бумажки конверт», – вспомнил Родион ее слова – и вопрос Мыльникова: «Снято, как она взяла конверт?» Зырянова ответила отрицательно, Коляша огорчился. Закономерно возникает еще такой вопрос: почему преподавательница оставила конверт на столе, вынув деньги? Гораздо проще было сунуть все в сумку, а она практически на глазах у всех доставала эти деньги, рискуя быть замеченной. Ну не глупо ли? Еще один довод в пользу того, что конверт был изначально пуст, а в сумке у Еремеевой Коляша нашел ее собственные деньги.

Интересно, сам Николай понимает, что малышка Зырянова его заведомо обманула? Родиону хотелось бы думать, что друг его искренне верил, что помогает обличить злостную взяточницу. Но слишком многое мешало этому. Во-первых, операция проходила в субботу. В выходной день, когда даже в милиции многие отдыхают. Нет, дело даже не в субботе, с расписанием экзаменов не поспоришь. Во-вторых, на это дело Коляша пригласил с собой для компании приятеля, ну, друга детства, а не кого-то из ребят, сотрудников отдела. Родион почти не сомневался, что Володя, Андрей, Сережа, другие знакомые ему парни, пусть поскрежетав зубами, но вышли бы все-таки на работу в выходной – раз надо. Возможно, Николай никого из них не попросил об этом именно потому, что гораздо проще заморочить голову неискушенному дружку Родику, чем проницательным, опытным ментам? Гораздо проще использовать его?

Родион огорченно качнул своей замороченной головой. Прокололся с ним Коляша, вот какая беда случилась. Недооценил дружка Родика! А он очень не любил, когда его недооценивали. Не любил также, когда его нагло использовали. Иначе же чем наглостью поведение Коляши назвать было нельзя.

Родион исподлобья наблюдал за приятелем. А ведь он ни разу не видел Николая за работой, так сказать, в деле. Хотя нет – раза два или три приходилось присутствовать при задержании этих самых «экономических преступников», чтобы потом написать по просьбе начальника отдела Васильева статьи для милицейской многотиражки. Но в тех операциях Мыльников участвовал не один. А вот наедине с «объектом» Родион наблюдал Николая впервые. И ему очень не нравилось это новое лицо старого друга!

Понятно, что Коляша жаждет отомстить женщине, которая его когда-то крупно подвела. Но ведь это все-таки женщина! Видно же, что она еле держится, только непомерная гордость помогает ей огрызаться в ответ на угрозы и издевки Мыльникова. Разве можно так дожимать ее, так давить на нее, так грубить? Тем более что Коляша определенно знает, что Еремеева никакой взятки не брала, ни в чем она не виновата, Наташа Зырянова просто-напросто свела с ней счеты за чрезмерную строгость, а может быть, и еще за что-то.

Вопрос – за что?

Еще один вопрос: почему Мыльников так старается ради этой довольно несимпатичной девчонки?

И вопрос самый главный: как все это проверить?

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

«Это ж надо так купиться! Так бездарно купиться! Правда что – клюнули на живца. Как те акулы. Но акулы ловятся только в феврале. А нас всех поймали в мае месяце. Говорят, акулы – умнейшие твари, даром что рыбы. А мы, все мы… идиоты, идиоты».

Хотя, с другой стороны, что уж тут особенного? Туристы на то и существуют, чтобы их дурили и обирали гиды. Главное, никто ведь никого не заставлял выкладывать полсотни баксов и тащиться на катере по бурным морским волнам ловить морских хищников. Никто никому не мешал заранее пораскинуть мозгами и элементарно подсчитать: в неделю приезжают пять-семь тургрупп, для каждой из которых устраивается «охота на акул» – то есть за год надо прикончить… так, считаем: 48 (количество недель в году) умножить на пять (возьмем минимум поездок), получается 240 акул. Учитывая, что до места лова надо плыть три часа на довольно тихоходном катере, лов должен происходить практически в виду Агадира. То есть поблизости от побережья Марокко лютые морские зверюги просто-таки косяками ходят, вроде знаменитой сардинки, а все курортные пляжи следует огородить металлической сеткой и усилить береговую охрану, пока что представляемую одним-двумя сонными маврами.

Короче, элементарная логика должна была подсказать: толстобрюхий потный гид Константин Васильевич заливает. Но какой же русский не любит быстрой езды по Атлантическому океану за жалкой акулешкой! И народищу записалось в группу охотников очень даже немало – человек тридцать. Сначала, с часик примерно, все радостно взвизгивали, когда катерок «Абу Карим», что в переводе с арабского означает «Предок Карима», «Папа Карима» или «Пахан Карима», кому как больше нравится, взлетал на зеленых волнах высотой с трех… ладно – с двухэтажный дом. Потом народ начал потихоньку уставать от однообразия открывающихся впереди бескрайних морских просторов и остающегося позади вида на бетонный завод, подаренный некогда, лет двадцать назад, Агадиру Советским Союзом после жуткого землетрясения, которое фактически уничтожило город. Кто дремал, кто откровенно спал, кто укрылся от порывов ветра в каюте. Наконец на носовой палубе остались только трое: Егор и эта парочка.

Не стоит строить из себя целку и скрывать: записался Царев на экскурсию после того, как «Надежда Гуляева» и ее спутник изъявили горячее желание охотиться на акул. Причем их желание было настолько заразительным, что ему невольно подчинились многие. Остальные оказались не столь подвержены заразе любопытства, но, судя по азартному блеску в глазах Константина Васильевича, и такое количество идиотов было рекордным. И если остальные, повторимся, уже пресытились однообразием зеленых морских волн, то «Надюшка» и Родион (парня с голубыми глазами звали этим претенциозным именем) наслаждались жизнью. Выражалось это в следующем: они сидели в обнимку на боковой лавочке, как бы не обращая внимания на тучи брызг, о чем-то тихонько ворковали, сблизив лица (справедливости ради следует сказать, что иным образом говорить под рев «Папы Карима» было невозможно), иногда поднимались размять ноги и, цепляясь за поручни, нависали над зеленой глубью, причем Егор в такие мгновения испытывал дикое, почти неконтролируемое желание подкрасться сзади и отвесить парню увесистый пинок в его обтянутый джинсами, крепкий и довольно-таки сексуальный зад. Однако прошло уже довольно много времени с тех пор, как он научился подавлять даже самые неконтролируемые желания, школа у него в этом смысле была что надо, учителя – один к одному, а потому он сидел себе нога на ногу и покуривал, жалея, что ветер относит дым в противоположную от этих голубков сторону и он, Гоша Царев, ничем, хотя бы такой малостью, не может им досадить.

Потому что он был для них натурально пустое место. Просто какой-то качественно прикинутый хмырь с сигареткой, прилипшей к губе, и пустым взглядом. То есть они были настолько увлечены собой, что даже не замечали: хмырь за ними откровенно следит! Воро́ны, конечно. Но – воро́ны высокого полета!

«Что все это значит? Почему им понадобилось выдать эту телку за Надюшку?» – непрестанно размышлял Егор.

Да-да, «им» – Гоша уже не сомневался, что не «Надюшка» водит Родиона за нос, а они вместе водят за нос всех окружающих. Проскочила одна фразочка – как раз в тот миг, когда неожиданно стих рев мотора и возник момент внезапной предательской тишины. «Надюшке» в это время взбрело в голову взобраться на поручни и, балансируя на них, лететь навстречу волнам. Минут пять назад это же проделал матросик-араб, чем заслужил бурные продолжительные аплодисменты «Надюшки» и Родиона. И вот ей взбрело в голову повторить трюк.

Тогда Егор в первый раз усомнился в здравости рассудка этой новой «Надюшки». Понятно, арабчонок – тощий, жилистый, весь свитый из мышц морячок, для которого волны привычнее, чем асфальтированная дорожка. Но роскошная женщина с роскошной кормой, которая тотчас нарушит центр тяжести и свалит свою владелицу с перил… Кем надо быть, чтобы затеять такое? Или девушка напилась с утра пораньше чего покрепче?

К счастью, спутник ее оставался вполне трезв и успел ухватить красотку за штаны, не дав совершить опасный трюк. Смертельный, так сказать, аттракцион. Оторвал от поручней и сказал, наставительно подняв палец:

– У тебя избыток адреналина в крови, это я уже усвоил. Но… пока не время Надежде Гуляевой уходить к праотцам. Пусть она еще поживет. Поняла?

И вот тут-то настал момент тишины – как момент истины.

«Пусть она еще поживет…»

Ольга Еремеева

Январь 2001 года, Нижний Новгород

Ольга стиснула руки на коленях. Никогда в жизни ей не хотелось до такой степени изувечить кого-нибудь, как сейчас – этого гнусного опера. Для начала выцарапать его ненавистные желтые лживые глаза. Теперь она постигла, как можно довести человека до убийства. Ишь ты, удивился, когда увидал ее в аудитории! Ври больше. Да он небось с прошлого года лелеял эту месть. Сошлись два сапога пара – он и Зырянова! Эта девчонка просто не способна учиться, воинствующе не хочет ничего знать, такое впечатление, что у нее на уме не учеба, а только мужики. Везде и всегда, на лекциях и семинарах, на практических занятиях в ветлечебнице, где теперь работала Ольга и где ей приходилось вести занятия для студентов, она видела на лице Зыряновой попеременно два выражения: отвращение к каждому слову преподавателя – и жадную, алчную тягу к существам противоположного пола. А если быть точной, к одному конкретному существу. Именно – к Денису.

И, как ни была сейчас Ольга ожесточена и измучена, она невольно соскользнула на ту привычную тропку, на которую ее всегда уводили его темные глаза, смотревшие со странным, тревожным выражением ожидания…

Чего ждал от нее Денис? Ольга не знала. А вернее, просто не хотела знать. Смешно: ему восемнадцать, ей двадцать девять. Он мальчишка, донельзя избалованный девчоночьим вниманием, она – уже, можно сказать, немолодая женщина, со своим довольно бурным прошлым, с разбитым браком и с воспоминаниями, которые неохота вызывать в памяти. О будущем думать она боялась, жила сегодняшним днем, черпая утешение в том, что вот еще один прошел, не принеся с собой никакого горя. А это уже много, и безумец тот, кто мечтает о большем.

Мечты! Привычка мечтать и ждать, непрестанно ждать чего-то от жизни и привела Ольгу в свое время к разочарованию в муже, который, по известному выражению, может, и хороший был мужик, но не орел, нет, не орел! И ему не нужна была жар-птица – нужна была хорошенькая домовитая наседка. Ольга понимала это – и не находила себе места. И она не та, и он не тот – зачем длить взаимное мучение? Надо было просто стерпеться, слюбиться, а она все дергалась, дергалась, переживала, тосковала. Дошло уже до того, что и постель их не могла соединить – лежали в ней как чужие, не зная, что делать друг с другом, и тихо недоумевая, что́ это такое пылало когда-то меж ними, что́ заставляло накидываться друг на друга. Отпылало, отгорело – одни угольки остались. В состоянии этого отчужденного недоумения они и расстались.

Сначала Ольга радовалась, что не успела родить ребенка, а значит, никто ей не напоминает о неудавшейся полосе жизни, была убеждена, что очень скоро сможет зачеркнуть ее и переписать судьбу набело, однако в один прекрасный день поняла, что привела себя всего лишь к одиночеству – к тому одиночеству, в котором она пребывала теперь. Потому она и побаивалась откровенных взглядов Дениса, что они пробуждали в ее душе угасшие мечты. Нет, не в том смысле, что между ними что-то может быть. Она – и этот юнец, пусть даже и сексуальный, как… как все самые смелые ночные фантазии одинокой, тоскующей по любви женщины?! Даже если и отважиться как-то раз потерять голову, забыться, наплевать на приличия и элементарный здравый смысл, что из этого выйдет? Для него – новая победа, которой можно небрежно похвастать в кругу таких же самоуверенных мальчишек (и еще не факт, что победа над занудной, не больно-то интересной училкой возвысит Дениса в глазах друзей!). Для нее – полная потеря самоуважения, да это ладно, не привыкать, куда страшнее – разбитое вдребезги сердце, очередное крушение судьбы, но уже без надежды на воскресение. Снова придется привыкать к одиночеству, с которым Ольга уже почти свыклась, худо-бедно сжилась с ним, даже начала находить в нем что-то привлекательное. Надо ей все начинать снова-здорово? Само собой, нет! Ей нужна полноценная жизнь, полноценная любовь, а не суррогат в виде капризного ребенка. Она же не дура!

Она была не дура… И все же стоило снова заглянуть в эти странные глаза, как Ольга начинала метаться: а вдруг?! Иногда казалось: все может случиться – если только он сделает первый шаг. Ее влекла к Денису не любовь – влекла тоска по любви. Настолько осточертела пресная, однообразная, размеренная, перегруженная работой жизнь; не хотелось быть умной, рассудительной, мудрой… Стареть не хотелось отчаянно, а ведь мудрость – это следствие, куда ни кинь, возрастной безысходности: поделать-то со своей жизнью, со своей судьбой уже ничего нельзя, назад не воротишься, ну и приходится убеждать себя, как тебе хорошо и уютно в наступающей зрелости и в безысходном одиночестве. Нет, и это все не объяснение ее состоянию! Любовь – самозабвение, благородное безумие. Вот чего не хватало Ольге – даже не удовольствий в постели, а безрассудства, безумия, фейерверка вместо ровного свечения – того, что называется избитым словом «романтика». Не хватало возможности забыться в поцелуе, утонуть в любимых, ошалелых, пьяных от счастья глазах. Все это было, было у нее когда-то. Почему ушло? Куда ушло? Сама виновата? Может быть. Так отчего не плюнуть на осторожность, не испить снова хотя бы глоточек счастья, тем более если он хочет того же?

А он хотел… то есть иногда Ольге казалось, что хотел! Когда встречала его взгляд. Когда он тихо, затаенно молчал, стоя напротив нее на практических занятиях, и смотрел не на ее руки, а в ее глаза, пытаясь разглядеть в них, быть может, то, чего там не было, чего и быть не могло. Когда он не слушал разъяснений насчет того, чем отличается (практически ничем, только рассасывается чуть дольше) кетгут (дорогой) от капроновых ниток (более дешевых и доступных), не ужасался запрещению мазать кошкам нарывы мазью Вишневского, потому что те от нее начинают задыхаться и даже умирают, а словно бы пытался расслышать в ее словах нечто большее, нечто совершенно иное, чем звучало в них, расслышать никому более не слышимое – только ему одному предназначенное.

Иногда Ольге чудилось, будто их взгляды и слова так и кружат в воздухе, словно танцуют некий странный танец, сходятся, норовя прильнуть друг к другу, – и тотчас отшатываются друг от друга, боясь одного, последнего шага, за которым последует нечто бесповоротное.

Один раз это почти случилось. Ольга принимала зачет у первокурсников в учебной аудитории общежития. Засиделась допоздна, а когда отпустила ребятишек, собрала все бумаги и спустилась на первый этаж, увидела, что в вестибюле танцуют. Дискотека или просто вечеринка, какие бывали тут часто, – она не знала. Смущенно пробиралась она то в полутьме, то в цветных сполохах, не узнавая сине-зеленых, загадочных лиц. И вдруг кто-то схватил ее за руку:

– Потанцуем, Ольга Михайловна?

Он вынул из ее руки портфельчик, положил на столик вахтерши, которая не то осуждающе, не то умиленно наблюдала за покачиванием прильнувших друг к другу пар, – и Ольга ахнуть не успела, как была схвачена за талию горячими руками – настолько горячими, что их жар она чувствовала даже сквозь шерстяной свитер. А сквозь юбку она чувствовала прильнувшее к ней худощавое юношеское тело, возбуждение которого нарастало с каждой минутой. И парень не стыдился своего возбуждения, он прижимался к Ольге все откровеннее, все бесстыднее, и всплеск ее возмущения сошел на нет, когда она узнала Дениса.

Она только надеялась, что ее лицо сохранило привычное высокомерное выражение, что на нем не отразились как в зеркале его томление, и желание, и мальчишеское любопытство, и опаска: как поступит она? Оттолкнет? Ударит? Засмеется? Обнимет?..

Ольга и хотела оттолкнуть его, но не могла. Руки ее уже взлетели – как бы против воли – обнять его за шею, грудь прижалась к его груди. Губы Дениса приоткрылись – то ли для глубокого вздоха, то ли для поцелуя, объятие стало еще крепче, но тут музыка кончилась и вспыхнул свет: такой яркий, беспощадный и откровенный, что Ольга отшатнулась от Дениса и растерянно огляделась, словно внезапно разбуженный человек. Казалось, все смотрят на нее, казалось, все проникли в ее темные, греховные помыслы.

На самом же деле смотрели только двое, а именно две девушки: Наташа Зырянова и Катя Волкова. Ольга помнила их потому, что они были самыми «хвостатыми» из всех второкурсников и вечно бегали за ней с униженными мольбами о пересдаче зачета, семинара, о допуске к экзамену, переносе срока сдачи реферата – словом, о всяких таких мелочах, которыми нерадивые студенты сами осложняют себе жизнь. Но сейчас на их лицах не было привычного заискивания. Девчонки смотрели на нее с чисто женским неприязненным, если не сказать – завистливым интересом, и Ольге сделалось весьма не по себе. Она ринулась к столу вахтерши, схватила портфель – и бегом бросилась из общежития.

Потом она долгое время боялась даже встретиться с Денисом глазами. Или сразу отводила взгляд, потому что его темный взор настойчиво напоминал о том, что было между ними. Нет, не было, но… но могло быть! И о том же напоминали оценивающие взгляды Наташи и Кати. Особенно дикими становились порою глаза Зыряновой. Иногда Ольга слышала за своей спиной едкий шепоток. Обернется – а это Наташа Зырянова с какой-нибудь из подружек. И Ольга понимала, что речь шла о ней, как она «обжималась» с Денисом, «тискалась» с ним, «старуха, а лезет к молодому парню», ну и что еще говорят в таких случаях? Боясь, что шепоток долетел до Ольги, девчонки прятали глаза, стеснялись, краснели, а Наташа смотрела исподлобья, не таясь, с нескрываемой лютостью. Она была влюблена в Дениса, она, как принято выражаться, бегала за ним, причем бегала назойливо и откровенно. А он столь же откровенно пренебрегал этим настойчивым, тяжелым вниманием. Но Наташа Зырянова покорно несла свой крест. И, наверное, ей даже стало легче, когда в пренебрежении к себе Дениса она смогла винить не его, а Ольгу Михайловну Еремееву. Теперь было кого ненавидеть. Не себя же, не любимую любимым…

Ну ладно, студентка Зырянова ревновала и терпеть не могла преподавательницу практической ветеринарии Еремееву. Но разве это повод… Нет, ну что за чушь лезет в голову! Ну не бредовая ли мысль: дескать, Наташа Зырянова устроила всю эту историю со взяткой лишь для того, чтобы опорочить Ольгу в глазах Дениса и припугнуть ее: держись, мол, подальше от этого мальчика, ты, старая рухлядь, не то хуже будет!

Надежда Гуляева

Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Надежда взяла с прикроватного столика фотографию в скромной деревянной рамочке. Высокая, костистая, седая старуха с суровым лицом, а рядом – перепуганная девчонка с темно-русой косой, высоконькая, глазастая, одетая в какую-то жуткую турецкую джинсу. Бог ты мой, в первые месяцы жизни в Северо-Луцке это тряпье казалось ей настоящей роскошью, а Глебовне – верхом эпатажа. Но она уже и тогда ни в чем не могла отказать этой нежданно-негаданно обретенной «внученьке», спасительнице, заступнице… Так они и прожили вместе этот блаженнейший в жизни Надежды год, втихомолку считая, что каждую из них на пути другой поставили бог и его пресвятая матерь. Глебовне – Надежду в полупустом вагоне пригородного поезда, где никто из дремлющих, замученных жизнью, равнодушных ко всему на свете пассажиров словно и не слышал слабых стонов женщины, у которой вдруг схватило сердце. Надежде – Глебовну в том же самом вагоне, где она ощущала такое жуткое, пугающее одиночество, какого не чувствовала никогда в жизни, такой страх перед неизвестностью, что уже готова была выйти на ближайшей станции, пересесть на встречный поезд, вернуться в Кармазинку, добежать до сарая и там, в жестяном, обугленном ведре, сжечь документы на имя Надежды Сергеевны Гуляевой, опять воротясь к своему прежнему имени Анфисы Ососковой и приуготовленной ей нескладной, неудачливой судьбе. Честное слово, Анфисе до такой степени было худо и страшно, что она так и поступила бы, когда б не давил еще более сильный страх – чтобы попасть домой, предстояло бежать через тот самый мост, нависший над бучилом…

Так маялась Анфиса в уголке вагона, про себя беспрестанно, назойливо твердя: «Я Надька Гуляева! Я Надька Гуляева!» (потом, год или два спустя, она посмотрит чудную американскую комедию «В джазе только девушки» и будет мешать смех со слезами, слушая унылую приговорку «Дафны»: «Я девушка… Я девушка!»), как вдруг услышала хрип:

– Помогите, ради бога…

С тех пор как пристал к Анфисе неотвязно бес, она о боге думать остерегалась, а тут вдруг имя его прозвучало словно прощение…

Подскочила, бросилась к бледной, будто только что из гроба восстала, а вернее – улечься туда собралась, худой седоволосой бабке, бессильно поникшей на жестком ободранном сиденье:

– Что с вами? Вам плохо?

– Сердце, – чуть слышно выдохнула та, и Надежду-Анфису жуть взяла при виде того, как посинели ее губы.

– Валидол у вас есть? – спросила она, но тотчас поняла, что был бы – старуха не ждала бы такого дурацкого вопроса, сама бы таблетку положила под язык, значит, нету валидола, а может, тут вовсе не он нужен, а что-нибудь покрепче, что дают при стенокардии. Надежда от страха напрочь забыла название лекарства, помнила только, что оно похоже на название какого-то взрывного средства, вот она и заметалась по вагонам, по своему и двум соседним, пугая людей безумным видом и не менее безумным вопросом:

– У кого есть тринитротолуол? Или хотя бы валидол? Там женщине плохо!

После вопроса насчет тринитротолуола еще две пассажирки принялись хвататься за сердце и обморочно заводить глаза, но среди одурманенных стуком колес и тряской пассажиров нашелся-таки разумный человек и сообразил:

– Что ж ты болобочешь, дура? Тебе небось нитроглицерин нужен?!

– Да-да! – радостно заорала Надежда, хватая его за руку. – У вас есть нитроглицерин? Вы доктор?

– Какой я доктор, я ворон, а не доктор, – непонятно и даже дико, на взгляд Надежды, ответил мужчина, однако вынул из кармана ковбойки стеклянную трубочку с таблетками и отсыпал Надежде на ладонь три штучки. – Дай под язык одну, ну а если не поможет…

Надежда заломила руки и бухнулась на колени в проходе между сиденьями, глядя на мужика огромными, незрячими от слез, зелеными глазищами:

– Пойдемте со мной, бога ради! Я не знаю, что делать, я боюсь!

…И она впервые узнала, впервые увидела, какое разрушительное действие на мужские, даже самые ожесточенные и закоренелые в одиночестве сердца могут производить ее полные слез глаза…

Нет, конечно, тогда она ни о чем таком не думала, честно – не думала, только немножко удивилась, отчего это «доктор-ворон» вдруг покраснел, словно невинная девица, отчего угрюмое лицо его вдруг приняло несчастное, растерянное выражение, отчего он безропотно ринулся вслед за ней в соседний вагон и там, массируя чуть живой старухе то виски, то руки (мероприятия совершенно в пользу бедных, однако они все же принесли пользу!), то и дело взглядывал исподлобья на Надежду с выражением какой-то отчаянной, почти собачьей преданности и печали.

Причина печали вскоре появилась в дверях вагона и грозно набычилась, глядя на «доктора-ворона», который как раз помогал больной прилечь, пристраивал у нее под головой Надеждину куртку, сложенную подушкой, и тоскливо косился на напрягшиеся от волнения и холода Надеждины соски.

– Ты что, тут прописался? – грозным, не предвещающим ничего доброго голосом спросила причина печали, заклинив проход своими самое малое шестью пудами, и «доктор-ворон», бросив на Надежду последний, уже совершенно безнадежный взгляд, удалился вслед за этой неохватной особой, на прощание пробормотав старухе, которая в это мгновение как раз очнулась, открыла глаза и стала непонимающе озираться вокруг:

– Хорошая у вас внучка…

На глазах у старухи появились слезы. Она слабыми пальцами поймала руку Надежды, притянула к губам и вдруг поцеловала.

И все, это было последней каплей, переполнившей чашу переживаний нынешнего дня – может быть, самого тяжелого дня в жизни Анфисы Ососко… тьфу, Надьки, Надюшки, Надежды Гуляевой. Она рухнула на колени, уткнулась в подол старухина платья, кое-где перепачканного землей и травой (потом узнала, что Глебовна ездила в деревню помогать сестре окучивать картошку и собирать на ней колорадского жука, а переодеться у сестры было не во что, потому что, в противоположность высокой массивной Вере Глебовне, ее старшая сестрица Анна Глебовна уродилась крошечной и сухонькой, словно мышка, а с годами высохла еще пуще), и принялась рыдать так, что Глебовна отчаянно перепугалась и теперь уже она совала Надежде тринитро… то есть этот, как его, нитроглицерин, и предлагала ей прилечь, и подкладывала под голову сложенную подушечкой куртку, прикрывала ей плечи своим стареньким плащиком… Надежда еще долго рыдала, между всхлипываниями выталкивая какие-то обрывки рассказов о своей жизни, потому что Глебовна спрашивала, кто она и откуда, вот она и бормотала об умершей матери, о чокнутом отце, о подружке-разлучнице, которая увела у нее парня и даже уехала к нему во Владимир, так что ей, Надежде Гуляевой, белый свет стал немил и она подалась куда глаза глядят, искать счастья…

Эта история, насквозь шитая белыми нитками, произвела на Глебовну столь же сокрушительное впечатление, как заплаканные зеленые глаза – на того «доктора-ворона». После Надежда узнала, что Вера когда-то точно так же, с помутившейся от ревности головой, сбежала из родной деревни в тот самый день, когда ее жених играл свадьбу с ее самой лучшей, самой близкой, самой задушевной подружкой. Потом она прижилась в городе, вышла замуж, ждала ребенка, но потеряла его, когда в неурочный час воротилась домой и застала в супружеской постели мужа – со своей самой лучшей, самой близкой, самой задушевной подругой… После выкидыша она больше уже не могла иметь детей, да и от кого? Только выгнав неверного мужа, Вера Глебовна поняла, что была закоренелой однолюбкой. Но гордость не позволила вернуть его, а главное, он и сам не больно-то мечтал о возвращении. Так и вековала одна-одинешенька, без детей и внуков, без задушевных подружек, которых с тех пор она просто-напросто не заводила. Поддерживала ровные, добрые отношения с соседками, с товарками по работе (всю жизнь Глебовна прослужила бухгалтером в домоуправлении, там и квартиру получила, оттуда и на пенсию пошла) – но не более того. Жила если и не счастливо, то внешне вполне довольная судьбой. Что произошло, какая молния вдруг ударила ее по темечку, внушив, что нельзя дольше жить в полном, беспросветном, неизбывном одиночестве, – неведомо. То же самое чувство и в ту же минуту испытала Надежда.

Ну, с ней-то как раз все понятно: как-никак денек у нее выдался… дай бог никогда такого больше не переживать! Да и настолько она не избалована была лаской и вниманием, настолько исстрадалась по этим чувствам, настолько боялась обрушившегося на нее одиночества, своей затерянности в огромном незнакомом мире, что кинулась к Глебовне, словно заблудившееся дитя к няньке. Потом, когда Надежда начала тщательно выкорчевывать из себя самые последние остатки Анфиски и взялась за чтение классики (в той, «прошлой» жизни, в отличие от подлинной Надьки Гуляевой, ее за книжку никакими плетками было не загнать!) и прочла «Отверженных», она обнаружила, что Жан Вальжан и Козетта обрели друг друга точно так же, как они с Глебовной. Встретились одинокие души, причем души родственные, – и дали друг другу, сколько могли, тепла, участия – и счастья. Потому что подлинно счастлива, по-настоящему счастлива Надежда была только в этот год жизни у Глебовны, которая и пожить-то у себя пригласила, а потом прописала на своей жилплощади, и одела-обула, и кормила до тех пор, пока Надя не нашла работу и не поступила на вечерние курсы экономистов… А еще Глебовна помогла ей получить новый паспорт, уже с собственной фотографией, взамен «утерянного». Надежда все-таки не рискнула до такой степени испытывать судьбу, чтобы козырять чужим документом. Собственно, Глебовна сама натолкнула ее на мысль получить новый паспорт, рассказав о своих наилучших отношениях с паспортисткой в домоуправлении и со всеми бабами в паспортном столе районного отделения милиции… Между прочим, там же работала Алла Симагина, жена участкового милиционера, который был прикормлен Алимом, потом по наследству перешел к Надежде – и однажды январским вечером позвонил ей, чтобы сообщить: надвигаются неприятности с той стороны, откуда их и следовало ждать. И теперь звонит, чтобы предупредить о том же самом…

Родион Заславский

Январь 2001 года, Нижний Новгород

– Ну ладно, Николай Николаевич, – сказал Родион и спрыгнул с подоконника. – В самом деле – засиделся я тут у тебя. Даже ноги затекли. – И он пару раз пружинисто присел, якобы разминая затекшие конечности. – Пожалуй, в самом деле пойду, не буду мешать.

Он покосился на Ольгу Еремееву и поймал ее взгляд – словно крик о помощи. Но она тут же отвела глаза.

Гордячка. Какая гордячка! Погибнет, а звука не издаст. Ну ладно…

А Коляша откровенно обрадовался, что приятель уходит. Ух, как сверкнули желтоватые глазенки! То косился на Родиона с откровенной опаской, а тут засиял с прежней дружеской приятностью. Вот только в чем дело: можно ли так беззастенчиво и откровенно использовать друзей, если ты дорожишь их уважением к себе? Или Колька совсем спятил? Или ему уже до лампочки не только доброе отношение тех людей, которых он прессингует тут, в своем кабинете, но и старинного друга? Опять же – ну ладно…

Родион снял с вешалки куртку, проделав при этом неприметный пасс с ее карманом. Кивнул Мыльникову, кивнул Ольге Михайловне: до свидания, дескать, гражданка, желаю успехов на ниве борьбы с правосудием, – и шагнул к двери. Как он и ожидал, Коляша не двинулся его проводить. Не терпелось остаться со своей жертвой наедине, да и опасался, что Родион успеет задать какой-нибудь неприятный вопросик. Все-таки не дурак он был, Коля Мыльников, видел, что друг недоволен. Ладно, думает небось, все это мы с Родиком обкашляем потом по телефончику, утрясем, утопчем, уладим. Думай, Коля: думать – полезно…

Родион вышел за дверь, протопал нарочно громко к лестнице, но притормозил у двери с табличкой, возвещающей, что здесь находится кабинет начальника отдела по борьбе с этой самой пресловутой экономической преступностью Васильева М.И. Дверь была заперта – выходной; к тому же Родиону было доподлинно известно, что товарищ начальник находится на больничном.

Заславский постоял под дверью, меланхолически разглядывая поцарапанную ручку и считая про себя до трехсот. Это длилось, как ему показалось, ужасно долго, невесть каких гадостей мог за это время натворить ретивый Коляша, однако Родион терпеливо шевелил губами, пока не произнес шепотом:

– Триста! – и только тогда позволил себе повернуть назад.

Без стука распахнул дверь – и тотчас понял, что вернулся крайне вовремя: Коля торопливо строчил по бумаге простенькой шариковой ручкой, приговаривая:

– И если вы думаете, что я не занесу в протокол, как вы обвиняли меня в превышении полномочий и использовании служебного положения в личных целях…

Ольга сидела неестественно прямо, с ледяным выражением лица. Именно такое выражение Родион однажды в жизни наблюдал у некоей высокомерной и очень спокойной женщины – как раз перед тем, как та внезапно рухнула в обморок. По счастью, Родион оказался рядом. С той дамой он был едва знаком, однако именно ему пришлось везти ее в больницу, где выяснилось, что у этой особы, казавшейся воплощением самообладания, наличествует крайнее нервное истощение – на почве неудачной любви. К сожалению, не к Родиону, а к совсем другому человеку, но это к делу уже не относится. Потом, обдумывая тот случай, он припомнил, что обморок только казался внезапным. Высокомерное лицо побледнело, под ледяными глазами неожиданно залегли синие полукружья, на висках проступил пот, а изображавшие надменную улыбку губы побелели. У Ольги Еремеевой налицо были все эти признаки.

– Пардон, – сказал Родион, – я тут перчатку не обронил?

Ольга, чудилось, даже не среагировала на его возвращение, и Родион понял, что она и в самом деле на грани потери сознания. А вот Коляша дернулся, будто подопытная лягушка, через которую вдруг пропустили электрический ток.

– О, вот она, родимая! – Родион нырнул под вешалку так радостно, словно не сам обронил в неприметном углу свою темно-коричневую перчатку. – Кстати, тебе привет от Михаила Иваныча.

– Какого? – автоматически спросил Коляша, провожая подозрительным взглядом перчатку, исчезнувшую в кармане друга.

– Вот здрасьте! – очень натурально удивился тот. – Что значит – от какого? От Васильева.

– Так он же на больничном, – недоверчиво пробормотал Коляша.

– Ну, может, и был, а сейчас вполне здоровый. Вышел из своего кабинета и проследовал на четвертый этаж. Очень удивился, что ты в выходной у станка, сказал, что заглянет к тебе минуток через десять, дело какое-то есть.

Теперь первичные признаки близкого обморока проявились у оперативного сотрудника Мыльникова. Если бы Родион практически не был уверен в своих выводах и в реакции приятеля, он мог бы искренне встревожиться. А так – стоял и наблюдал за его засуетившимися вдруг руками.

– Что, серьезно, что ли? – ляпнул Коля, быстро надевая на ручку колпачок и без нужды сильно завинчивая его. Конечно, ручка сломалась. Коля отшвырнул ее в корзинку и принялся нервно сворачивать наполовину исписанный листок – протокол допроса Еремеевой.

– Нет, буду я тебе шутить, – Родион будто обиделся, якобы сосредоточенно шаря по карманам, а на самом деле исподлобья наблюдая за Колей. Все-таки забавно, когда столь точно просекаешь ситуацию. Забавно – и в то же время грустно, что твой лучший друг оказался порядочной свиньей. Или все-таки непорядочной?.. «Порядочная свинья» – это, пожалуй, катахреза [6], дорогие товарищи! – Так что жди высокого гостя.

– Понятно, – протянул Коля, столь явно и торопливо что-то обдумывая, что Родион, казалось, видел, как вертятся шарики-ролики в его мозгу. А потом глянул на Еремееву. – Ну, вот что, Ольга Михайловна, мне тут недосуг сейчас с вами разбираться, вот-вот начальник может вызвать по важному делу. Поступим так: пойдете сейчас домой, а я вас повесточкой или звоночком вызову потом для повторного допроса. Лады? – И с этими словами он вскочил из-за стола и даже дверь открыл, откровенно стремясь выпроводить Еремееву как можно быстрей.

Родион грустно качнул головой: ох, Коля ты, Николай! Что ж ты, брат, творишь?..

Ольга между тем вяло зашарила пальцами по ручке своего портфеля, словно не совсем понимая, что происходит, начала поправлять волосы, разметавшиеся по воротнику шубки. Лицо ее оставалось по-прежнему бледным, но на нем уже появилось осмысленное выражение.

– Кто такой Михаил Иванович? – спросила она, подняв на Родиона бесконечно усталые глаза.

Коляша сделал какое-то странное телодвижение: не то палец к губам приложить собрался, не то кулаком погрозил. Это насторожило Родиона. На всякий случай он сделал вид, что не заметил сигналов приятеля, и небрежно ответил:

– Начальник отдела, Васильев его фамилия.

– Васильев?! – переспросила Ольга Михайловна, и губы ее начали складываться в слабую, но язвительную усмешку. – Вам это ничего не напоминает, Николай Николаевич? – тихо молвила она, и Родион с изумлением увидел, что лицо Мыльникова вдруг вспыхнуло.

– Не понимаю, о чем вы, – с досадой отозвался он. – Прошу вас, Ольга Михайловна, поторопитесь.

– Торопиться? – Она тихо хохотнула. – Это куда же? Зачем? Чтобы не мешать вашей встрече с начальником отдела? А я бы с радостью на ней поприсутствовала. Чтобы высказать ему свою благодарность. Помнится, один раз его неожиданный приход спас меня от ваших… домогательств. И, кажется, спасет сейчас, да?

Родион только что рот не открыл, наблюдая за этим стремительным превращением полуживой жертвы в воительницу. Хотелось бы ему понять, о чем идет речь… А впрочем, он, кажется, припоминает. Коляша упоминал о «мегере», которая оклеветала его перед Васильевым, а тот ее почему-то отпустил. «Мегера» – вот она, налицо. И, судя по ее издевкам и откровенному беспокойству Коляши, дело в прошлый раз обстояло не совсем так, как он описывал. Да, весьма любопытно было бы посмотреть на встречу «мегеры» и Михаила Ивановича Васильева, но не следует забывать, что появление заболевшего начальника отдела на работе существует только в разнузданном воображении Родиона. И надо спешить, пока время работает на его выдумку, а не против нее.

– Это почему он вас спасет? – окрысился Мыльников.

– Да потому, что я знаю и вы отлично знаете: вся эта история со взяткой – выдумка чистой воды. Вернее, грязной.

Сверкание Коляшиных глаз открыло Родиону все, что он хотел знать. Если бы Еремеева была виновата, Колька ее ни за какие коврижки не отпустил бы! Однако эта рисковая дама доболтается до того, что Мыльников и впрямь ее не отпустит.

Родион неторопливо подошел к сейфу и снял с него горшок с традесканцией. Неся ее на вытянутых руках, прошествовал к стулу, на котором сидела Еремеева, заслонив ее собой от Коляши. Водрузил горшок в кашпо и, сделав вид, что стряхивает с ее плеча упавший листок, шепнул:

– Уходите немедленно!

Она глянула на него дикими глазами и уже приоткрыла рот, чтобы ответить… У Родиона даже дух занялся, когда он представил, что эта языкастая особа и его втянет в перепалку, но она внезапно вскочила и ринулась вон из кабинета, словно спасалась бегством. Слава богу, до нее хоть что-то дошло!

Как только захлопнулась дверь, Коляша негромко выматерился – негромко, но очень затейливо, с нескрываемой ненавистью.

– Думать надо было, Колька, – покачал головой Родион. – Думать! Раньше. Прежде чем сговорился с этой Зыряновой. Она тебе кто? Родня? Соседка?

– Да нет, просто давалка, – рассеянно ответил Мыльников и вдруг, спохватившись, залился кирпично-красным румянцем. – Какого черта?! Ты о чем? С кем я сговорился?

– Все твои хитрости, Коля, шиты толстыми белыми нитками, – не без грусти пояснил Родион. – Причем очень большими стежками. За каким чертом ты влез в это дело? Надо думать, не из-за пятисот рублей.

Краски на Колином лице менялись быстрее, чем огни на светофоре. Теперь он просто-таки позеленел. Было видно, как ему хотелось все отрицать, но вдруг он безнадежно махнул рукой:

– А, ч-черт! Наташка эта подрабатывает в ночном клубе «Гей, славяне!». Слышал про такой? Там «голубые» собираются.

– Но «голубых» вроде бы девки не интересуют? – несколько растерянно перебил его Родион.

– Да она официанткой там, не подумай чего-то. В том клубе главный менеджер – редкостный лепила, налоги с него слупить – это застрелиться, ну, Наташка на него мне стучит. Мы тут задумали клевую операцию в этом «Гей, славяне!», сейчас как раз обкашливаем это дело. Чтоб ты знал, Наташка совсем даже не дура. Мне без нее на этом этапе как без рук. Ну и когда она попросила прижать одну стерву-преподавательницу… Мало того, что давит студентов, продыху им не дает, так еще и клеится к парню, который ей в сыновья годится. А на того парня Наташка глаз положила, прямо на стенку из-за него лезет. Что характерно, он тоже таскается в «Гей, славяне!». А Наташка переживает, что он совсем свяжется с «голубыми». Говорит, если бы удалось его захомутать, он бы остепенился.

– Что-то я не понял, – нахмурился Родион. – Так Еремеева к нему клеится или он клеится к «голубым»? Наверное, одно исключает другое?

– Да он типа бисексуал, – с отвращением махнул рукой Коля. – С эдиповым, видать, комплексом, в том смысле, что нравятся ему дамы постарше. Наш пострел везде поспел, понял? Короче, Наташка думала его от Еремеевой с помощью дела о взятке отвлечь, лажануть ее в его глазах, а потом мы бы дали по мордасам всем этим геям. Как славянам, так и другой национальности, ну и Дениске этому некуда было бы податься, только…

– Только в Наташкину койку, – задумчиво договорил Родион. – Здорово придумано. Слушай, Коль, а тебя совсем не смущало, что женщина эта ни в чем не виновата – с точки зрения закона?

– Да ты сдурел? – с искренним изумлением уставился на него Мыльников. – Она же преподавательница. А ты видел преподавателя, который сейчас не берет? Вообще, где ты видел людей, которые не берут? Только одни попадаются, другие – нет.

– Ну зачем же так обобщать? – пожал плечами Родион. – Я не беру. Да и ты, насколько мне известно. Хотя как сказать! Ляпкин-Тяпкин брал взятки борзыми щенками, ты – «голубыми», сданными в кутузку…

Коляша как-то конфузливо пожал плечами:

– Работа требует жертв. Ну ладно, закроем этот щекотливый вопрос. Ушла твоя Еремеева живая и невредимая. Повезло ей, что Васильев… Слушай, кстати, а где Васильев? Почему не идет? Уже, наверное, полчаса прошло! Ты ничего не перепутал?

– Может, и перепутал, – покладисто кивнул Родион, открывая дверь в коридор. И, уже захлопывая ее, добавил: – Может, это вовсе не Васильев был, а?

Прощального напутствия Мыльникова он дожидаться не стал.

Надежда Гуляева

Январь 2001 года, Северо-Луцк

Да, все началось именно в середине января, Надежда очень хорошо это помнила. Тогда в квартиру Алима заявилась какая-то баба, назвавшая себя женой покойного и предъявившая права на эту жилплощадь. Конечно, никаких прав она не имела, потому что шесть месяцев, отводимые Гражданским кодексом на заявление прав на наследство, истекли ровно три месяца назад. И кто не успел, тот опоздал! Надежде, конечно, стоило некоторых усилий доказать, что у нее есть все мыслимые и немыслимые основания получить в свою собственность квартиру покойного сожителя Алима Минибаевича Абдрашитова, но ее права были теперь закреплены самым что ни на есть законным образом. Другое дело, что, едва добившись своего, она пожала плечами: за каким чертом надо было разбиваться в лепешку ради этой трехкомнатной «сталинки», пусть с высокими потолками, но насквозь проржавевшими, гудящими трубами? В новом элитном доме, где Надежда год назад, еще при жизни Алима, купила себе квартиру, у нее были не только высокие потолки, но и личный бассейн, так что с трубами там все было отлично! Надежда думала, что ее одолели такие же сентиментальные чувства, как некогда – по отношению к квартире покойной Глебовны. Она так и не смогла найти силы, чтобы продать эту двухкомнатную хрущевку, расстаться с ней, а поселила там свою приходящую домработницу и кухарку Розу, сделав ремонт, но приказав сохранить в неприкосновенности всю обстановку, какая была при Глебовне. Роза втихомолку бесилась при виде трехстворчатого шифоньера и старого буфета с цветными потрескавшимися стеклами, ей тошно было спать на продавленном диване и сидеть за круглым столом, столешница которого упорно кренилась в одну сторону, однако Надежда в знак уважения к памяти Глебовны ни копейки не брала с нее за квартиру – и Розе ничего не оставалось, как скрепя сердце эту самую память уважать.

Квартиру же Алима Надежда сразу, едва оформила на нее документы, сдала на два года, причем очень удачно, за хорошие деньги и с полной предоплатой. В Северо-Луцке в ту пору разразился очередной квартирный кризис и жилье изрядно вздорожало. Видимо, сработала исконная крестьянская привычка ничего своего (и не своего тоже) не упускать. Именно эта привычка и помогла Анфисе-Надежде, этакому перекати-полю, в свое время крепко зацепиться в Северо-Луцке, находившемся всего лишь в трех часах езды от Москвы, то есть почти столичном городе! Именно эта привычка помогла ей не разнежиться под крылышком Глебовны, которая, конечно, была баба добрая, но умом и житейской хваткой не отличалась, а постигнуть: в этой жизни молодой, неопытной, неумелой девчонке (ну что, строго говоря, она умела, кроме как сталкивать подружек с моста?) без поддержки крепкого мужчины ничего не достигнуть, будь ты хоть семи пядей во лбу и расти у тебя ноги хоть из самих ушей. Эта привычка и помогла ей захомутать Алима, да так, что у него и мыслей больше не было вырваться из Надюшиных цепких и умелых – о да, очень умелых ручек. Надежда не сомневалась, что заставила бы Алима жениться на ней, не будь он уже когда-то на ком-то там женат. Впрочем, он не признавал, как истый мусульманин, развода как такового. Одна жена, две, три, семь – какая разница!

Да Надежде и без женитьбы было хорошо, она и так жила будто за каменной стеной, а в некоторых отношениях быть не женой даже удобнее, чем официально оформлять брак: скажем, когда Алиму ударила моча в голову с этой Думой и ему пришлось избавиться от своего компрометирующего имущества. Тогда-то он формально и передал все своей компаньонке Надежде Гуляевой, да и фактически перестал показываться и в «Сладкой ночке», и в «Улыбке Фортуны». Теперь там дневала и ночевала Надежда, и, следует сказать, ей это чрезвычайно нравилось, особенно почтительность, которую к ней на каждом шагу проявляли. И если ходили разговоры, что, мол, Алиму Минибаевичу с его восточной натурой скоро надоест оставаться на вторых ролях, то после его смерти всякая такая болтовня естественным образом прекратилась, и Надежда наконец-то ощутила себя настоящей Хозяйкой. В общем-то она никогда не сомневалась, что жить в тени Алима ей рано или поздно крепко надоест и только его смерть даст ей возможность развернуться. Тем более что за некоторые свои проказы и проделки он этой смерти вполне заслуживал. Не следует думать, что постель его была усыпана лепестками роз и фиалок. Всю свою спину Надежда, фигурально выражаясь, изранила о шипы и колючки, а иногда вылезала из этой постели, чувствуя себя сущей свиньей, выбравшейся из грязной, зловонной лужи, и ей казалось, что она никогда уже не отмоется. Честно говоря, она даже молилась о смерти Алима. Нет, кукол соломенных она больше не жгла, но пыталась договориться с тем черноглазым, который иногда хихикал из-за левого плечика… И он в конце концов помог, помог!

И вот теперь, когда в жизни Надежды наконец-то все встало на свои места, когда все уладилось и наладилось, – в это самое время вдруг появляется какая-то нищая баба и начинает качать свои права!

По словам Симагина, дело обстояло следующим образом. К тем братьям-азерам, которым госпожа Гуляева сдала полученную в наследство квартирку, нынче под вечер постучала какая-то потертая бабенка и выразила шумное удивление, что это они, мол, делают на принадлежащей ей жилплощади? Кавказские братья, которые как раз ожидали прибытия заказанных блондинок, очень необдуманно распахнули дверь, даже не заглянув в глазок, и теперь не знали, что делать и куда податься. В этом доме, где их все ненавидели как кавказцев и презирали как базарных торговцев, они вели себя тише воды ниже травы и остерегались нарушать общественный порядок. Даже оргии здесь проводились весьма тихо и скромно, как говорится, под сурдинку, а уж услышать после одиннадцати вечера доносящуюся из их квартиры музыку – это вообще было непостижимо! Никаких разборок, никакого шума и криков, чинные приветствия соседкам и предложения помочь донести тяжелую сумку. Словом, братцы немало потрудились на ниве укрепления межнациональных отношений и очень не хотели, чтобы какая-то очумелая тетка им все испортила.

Никакого Алима Абдрашитова, о котором она твердила, братья в жизни не знали. Надя-ханум, сдавшая им квартиру, была джаным и пери, на которую оба тайно облизывались, но явно даже глянуть пылко не осмеливались. К тому же она – известная в городе бизнес-леди, невозможно было даже предположить, что она могла совершить незаконную сделку. В конце концов, отчаявшись мирно объясниться с «уважаемой женщиной» («Уважаемая женщина, зачем так кричать, соседи услышат, да?!»), старший из братьев решил позвонить участковому Симагину. Братья знали, что это человек Надежды-ханум, она при заключении сделки так и предупредила: мол, по первой же жалобе Петра Иваныча вы отсюда полетите мелкими пташками, а деньги я вам верну, подумаешь. До сих пор Симагин оставался новыми жильцами весьма доволен и раз в полмесяца захаживал к ним опрокинуть рюмочку очень недурного коньячку (совсем не та бурда, которую в винных отделах выдают за азербайджанский коньяк!) и получить некий конвертик. Поэтому он мгновенно отреагировал на звонок, благо кабинетик его располагался в соседнем доме, и явился в 14-ю квартиру при полном параде и с приличной миной. Первым делом он спросил у шумливой тетки документы, и по тому, как вытянулось вдруг его толстощекое, от природы круглое лицо, братья поняли, что возникли некие сложности.

В самом деле, в паспорте худой женщины с усталым, преждевременно увядшим лицом значилось, что она, Абдрашитова Валентина Алексеевна, состоит в законном браке с Абдрашитовым Алимом Минибаевичем, причем в браке этом они прижили двух детей. Метрики на сыновей и свидетельство о заключении брака прилагались.

Первой мыслью Симагина было привлечь тетку к ответственности как злостную обманщицу: невозможно находиться в браке с человеком, умершим более полугода назад! У нее в паспорте должен стоять соответствующий штамп, а свидетельство о браке должно быть заменено свидетельством о смерти супруга.

Мысль, конечно, была отличная, но Симагин тотчас поторопился запихнуть ее в те же глубины сознания, где она доселе пребывала. Эта тетка не виновата, что никто не позаботился сообщить ей о смерти означенного супруга. Симагин сам видел паспорт Алима Минибаевича, где стоял штамп о браке, аналогичный тому, который имела в своем паспорте эта Валентина Алексеевна Абдрашитова. И двое сыновей, Александр и Никита, были в Алимов паспорт вписаны. Одному – пятнадцать, другому – двенадцать лет. Несовершеннолетние дети. И если на основные богатства Алима, два ночных клуба, они претендовать никак не могли, поскольку формально те принадлежали Надежде Гуляевой, то уж квартира Алимова со всей дорогущей обстановкой, а также его «БМВ» им должны были достаться по праву. Однако не достались… не без соучастия, между прочим, самого участкового Симагина, который отлично знал, что родне покойного не сообщили о его смерти.

А впрочем, какая тут может быть вина? Долг Симагина как работника правоохранительных органов состоял в том, чтобы охранять эти самые права. Он и охранял… права сильного. Сильным был когда-то покойный Алим Минибаевич. Теперь сильной стала его бывшая компаньонка и сожительница Надежда Сергеевна. Именно ее права и защищал участковый Симагин – не сказать чтобы с пеной у рта, но достаточно активно, чтобы выпроводить эту новоявленную наследницу вон и непререкаемым тоном посоветовать ей больше здесь не появляться. Закон обратной силы не имеет. А если вы ничего не знали, то это ваши проблемы. Так что извините, гражданка!

Гражданка, впрочем, извинять Симагина не желала. Она даже стала шуметь, просто-таки голосить, взывая к проходившим мимо соседям, рассказывая им свою жалостную историю. Нормальные люди с сердитым Симагиным – а он к тому времени уже очень рассердился – связываться не хотели и проходили мимо: домой, или выгуливать собачек, или мусор вынести. Но в этом подъезде обитало несколько отвратительных старушонок, которые когда-то немало крови попортили Надежде Сергеевне, нипочем не желая подтверждать, что она и в самом деле проживала в квартире № 14 в качестве сожительницы покойного Абдрашитова, а значит, имеет права на эту квартиру. Надежда их и так и этак уламывала, дело дошло даже до подарочков (а ведь Симагин знал, что его Хозяйка была дама, как бы это поизящнее выразиться, прижимистая), и только тогда старушки, стиснув зубы, написали требуемые письма. А сейчас, прислушавшись к воплям Валентины, начали в унисон причитать: зачем, мол, они пошли на поводу у Надежды и письма эти написали, вот детей и вдову обездолили…

Еще несколько минут – и пришлось бы вызывать на Овражную, 42 бригады спасателей, потому что потоки совместно проливаемых слез начинали уже затапливать лестничную клетку и струились вниз по этажам. Симагин ел себя поедом за то, что сразу не выпроводил Валентину вон из подъезда и столь необдуманно позволил ей вступить в разговор со злоязычными соседками. А ведь они, заразы, оказались умны и хитры. Они прекрасно понимали, что прикормленный Надеждой участковый может-таки им, пенсионеркам, кровь попортить, а потому не хаяли Хозяйку и не лаяли ее, а только широко и девичьи наивно открывали свои выцветшие глазки, утонувшие в морщинистых веках, и тоненькими фальшивыми голосками причитали: Надежда, дескать, Сергеевна – женщина очень хорошая, милая и добрая, если и захапала себя чужое добро, то исключительно по неведению, знай она, что у Алима Минибаевича остались малые детки, сама, добровольно отдала бы им и квартиру, и машину, тем паче что все это ей не особенно и нужно: машину она подарила своему охраннику Руслану, а квартиру, как видите, сдала. Действительно, зачем ей квартира, ежели она живет в суперэлитном доме на Калининской улице? Ну, знаете, недалеко от ее пересечения с Северным проспектом? Там стоят такие двухэтажные дома с мансардами. Три дома, окруженные старыми яблонями. Скоро, в мае, яблони зацветут, вот красота будет! Впрочем, дома и так красивые. В среднем, сиреневом таком, с балкончиками чугунными, правая половина принадлежит милой Надежде Сергеевне. Да, конечно, два этажа и мансарда. И участок возле дома. А в квартире, говорят, даже бассейн есть, ну, а в мансарде танцевальный зал, весь в зеркалах, и солярий. Это чтоб даже зимой загорать можно было. А в подвале тир и мини-корт.

Симагин был, безусловно, особой, приближенной к императрице, но и его никогда не приглашали в ее новую квартиру. Домработница Роза с ним тоже не откровенничала, поэтому он представления не имел о таких тонкостях, как зеркальный танцевальный зал и мини-корт.

Мини-корт, мать твою так и переэтак! По странной прихоти памяти Симагин вдруг вспомнил, что покойного Алима Минибаевича частенько называли – шепотком, разумеется, чтоб он, храни Аллах, не услышал, – Мини-юбовичем за его пристрастие к красивым ножкам, а совсем уж втихаря – Мини-ёбовичем. Тоже за определенные пристрастия…

Короче говоря, в ту минуту Симагин вдруг ослабел на голову и начал думать черт знает о чем, только не о деле. На всякую чушь тратил мозги, вместо того чтобы напрячь их и сообразить: не просто так старушки вдруг разохались насчет нового жилья милой Надежды Сергеевны! Они ведь прямо и открыто сообщили этой зачуханной Валентине Абдрашитовой, где ей можно разыскать соперницу, разлучницу и похитительницу чужого добра. Они мигом просекли, что скандальчик может иметь продолжение, и мысленно потирали свои иссохшие от старости ручонки, предвкушая грозящие милой Надежде Сергеевне неприятности. Симагин просто поверить не мог, что Валентина Абдрашитова возьмет да и потащится на Калининскую: разыскивать Надежду и выяснять с ней отношения.

К чести (ха-ха!) Симагина, следует сказать, что после того как он простился с измученной, заплаканной, совершенно убитой морально женщиной, посадив оную на трамвай, который должен был без пересадок довезти ее до вокзала, на секунду он почувствовал что-то вроде беспокойства. Вообще-то следовало бы, подумал он тогда, посадить Валентину не только в трамвай, но и прямиком на поезд и отправить в Нижний Новгород или из какой еще там дыры она вдруг вылезла? И он, хотя и опасался в разгар рабочего дня обеспокоить Хозяйку, все же набрался храбрости и позвонил ей.

Родион Заславский

Январь 2001 года, Нижний Новгород

– Вниманию встречающих! Скорый поезд сообщением Северо-Луцк – Нижний Новгород прибывает на шестую платформу. Выход в город через тоннели. Будьте осторожны, уважаемые пассажиры, не переходите железнодорожные пути, пользуйтесь подземными переходами. Повторяю!.. – закричал над головой женский голос, и Родион вздрогнул, огляделся.

Вот те на! Да это же вокзал – Московский вокзал с его толчеей и людской неразберихой. Как он здесь очутился? Неужели сел не на ту маршрутку? Все-таки глубокое впечатление произвело на него участие в Колиных игрищах! Дурость какая… Чтоб он еще хоть раз откликнулся на призыв дружка? Да никогда в жизни! И такое впечатление, что Коляшка тоже крепко обиделся на строптивого правдолюбца, который не понимал даже самых невинных милицейских шуток. Расстались они после обмена словесными ударами: крепкими, словно тумаки, со стороны Мыльникова и отточенно-ядовитыми – со стороны Родиона. И хоть уходил он внешне спокойным, все же впечатление оказалось куда глубже, чем Родион показал Коляше. Вот как в тумане притащился на вокзал… Теперь возвращайся на площадь Свободы! А она, интересно, она, эта Ольга Михайловна Еремеева, уже добралась домой? Родион думал, что еще успеет перехватить ее на остановке и извиниться за друга (самому Коляше это в жизни бы не пришло в голову!), но она исчезла так стремительно, словно схватила такси прямо у дверей РОВД. А может, так оно и было.

– На такси поедем? – вдруг спросил его мужик в серой куртке и низко надвинутой на лоб потертой шапке из ханурика. Родион даже усмехнулся от неожиданности. В самом деле, не сесть ли на такси, чтобы уж наверняка попасть домой? А то опять заедет куда-нибудь на Станкозавод!

Он знал за собой эту особенность, которую любил скромно называть гениальной рассеянностью: задуматься до такой степени, что вообще перестать соображать, где находится, и заехать в какие-нибудь места, из которых потом буквально не выбраться. Однажды, обдумывая, как и кому дать на лапу в «Полиграфе», чтобы снизить стоимость производственных расходов, он таким образом заехал аж в центр Сормова. Тоже сел на другую маршрутку. Но та поездка все-таки принесла практическую пользу, ибо Родион отлично обдумал план действий, вычислил подходящего человека и с ним не пролетел: цена на экземпляр была снижена процентов на сорок! А всего-то пришлось – сначала написать в калькуляции тираж двадцать тысяч, а не реальные пять. Как известно, чем больше тираж, тем ниже цена одного экземпляра печатной продукции. Потом, когда дошло дело до отправки диапозитивов в типографию, Родион приложил письмо, уточняющее тираж. И сделал предоплату именно за эти пять тысяч. Конечно, бумага и картон именно в это время резко вздорожали, однако книжка все равно получилась баснословно дешевой и дала кое-какую прибыль.

– На такси поедем? – назойливо, словно говорящий попугай, повторил мужик в ханурике. И Родион машинально покачал головой, думая о том, что та удача в «Полиграфе» все же не принесла ему, как принято выражаться, счастья: его бывшим компаньонам Пилюгиным уже все было по фигу, они твердо решили расстаться с этим чудиком, который никак не понимает коммерческой выгоды издания «Словаря русской фени» и «Энциклопедии изнасилований», а лепит какие-то нерентабельные «Словарь русских суеверий», «Словарь русской мистики» и прочую интеллигентскую чушь, – и расстались-таки, но поставили его в известность о своем решении не раньше, чем перевели на счет своего нового, недавно зарегистрированного частного предприятия все двадцать тысяч, пришедших из области в оплату за новые поставки книг. То есть Родиона кинули, причем качественно словоохотливый Виталя Пилюгин ему было убедительно доказал, что кинут он совершенно по заслугам, ибо вклад его в работу издательства «Славяне» попросту никакой, а на самом деле всю работу по производству книг, изданию, размену и продаже вез и везет Виталя совместно со своей супругой Люсей.

Люся Пилюгина сидела тут же, тяжело глядя на ошарашенного Родиона темными глазами и, по своему обыкновению, поджав тонкие губы до такой степени, что чудилось, будто рта у нее вовсе нет. Она разомкнула губы один-единственный раз – для того, чтобы небрежно бросить:

– Да кому нужны твои словари!

Это было ответом на его робкую реплику: мол, он потому не ездил в Москву разменивать книжки и потому не обзванивал областные книготорговые организации, выбивая деньги из должников, что всецело был занят составлением словарей!.. Ну и получил от дорогой Люси:

– Да кому нужны твои словари!..

Он не сдержался и ответил ей в тоне, которым разговаривать с дамой, даже если это не настоящая дама, а всего лишь Люся Пилюгина, совершенно непозволительно. Люсино лицо приняло оскорбленное выражение, губы вообще исчезли как класс. Виталя увидел это и понял, что обидеться следует и ему (сам-то он был из тех, о ком говорят: «Плюнь в глаза – скажет божья роса!»). Началось перечисление взаимных грехов и застарелых обид, которое завершилось полной и окончательной ликвидацией издательско-торговой фирмы «Славяне». После этого разговора Родион вот точно так же сел не на тот троллейбус и заехал аж в Верхние Печоры, очухавшись на конечной остановке, находившейся на каком-то пустыре. Этот пустырь показался тогда Родиону неким символом его новой жизни: ведь он остался натурально на пустом месте, с пустым карманом.

Все пять лет существования «Славян» практически не принесли ему никаких накоплений. Что когда-то было, то скушал кризис, инспирированный печально известным Киндер-сюрпризом, а с тех пор Родион никак не мог снова обжиться. Все надеялся, что «Славяне» опять воспрянут, но теперь рухнули последние надежды. Его компаньоны поделили имущество фирмы подобно тому, как грек Попандопуло в известной оперетте «Свадьба в Малиновке» делил награбленное добро: «Это мне. Это снова мне. Это еще раз мне. Это опять мне…» Да, Виталя с Люсей ушли домой, в метафорическом смысле тяжело груженные: они в довесок к деньгам забрали и оба автомобиля, принадлежавшие «Славянам», побитые «Волгу» и «Газель», ну а Родиону милостиво позволили взять себе старый компьютер и такой же старый принтер. Спорить с этими западносибирскими крестьянами из-за собственности Родион органически был не способен: социальное происхождение (потомственный интеллигент) не позволяло. Он только подумал, что не зря и Виталиных, и Люсиных предков когда-то раскулачили и сослали в Сибирь, и от души пожалел, что не был в прошлой жизни бойцом какого-нибудь продотряда или кто там вытрясал души из мироедов?

– На такси поедем?

Компьютер с барского плеча Родион тогда не взял: у него дома имелся новый и очень хороший ноутбук и принтер был, поэтому он забрал только сканер, а битый-перебитый апгрейд подарил наборщице (и по совместительству корректорше) Валентине. У Валентины подрастали два сына, которые иногда, пользуясь снисходительным разрешением Родиона, приходили в «Славян» и резались в какие-нибудь там кровавые виртуальные игрушки. Ну, теперь будут резаться дома.

Валентина была так ошеломлена щедростью Родиона Петровича, что не сразу сообразила: издательство-то ликвидируется! Работы-то она лишается! Дело было, конечно, не только в зарплате: из всех сотрудников их крошечного издательства одна только Валентина с восторгом относилась к идеям Родиона и носилась с каждым новым словарем, как заботливая мама с дитятей, вычитывая бесчисленные корректуры с истинным наслаждением и донимая новыми и новыми правками верстальщика Костю, человека столь же ленивого, сколь и хитрого. Костя даже не пытался сделать вид, что огорчен распадом издательства, и незамедлительно свалил на какую-то компьютерную синекуру в Пенсионный фонд, ну а Валентина даже поплакала от огорчения.

Родиона долго преследовало чувство какого-то смутного стыда по отношению к этой добродушной, замотанной жизнью, давно растерявшей остатки былой красоты бабенке, он даже как-то раз позвонил потом Валентине, однако разговора не получилось: она только что узнала о смерти своего непутевого, давно пропавшего мужа и была этим до такой степени потрясена, что с трудом могла два слова связать. Родион, помнится, немало поразился такой чувствительности (о своем пропавшем муженьке Валентина по жизни отзывалась с глубоким презрением), но философски рассудил, что женская душа – потемки, и не стал более докучать Валентине звонками и разговорами.

– На такси поедем?..

Какая-то женщина шарахнулась от назойливого искателя пассажиров, увесисто наступила на ногу Родиону и осталась стоять словно бы в задумчивости.

– Извините, – сказал он, рассеянно поднимая глаза, – вы не могли бы…

И чуть не засмеялся, ведь перед ним был не кто иной, как его бывшая корректорша Валентина Абдрашитова! Та самая, о которой он только что подумал! Чудилось, вызванная его воспоминаниями, она вывалилась из какого-то гиперпространства и теперь не знала, что делать.

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

Егор переваривал полученную информацию и даже не сразу осознал, что движение «Папы Карима» прекратилось. На палубе показалась ранее отлеживавшаяся в кубрике команда, вынесшая снасть и мешки с кусочками рыбы. Оказалось, что здесь, на этом самом месте, будущим охотникам на акул предстоит наловить себе рыбешки на обед. А команда этот обед приготовит. Кое-кому, в том числе Егору, пришло в голову воспоминание о том, как гид Константин Васильевич сулил им шашлычок из акулы, и тут-то следовало бы зародиться первому сомнению в исполнимости обещанного, однако зародиться оно не успело: на туристов навалилась морская болезнь.

Черт ее знает, откуда она взялась! Только что, ну вот только что они ощущали себя лихими покорителями пространства, этакими вспарывателями, разрезателями тугих зеленых волн. Но стоило суденышку остановиться и безвольно закачаться на этих самых волнах – высотой, повторимся, с двух-, а может, даже и с трехэтажный дом… Стоило до их нюха донестись запаху перегорелого машинного масла, а главное – вонищи, исходящей от протухшей наживки… Неужели на это клюнет какая-либо порядочная рыба? Неужели она быстренько не переплывет из Атлантического в Индийский, а то и в Тихий океан, морща нос от отвращения и не сдерживая рвотных спазмов?! Количество рыболовов резко уменьшилось, зато палубы «Каримова папашки» украсились фигурами, свесившимися через борт. Ниже, как можно ниже, чтобы не забрызгаться… Осторожнее, так и свалиться в океан недолго!

Ну, конечно, первыми сдались дамы. «Надежда Гуляева» отправилась проницать взором морские глубины раньше других. Родион топтался рядом, поддерживал ее голову, подавал салфетку; потом она ушла куда-то в кубрик, наверное, решила полежать, а Родион вернулся к рыбалке. Он был свеж и бодр как огурчик. Провожал сочувственным взглядом спутников, которые по одному откалывались от компании, и продолжал трясти леской над бортом. Снасть была устроена на манер перемета: длинная леска с несколькими крючками, усаженными этой вонючкой, которая, судя по всему, чрезвычайно нравилась сардинке. А может, ей нравились голубоглазые блондины. Вернее, один конкретный блондин, потому что у Егора, которого тоже нельзя было назвать брюнетом, да и глаза у него были скорее светло-синие, чем черные, не клевало – хоть плачь. А у Родиона – клевало. Да еще как! Вскоре даже видавшая виды команда собралась вокруг этого русского, выражая свое восхищение беспрестанным «о’кей» и похлопыванием по плечам. И что характерно, не сглазили удачу похвалами: сардинка просто-таки выскакивала из моря, чтобы шлепнуться к ногам Родиона!

В другое время Егор обиделся бы на такую подлянку судьбы, и сильно обиделся бы. Но сейчас у него не было на это ни времени, ни сил. Морская болезнь обрушилась на него с внезапностью торнадо и с неодолимостью цунами. Стихия! Склоняясь над бортом, а потом цепляясь за унитаз, извергаясь в мучительных судорогах, он ощущал себя совершенно безвольным, слабым, жалким и несчастным. Подобной неспособности к сопротивлению, подобного ошеломляющего бессилия, астении, красиво говоря, как духовной, так и физической, он не ощущал лет этак, не соврать, пятнадцать, он даже там не чувствовал себя таким немощным. Там не чувствовал, а вот перед тем, как попасть туда…

Отчего-то это поганое, унизительное воспоминание, которое он считал глубоко погребенным под грузом забвения, прессом прожитых лет, как всплыло на поверхность памяти, так и моталось по ней, словно нечто всем известное в знаменитой проруби… Они тогда шли вдвоем со Славиком – шли, чрезвычайно довольные жизнью, потому что буквально час назад, произведя смотр своим сокровищам, решили завязать. Дембель наступал через полмесяца, «закрома» ломились от нажитого добра, не было никакого смысла рисковать дальше. Егор уже чувствовал, что они теряют осторожность: постоянная удача развращает. А судьба не выносит, когда человек начинает верить в ее благосклонность. Она ведь словно капризная любовница: вильнет хвостом в тот самый момент, когда мужчинка расслабится и позволит себе пренебречь своей красоткой.

Словом, пацаны решили завязать. И Егор отправился на свиданку со своей милой. Он тогда вовсю хороводился с молодой женой начальника связи, причем настолько основательно меж ними все было закручено, что ждали только официального дембеля, чтобы сообщить этому двурогому существу: прошла любовь, завяли помидоры! Ухожу к другому, прощай навсегда! Конечно, они все обитали в одном гарнизоне, но Гоша частенько водил свою Любушку (ее звали, словно по заказу, Любовью) по всяким кафешкам-ресторашкам, благо деньжат огребал… сколько надо было, столько и огребал. И вот шел он на свиданку с Любой, а Славка потащился его провожать. «У каждого на дороге свой камушек положен, – учил когда-то дед, – рано ли, поздно, а непременно споткнешься!» Таким камушком и был для Гоши друг и подельник Славка, но ни тот, ни другой тогда этого не знали.

Короче, топали они через рощицу, отрезавшую военный городок от городской окраины. Невдалеке был довольно чистый прудок, и многие горожане частенько приезжали сюда на своем личном транспорте – автомобилях или мотоциклах, чтобы купнуться или устроить пикничок. В выходные тут шагу ступить негде было, а в этот будний день стояли, прислонясь друг к дружке, словно собутыльники, всего два мотоцикла. Хозяева их, судя по всему, плескались в пруду, не заботясь об охране имущества. Хотя чего особо охранять? Мотоциклы – старые побитые «ижики», не какие-нибудь там «Харлеи». На седле одного из них стояла древняя «Легенда» – даже пятнадцать лет назад она была сущим анахронизмом!

Гоша прошел мимо «ижиков», даже не удостоив их взглядом. А Славик… Славик, словно его кто-то под локоток толкнул, вдруг протянул свою шаловливую ручонку и снял с седла «Легенду».

В то же мгновение раздалось грозное рычание, и из высокой травы поднялся огромный пес – немецкая овчарка с таким выражением «лица», какое бывает только у служебно-разыскных собачек.

Гоша обернулся – и сразу, с первого же взгляда просек ситуацию. А Славик растерялся. Вместо того чтобы поставить «Легенду» на место и принять вид оскорбленной невинности, он прижал этот дурацкий магнитофон к груди, словно любимую женщину, и попятился, настолько явно намереваясь сделать ноги, что это его намерение сразу поняли четыре здоровенных бугая, которые будто из-под земли выросли и заломили Славику лапки за спину. Самое смешное заключалось в том, что все четверо оказались в полном милицейском прикиде…

Но и в тот момент еще не все было потеряно! Славик ведь мог кинуться ребятишкам в ноги, умолять о прощении. Ну, навесили бы ему пару горячих, но не убили же. Даже если бы повязали, то ненадолго. Он в принципе был чист, абсолютно чист, бедный мальчонка накануне дембеля, бес попутал, простите, граждане-товарищи, и вообще, «Легенда» ваша упала с седла мотоцикла, я ее просто поднял, чтобы не валялась на земле, а в принципе мне до нее и дотронуться противно! Короче, все, что ему надо было, этому Славику, делать – так это молчать.

Но он не промолчал. Он повернулся к Егору, который уже отдалился метров на тридцать и стоял, полускрытый кустом, – повернулся и заблажил:

– Гоша! Гошка!

Два мента остались при Славке, а двое других (с собачкой, заметьте) подскочили к Гоше. Руки за спину, по карманам хлоп-хлоп (он был в цивильном), а в кармане рубашки у него лежали перстень, цепочка и часики для Любашки – все, конечно, золотое. Взял, что под руку попалось, не глядя из коробки, отправляясь на свиданку. Менты ребята тертые – мигом вопрос:

– Чьи вещи?

– Мои, – ответствовал Гоша чужим голосом (он уже понял, что дело швах, но еще надеялся на что-то).

– Твои? Хороший перстенек. А какой у него камешек?

А бес его знает, какой у него камешек, Гоша и не посмотрел…

Взяли их просто так, по чистому подозрению, но когда привели в ментовку, когда увидели означенный перстенек в списке предметов, похищенных у какой-то там гражданки группой грабителей полгода назад… Как по заказу, и цепочка, и часики, лежавшие в Гошином кармане, тоже значились в розыске. И пошла раскручиваться веревочка, завившаяся в один прекрасный, а вернее, ужасный день год назад, когда Гоше и его закадычному дружку Славику вдруг жутко, неотложно, смертельно захотелось выпить, а в заначке ничего не было, и тогда они, хорохорясь друг перед другом, перелезли через забор военного городка, прошли до поселка и там, в темном закоулке, остановили какого-то лоха, у которого оказался весьма увесистый бумажник. Навтыкали, конечно, лоху – будь здоров, но шуму никакого не было, потому что еще тогда у Гоши хватило ума не идти на дело в форме: отправились в каких-то трико с пузырями на коленях и в ветхих маечках. Заодно с лоха сняли очень, очень недурную джинсовую рубаху, и, помнится, именно тогда Гоше пришла в его разумную голову мысль: а не прибарахлиться ли им перед дембелем таким вот простым и незамысловатым образом? И они прибарахлились-таки. Теперь у них у всех троих (в компании с Гошей и Славиком был еще один бедолага, Сережка Ковалев) имелся какой надо прикид и ботиночки-кроссовки, и на смену было, и денег вполне, и золотишко, некоторое – с брюликами, часы самые разные, от «Чайки» до «Сейко», было несколько фотоаппаратов, среди них даже японский, магнитофоны портативные, а уж всяких бутылок с импортными названиями – хоть залейся их содержимым. Но все это не пошло им впрок…

Старенький, такое впечатление, что лежавший с дореволюционных времен в холодильнике, прокурор каркал на суде по поводу неправедно нажитого добра и неминуемой расплаты, но Гоша точно знал, что дело было не в чем ином, как в судьбе. То есть судьба на Гошу за что-то обиделась и захотела своего любимчика испытать. Что она его, как всякая женщина, любит (а женщины любили Гошу, сильно любили!), он понял чуть ли не на второй день после прибытия в часть, когда срочно потребовался художник для клуба, а художников не было. Гоша рисовать тоже практически не умел, но его мама работала маляром. Вот он и набрался наглости, и сделал шаг вперед, и тогда впервые увидел поощрительную улыбку этой прожженной бабы, любительницы молодых и дерзких, – улыбку судьбы. А потом он до того поднаторел в своем ремесле, а может, и талант у него открылся, что писал плакаты, оформлял стенды, рисовал портреты великих полководцев, а заодно – порнографические картинки похлеще иных-прочих профессионалов. То есть Гоша рисовал, а служба шла, нимало его не обременяя. Клуб был фактически в его полном распоряжении, он там и жил, там хранил вещички, добытые разбоем на большой дороге. Там же был штаб разбойничков, ведь не один Гоша шарил по карманам, и даже не только со Славкой и Сережкой, – тем же промышляли офицерские балованные сынки, девяти– и десятиклассники, причем молодежь была хитра: идя на дело, они надевали солдатскую одежку, и потом ограбленные ими безуспешно искали таких-то и таких-то солдатиков, ну а когда шли «работать» Гоша с приятелями, они, как уже было сказано, облачались в цивильное, путая таким образом следы.

Путали-путали – и запутали. Самих себя.

Ого, какой был процесс! Какой шум поднялся! Гоша потом думал, что это ведь сущее чудо, что ему дали только четыре года, до такой степени все жаждали его крови: пострадавшие граждане, родители малолеток, вовлеченных им в преступное сообщество, именуемое в народе бандой, командование части, которую всеми любимый Егор Царев опозорил, прокурор, сама фемида, в конце концов… Одна только Люба-Любушка его жалела и проливала такие потоки слез на суде, не стыдясь никого, не боясь даже своего благоверного, с каменной мордой сидевшего рядом, что уплакала-таки ревнивую соперницу-судьбу: Гоша получил четыре года вместо семи, о которых просил прокурор. И полетел соколик в места не столь отдаленные, и больше он с Любушкой не виделся, но долго еще стояло перед глазами ее распаренное от слез лицо, и постепенно он понял, что жалела Люба не только и не столько его, сколько себя, изломавшую жизнь ради непутевого чемпиона мира по траханью чужих жен. То, что теперь двурогий супруг со свету сживет изменщицу, было ясно как день. И ничем, ничем Гоша не мог любимой помочь, только и оставалось ему есть себя поедом. Он ел, ел… целый год, наверное, только этим и питался. А потом все постепенно прошло. Изболелось, избылось. Забылось! Не забылось только ощущение позорного бессилия перед судьбой-стихией, перед этим валом неконтролируемых событий, который накатывается на тебя и подминает. В точности как морская болезнь.

Родион Заславский

Январь 2001 года, Нижний Новгород

– Валентина, здравствуйте! – воскликнул Родион, но тут же и осекся, почти с испугом вглядываясь в ее лицо, по которому расплывался изрядный синяк. Правая щека распухла так, что глаз утонул между рассеченной бровью и щекой. Левый глаз был тоже заплывшим и покрасневшим, как это бывает у женщин, которые много и долго плакали. Простенькое пальто Валентины было в кирпичной пыли, берет чудом держался на всклокоченных волосах. Эта женщина, которая осталась в памяти Родиона великой аккуратисткой, сейчас более напоминала бомжиху с трехлетним стажем, и не удивительно, что молоденький, а оттого очень ретивый сержант милиции вдруг направился к ней с хищным видом.

Начиная с сегодняшнего дня у Родиона имелись свои счеты к работникам правопорядка, а потому он вздернул подбородок и заступил сержанту дорогу. Милиционер попытался обойти Родиона сначала слева, потом справа, но это ему не удалось ни в первом, ни во втором случае. Правая рука сержанта привычно стиснула резиновую «демократку»…

– Извините, – промолвил Родион с самым неприятным выражением лица, на какое только был способен. – В чем дело? Я хочу доставить домой эту женщину. Она моя соседка. Вы что-то имеете против?

– Соседка? В таком виде соседки разве ходят? – хмыкнул сержант. – Документики ваши попрошу.

– А что? – задиристо спросил Родион, протягивая паспорт. – Вам не нравится покрой ее пальто или цвет волос? О вкусах, знаете ли, не спорят!

– Мне не нравится цвет ее лица, – буркнул сержант, придирчиво сличая Родиона с его фотографией, наклеенной в паспорте. Сходство было налицо, и парень слегка ослабил накал правоохранительных чувств. – Соседка, говорите, ваша? А как ее зовут? И какой ее адрес?

Родион на миг облился холодным потом: адреса Валентины он знать не знал, она жила где-то на улице Надежды Сусловой, в Четвертом микрорайоне, словом. И тут же до него дошло, что он едва не погорел на самой примитивной уловке. Если соседка, значит, номер дома у них точно один! Вот так и сыпались разведчики…

– То есть как какой адрес? – спросил он с хорошо разыгранным недоумением. – Звездинка, 7, естественно. А квартира у меня 158, а у нее 157. Двери рядом, у нас даже тамбур общий. А зовут ее Валентина Алексеевна Абдрашитова, тридцать пять лет, двое детей, муж недавно умер.

– Да-а? – недоверчиво разглядывая отекшее от слез лицо женщины, протянул сержант, а Родион облился холодным потом вторично, представив, что произойдет, если парень теперь попросит паспорт у Валентины. Вряд ли у нее, в таком-то состоянии, хватит соображения сказать, что паспорт забыт дома! Право слово, вид у нее был такой, что Родиону порой казалось, будто он ошибся и принял за Валентину какую-то незнакомую бродяжку. И если бы не это поношенное пальто, которое он все пять лет существования издательства «Славяне» наблюдал на вешалке в углу… Нет, пальто определенно Валентинино, а значит, эта женщина именно она и есть.

Как бы отвязаться от этого мальчишки в форме, который почему-то ни в упор, ни боковым зрением не видит двух не в меру перебравших дяденек, которые путаются под ногами пассажиров, выбирающихся из подземного перехода на свет божий. Как бы отвязаться? Да самым простым способом!

– На такси поедем? – безнадежно пробубнил «зазывала» и даже отпрянул, когда Родион вдруг радостно воскликнул:

– Поехали! Звездинка, 7! – И, рванув дверцу, затолкал Валентину в желтую «волжанку» с надписью «Нижегородец» на дверце.

Сержант сделал было чисто профессиональное, рефлекторно-хватательное движение рукой, но тотчас понял, что охотится, красиво говоря, за призраками, поскучнел лицом и направился к двум пьянчужкам, которые, на свою беду, решили немножко полежать под расписанием пригородных поездов.

Такси осторожно выруливало с заполненной машинами стоянки.

– Вниманию встречающих! – снова закричали из динамика. – Скорый поезд сообщением Северо-Луцк – Нижний Новгород прибыл на шестую платформу. Выход в город через тоннели. Повторяю!..

«Северо-Луцк… – отозвалось в сознании Родиона. – Мне кажется или Валентина в самом деле говорила, будто ее муж умер в Северо-Луцке? Не на похороны ли она ездила? Нет, последний раз мы с ней говорили больше месяца назад, а он уже тогда был мертв. Может, на сорок дней? Или просто так помянуть? Кто ж ее так разукрасил?»

Он покосился на свою спутницу. Из открытого левого глаза Валентины катились одна за другой слезы. Правый все так же прятался в распухшей щеке. Родион поморщился, увидев рассеченный угол рта.

– Валечка, что случилось? – спросил он тихонько, обнимая женщину за плечо. – Ты в Северо-Луцк, что ли, ездила? Зачем?

Валентина ответила не сразу, Родион уже устал ждать, пока она разлепит спекшиеся губы и совладает с хриплым, севшим от слез, каким-то незнакомым ему голосом:

– В права наследства вступать.

– Какого наследства? – пробормотал Родион, не вполне поверивший ушам. Какое наследство могло остаться после нищего мужа, который даже алиментов на детей никогда не присылал?

– Квартира у Алима осталась в центре Северо-Луцка, трехкомнатная, на третьем этаже, – прежним неживым голосом вымолвила Валентина.

Ничего себе – нищий муж! Что-то тут не так… Родиона вовсю подмывало спросить, как там с правами наследства, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: вступление сие для Валентины закончилось не очень здорово. Может, в той квартире жили еще несколько бомжей, может, это была такая бомжеватая коммуналка? И бывшие соседи Алима Абдрашитова предъявили свои права? Не они ли так изукрасили Валентину в борьбе за эти самые права?

Ладно, захочет она рассказать – расскажет. А пока главное – довезти ее до дому, успокоить. Когда женщина на грани истерики, лучше не напоминать о причинах, которые ее к этой грани подвели, мудро рассудил Родион и только собрался было уточнить у Валентины ее собственный адрес, как вдруг «таксист» сбросил скорость и, обернувшись к пассажирам, с любопытством спросил:

– Так вы наследство получили или как?

Валентина посмотрела на него единственным зрячим левым глазом, несколько раз сглотнула, словно давилась словами, а потом вдруг выкрикнула:

– Нет! Не получила! Надька меня убила, Надька! Сперва Алима, а потом меня!

И вслед за этим Валентина вдруг начала заваливаться на спинку сиденья, закатывать глаз и хрипеть так, словно и впрямь была убита, вернее – смертельно ранена, а теперь собралась умереть. Вот здесь, в такси, на руках у Родиона и на глазах у чрезмерно любопытного «таксиста»…

Валентина Абдрашитова

Январь 2001 года, Северо-Луцк

Валентина сразу поняла, что Надежду предупредили о ее прибытии. Конечно, жирненький, похожий на старого поросенка (именно не на заматерелого кабана, а на преждевременно состарившегося порося, еще нежно-розового, но уже изрядно морщинистого) участковый непременно должен был ее предупредить! Валентина даже удивлялась, как этот дядька отпустил ее без охраны, не сопроводил до вокзала под конвоем и не затолкал в поезд. Впрочем, даже если бы он все же ее отправил на поезде и стоял при отправлении на перроне, держа руку на кобуре, Валентина бы все равно сошла на ближней станции и вернулась в Северо-Луцк. Она ведь не только ради наследства Алима сюда ехала. Она ехала посмотреть на Надьку.

Черт знает что случилось с сердцем Валентины, когда Васька Крутиков про эту самую Надьку упомянул! Неужели она допускала, что все минувшие годы Алим не имел при себе бабы? Он ведь всегда, всю жизнь был непревзойденным юбочником, еще когда женихались с Валентиной, вечно в самые неподходящие минуты возникали какие-то заплаканные девчонки и проклинали изменщика Алимку, который разбил им сердца своими жуликоватыми миндалевидными глазками, обольстил сладкими речами, а теперь гуляет с другой. Поматросил, словом, и бросил. Да и потом, когда уже вместе жили, нет-нет да и раздавались в квартире странные звонки, причем если трубку брала Валентина, никто не отвечал, а если Алим – отвечали. И он все чаще задерживался на работе, выдумывая какие-то дурацкие объяснения, начал попивать, потом пить очень крепко и работу бросил, ну а уж когда его бабенки – все сплошь с белыми крашеными волосами (Алим, как и многие восточные джентльмены, стабильно предпочитал блондинок) – начали появляться в квартире (скажем, приходит Валентина с работы, детей из садика тащит, да еще вся сумками обвешана, а муженек сидит за столом в парадной комнате с какой-нибудь в дымину пьяной беловолосой шлюхой и квасит почем зря «коньяк-бормотель»), – ну, тут уж она не выдержала и просто выгнала Алима. Причем у нее создалось впечатление, будто он только этого и ждал.

Валентина потом локти себе кусала, но она слишком гордая была, чтобы признаться даже себе самой в тоске по мужу. Когда Алим исчез из Нижнего, ей просто ничего не оставалось делать, кроме как убеждать себя: мол, уехал, потому что знал – жена не простит, и бомжует от тоски, а если и появляются рядом с ним бабы, то какие-нибудь синявки, давалки подзаборные, а приличные женщины его за семь дворов обходят. И вдруг узнать, что любовница мужа была первая красавица Северо-Луцка, причем не из тех, что ко всем добры, а истинная Снежная королева…

Васька, конечно, уверял, что эта самая Снежная королева прежде охотно таяла в мужских объятиях, и чем больше платили, чем жарче таяла, однако ведь и Алим едва вконец не спился, прежде чем свалились на него большие и дурные деньги. Это уже потом он крепко завязал: то ли зашился, то ли закодировался, то ли у колдуна побывал, это уже потом стал совсем другим человеком – когда появилось на что кодироваться и зашиваться. Это самое «на что» было полторы сотни тысяч баксов в рублевом эквиваленте, привезенных каким-то татарским земляком (Алим был родом из Казани) в двух больших клетчатых сумках, с которыми объездили полмира российские «челноки».

Земляк оставил набитые деньгами баулы в развалюхе, которую снимал Алим на окраине Северо-Луцка, поехал куда-то по своим торговым делам, а назад не вернулся: сшиб его грузовик, да сразу насмерть. Земляк был одинокий, и Алим законно счел себя его наследником. Слава богу, эта огромная сумма не сбила его с ног окончательно, а странным, мгновенным образом отрезвила и заставила взяться за ум. Уже через полгода Алим контролировал новый промтоварный рынок, открывшийся в бойком месте Северо-Луцка, сплотив вокруг себя разрозненные татарские группировки, а когда начинались разборки, всегда выходил из них победителем, бормоча при этом: «Реванш за Арскую башню!» [7] Потом он передал дела на рынке помощникам, а сам увлекся ночными клубами. И все ему удавалось, ни в чем не было провалов, даже кризис 1998 года пошел на пользу, потому что его приятель, банкир, человек Киндер-сюрприза и Чужанина, был загодя предупрежден этой сладкой парочкой подлецов о скором дефолте и успел предупредить своих, что доллар днями скакнет на непредставимые высоты. В итоге не только Чужанин и его подельник нажились на народной беде, но и мелкота провинциальная, жуки-навозники вроде Алима и иже с ним.

Конечно, Алим Минибаевич не трепался на всех углах, откуда у него взялся стартовый капитал, а скромно шутил: Аллах-де послал. Знали историю его внезапного обогащения только два человека, а если точно: старинный приятель Васька Крутиков и, конечно, Надька.

Как бы Васька ни относился к любовнице Алима, какими бы словами ни костерил ее (некоторые, типа «прошмандовка», Валентина услышала впервые в жизни), даже и он не мог не признать: с тех пор как Алим и Надька стали жить вместе, девочка-стриптизерша превратилась из Золушки в настоящую принцессу. Холодноватая, чеканная красота и ледяные манеры придавали ей вид настоящей леди – по меркам Северо-Луцка, понятное дело, однако и у высоких гостей Алима частенько отвисали челюсти, когда она появлялась. Фигура точеная, темно-рыжие волосы годятся для рекламы какого угодно шампуня, глаза бьют насмерть, одета великолепно – словом, умри, Голливуд! Алим по ней сначала просто сходил с ума и даже потом, когда чувства поостыли и превратились больше в партнерские отношения, ни за что не отпускал Надьку от себя. Единственное, из-за чего они ссорились, так это из-за Веселого Роджера (Надька пса с трудом терпела, да и тот держал по отношению к ней этакий вооруженный до зубов – в полном смысле слова! – нейтралитет, позволяя кормить себя и выгуливать в отсутствие Алима, но боже упаси погладить!) и из-за некоторых пристрастий Алима.

Валентина поняла, что Васька имеет в виду какие-то сексуальные выверты. Да, Алим всегда был большим баловником на сей счет, пожив с ним, Валентине и Камасутру читать не надо было. Другое дело, что она по жизни оказалась женщиной очень скромной, чуть не до фригидности, была уверена, что в койку надо ложиться, только если хочешь ребеночка заделать, а если дети уже есть, то спать можно и отдельно. Но, выходит, и женский секс-символ Северо-Луцка, эту самую Надьку, Алим в конце концов тоже достал своими штучками… В чем эти самые штучки заключались, Васька не говорил: молчал, как Кочубей на пытке, сколько ни лезла к нему с расспросами Томка – и по Валентининой просьбе, и по собственному неуемному любопытству. Все-таки к нему, Алиму, у Васьки не было никаких претензий, тот помог старинному дружку вылезти из непролазной совдеповской нищеты, кое-как обжиться, ну а если потом Надька кинула Крутикова, так ведь Алимовой вины в том нет. Значит, и трепать о нем языком избыточно не стоит. Вот хаять Надьку – это пожалуйста, это сколько душе угодно!

Васька ее хаял с утра до вечера, поэтому Валентина, казалось, знала каждую ее черточку наизусть: и цвет глаз, и походку, и манеру вздергивать брови, глядя на тебя сверху вниз, словно ты самое пустое место в мире.

И когда перед чугунными воротами, за которыми в живописном беспорядке возвышались черные, словно бы тоже из чугуна отлитые, старые, ветвистые, пока еще голые яблони, остановился черный «мерс» и из него вышла высокая рыжеволосая женщина в скромненьком жакетике, Валентина ее узнала сразу. Но только она не ожидала, что Надька окажется такой красивой и совершенно не вульгарной. Даже язык не поворачивался назвать ее просто Надькой. Надежда, вернее, Надежда Сергеевна – и никак иначе. И в самом деле – настоящая леди! Это было как удар, как открытие, что ее черненький жакетик только на первый взгляд кажется скромненьким, а ведь это серебристая норка, и не лапки-хвостики какие-нибудь, а цельные пластины: не жакетик – целое состояние. Да и сама Надькина красота стоила, конечно, целое состояние: всякие там капсулы от «Элизабет Арденн» для век и лица, то-се…

Охранник сиреневого дома, который только что вовсю демонстрировал плохо одетой, истерически взвинченной, заплаканной женщине то самое мурло мещанина, о котором еще Маяковский писал в поры незапамятные, теперь вдруг превратился в интеллигентного и рыцарственного секьюрити – ну ни дать ни взять благородный телохранитель Кевин Костнер! Разлетелся к приближающейся даме на полусогнутых, аж оскальзываясь от усердия на слишком гладкой плитке, которой был вымощен двор. Такой пол в ванной или туалете можно выложить, а они – двор вымостили. Деньжищ небось угрохали!

– Надежда Сергеевна, тут женщина вас добивается, – заюлил охранник. – Говорит, у нее к вам очень важное и срочное дело. Прикажете пропустить? – И его палец завис над кнопочкой пульта, которым открывалась дверь в подъезд.

Рыжая бросила на него такой взгляд, что диво, как не отсох у несчастного пальчик! Охранник сделался кумачового цвета и, по роже видно, уже начал прощаться с тепленьким местечком. В это время из-за спины Надежды вышел широкоплечий, рукастый парень со злым лицом закоренелого абрека.

«Руслан, Надькин цепной пес, почище любого Роджера будет!» – вспомнила Валентина описание Васьки Крутикова.

– Вы извините, – обратился к ней «пес» – вполне, впрочем, мирно, негромким, вежливым голосом, – тут охранник допустил небольшую ошибочку. Без разрешения жильцов дома во двор входить нельзя. Не затруднит ли вас выйти на улицу, и там мы выслушаем все, что вы хотели сказать Надежде Сергеевне.

Валентина от изумления впала в некий ступор и даже не заметила, как Руслан подцепил ее под локоток и повлек обратно к калитке, в которую ее так неосмотрительно впустил охранник.

Ну это уж, знаете ли… Вспыхнувшее возмущение вернуло Валентине голос.

– А что, во дворе мы поговорить не можем? – спросила она задиристо, пытаясь освободиться от руки Руслана, однако хватка у того была железная, и он так и не выпустил Валентину, пока натурально не выволок ее за ворота, куда уже выскользнула Надежда. Теперь «Снежная королева» стояла, сунув руки в карманы и зябко поводя плечами: откуда ни возьмись налетел порыв по-зимнему пронизывающего ветерка.

– Слушаю вас, – сказала она, со скучающим выражением лица глядя поверх головы Валентины.

– Я насчет квартиры, – пробормотала та, снова теряясь.

– Какой квартиры?

– Насчет квартиры Алима Абдрашитова. Я, конечно, понимаю, что мы опоздали заявить о наследстве, но у него все-таки осталось двое несовершеннолетних детей, дело даже не во мне, а в них…

Родион Заславский

Апрель 2001 года, Нижний Новгород

– Привет, Ника! – улыбнулась высокая женщина в белом халате, вешая на крючок полотенце, коим она только что вытерла вымытые, покрасневшие от холодной воды руки, и поглаживая голову изящной серой лайки, которая с унылым, но покорным видом вошла в кабинет ветеринара. – Больше не лаешь на меня? Понимаешь, что ничего плохого не сделаю? Умница! А где твоя хозяйка?

– Галина Викторовна в Новосибирске в командировке, муж ее тоже уехал срочно в Москву, Диминой няне не до походов в лечебницу, вот и пришлось помочь по-соседски, – пояснил Родион, поглядывая на докторшу исподлобья и размышляя, узнает она его сразу или немного погодя.

Хорошо, если бы попозже. А то еще разозлится и не станет мазать собачке пораженное клещом ухо. Галина Викторовна, женщина столь же решительная, сколь и обворожительная, тогда даст ему жизни!

– По-соседски – это хорошо. – Доктор бросила на Родиона рассеянный, неузнающий взгляд, и он слегка перевел дух. – По-соседски – это правильно, по-соседски надо помогать. Проходите к столу, я сейчас, минуточку, вату принесу. – И пошла было из кабинета, но на пороге вдруг резко обернулась, уставилась на Родиона расширенными серо-зелеными глазами. – Выы? Это вы?!

Так… Узнала. И не просто узнала, а исполнилась той же ненависти, которую чувствовала к нему тогда, в тот дурацкий январский день, когда сотрудник отдела по борьбе с экономическими преступлениями Мыльников превысил свои служебные полномочия и устроил грандиозную подставу на экзамене по практической ветеринарии. Но, между прочим, если она не полная дура, то уже тогда могла бы понять, что Родион был так же ошеломлен случившимся, как и она сама. Ведь Родион и отбил ее у разошедшегося Коляши, из-за нее друга, можно сказать, потерял, а она смотрит на него, как на врага народа!

– Ну, я, – сознался он вызывающим тоном. – И что? Надеюсь, недобрая память, которую наша встреча оставила по себе, не помешает Нике получить свою порцию лизола в нос и уши?

Серо-зеленые глаза прищурились.

– Вы откуда про лизол знаете? Вы… вы зачем сюда пришли?

Родиону уже приходилось восхищаться ее сообразительностью и способностью мгновенно оценивать ситуацию. Да, эту особу на кривой козе не объедешь! А может, он переоценивает ее способности? Может быть, она вовсе не просекла с поразительной скоростью, что ни в какой Новосибирск-Москву Галина и ее муж Анатолий не уехали, а дали Родиону напрокат свою серую лайку Нику именно потому, что ему до зарезу нужен был приличный предлог явиться в ветлечебницу. Родион рассуждал так: притащись он без собаки, брякни с порога: мне-де, Ольга Михайловна, нужна ваша консультация и помощь в одном весьма щекотливом и туманном дельце, которое может обернуться семипудовым пшиком, а может позволить и вам, и мне (само собой разумеется) заработать очень немалые деньги, восстановив при этом справедливость и покарав злодейку, не исключено, даже убийцу, – так вот, брякни Родион все это с бухты-барахты, его, пожалуй, попрут восвояси, возможно, даже очень грубо. Но сердце доктора Айболита в юбке должно смягчиться при виде хорошенькой мордочки Ники, ну, а коли оно смягчится, значит, в него может закрасться и подобие сочувствия к человеческим проблемам, а не только к собачьим.

Однако выражение лица Еремеевой было очень мало похоже на сочувственное.

– Я вас спрашиваю! – Голос ее задрожал. – Зачем вы пришли?

– Да вот, собачке нос и ушки помазать, – упорно повторил Родион. – Лизолом!

Это словечко он зубрил, зубрил, вбивал в память и теперь нипочем не желал с ним расстаться.

– Ольга Михайловна, там сучку привели, которую ты посмотреть хотела. Ризеншнауцер, рак молочной железы, помнишь? Сможешь подойти? – заглянул в комнату высокий молодой человек – очень плотный, с удивительно красивыми глазами – удлиненными, словно бы нарисованными, совсем не идущими к его грубоватому лицу.

Ольга Михайловна глянула на него, очевидно, с той же яростью, которая предназначалась Родиону, и парень даже попятился. Впрочем, голос Ольги Михайловны звучал вполне спокойно:

– Рак молочной железы? Ну, у меня все-таки прием, – махнула она рукой на Родиона. – Да и что там смотреть, я еще когда сказала, что надо оперировать! Значит, решились хозяева? Когда думаешь резать? Послезавтра? Назначай часа на три, в это время народу немного, я помогу, если что.

Парень вышел, посмотрев на Ольгу Михайловну с откровенной благодарностью и облегчением. Родион почувствовал: ему очень приятно, что Ольга Михайловна такой крутой специалист, что одно ее согласие помочь на операции может осчастливить человека. Почему это было ему приятно, Родион и сам не понимал, но так уж случилось.

– Давайте вашу собаку, – с холодным выражением лица повернулась к нему врач, и Родион, вцепившись в ошейник (как научила соседка), подтащил упирающуюся Нику к столу.

Лаечке очень не хотелось, чтобы ей мазали нос и уши едкой, вонючей гадостью, она жалась к полу и пыталась закрыть длинную острую морду лапами. Заставить ее выпрямиться Родион никак не мог, и тогда Ольга Михайловна, что-то сердито буркнув, присела рядом на корточки и покрутила обмотанной ватой палочкой сначала в одном ухе Ники, потом в другом, потом провела по носу. Все это она проделала быстро, ловко, буквально за секунду, и сразу выпрямилась, но за эту секунду Родион успел под разлетевшимися полами халата заметить, какие у нее красивые худые колени, обтянутые серыми колготками, как плотно облегает бедра короткая серая юбка. В высоком вороте свитера скрывалась нежная шея. Он даже запах духов уловил, хотя это казалось нереальным в том вонизме, который распространял вокруг себя пресловутый лизол. И тем не менее Родион как-то умудрился почуять и увидеть все эти детали. А может быть, они затаились в его памяти с самой первой встречи и только ожидали момента, чтобы ожить и снова заставить его по-мужски взволноваться?

Но Ольга Михайловна, во всяком случае, ни чуточки не взволновалась при виде его как женщина. Лицо ее было по-прежнему хмурым, неприветливым, и Родион огорчился, подумав, что ни разу не видел ее другой: только озабоченной, или сердитой, или вовсе уж разгневанной, ну, в крайнем случае растерянной, ошеломленной, но отнюдь не улыбающейся, не счастливой. Снова уколола его бессонная совесть за то, что отчасти и он своими усилиями добавил этой красивой замкнутой женщине житейских неприятностей, и Родион понял, что у него не хватит наглости задать Ольге Михайловне свои вопросы. Глупо все это, до крайности глупо, он, должно быть, вовсе двинулся умом, если мог поверить измышлениям Васьки Крутикова. Если человек недавно перенес сотрясение мозга и мучается давненько приобретенной паранойей, а также мизантропией, и эта ненависть направлена на одну-единственную, отдельно взятую представительницу женского рода, то он может нести чушь на правах больного. Но зачем здоровым людям верить в эту чушь?!

– Двадцать рублей с вас, – сухо сказала Ольга Михайловна, присаживаясь к столу и что-то записывая стремительным наклонным почерком в большую конторскую книгу. – Не давайте ей расчесывать уши и вылизываться. Лекарство ядовитое – это раз, к тому же будет мало толку, если собака все сразу слижет. Клещу нужно время, чтобы погибнуть.

– Конечно, – вежливо кивнул Родион, кладя на стол две смятые десятки. – Я понимаю. Большое спасибо, до свидания.

Ника, почуяв, что неприятности на сегодня закончились, рванула к двери, волоча за собой Родиона, словно он был этими санями, как они там называются, ну, теми самыми, которые ездовые лайки таскают по заснеженной и совершенно бескрайней тундре. Нарты, вот как их зовут! Родион покорно подчинился собачьей воле, чувствуя, что дело безнадежно провалено. Теперь идею Васьки Крутикова уж точно придется похоронить. Потому что, следует быть честным перед собой, Родион сюда притащился не столько по этому бредовому делу, сколько воспользовался приличным предлогом снова увидеть Ольгу Михайловну.

Увидел? Увидел. Ну и вали отсюда!

– Погодите! – сердито окликнула она его.

Родион невероятным усилием затормозил безудержный лёт Ники на улицу. Для надежности уперся ногой в высокий порог, еще раз обмотал вокруг запястья поводок и только тогда решился обернуться, довольно неуклюже выгнувшись:

– Да?

– Вы ничего не забыли?

Еще больше скособочив шею, Родион оглянулся на стол. Вроде бы намордник Ники там не валяется, да и не было у нее намордника. А что еще он мог забыть?

– По-моему, вы извиниться забыли, – сухо сказала Ольга Михайловна. – Вы ведь за этим приходили?

Ему, конечно, следовало сказать «да». А он, качнувшись вслед за дернувшейся Никой, сказал:

– Нет.

– Вот как? – Бледное лицо вспыхнуло от гнева. – Ну, раз так, то хромайте отсюда. Только передайте Галине Викторовне, чтобы она вас больше со своей собакой не присылала. Понятно? Отправлю обоих с порога.

– Да вы ей лучше это сами скажите, – покосился на нее Родион, снова качнувшись вперед-назад. – Прямо сейчас и скажите, чтобы не было больше недоразумений.

– Как это? – Ольга Михайловна нахмурилась. – Она ведь уехала в Новосибирск, вы говорили…

– Она в своей машине сидит. В «Жигулях». «Жигули» стоят во дворе вашей лечебницы. За рулем – Анатолий Александрович, который тоже ни в какую Москву не уехал. Я… мне нужен был предлог, чтобы с вами увидеться. Я и попросил их помочь, Нику одолжить – по-соседски…

– Значит, вы не соврали только о том, что вы с ними соседи? – уточнила Ольга Михайловна.

– Ну да.

– А зачем же вы хотели со мной увидеться, если не собирались извиниться? – Голос Ольги Михайловны звучал чуть мягче.

Если бы на месте Родиона был другой человек (как сказал некогда этот увалень Пьер Безухов: «Если бы я был не я, а другой человек, лучше, умнее, красивее!» – или что-то в этом роде), он бы, конечно, откровенно признался: «Потому что хотел вас увидеть. Потому что думал о вас все это время. Совесть меня грызла, конечно, но дело не только в совести…» И это была бы правда. Но он счел такой ответ дурацким и пробормотал иной – тоже вполне правдивый, но более толковый:

– У меня к вам деловой разговор. Мне нужна консультация насчет бешенства.

Она какое-то мгновение смотрела на Родиона не мигая, потом два раза растерянно хлопнула ресницами. И в это мгновение он понял, совершенно точно, безошибочно понял, что она ждала совсем другого ответа – того, первого, дурацкого! Но не дождалась и теперь снова рассердилась – вон даже ноздри раздулись. Может, вспомнила, что Мыльников явился арестовывать ее именно в тот момент, когда какой-то злополучный студент не мог объяснить, как называется болезнь, вызванная укусом бешеной собаки. Плел что-то про гидрофобию – а дальше ни тпру ни ну.

– А зачем вам это? – холодно спросила Ольга Михайловна. – Разве Галина Викторовна не сказала вам, что Нике все прививки были сделаны? Не предупредила – ну, так, по-соседски?

– Я не насчет Ники. – Родион оценил злую насмешку, но отвечал спокойно, решив теперь ту, вторую правду резать до победного конца. – Я хотел точно узнать, узнать в подробностях, можно ли специально заразить человека бешенством.

– Что? – спросила она испуганно и осеклась, потому что в дверь заглянуло странное приземистое существо в замызганном халате и со шваброй в руках. Существо было женского пола, что определялось прежде всего нелепым сооружением на голове. С каким-то отстраненным изумлением Родион констатировал, что это высоко начесанный парик – очень красивого рыже-каштанового цвета, однако явно маловатый его носительнице, из-за чего на ее висках и на шее торчали в стороны неопрятные седоватые пряди.

– Ольга Михайловна! – громко вскрикнуло существо. – Там кошку привезли на стерилизацию. Сделаете?

– У меня же прием! Валерий-то Александрович где?

– Да там хозяйка просит, чтобы именно вы сделали, – пожала плечами санитарка в парике.

– Именно я?

Ольга Михайловна задумчиво посмотрела на периодически дергающегося у порога Родиона. И вдруг лицо ее приняло мстительное выражение.

– Хорошо, я сделаю операцию. А вы… если хотите меня о чем-то спросить – ждите. Понятно? Не меньше часа ждать придется! – злорадно уточнила Ольга Михайловна. – Не нравится? Тогда уезжайте. Вместе с Никой. На «Жигулях»!

– Я отправлю Нику с хозяевами, а сам подожду вас, – ответил Родион.

Ольга Михайловна только плечами передернула, проходя мимо, но он совершенно точно, определенно, стопроцентно знал, что ей был приятен его ответ. Откуда? Неведомо. Но – знал!

Валентина Абдрашитова

Январь 2001 года, Северо-Луцк

Валентина никак не могла собраться с мыслями и найти нужный тон. Ее возмущало, что она лепечет жалким голоском, смотрит на Надежду снизу вверх (правда, по-другому смотреть на эту женщину с модельным ростом и на высоких каблуках Валентине было затруднительно при ее 165 сантиметрах роста и ботиночках на плоской подошве), ведет себя как просительница, в то время как права ее детей и в самом деле были беззаконно ущемлены! Тут должны быть какие-то исключения из правил, даже из закона, если речь идет о детях. Сейчас Валентина ругательски ругала себя за то, что ринулась из Нижнего, не подковавшись предварительно теоретически, не проконсультировавшись у хорошего юриста, чтобы спокойно поставить Надежду на место, процитировав ей соответствующие статьи Гражданского кодекса. Она знала, чуяла, что налицо какая-то махинация: внешне вполне благопристойная, легальная, а на самом деле – противозаконная. Вот ведь была, по сути дела, противозаконной формальная передача Алимом всего своего богатства Надежде, когда он решил баллотироваться в Госдуму. В декларации о доходах и имуществе он с тех пор мог указывать какие-то копейки и квартиру на Овражной. Определенно Алим был не полный дурак (хоть Васька и уверял, что он поразительно поглупел перед смертью, сделался истинно бешеным и сумасшедшим) и сохранил какие-то тайные рычаги влияния на Надежду, чтобы та не посмела присвоить его добро. Однако Алим умер, и Надежда теперь имеет все: и ночные клубы, и дом в окружении живописных яблонь, и черный «Мерседес», и жакетик из серебристой норки, и косметику от Элизабет Арденн или даже от Элен Рубинштейн. В то время как детям Алима не досталось ничего! И ей, Валентине, тоже никогда не пользоваться дороженными капсулками для избавления лица и век от морщинок, которые залегли там от множества пролитых по Алиму слез…

Она зло сморгнула эти предательски набежавшие слезы и повторила уже тверже:

– Я считаю, что права детей Алима должны быть соблюдены.

– Вы так считаете? – ясным, приветливым голосом повторила Надежда. – Очень может быть… А впрочем, что же мы разговариваем на холоде? – Она демонстративно передернула плечами, и наблюдательный Руслан тотчас распахнул перед нею дверцу «Мерседеса».

Надежда легко скользнула туда, сделав Валентине приглашающий жест, и та неуклюже влезла следом, слишком ошеломленная ощущением мягкой коричневой кожи – обивки сиденья, к которому прижались ее ношеное-переношеное пальтецо и потертый полиэтиленовый пакет с незамысловатым барахлишком, завороженная мягким урчанием мотора, блеском приборов на панели, стойким запахом Надеждиных духов (может быть, это даже был «Ангел», знаменитый «Ангел», а то и еще что-нибудь этакое, невероятное, неземное!), почти дружеской улыбкой «настоящей леди» – словом, слишком всем этим потрясенная, чтобы задуматься: а почему Надежде не пригласить ее в дом, если так уж не хочется мерзнуть?

«Может быть, она хочет отвезти меня в офис, показать какие-то документы?» – мелькнула мысль, и в это мгновение Руслан захлопнул за Валентиной дверцу, сел рядом с шофером – и автомобиль тронулся.

«Точно, в офис едем», – уверилась Валентина, радуясь своей догадливости, и взглянула на Надежду, ожидая, что та сейчас что-нибудь скажет, но лицо той приняло прежнее ледяное выражение. Она смотрела вперед неподвижным, ничего не выражающим взглядом, и Валентине стало холодно в этом пахнущем дорогой кожей и духами тепле – еще холоднее, чем на улице. Холод исходил от Надежды. «Вот уж правда что Снежная королева!» – зябко передернулась Валентина, косясь то на свою соседку, то в боковое окно, за которым проносились дома, деревья, улицы, автомобили, мелькали люди. Все имело какой-то темноватый оттенок, и Валентина вспомнила, что у «мерса» тонированные стекла. Значит, снаружи не видно, что происходит в машине…

Надежда сидела по-прежнему тихо и спокойно, сложив на коленях руки, обтянутые черными тонкими перчатками, Руслан не поворачивал свое ожесточенное, разбойничье лицо, да и шофер был занят лишь дорогой, однако Валентине вдруг сделалось жутковато.

– Куда мы едем? – решилась спросить она, и Надежда после крошечной паузы медленно повернула к ней голову.

– Как это – куда? На вокзал. У вас через сорок минут поезд. Кстати, Руслан, позвони Жене, чтобы оформила билет в СВ. Дайте-ка ваш паспорт.

– Что? – не веря своим ушам, робко переспросила Валентина, однако Надежда уже взяла с ее колен старенькую сумку – турецкую, ей сто лет в обед будет, «позолота» на замках давно облезла, ручка изолентой обмотана, – бесцеремонно открыла ее, брезгливо покопалась там и вытащила двумя пальчиками паспорт. Подала Руслану, который уже вкрадчиво бормотал что-то в трубку мобильника, и Валентина услышала:

– Записывай серию и номер. XVII-ТН, номер 567879, Абдрашитова Валентина Алексеевна. Ну, приветик, пока.

Он сунул трубку в карман, передал паспорт Надежде, та вложила его в сумку, снова поставила ее на колени хозяйки, – и только тут до Валентины наконец доехало:

– Как? Что происходит? Зачем мне билет? Поезд через сорок минут, значит, мы не успеем даже поговорить!

– Поговорить? – со скучающим выражением лица взглянула на нее Надежда. – О чем говорить? Ах да, о моей квартире. О правах ваших детей на нее. Да ну, бросьте. Какие могут быть права? К тому же Алим не раз публично выражал сомнение в том, что это его дети. Он вас, собственно, и бросил в свое время из-за того, что надоело кормить чужих сыновей.

Все это было такой несусветной чушью, звучало так глупо и неожиданно, что Валентина только и смогла пробормотать:

– Что?! – но ответа не получила, потому что автомобиль остановился.

Руслан вышел, открыл дверцу, подал руку Надежде, потом, обежав «Мерседес» с другой стороны, – Валентине.

Она машинально выбралась наружу, совершенно не в силах осмыслить происходящее. В памяти, подобно световым ударам стробоскопа, вспыхивала картинка: вот она подходит к окну своей пятой палаты в роддоме с Никиткой на руках – младенчиков только что принесли кормить, – а под окошком топчутся Алим с Сашкой. Отец привел сына поглядеть на новенького младшего братишку. Тогда была весна, но слякотная, студеная. Когда Сашка увидел маленький тугой сверточек с чернявой головой (Никита вообще очень похож на Алима, родился с такими же пронзительными черными глазами и густыми черными волосиками), у него ноги разъехались, и он свалился в лужу. Заревел – Валентина не слышала его плача, но она видела открытый в крике рот, зажмуренные глаза, и тут вдруг Никитка невесть с чего сморщился, раззявил свой крошечный беззубый ротишко и начал вякать, как бы жалея брата…

Они с Алимом тогда смотрели друг на друга, не зная, то ли им смеяться, то ли плакать самим, их разделяло двойное стекло, но никогда Валентина так остро не чувствовала, что они – одно целое, одна семья, что муж любит, бесконечно любит и ее, и мальчишек…

А тут вдруг – не его дети! Чужие сыновья! Как можно сказать такое? Как она посмела такое сказать?!

Ярость заставила ее осмелеть, она резко повернулась к Надежде, готовясь тоже выдать ей нечто издевательское, оскорбительное, – и наткнулась всем лицом на выброшенный вперед кулак Руслана.

Родион Заславский

Апрель 2001 года, Нижний Новгород

И что это за девочка,

И где она живет?

А вдруг она не курит,

А вдруг она не пьет?

А мы такой компанией

Возьмем да и ворвемся к Элис!..

– Ох, до чего же мне нравится эта песня!

Родион нервно дернулся и стукнулся головой о противовес большой лампы, нависшей над хирургическим столом, на котором, привязанная к особому, деревянному, крашенному в белый цвет и, судя по всему, самодельному корытцу-держателю, лежала красивая трехцветная кошечка и крепко спала, не ведая, что собравшиеся вокруг люди, разрезав ей животик, навсегда лишают ее надежды иметь потомство.

Дергался Родион, впрочем, не в порыве благородного негодования. Просто за последние пятнадцать минут песенка про Элис исполнялась по «Радио «Рандеву» уже в третий раз, и каждый раз хорошенькая пухленькая брюнетка, хозяйка спящей кошки Дуси, нервически вскрикивала:

– Ох, до чего же мне нравится эта песня!

И Родион от ее вопля каждый раз вздрагивал и ударялся головой о противовес большой лампы.

Одна только Ольга Михайловна не отвлекалась, работала, изредка бросала ассистенту:

– Ниточки. Скальпель. Вату… еще вату. Пенициллин… – И продолжала работать.

Следует уточнить, что Родион к этому времени избавился-таки от красотки Ники, вручив ее хозяевам, и униженно напросился присутствовать при операции. Ольга Михайловна позволила это с явной неохотой, но спасибо, что хоть позволила вообще! Правда, не удержалась от ехидства:

– В обморок при виде крови не рухнете? А то мужчины – известные слабаки на это дело.

– Ольга Михайловна, – обиженно уставился на нее Валерий Александрович, – ну разве я, скажем, слабак?!

– Вы не мужчина, вы мой коллега, – сухо ответила Ольга Михайловна и больше уже не отвлекалась от работы.

Родион подметил, что отреагировал Валерий Александрович на это безапелляционное утверждение довольно странно: с явной обидой выпятил губы и опустил глаза, как-то откровенно сникнув. Тут что-то было, и Родион в который раз подумал, что взаимоотношения людей не только шиты белыми нитками и прочными стежками общепринятых слов, поступков и предсказуемых эмоций, но и пронизаны тайными стежочками, тончайшими, незаметными, шелковыми ниточками намеков, недомолвок и предчувствий. Надо только смотреть в оба глаза и слушать в оба уха, надо больше доверять своей интуиции, и тогда многое можно узнать об этой женщине, которая при всей своей внешней простоте и обыкновенности казалась Родиону загадочнее сфинкса. Уж больно сдержанна она была, сдержанна и отстраненна от всего, даже от дела, которым занималась. Не передать, как его манила эта сдержанность, эта невозмутимость, этот задумчивый, словно невидящий взор! «О чем она там думает, когда вот так тихонько вздыхает, когда вот так быстро то опускает, то поднимает ресницы? Только о работе? Нет, не только, не только! Как бы узнать? Все бы отдал для того, чтобы узнать!»

Он внезапно понял, почему ему никто, ни одна женщина особенно не нравилась в жизни. Были связи, были романы, влюбленности, но все это будто по обязанности. Как бы оттого, что раз это есть у людей, значит, и у него должно быть. Ему чего-то всегда недоставало в женщине, а сейчас он вдруг понял: непостижимости. Тайны, таинственности! Не кокетства, не демонстрации загадочности и воинственной неприступности, нет! Умения всегда остаться собой и наедине с собой, сохранить эту тайну от всего мира – даже лежа в постели с мужчиной, даже задыхаясь в его объятиях.

Он с трудом перевел дыхание, так ярко, так отчетливо вспыхнула вдруг в воображении эта картина: уединение, полутьма, постель, она лежит в этой постели, смотрит странно, маняще, чуть исподлобья – не то ждет его, не то зовет, не то стережется…

Он резко вскинул голову – и в четвертый раз, уже без помощи девочки Элис, вошел в контакт с противовесом, вызвав усмешку на лице Валерия Александровича, легкое движение бровей Ольги Михайловны и кокетливую улыбку «Дусиной мамы».

«Дусина мама», кстати сказать, отчего-то решила, что Родион захотел присутствовать на операции сугубо ради того, чтобы заглядывать в декольте ее пуловера, и поначалу щедро демонстрировала ему это декольте, как его глубину, так и качество вываливающейся из него плоти, но потом увлеклась участью Элис и болтовней с Валерием Александровичем и перестала обращать внимание на Родиона.

На свою кошку она тоже мало смотрела. Зато Родион глаз с Дуси не сводил – вернее, с Ольгиных пальцев с коротко подстриженными ногтями. Она работала без перчаток и, не ощущая никакой брезгливости, погружала пальцы в разрезанное Дусино брюшко, проворно что-то рассекая, раздвигая ткани, подрезая и тут же перевязывая разрезанные сосуды и мышцы. Справедливости ради следует сказать, что операция получилась практически бескровная, и это, очевидно, было редкостью, потому что однажды Валерий Александрович не выдержал и с откровенной завистью воскликнул:

– Ну когда я научусь вот так делать лапаротомию [8]!

– Научитесь, – спокойно кивнула Ольга Михайловна. – И раздвигать фасции, а не баловаться скальпелем, когда не надо. И сшивать каждый пласт отдельно – брюшину, жир, кожу – тоже научитесь. Операция-то сверхпростая. А главное – не забывайте маленький разрез делать. Большие разрезы – это от задора. Ты просто помни, что каждый лишний сантиметр – это боль живого существа.

За спиной Родиона скрипнула дверь. Он обернулся и увидел большую рыжую собаку – смесь овчарки с дворнягой, которая вошла в операционную. Постояла немного, внимательно оглядывая каждого из присутствующих в отдельности, потом подошла к изголовью, поднялась на задние лапы, упершись передними в стол, и с заинтересованным видом уставилась на Дусю, которая лежала с широко открытыми глазами, сплошь залитыми огромными черными зрачками. Удивительно: кошки, даже теряя сознание, не закрывают глаза. Это было одним из открытий сегодняшнего дня – не самым важным, конечно, но все же интересным.

«Дусина мама» при виде собаки внезапно ощутила порыв «родительских» чувств и попыталась отогнать псину:

– Она бросится на Дусеньку! Она ее загрызет!

Ольга Михайловна только дрогнула уголками губ, продолжая аккуратными скорняжными стежочками сшивать мышцы, щедро посыпая их порошком пенициллина. А Валерий Александрович не сдержал смеха:

– Кто бросится? Лолита? Вы что, она тут у нас помощница! Своя собачка, ветеринарная. Приблудилась и прижилась. Года три тому назад нагуляла пузо, а разродиться не могла, так над ней вся больница по очереди сидела, консилиум настоящий был, что делать с бедолагой. Постановили: кесарево провести. Один щенок мертвым родился, другой был вполне живой, но Лолита от него отказалась.

– Как так? – удивилась «Дусина мама».

– Молча. Она ведь его не рожала, не вылизывала – он был для нее как бы чужой. Не кормила, отшвыривала от себя, даже рычала. Слава богу, через пару дней мы нашли ему хозяев. У них пришлось усыпить пса, они жутко переживали и сразу щеночка забрали.

– А почему пришлось усыпить? – не унималась любопытная «Дусина мама». – От старости уже? Или болел?

– Болел, в том-то и дело, – серьезно сказал Валерий Александрович. – Хозяин был со своим бобиком у родни в деревушке где-то в Кировской области, а там глушь, тайга, и повадились лисицы таскать кур. Ну, наш городской пес одну прогнал, однако та его крепко искусала. И заметили хозяева, что пес стал какой-то… не такой. Агрессивности, неадекватности в нем еще не было, но тосковать начал, пил мало, зато аппетит у него появился непомерный. Ясная картина… Усыпить пришлось собачку, а хозяевам курс уколов сделали. С ними все нормально теперь, вовремя захватили болезнь. Гидрофобия, иначе говоря, бешенство, – это ведь штука неизлечимая.

Ольга Михайловна быстро взглянула на Родиона, но сразу опустила глаза.

– Из-за укуса лисицы? – недоверчиво спросила «Дусина мама». – Из-за какой-то Патрикеевны?!

– Лисицы вообще переносчики бешенства. В этом смысле они куда опаснее собак. Был случай – о нем даже в газетах писали: какой-то дядька заснул у себя на даче на траве, а проснулся от того, что его кто-то в щеку лизнул. Открыл глаза – лисица на него глядит. Он шумнул, лиса испугалась и убежала. А он через три месяца заболел и… – Валерий Александрович махнул рукой, – даже не подозревал об опасности, ведь лиса не кусала его, ничего, только лизнула. А на лице была, видать, какая-то царапина, вот слюна и попала в кровь. Бешенство ведь через слюну передается.

– Только через слюну? – спросил Родион.

Ольга Михайловна снова взглянула на него и опять опустила глаза, ничего не ответив. Начала бинтовать спящую стерилизованную Дусю.

– Только через слюну, – кивнул словоохотливый Валерий Александрович, ловко приподнимая кошку, чтобы Ольге Михайловне удобнее было бинтовать.

– А если взять, к примеру, кровь у бешеной собаки и впрыснуть человеку, что будет? – поинтересовался Родион.

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

Выполз Егор из клозета натурально коленками назад, чувствуя, что его интересует сейчас в жизни одно: место, на которое можно лечь. И, видимо, судьба снова вернула ему свою благосклонность, потому что, едва переступив порог туалета – весьма, между прочим, презентабельного и ни чуточки не похожего на тесные гальюны подобных отечественных катерков, – едва, значит, переступив этот порог, он увидел огромное ложе с высоким изголовьем. Над ложем висел портрет молодого марокканского короля в мундире и при всех регалиях его сана, а ложе было тоже вполне королевским: обтянутым натуральной кожей темно-бордового цвета, ничего на нем постелено не было, лежал только валик под голову, но Егор с превеликим наслаждением упокоил здесь свои измученные члены.

Какие-то люди ходили мимо него, громко хлопала дверь клозета. Обрывки разговоров долетали до Егора. Кто-то громко возмущался обманом: только доплыв до места предполагаемой охоты на акул, туристы узнали, что их кинули. Команда фактически призналась, что ловятся акулы лишь в феврале и то не каждый год, а их просто-напросто крепенько подставили, вынудив заплатить за обман по пятьдесят баксов. Говорили о каком-то обеде, приготовленном командой из сардинок, наловленных туристом по имени Родион, о знаменитом марокканском «сером вине», которое будет литься рекой во искупление разочарования и во излечение от морской болезни… Все эти разговоры пролетали мимо, почти не затрагивая измученного сознания Егора. А потом он просто уснул, содрогаясь во внезапно навалившемся ознобе, но сходить на верхнюю палубу за курткой не было никаких сил.

Егор не знал, сколько спал, но проснулся от приятной теплоты под боком. Когда вернулись тактильные ощущения, он понял, что обнимает что-то мягкое и уютное. Приоткрыл глаза – и увидел у самого своего лица спутанные темно-рыжие пряди. Какая-то женщина лежала, свернувшись клубком, прижавшись бежевыми шортами к его животу, вписавшись в изгиб его тела так же плотно, как Шумахер вписывается в повороты на гонках «Формулы-1». Слабый запах духов исходил от ее волос и от бледно-зеленой маечки с коротким рукавом. Егору и шорты, и маечка показались знакомыми, но его измученному мозгу потребовалось некоторое время, чтобы осознать: именно в этой одежде отправилась ловить акул некая особа, нагло выдающая себя за Надюшку Гуляеву.

Мужики как дети – так же верят в чудеса. Вообразите: первой мыслью Егора было, что прежде он ошибался – Надюшка в самом деле Надюшка, она наконец узнала своего Гашиша и таким незамысловатым образом, прижавшись к самому чувствительному его месту, просигнализировала о возвращении прежней симпатии. Место не замедлило прочувствовать и отреагировать как следует, и его примеру последовала рука Егора, которая скользнула по нежным выпуклостям грудей, а потом осмелели его губы, которые легонько прошлись по слабому, поникшему плечику, приласкали шею и приникли к ушку, шепча:

– Надюша! Надюшка! Неужели это ты?!

Только что безвольное, расслабленное, тело ее напряглось, как струна настроенной гитары, и резко отодвинулось от Егора. Гибким движением она спустила ноги на пол и соскользнула с диванчика. Обернулась, зыркнула исподлобья испуганными и в то же время гневными очами.

Понятно: девушке было настолько плохо, что, пострадав над унитазом, она бессильно рухнула на кожаное ложе и в полусознании прижалась к первому попавшемуся источнику тепла. Ни о каком пробудившемся воспоминании и речи быть не может. Как говорил один из приятелей Егора, большой мастер по разгадыванию кроссвордов, нельзя вспомнить то, чего не знаешь. Эта рыжая «Надюшка» не вспомнила Егора, потому что отродясь не знала его. То-то испугалась, услышав его интимный шепоток, ощутив его поцелуйчик и все такое прочее!.. Добро, если примет его за изголодавшегося по сексу мужлана, тело которого весьма недвусмысленно отреагировало на прильнувшую к нему женщину. А если «Надюшка» поняла, что Егор узнал в ней другую – ту, за которую она себя выдает?

Точно, точно, поняла! Торопливо отвела глаза и ринулась вверх по лесенке на палубу с такой поспешностью, словно Егор намеревался сцапать ее за голую ножку и снова завалить на ложе. Явно не на обед, к которому созывал корабельный колокол, спешила красотка. Она торопилась сказать своему сообщнику, этому Родиону, о том, что их планам, в чем бы они там ни заключались, возникла угроза.

Егор перевернулся на живот. Он чувствовал себя уже не таким слабым, измученным, как прежде, однако постарался принять самый беззащитный вид. Пусть Родион, когда придет – а в том, что этот ухарь с веселыми, слишком веселыми голубыми глазами сюда сейчас придет, Егор не сомневался! – сразу решит, что имеет дело с сущей развалиной. Пусть подумает так, пусть расслабится. Но, как гласит одно из основных правил всяких там стратегий и тактик, нет ничего более опасного, чем недооценивать противника.

Родион Заславский

Апрель 2001 года, Нижний Новгород

«Дусина мама» так откровенно передернулась, что операционный стол затрясся:

– Ну и фантазии у вас!

– Вы, часом, детективы не пишете? – хихикнул Валерий Александрович.

Ольга Михайловна стрельнула глазами от него к Родиону и снова опустила ресницы.

– А что? Воображение у вас какое надо! – продолжал веселиться молодой доктор. – Детективщики – они вечно выдумывают какое-нибудь «ноу-хау» в области человекоубийства. Хлебом не корми – дай что-нибудь этакое измыслить, невероятное. Вот кто маньяки натуральные – писатели-детективщики. Кровь взять у собаки и впрыснуть человеку! Как вы это себе представляете? Где такой псих найдется, чтобы дать себе впрыснуть собачью кровь?

– А что? – внезапно вдохновилась «Дусина мама». – Человек лежит в больнице, ему переливают кровь. И какая-нибудь подкупленная медсестра заменяет флакон, а там – кровь бешеной собаки…

– Это раньше кровь переливали таким вот образом, в натуральном виде, – снисходительно сказал Валерий Александрович. – А сейчас отдельно эритроциты и все такое. Конечно, вы правы, можно спящему или пьяному сделать укол в вену – он не заметит. Но это бессмысленно. Бешенство передается только через укус, только через слюну. Причем чем ближе к лицу, то есть к головному мозгу, это место, тем быстрее будет развиваться болезнь. Тут главное – вовремя распознать болезнь у собаки, чтобы успеть обезопасить хозяев.

Родион нахмурился.

Как это говорил Васька Крутиков? «Если бы по Роджеру видно было, что он сбесился, то и Алиму бы какие надо уколы сделали вовремя. А то упустили время. Все говорили: Роджер убежал, почуял, дескать, что с катушек съезжает, и убежал помирать. А почему он убежал? Потому что его Надька на дачу увезла! С дачи он и удрал. А если бы не увезла?.. Она, говорю вам, это она все подстроила! Только никак не докажешь теперь. А кабы удалось… кабы только удалось!»

Похоже, Васька был прав – в том смысле, что это невероятное, бредовое предположение никак не доказать. Может, и слава богу? Все-таки трудно предположить в женщине такую бездну изощренной жестокости. С другой стороны, были леди Макбет, Екатерина Медичи, Мэри Бренвилье, Салтычиха, в конце концов…

«На лице у нее одно, а в глазах другое, в глазах одно, а на устах другое, на устах одно, а в мыслях другое, в мыслях одно, а на душе другое… Непостоянство – имя твое, женщина!»

Очень умно сказано какими-то сообразительными восточными людьми. И не забывай об этом!

Родион внезапно ощутил, что его начинает мутить. Он не боялся вида крови, да и зрелище распластанного кошачьего брюшка и лежащих рядом кусочков матки, а также профессиональные разговоры не вызвали приступа тошноты и головокружения, а тут в носу вдруг начало щипать, а к горлу – подкатывать.

«Как бы в самом деле не брякнуться, закатив глаза! Вот позоруха будет!»

Он несколько раз украдкой сглотнул, но все же утаить этот приступ тошноты не удалось: Ольга Михайловна, которая вроде бы даже и не смотрела на него, спокойно сказала:

– Это у вас от запаха денатурата. Мы ведь обеззараживаем все спиртом-денатуратом. Крепость у него какая надо, 70 градусов, а стоит дешевле медицинского. Но запах, конечно… Вот когда домой в трамвае поеду, на меня все будут пялиться с изумлением, спиртягой так разит, да еще и пенициллином. У нас и душ, и переодеваемся мы потом сверху донизу, а все равно запахом пропитываемся насквозь.

Ольга Михайловна чуть вскинула брови, завязывая бинт хорошеньким бантиком. Родион чуть наклонился вперед. Он мог бы поклясться, что тонкий запах ее духов проникает даже сквозь едкие, тошнотворно-сладковатые пары денатурата.

Ольга Михайловна глянула чуть исподлобья, нахмурилась. Родион выпрямился с ошеломляющей покорностью. Ниточки незаметные, тайные стежочки, тончайшие волокна, которые гудят, звенят, словно провода под током, перекликаются на разные голоса, слышимые только двоим…

Рыжая собака Лолита посмотрела на него мудрыми, всезнающими, равнодушными глазами, сняла со стола передние лапы и медленно вышла из операционной, скрипнув на прощание дверью.

Ольга Михайловна взяла шприц и проворно впрыснула какую-то жидкость сначала в один открытый Дусин глаз, потом в другой. «Дусина мама» воззрилась на нее с ужасом.

– Новокаин, чтобы радужка не сохла, – слегка улыбнулась Ольга Михайловна. – Я вам с собой вот этот шприц дам, вы еще разик впрыснете по пути домой, пока она сама не начнет моргать.

– Спасибо, – кивнула «Дусина мама». – И это все? Как-то очень быстро. Будем надеяться, вы там ничего не забыли, никаких инструментов?

Ольга Михайловна по своему обыкновению только чуть бровями повела и пошла к умывальнику, а Валерий Александрович хохотнул:

– Да в кошку хоть гвоздь зашей, все равно через месяц рассосется, такой богатый ферментный набор.

– Ну, насчет гвоздя не знаю, а внутренние швы точно через месяц-два рассосутся. Наружные снимем через десять дней, – обильно намыливая руки, сказала Ольга Александровна. – Вы кошечке своей такую манишечку сделайте, чтобы она не разодрала шов. Он же будет заживать и чесаться. Понимаете, манишечку с завязками на спине.

«Дусина мама» рассеянно кивнула. Операция закончилась, и всё, а также все в этой комнате перестали ее интересовать.

– Сколько с меня? – спросила она с оттенком высокомерия.

– Валерий Александрович, оформите квитанцию и денежку примите, хорошо? – попросила Ольга Михайловна, подставляя руки под струю воды и морщась. – Черт, опять горячую отключили! Каждый день одно и то же!

– Вы что же без перчаток работаете? – спросил Родион, разглядывая ее длинные сильные пальцы. – Заразиться не боитесь?

– В перчатках я ничего не чувствую, не могу подцепить эту маленькую матку. К тому же я не знаю случая, чтобы врач от мелких домашних животных чем-нибудь заразился. Вот от коров – это да, тут сплошь и рядом хватают туберкулез и бруцеллез. Это профессиональные болезни сельских ветеринаров, оттого так мало народу стремится ехать в деревню после выпуска. Это мужская работа, конечно, с коровами-то. Они же здоровущие и глупые.

– Девяносто рублей ей дорого, а? – В комнату ворвался возмущенный Валерий Александрович. – В США вызов ветеринара стоит двести долларов, а у нас за двадцатку надо полостную операцию сделать, да?

Выкрикнув эту тираду, он хлопнул дверью и исчез.

– Так вы в самом деле детективы пишете, что ли? – спросила Ольга Михайловна, тщательно вытирая руки полотенцем. – Для чего вам знать про бешенство?

– Детективы я, к сожалению, не пишу, – признался Родион. – Хотя, думаю, у меня бы получилось. Дурное дело не хитрое. Но тут вопрос в другом. Понимаете, умер один человек… Я вам скажу все как есть. Может, присядем? – вгляделся он в усталое, с голубоватыми тенями лицо Ольги Михайловны. – Вы устали? Вам плохо?

Она с явным облегчением опустилась на подставленный стул.

– Спасибо. Нет, я ничего. День тяжелый, а так – ничего.

– Вы что-то побледнели.

– Не обращайте внимания. У меня сегодня разгрузочный день. Ну, я худею, а значит, голодаю.

– Что?! – Родион, удивленно вытаращив глаза, окинул взглядом ее более чем стройную фигуру. – Да вы и так… Удивляюсь я некоторым женщинам. Вот вы – вы же… ну, словом… зачем вам худеть?!

– Затем, что зарплата у нас только завтра, – сердито сказала Ольга Михайловна. – А за телефон надо было заплатить именно сегодня, я же не хочу, чтобы у меня телефон отключили. Вот и пришлось выбирать. Ну, все, оставим эту тему! Говорите быстро, что у вас там с бешенством, а то сейчас определенно кого-нибудь привезут, какую-нибудь несчастную собачку. У нас же ни минуты покоя. Итак, умер один человек…

– Умер один человек, – рассеянно повторил Родион, мысленно обшаривая карманы пиджака в поисках какой-нибудь конфеты или шоколадки, но, понятное дело, пиджак его – не супермаркет, ничего подобного там не нашлось. – Умер, значит, один человек…

– И вы подозреваете, что его нарочно заразили бешенством? – Губы Ольги Михайловны презрительно изогнулись. – Нет, Валерий прав, эта версия годится только для детектива.

– И тем не менее у нас есть некоторые основания предполагать, что нечто подобное произошло.

– Погодите-ка! – остро глянула на него Ольга Михайловна. – «У нас» – это у кого? У кого есть такие основания? У вас и у вашего друга – пламенного борца с экономическими преступлениями? У товарища Мыльникова? Вы меня, конечно, можете всячески осуждать, но, даже если бы этого самого Мыльникова на моих глазах поедом ела бешеная собака, я бы только пожелала ей дальнейших успехов. Так что, извините, ради вашего товарища я и пальцем не пошевельну.

– Вы злопамятны, да?

– Угу, – призналась Ольга Михайловна без малейшего смущения. – Очень. Чрезвычайно. Вас это удручает? Вы теперь во мне разочарованы? – Она усмехнулась с откровенным ехидством.

– Да нет, отчего же? – пожал плечами Родион, всерьез озабоченный тем, что если бы даже эта женщина оказалась замешанной во всех экономических преступлениях, случившихся с той поры, как Иаков купил у старшего брата право первородства за какую-то жалкую чечевичную похлебку, это его бы ничуть не удручило и не разочаровало. – Я вас даже где-то понимаю. К счастью, это дело не имеет никакого отношения к моему бывшему приятелю Николаю Мыльникову.

Он намеренно выделил голосом эти два слова – бывшему приятелю – и порадовался, увидев, как дрогнули ресницы Ольги Михайловны. Заметила, значит. Очень хорошо!

– А к кому оно имеет отношение? К вам?

– В некотором роде. Постольку-поскольку вдова умершего – моя старинная знакомая. Возможно, вопросы, которые я вам буду задавать, покажутся вам совершенно дурацкими. Но мне нужно знать, допустима ли такая ситуация хотя бы теоретически!

– Вы кого-то подозреваете?

– Совершенно определенного человека. Женщину.

– То есть вы думаете, что какая-то женщина нарочно заставила бешеную собаку укусить мужа вашей знакомой… Ради чего?

– Ради денег. Ради очень больших денег, конечно.

– А вы чего добиваетесь?

– Того же, чего и все Робин Гуды, – пожал плечами Родион. – Торжества справедливости. Так, на минуточку.

– Робин Гуд, помнится мне, исповедовал лозунг «Грабь награбленное!», – легко усмехнулась Ольга Михайловна. – Экспроприировал экспроприаторов и отдавал их богатства беднякам.

– То же намерен проделать и я.

– А бедняки кто? Ваша знакомая и ее семья?

Да, эта женщина умеет сразу видеть корень проблемы!

– Конечно, прежде всего они. Потом есть еще человек, пострадавший по милости той женщины и даже чуть не погибший. А я получу гонорар за хлопоты.

– Ну да, я так и знала, что за этим что-нибудь еще стоит, кроме борьбы за торжество закона! – Губы ее презрительно искривились. – Под всякой идеологической надстройкой имеет место быть четкий экономический базис. Робин Гуду нужны деньги на новые стрелы?

– Даже наша российская милиция получает зарплату, – напомнил Родион. – Понимаю, ассоциация не самая удачная, учитывая тонкости ваших отношений с некоторыми ее представителями, но… Шерлок Холмс тоже не брезговал гонорарами. И часть их выделял своему верному Ватсону.

– У вас и Ватсон есть?

– Пока нет. Приглашаю вас занять вакантное место. Без вас мне эту ситуацию не распутать. При удаче вознаграждение будет поистине баснословным. При неудаче… Ну, три тысячи долларов у меня в заначке все же есть. Они будут вашими, то есть вы не пострадаете при любом раскладе.

Глаза у нее стали большими и трогательными.

– Три? Тысячи?! Долларов?!! И это при неудаче? А что же… Что же вы надеетесь получить при удачном исходе дела? Вы… наверное, вы собираетесь совершить что-то противозаконное?

– Абсолютно, – кивнул Родион. – Предупреждаю заранее. Торжества закона тут не будет потому, что его просто не может быть. Все наши рассуждения останутся умозрительными предположениями, мы ничего не сможем конкретно доказать. Никакой суд не примет наши выдумки в качестве свидетельств преступления, которое, что тоже вероятно, не было совершено.

– Погодите-ка, – сказала Ольга Михайловна, нервно прижав пальцы к вискам, и у Родиона дрогнуло сердце, потому что раньше он о таком жесте только в книжках из девятнадцатого века читал, а в жизни – ни разу не видывал. Кто в наше время, скажите на милость, нервно прижимает пальцы к вискам?! – Ой, не могу, у меня все в голове перемешалось! Ладно, господь с ним, с законом, я к нему тоже как-то так отношусь… спокойно. Но вы, вы-то сами почему уверены, что она убила того человека?!

– Я не был уверен, – честно сказал Родион. – Не был до позавчерашнего дня. Меня пытался убедить в этом один человек. Васька Крутиков его зовут… Да не смейтесь, ведь даже в трагедиях имеются комические персонажи, шуты, например. И их-то устами обычно и глаголет истина. Теперь я это точно знаю. Почему, спросите? Да потому, что, как только Васька завел разговоры о сбесившемся Веселом Роджере и позвонил Розе, на него тотчас было совершено покушение. Он чудом остался жив, у него скользящая ножевая рана на боку, и теперь у меня уже нет сомнений, что…

– Так, я сейчас, кажется, уже в обморок рухну, – упавшим голосом сказала Ольга Михайловна. – Какая Роза? Какой шут Васька Крутиков… его кличка Веселый Роджер? Но ведь так звали знаменитого пирата, что ли? Который кричал: «Пиастры, пиастры!»

– «Пиастры, пиастры!» – это из Стивенсона, так кричал попугай капитана Джона Сильвера. А Веселый Роджер – это вообще-то пиратский флаг, но в данном конкретном случае – пес, который сбесился и укусил своего хозяина. А Васька Крутиков – это… Нет, знаете что? – вдруг оборвал сам себя Родион. – Давайте продолжим этот разговор в какой-нибудь харчевне. На улице Костина, около площади Горького, появилась потрясающая пивнушка. Называется «У Ганса».

– Я не пью пива! – сердито сказала Ольга. – И вообще, я сегодня…

– Худеете, я знаю. Кстати, я пива тоже не пью. Но «У Ганса», кроме всего прочего, отличная еда. Поэтому будем просто есть и разговаривать. Думаю, что в обморок вы собрались рухнуть из-за упадка сил. Поэтому начнем худеть с понедельника. Договорились?

Василий Крутиков

Апрель 2001 года, Нижний Новгород

Если в Северо-Луцке и оставался один человек, которого Василий мог помянуть добрым словом, то это была Роза. Очаровательная татарочка с миндалевидными синими глазами, маленькая точеная статуэтка с грудью и бедрами, которыми, если следовать пропорциям ее роста, следовало быть на два, а то и на три размера меньше. Но Василий плевать хотел на пропорции, а высокие женщины ему никогда не нравились. Надежду, к примеру, он открыто называл дылдой, не в лицо, конечно, а в компании самых близких к Алиму Минибаевичу людей, таких, как Руслан, охранник Хозяина, или Равиль, сторож дачи и классный собутыльник, даром что мусульманин. Да и от Алима он никогда не скрывал своего мнения о Надежде. Не нравилась она ему, ну вот не нравилась – и все тут. Какая разница, что голова у нее как компьютер, что хладнокровию и деловому чутью мужик позавидует, что, имея Надежду, не надо иметь ни аудиторов, ни юристов, она всякую кочку, которая может встретиться на бизнес-пути Алима Минибаевича, нюхом чует, почище Роджера, с закрытыми глазами видит! По мнению Василия, уж лучше было платить деньги огромной бухгалтерии и целой юридической конторе, чем держать при себе Надежду. И имел в виду Василий хвалебные отзывы Алима: дескать, одна Надежда трахается, как целый гарем! Это, с его точки зрения, было как раз недостатком, хотя, в принципе, он любил горячих женщин. Но вот Роза, к примеру, по жизни горячая штучка, это у нее от умения получать и давать удовольствие, а Надежда в постели словно бы включает какое-то реле на отметку «Hotly». Или, если этого мало, «Still hot» [9]. И ее печурка дает жару! Но строго до определенного предела, заказанного реле.

Нет, он не был с Надеждой в постели. Но чуял ее натуру и знал, что не ошибается.

Рыба такая есть – называется «ледяная». Может, у Надежды рыбья кровь? А может, дело в том, что профессиональные проститутки от своего ремесла получают не больно-то много удовольствия. Василий мало что знал о прошлом Надежды, но не сомневался, что без эскорта тут не обошлось. Да ладно, в нашем демократическом государстве любой труд уважаем и почетен. Однако профессиональная шлюха – это что-то вроде отхожего места, а Василий публичных отхожих мест не любил. Даже украшенных цветочками и спрыснутых освежителем воздуха «Морской бриз». Даже с толстой и мягкой туалетной бумагой «Клинекс». И, положа руку на сердце, если бы Надежда была такой уж супер-пупер в койке, разве Алим делал бы то, что он делал, бедолага?..

Насчет того, что смерть Алима не обошлась без участия этой лощеной сучки, у Василия с каждым днем возникало все меньше сомнений. Наверное, злоба подстрекала его подозрения, не давала покоя – злоба на Надьку, которая фактически выкинула его из дела, не дав ни рубля. Нет, это, конечно, преувеличение, кое-какие деньжата у Васьки набегали на счет, но он их крутил-прокручивал, поставляя в бар той же «Сладкой ночки» горячительное. То есть его средства были вложены в Надькин бизнес – выкинув Василия, она преспокойно все прикарманила и на голубом глазу заявила, что никаких долгов за нею нет. «А ты говоришь, есть? Подтверди!»

Разумеется, когда Васька еще только начинал входить в дело Алима, они не давали друг другу никаких расписок, не заключали никаких договоров. Так же велось и впредь, так же осталось и после смерти Хозяина. И Васька готов был, подобно какой-то змеюке, которая кусает себя за собственный хвост, готов был кольцом свиться от злости, что продолжал с этой стервой вести дела на той же основе, что и с Алимом: на основе честного купеческого слова. О чести и честности Надька не имела никакого понятия. И Васька логично рассуждал: если Надька перекрыла ему кислород ради ничтожной суммы (в сравнении с теми капиталами, что крутились в обоих клубах), какую он вкладывал в дело, то она вполне могла пойти на преступление ради баснословных башлей, которые должна была получить (и получила-таки) в случае смерти Алима.

Ваське не давала покоя эта история с Роджером. Был пес как пес, обожал Алима – кроме тех случаев, когда тот напивался. Но и во время попоек Роджер смирял свой нрав: отворачивался от хозяина, огрызался на него, иногда лаял, словно крыл отборным матом, даже злобно скалился – но чтобы укусить?! Никогда. И вдруг укусил. Ладно, всякое может случиться. Но почему именно в это время Надька вдруг решила увезти его на дачу? С другой стороны, она объясняла все правильно: озлобилась на пса, который цапнул Алима в лицо. Честно говоря, они вообще с Роджером недолюбливали друг друга и раньше. То есть ее порыв понятен. Непонятно, как она справилась с озверевшим псом. Если Роджер был в таком состоянии, что набросился на Алима, то уж Надьку он непременно искусал бы. Или она одурманила пса каким-нибудь зельем? Запросто. Перепоила его, он и сдох. А она где-нибудь по пути выкинула тело из машины, а всем соврала, будто Роджер сбежал. Небось и на дачу-то его вообще не привозила. Даже если Надька и не заразила Роджера бешенством – все-таки это сделать практически невозможно, – она все равно виновна в смерти Алима. Если бы пес был на глазах, если бы можно было наблюдать, что он ведет себя неадекватно… Словом, Надька так или иначе виновна. Все, что она говорила, одна сплошная ложь. Клубок лжи.

Васька даже спать перестал – так ему хотелось размотать этот клубок. Разматывать его он мог только с одной самой маленькой и доступной ниточки. Он позвонил в Северо-Луцк Розе, с радостью ощутив, как задрожал-затрепетал от приятных воспоминаний ее тоненький голосочек, сам встрепенулся, поболтал о том о сем, рассказал о довольно-таки унылом своем житье-бытье (работы приличной найти не мог, все теплые местечки в Нижнем схвачены-прихвачены), в который раз покрыл матами-перематами Хозяйку, а напоследок, словно невзначай, попросил Розу связаться с Равилем и узнать от него, привозила ли все-таки Надька Роджера на дачу или нет. Равиль – троюродный брат Розы, он откроет ей то, чего никакой милиции не сказал. Да и вряд ли кому-то приходило в голову задать этот вопрос. Такой гранд-даме, как эта бывшая проститутка, поверили еще прежде, чем она открыла свой хорошенький умелый ротик.

Итак, он позвонил Розе и попросил поговорить с Равилем. Роза – бабенка понятливая, умеет не задавать лишних вопросов. И безотказная во всех вопросах. Надо – значит надо! В тот же вечер в квартире Василия раздался междугородный звонок. Томка, к счастью, была на кухне. Василий схватил трубку, почти уверенный, что это Роза звонит. И не ошибся.

– Васенька, я говорила с Равилем. – Голосок ее был похож на нежное тиньтиньканье мартовской синички, и Василий невольно улыбнулся. – Он ужасно удивился, с чего это ты вдруг такими делами заинтересовался. И сказал, что Надежда в самом деле привозила Роджера на дачу. Он два дня просидел в вольере, не пил, не ел, а потом Равиль вышел утром его покормить, смотрит, а под сеткой земля подрыта. Ну а через дачный забор перескочить для Роджера было раз плюнуть. Вот так он и пропал.

– Это точно? – спросил Васька и сглупил, потому что Роза обиделась:

– Ты что, Равилю не веришь?!

Она обожала младшего брата, который хоть умом не блистал, но уродился таким писаным красавцем, что за ним девки табуном бегали: и русские, и татарки чуть ли не дрались из-за него. Равиль же был парень скромный, ходил мимо них, потупив глазки, а когда оголодавшие девахи начинали буквально штурмовать ворота охраняемого поместья, Равиль выскакивал постоять с ними под забором, но самое большее, что себе позволял, это потискаться с какой-нибудь особенно настойчивой. И все, и вали домой, дорогая подруга! Он твердо решил, что его женой станет только невинная девушка, а эти, которые шляются к красавчикам-сторожам и выстраиваются к ним в очередь, для него просто не существовали. То есть Равиль по большому счету был парень порядочный, вроде бы не должен соврать. Существовала одна закавыка – его преданность Надежде. Он чуть не молился на Алима, а после его смерти власть перешла к Хозяйке – и Равиль сделался ее преданным нукером. Как бы не проболтался насчет Васькиных вопросов! В принципе, теперь Васька живет в Нижнем, далеко от Надежды, вроде бы нечего бояться. К тому же как-то неловко просить Розу: дескать, передай брату, чтобы никому ничего не рассказывал. Еще больше обидится за Равиля! И Васька промолчал об этом. Ласково простился с Розой, попросил ее, когда будет проездом в Нижнем (у нее родня жила где-то в Урени), непременно позвонить. И положил трубку, досадуя, что оборвалась единственная ниточка, уцепившись за которую можно было размотать клубочек Надеждиной лжи. А может, его и правда жаба злая давит, а Надежда чиста, аки голубица белая?

Страшно жаль, что не с кем посоветоваться. Не с бабами же, с Томкой и Валькой! Тем паче что с Валькой Надежда поступила еще похлеще, чем с Василием. Его хоть никто не бил, а ей досталось почем зря! Понятно, что у Валентины мозги от злости кипели, когда речь заходила о Надежде, она на эту тему вообще не могла здраво рассуждать. Тут нужен был кто-то, способный рассуждать хладнокровно, логически. Валентина, правда, говорила, что у нее есть какой-то знакомый, с которым они вместе работали, главный редактор и хозяин того издательства, которое лопнуло. Дескать, этот самый Родион Петрович – человек порядочный и умный. Васька относился к словам Валентины весьма скептически. Во-первых, ему почему-то жутко не нравилось это имя – Родион Петрович. А потом, если ты такой умный, то как мог допустить, чтобы тебя облапошили компаньоны? А допустил, значит, лох ты, и больше никто. Лох!

О том, что его самого облапошили, Васька в такие минуты предпочитал не думать.

Словом, бесполезно шло время, наверное, не меньше недели минуло с тех пор, как звонила Роза, и вот однажды днем в квартире Васьки опять раздался междугородный звонок. Он схватил трубку, порадовавшись, что Томка ушла в магазин: был почти уверен, что снова звонит Роза.

– Алло?

– Привет, Васек Трубачев.

Василий не поверил ушам. «Васек Трубачев» – так называл его только Алим, да и пару раз, подражая Хозяину, Руслан, его личный шофер и охранник. Теперь Алим умер, а этот очень низкий, тяжелый, словно влажный голос мог принадлежать только Руслану.

Василию потребовалось не меньше минуты, чтобы подавить волну страха, всколыхнувшуюся в груди. Беспричинного страха, конечно, глупого! Ну что ему Руслан, который сейчас находится где-то в Северо-Луцке!

– Привет, коли не шутишь. Какие проблемы?

– Дело есть. Важное дело. Надо встретиться.

– Да? Ну так приезжай, – настороженно ответил Василий (а что еще он мог ответить?).

– А я уже приехал.

Вот те на! А как же междугородный звонок? Хотя понятно – Руслан звонил по сотовому. Роуминг дорогой между Северо-Луцком и Нижним? Да плевать ему на роуминг!

– Приехал, говоришь? А какие проблемы?

– Ты вообще как, обжился в Нижнем? Занимаешься чем-нибудь или пока свободен? – вопросом на вопрос ответил Руслан.

– А твоя какая забота?

– Ровно никакой. Я тебя о помощи хотел просить.

Васька сделал большие глаза. Очень смешно! Надькин первейший цепной пес приехал просить помощи у человека, которого она так жестоко умыла! Они там совсем от наглости с ума посходили в этом своем Северо-Луцке, что ли?

– А что, Надежда свет Сергеевна и тебя послала по факсу на три буквы? А может, она на хрен разорилась и прислала у бывшего компаньона тысчонку на обзаведение выпросить? – не удержался Васька от ехидства.

– Жаль тебя огорчать, – в тон ему ответил Руслан, – но Надежда Сергеевна процветает. Более того, она намерена расширить дело и прикупить клуб-другой в Нижнем. Все-таки какая-никакая, а столица реформ, то-се, к тому же, когда Киндер-сюрприз к нам в последний раз приезжал на годовщину Алима Минибаевича, он очень зазывал Надежду Сергеевну сменить место дислокации и перебраться в Нижний, обещал ей всяческую поддержку.

«И она верит этому долбаному сайентологу?! Да если он однажды целую страну кинул, он и ее кинет запросто!» – чуть не воскликнул Васька, который, как и всякий нормальный человек, если он не шкура продажная, не мог не ненавидеть «долбаного сайентолога» и бывшего премьера по прозвищу Киндер-сюрприз, который некогда променял отцовскую родовую фамилию Израитель на более удобную и престижную материнскую, чисто хохляцкую. Но Васька вовремя удержался. Для того чтобы Надьку наколоть, все средства хороши, даже «мэйд ин Хаббард-колледж». И он воскликнул с преувеличенным интересом:

– Что ты говоришь? И когда она здесь будет?

– Определенно 25 апреля. У нее встреча назначена с одним крутым. А потом Надежда Сергеевна уезжает в тур – в Марокко.

«Это где ж такое местечко?» – хотел спросить Васька, но постеснялся показать невежество и снова заговорил о деле:

– И какие же клубы наша мадам решила прикупить?

– Пока ее определенно интересует только «Гей, славяне!». Слышал о таком?

– А то! – хохотнул Васька. – Крутенькое местечко.

– Бывал там?

– Руслан… – укоризненно сказал Василий. – Ты ж меня знаешь, Русланчик. Я ж нормальный, мне девушки нравятся.

– Мне тоже, – вздохнул Руслан. – Ума не приложу, как я сегодня туда попрусь, в этот самый «Гей». Меня Надежда отправила присмотреться, первое впечатление составить. С директором этого клуба у нее и назначена встреча в конце месяца. Прямо ноги туда не идут, честно тебе скажу.

– А что, боишься, изнасилуют? – поддел его Васька.

– Да кому я нужен, такой безобразный, – жеманно отозвался Руслан. – Слушай, не составишь мне компанию сегодня вечером?

У Крутикова просто-таки дух захватило от подобной наглости.

– Ну, ребята… – Он слов не находил. – Ну, мужики, ну, вы даете стране угля! Вы меня что, половиком считаете или как? Типа ноги об тебя вытерли, да еще и плюнуть на себя разреши? Чтоб я еще хоть обрезанным ногтем для Надьки пошевелил… да в жизни такого не будет, понял?

– Нужен ей твой обрезанный ноготь! – со смешком отозвался Руслан. – Можешь им не шевелить, если не хочешь. А вот ножками пошевелить ради твоей же собственной пользы я тебе настоятельно рекомендую.

– Это как? – нахмурился Василий.

– А так. Хозяйка хочет тебе работенку предложить. Хорошую, денежную. У нее же в Нижнем никого нет, кроме тебя, ну а в клубе нужен будет управляющий или нет? Говорит: я, дескать, с Василием нехорошо обошлась, но постараюсь свою вину искупить. Он человек надежный, честный, мне без такого кадра просто зарез, никак не обойтись.

«Ну конечно, сама последняя врунья, так потянуло ее на честненьких!» – чуть не воскликнул Васька, но вовремя удержался. У него в глазах аж разноцветные огоньки замельтешили от слов Руслана.

Надька решила загладить свою вину! Он ей нужен! Он, Васька Крутиков, нужен Хозяйке, Снежной королеве!

С трудом перевел дыхание. Ведь все эти месяцы, прошедшие после его отъезда из Северо-Луцка, больше всего терзали Ваську даже не потерянные деньги, а то, что он оказался выброшенным за борт, как балласт, как совершенно ненужная вещь. И теперь, как старая боевая лошадь, в своем покойном стойле вскинувшая голову и забившая копытами при звуке трубы, он был готов снова выйти на плац парадным маршем, гордо потряхивая султаном. Конечно, за свое согласие он заломит хорошую цену, уж будьте уверены, подсчитает все моральные и материальные издержки. Надьке придется заплатить, если она пожелала вернуть себе такого замечательного человека, как Василий Крутиков!

Где-то на обочине сознания мелькнуло воспоминание об Алиме и Веселом Роджере, но тут до Васькиного слуха долетел недовольный голос Руслана:

– Эй, ты там где?

– А что? – удивился тот, с трудом возвращаясь с небес на землю.

– Да я уж третий раз тебя дозваться не могу. Идешь ты со мной сегодня вечером или как?

– Так и быть, схожу, – после приличной паузы отозвался Васька. – Только не думай, Русланчик, что я у вас как песик: свистни – он и прибежит. Я не ради Надьки иду, а ради моциона, понял? Засиделся дома, охота проветриться. И все, понял? А соглашаться или нет, это я еще решу, понял?

– Конечно, понял, – уважительно ответил Руслан. – Ты как захочешь, так и решишь. Наше дело предложить, ваше дело отказаться.

«Да я не отказываюсь, ты что, больной?!» – чуть не заорал Васька, но хватило ума сдержаться.

– Ладно, где встретимся? – спросил он с достоинством.

– Как тебе удобно. Только учти – я Нижний плохо знаю. Конечно, схвачу тачку, меня отвезут куда надо, но все-таки сориентируй на местности.

– Подъезжай на Ванеева, угол Надежды Сусловой. Там мини-маркеты кучкуются, около них и стой. Я подойду. Во сколько?

– Ну, вечером натурально, – сказал Руслан чуточку удивленно. – Давай ровно в девять, ладно? Там начало, насколько мне известно, с десяти, ну, побродим, осмотрим все вокруг, что да как. Договорились?

– Заметано, – солидно отозвался Василий. – В девять так в девять. – И положил трубку, не прощаясь. Ничего, пусть Русланчик помнит свое место!

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

– Он спрашивает, ездил ли кто-нибудь из нас хоть когда-нибудь верхом? – перевел Родион вопрос маленького жилистого араба-тренера.

В группе переглянулись, и Егор увидел на лицах одинаковые сконфуженные улыбки. От сердца отлегло. Кажется, здесь собрались такие же лихие джигиты, как и он. А Егор-то думал, что придется позориться в одиночку.

Однако забавный все же народ – соотечественники! Так и хватают разинутыми ртами все удовольствия, которые предоставляет экскурсионный сервис. Небось никого из них дома, в Москве, в Нижнем, в Питере, ну и еще откуда тут народ набрался, – небось никого из них палкой не загнать было на ипподром. А здесь наперебой тянули руки, кричали: «Я поеду на верховую прогулку! И меня запишите!» Конечно, это был все тот же самый туристический психоз, который уже наблюдался во время «охоты на акул». Главное дело, команда почти та же самая. Нет чтобы шляться по местному рынку или совершать обход сувенирных лавочек, в изобилии рассыпанных по всему побережью, – потащились на эту дурацкую прогулку. С другой стороны, это же не просто мотаться туда-сюда в закрытом манеже – гид обещал прогулку по эвкалиптовой роще. Ну, посмотрим, может, конечно, эти эвкалипты – такая же мистика, как и акулы… Спасибо, хоть лошади – уже определенно не мистика. Слышно их ржание, да и весь антураж свидетельствует: руссо туристо попали на самый настоящий ипподром. Сейчас выведут арабских скакунов – и…

Араб повторил вопрос, и Егор сообразил, что на сей раз тренер адресуется к нему. Что сказать? Ну, вообще-то подумаешь, премудрость – верховая езда. Сидишь и сидишь себе в седле, а между ног что-то шевелится.

– Ездил когда-то давно, в юности, – уклончиво ответил он. Араб, конечно, смотрел как баран на новые ворота. – Чуть-чуть умею, – сказал Егор, показывая на пальцах. – Понимаешь?

– Ко си ком са, – произнес рядом насмешливый голос. – Все мы тут – ком си ком са!

Это был Родион, естественно, – в каждой бочке затычка со своей эрудицией. Соображучий, черт, Егор ведь тоже знает это французское выражение, означающее «ни то ни се», «чуть-чуть», «так себе». Однако знать – мало, надо уметь вовремя его вставить. Вот Родион это умеет. А просили его свое умение выказывать? Кто его просил, например?

Егору страсть как захотелось велеть этому болтуну заткнуться и не встревать больше со своими переводами, но все же удалось промолчать. Он еще не мог решить, как держать себя с этим наглым мужиком. Наглым – и в то же время оч-чень осторожным… Ведь там, на борту «Папаши Карима», Родион так и не спустился в трюм выяснять отношения. Волей-неволей Егору пришлось очухиваться и тащиться в кают-компанию. Однако Родион и на обеде, устроенном командой для страдальцев-гостей, держался как ни в чем не бывало: ни для него, ни для «Надюшки» Егора будто не существовало. Когда вернулись в Агадир, он тоже делал вид, будто совершенно ничего не произошло. Конечно, может быть, «Надюшка» ничего ему не сказала, хотя вряд ли: несколько взглядов исподлобья – стремительных, оценивающих – Егор все же перехватил. Скорее всего сладкая парочка никак не могла решить, как поступить в этой странной ситуации, и пока выжидала, принюхивалась к Егору.

Подобная нерешительность была совершенно не в его характере. Он терпеть не мог всех этих недомолвок. Вечером долго бродил по парку гостиницы, готовый к тому, что из-за любой волосатой или чешуйчатой пальмы может вдруг появиться Родион и… и дальнейшее пойдет в зависимости от игры, которую он выбирает: или начнется разговор, или тихо-просто – перышко в бок человеку, который слишком много, опасно много знает. Егор был ко всему готов, но продолжал нарезать круги по тропинкам-дорожкам парка. Не дождался ничего, так и ушел спать.

Наутро отправился на пляж и там шлялся по берегу океана – не моря, заметьте себе, а Атлантического океана. Вид – обалдеть! Морская лазурь с серебром. Волна ходит вверх вниз – легко, словно танцует. Чем-то она была безумно похожа на гитарную музыку. Армик играет, а музыка называется «Tear Drops». Ну это что-то, а не музыка… Как переводилось название, Егор не знал. «Tear Drops» – и все тут. «Tear Drops» – наверное, что-то по-английски. А может, по-испански. Армик – испанец. Да и Мавритания – она ведь испанская колония была.

Егор ходил туда-сюда по узкой полосе золотисто-серого песка, проигрывал в мыслях «Tear Drops»: па-ри-ра-ри-ра-ри-ра, пам-па-рам, па-ри-ра-ри-ра-ри-ра, пам-па-рам – самое волшебное место, смотрел то на безбрежную, нет, ну в самом деле безбрежную лазурь, то на огромные буквы на склоне горы. Буквы слагались в слова, а слова означали в переводе с арабского: «Аллах, родина, король». Днем они были сероватыми, еле различимыми на бледно-бежевом склоне, а ночами светились огнями – в том случае, если король Марокко гостил в Агадире. Говорили, он особенно любил этот город на морском берегу, больше всего своего остального королевства, даже больше столицы, поэтому каждую ночь полыхало над морем словно на небе начертанное: «Аллах, родина, король».

Егор бродил вдоль воды, ссутулясь, сцепив руки за спиной. Он хорошо знал за собой эту манеру – след привычки к прогулкам по тюремному двору. Наверное, со стороны опытному глазу сразу видно, что мужик срок мотал. Согнутые плечи, руки за спиной, татуировки по телу… Может, Родион и собирался стрелку забить со странным незнакомцем, да заробел при виде такого туза козырного? Если начать читать его татушки… Впрочем, из тюрьмы он не так-то много их и вынес, большую часть он на себе сам сделал, уже когда профессионально татуажем занялся – не из любви к искусству, а ради заработка. На себе краски пробовал, смотрел, как они проявляются. Вот сейчас женщины губки себе любят рисовать – чтоб форму изменить, яркость им придать. Но смотря какой краской работать, такой и эффект. Кому нравится, чтобы сразу было все естественного цвета – этакого нежно-розового. И не догадаешься, что губки нарисованы. Это чревато чем? Краска с годами может приобрести темно-красный, не вполне естественный оттенок. Другой вариант – сначала губы получаются темно-вишневые, зато с годами все более приближаются к естественному цвету. Все это Егор на своем теле опробовал. На руках, на животе. Присмотришься – точь-в-точь человек в картинках из рассказа Рея Брэдбери. Но каких «человеков в картинках» он повидал там – это же не описать! А чем, господи помилуй, там эти картинки делали…

Сначала «свои» менты тайком приносят в камеру гитарную струну. Ее очень долго затачивают на кусочке стекла (сутки, а то и больше), потом доводят на терке от коробка спичек до острия иглы. Затем берется говнодав (пардон, имеется в виду башмак, элементарный башмак, в каких ходят на зоне), от каблука отрезается небольшой кусок резины. Ее поджигают и коптят какую-нибудь гладкую металлическую поверхность, ну, ложку, к примеру. Получается, стало быть, копоть. Затем надо нагреть немного воды… Это, между прочим, только сказать просто: «Воды нагреть». А где ты ее возьмешь, если воду дают только утром на 30 минут? Но всякий уважающий себя зэк воды добудет. Заткнет чем-нибудь раковину и запасется. А потом костерок разведет на бумажных катышках (хорошо горят страницы из Библии, а Библию сейчас в каждой камере имеют, и не одну), согреет воды в кружечке, там разведет копоть – готова жженка. Это, конечно, вам не красочка «Tatto Costum Supples» или «MB Cosmetiks», но держится гораздо лучше, чем спиртовая тушь.

Чтобы игла держала краску, на нее наматывают коконом тоненькую ниточку из распущенных капроновых носков. Кстати сказать, тюремные мастаки делают из таких разноцветных ниточек великолепные оплетки на рукояти ножичков, к примеру, на карандаши, на ручки. Там такие сюжеты! И море с парусником, и кладбище с крестами и плакучими березками, и любовные истории, и лютики-цветочки, конечно. Был у Гоши такой приятель – Ваня Рула, ну, великий художник по этому делу, по оплетке! Пальчики у него были огромадные, толстенные, однако весьма проворные. С другой стороны, когда от хронического безбабья по нескольку раз в день душишь гуся за шейку – небось обретут пальчики ловкость…

О чем это мы? Ах да, – держалка для краски из ниточек. А еще этот кокон является ступором, чтобы игла глубоко в кожу не вонзалась. И вот теперь, когда все готово, рисуется на теле ручкой или химическим карандашом будущий сюжет и начинается рок-н-ролл – сам процесс татуировки. Идет настолько сплошной поток народу, что не успеваешь отличать кидалу от медвежатника, блатного от шерстяного, щипача от убийцы… И у каждой масти были свои татуировки. По их обилию и качеству определялся в тюремном мире человек. Парусник – символ пиратства, то есть перед тобой грабитель. Орел с ягненком в когтях – душу он держит, то есть убийца перед тобой. Буквы писали – например, ЗЛО, и это расшифровывалось следующим образом: «отец любимый Завещал Легавым Отомстить». Или ТУЗ – «Тюрьма Уже Знакома». Многие по глупости долбились чем попало: кресты на них, фигуры скелета – смерти, монастыри чуть ли не с пятнадцатью куполами, что означает пятнадцать ходок, а сам – салажонок! Сразу видно – загнул по незнанию. И все равно – татуировка там была своеобразной визитной карточкой. Поглядишь – и сразу понимаешь, с кем имеешь дело. В этом смысле там жить проще.

Егор частенько жалел потом, что на воле люди не понимают великого значения татуировки как опознавательного знака. Поглядишь – и сразу видишь, кто перед тобой. И не надо ломать голову, пытаясь понять, что за тип этот Родион. Что именно он замыслил – он и его ясноглазая подружка, как две капли воды похожая на Надюшку Гуляеву…

Василий Крутиков

Апрель 2001 года, Нижний Новгород

Вообще, время встречи, назначенное Русланом, показалось Ваське самым дурацким: в девять уже довольно темно, что там можно осмотреть в такую пору? Можно было бы повидаться прямо сейчас, днем, ну а время, оставшееся до вечера, провести, к примеру, «У Ганса» – в новой и довольно дорогой пивнушке в хорошем немецком стиле – до того хорошем, что там официантки все, как одна, были сущие Гретхен, а музыка играла «Хорста Весселя» и «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес». С другой стороны, что там особенно осматривать? Скандальный клуб арендовал бывшую студенческую столовку, пристроенную к общежитию Строительной академии (в Нижнем Новгороде, куда ни плюнь, непременно в академию попадешь!). Кругом однообразные высотки да асфальтированные дворы. Никакого пейзажа, место довольно унылое. И не очень надежное – в том смысле, что рано или поздно народный нравственный потенциал проснется, исполненный сил, и с шумом, треском и криками: «Гей, славяне!» попрет вышеназванных геев подальше от невинных студентиков. Васька на миг приуныл, потому что будущее место его работы грозило накрыться большим медным тазом, однако тотчас рассудил, что Надежда, понятно, не здание хочет купить, а само дело. Впрочем, что на пальцах гадать? Вечером все прояснится.

Он еще немножко посидел перед телевизором, но даже «Формула-1» не производила сегодня большого впечатления. С трудом дождался конца ужина и упокоения Томки перед голубым экраном и начал собираться, готовясь к выходу в большой свет.

А также к путешествию, которое едва не стало безвозвратным.

Надобно сказать, что Василий Васильевич Крутиков богатырским сложением никогда не отличался. На службе у Алима приходилось ему вертеться, как той белке в ее пресловутом колесе, а потому он был скорее тощий, чем толстый. Однако при спокойной домашней жизни, откормленный любящей, все простившей женушкой, которая и вообще была кулинарка отменная, а на радостях сама себя превзошла, он за эти четыре месяца хорошенько прибавил в весе и сделался не то чтобы совсем уж жиртрест, но, что называется, плечист в желудке. Попросту сказать, выперло у него преизрядное пузцо. Васька хмурился, глядя на себя в зеркало, однако подсесть на диету или чуточку подкачать пресс у него пока не было ни силенок, ни вдохновения, поэтому с каждым днем пузико его нависало над ремнем все шибче. И вот сейчас, снова поглядевшись в зеркало, Васька даже малость приуныл от такого зрелища. Руслан-то всегда был поджарый, словно гончий пес! Как-то неохота представать перед ним в недостойном облике…

И тут Васька вспомнил про знаменитый пояс для тяжелоатлетов, доставшийся ему в наследство от незабвенного дружка Алима Минибаевича. Это была полоска тугой воловьей кожи сантиметров в двадцать шириной с тремя пряжками – некое подобие корсетов, в которые в стародавние времена затягивались хрупкие барышни, чтобы сделать свои талии подобными осиной. Хрупкой барышней Васька Крутиков себя никогда, даже в самом страшном сне, не считал, да и осиная талия была ему без надобности, однако Алимкино наследство могло отлично подправить фигуру, а потому он застегнул пряжки чуть не на последние дырочки, надел черный свитер, облегающий торс, черные джинсы и черный кожан сверху.

Глянул в зеркало – и остался доволен. Хоть Томка и твердит, что в определенном возрасте черный цвет просто смертелен, но это касается исключительно баб-с. А мужчинам, в частности Василию Крутикову, черный цвет придавал этакую мрачную крутизну. Курточка кожаная чуть достигает талии, которая благодаря борцовскому поясу приобрела очень скульптурный вид. И тугие джинсы классно обтягивают задницу, которая, по мнению Томки (разделяемому и Розой, и другими знакомыми Василию барышнями), имела очень сексуальный вид. «Как бы не начали геи приставать!» – хмыкнул он, чрезвычайно довольный собой, и, бросив Томке: «Пойду пройдусь!» – вышел прежде, чем она оторвалась от некогда голубого, а теперь залитого кровью двух несчастных влюбленных экрана.

Объясняться с женой не хотелось, и Васька просто молился, чтобы лифт подошел как можно скорее. Ан нет, не повезло: кнопочка не засветилась, а за пластиковыми, непотребно изрисованными дверцами не раздалось знакомого утробного рычания. Лифт, значит, не работал.

Невелика беда – Василий жил на четвертом этаже, чай, не сотрет ноги, спустившись пешком. Кстати, он каждый день собирался начать ходить пешком вверх-вниз, просто ради моциона, однако лестница в их доме (и во многих таких же кирпичных нижегородских высотках) была сооружена чрезвычайно кретинским образом. Раньше это называлось «черный ход». На площадке каждого этажа надо было выйти на открытый балкон и только потом снова войти в подъезд, на следующий пролет. Это мельтешение на балконах и на темной, уединенной лестнице всем не нравилось, а потому даже жильцы второго этажа ездили на лифте, из-за чего верхним жильцам порой приходилось ждать его чуть не по четверти часа. Но сейчас Ваське просто нечего было делать, кроме как идти по черной лестнице. Он проворно замелькал с балкончика на лестницу, снова на балкончик, снова на лестницу и вскоре уже стоял перед дверью первого этажа, через которую мог попасть на улицу. Толкнулся в нее – и невольно выругался: дверь была заперта. Что за хреновина? А, ну да, на нее ведь тоже присобачили кодовый замок, чтобы всякая бомжа не отиралась в подъезде. Но отчего же этот замок не отпирается изнутри? Заело, что ли? Дверь, конечно, не дверь, а сущие сопли из ДВП, посильнее стукни – и выйдешь наружу, но потом ведь писку соседского не оберешься.

Васька стоял, то пожимая плечами, то пытаясь сладить с заклинившей ручкой замка, как вдруг услышал за стеной знакомое дребезжащее гудение. А, понятно, заработал лифт. Значит, ничего ломать не придется. Сейчас он поднимется на площадку второго этажа, сядет в лифт и спустится в парадный подъезд.

Чушь, конечно. Издержки социалистического строительства!

Васька поднялся наверх, вышел, само собой, на балкончик (на улице уже совсем стемнело), толкнулся на площадку второго этажа – и втихомолку выругался. Там тоже стоял кодовый замок! Полная бредятина. То есть придется подниматься по черной лестнице на третий этаж. А если и там кодовый замок, то на четвертый – туда, откуда пришел.

Васька опять помянул нехорошим словом окружающую демократическую действительность, которая довела народ до полного предела плюрализма и вынудила его понатыкать замки где надо и где не надо, и толкнулся в другую дверь, ведущую на лестницу.

За приоткрывшейся створкой мелькнула чья-то фигура. Василий было посторонился, чтобы не столкнуться с человеком, который, судя по всему, его видеть не видел и пер как танк, но в то же мгновение чья-то рука просунулась в дверь, сгребла Ваську за грудки, рывком втащила его в подъезд, а в следующее мгновение он почувствовал сильный удар под правое ребро, от которого его аж развернуло, вынудило спуститься ступеньки на две и прижаться спиной к стене.

На черной лестнице было темно, он ничего не видел, да и удар этот был из тех, что отнимают дыхание и от которых еще пуще смеркается в глазах. К тому же его вдруг достала острая боль в груди, и Васька, качнувшись, внезапно осознал, что его не просто ударили – пырнули ножом. Нож скользнул по ремню, поэтому Васька не убит наповал, а только ранен, но сейчас нападающий поймет свою оплошность и нанесет другой удар. На сей раз он вряд ли промахнется!

Васька не думал, не рассуждал – за него думало и рассуждало раненое тело. На подгибающихся ногах он ринулся вниз, на первый этаж, слыша за спиной пробежку убийцы. Чудилось, слуха его достиг ехидный хохоток – преследователь знал, что нижняя дверь заперта. Не сам ли он запер ее, не сам ли он отключил на какое-то время лифт, чтобы поймать Ваську в ловушку?

Господи, куда же он бежит, дурак, ведь дверь и в самом деле закрыта!

Заносясь на лестничных пролетах, еле удерживаясь за погнутые, шаткие перила, Васька не сбежал, а скатился по ступенькам, в два прыжка одолел площадку первого этажа и головой вперед, как в воду, ринулся в скользкую, грязную, холодную ДВП, вышибив середину двери с такой силой, что вылетел на крыльцо как торпеда. Чудом удержался на ногах и, превозмогая боль в голове, колотье в боку, туман в глазах, слабость в ногах, помчался по двору с той же скоростью, с какой Шумахер выходит на финишную прямую. Он вылетел на трассу и побежал по обочине, хромая, метнулся в соседний двор, оглянулся – около родного подъезда было пусто. Наверное, убийца затаился около двери. Ну не дурак же он, чтобы выскакивать на улицу и показывать себя не добитому им человеку!

Васька привалился к стене соседнего дома – слабость скрутила до тошноты. Кто там прячется в темноте? Неизвестный? А может быть, это Руслан? Может быть, Васька чуть не погиб из-за собственной жадности и глупости?

Черт, как больно, как худо, как мутит!.. Не хватает тут грянуться без памяти. Чтобы этот неизвестный вышел и добил его – спокойно и расчетливо.

Усилием воли Васька попытался прогнать муть, которая все плотнее заволакивала сознание. Так, надо прежде всего остановить кровь, перевязать рану. Где это сделать? Домой нельзя. Во-первых, в подъезде прячется этот гад, во-вторых, лучше быть убитым вот здесь, во дворе, одному, чем подвергнуть опасности жену и девчонок. Надо где-то укрыться, как можно скорее, но где?

Ну, он что-то совсем поплохел, если не может сообразить такой простой вещи. Этот дом, к стене которого он прижимается, это же Валентинин дом! Валентины Абдрашитовой, жены Алима!

Васька сделал невероятный рывок, вбежал в подъезд. Какое счастье – очутиться в нормальной панельной пятиэтажке, без всяких тебе кодовых замков и лифтов, без всяких черных лестниц и балкончиков, на которых таятся убийцы!

Васька взобрался по лестнице, трясясь от всякого постороннего шума. Как-то холодно ему стало, и ног он не чувствовал, хоть ранен – это он точно помнил – был в грудь, вернее, в бок. Третий этаж, знакомая дверь. Кнопка звонка. Треньканье – далекое такое, словно бы сквозь вату. Щелканье замка, испуганный возглас:

– Вася? Что с тобой?!

Васька повалился вперед, на этот голос. Услышал, как Валентина панически вскрикнула:

– Родион Петрович! Помогите!

Еще успел подумать с оттенком недовольства: «Родион Петрович? Это тот самый лох, что ли? Кинутый издатель? А он-то здесь откуда взялся?»

И темно сделалось кругом. Темно и тихо.

Родион Заславский

Апрель 2001 года, Северо-Луцк

– Вот это да! – изумленно сказала Ольга. – Ну и ну!

Родион покосился на свою спутницу. Покачивая головой, как бы в крайнем удивлении, она смотрела на приземистый одноэтажный домишко, утонувший в апрельской грязище меж высоких, чуть не под самую крышу, прошлогодних зарослей полыни и черных стеблей мальв.

– Думаете, не туда зашли? – усомнился он. – Нет, вроде бы адрес правильный: улица Ветеринарная, 4. И вон вывеска: «Городская ветеринарная станция». Непрезентабельный видок, конечно, однако и ваша лечебница тоже не блещет новизной и красотой. Такая же развалина, как и эта.

– В том-то и дело! – возбужденно воскликнула Ольга. – В том-то и дело, что наша больница совершенно такая же, как эта! Как будто ее клонировали и в Северо-Луцк перенесли. Видите, и чердачное окно так же завалилось. И забор покосившийся. И двор такой же. И сарай слева! И адрес, адрес, мы в Нижнем ведь тоже на улице Ветеринарной находимся. Единственное, чего не хватает, это ограды Бугровского кладбища рядом.

– Ничего, может, на этом пустыре тоже когда-нибудь будет кладбище, – мрачно пошутил Родион, оглядываясь и тоже начиная покачивать головой при виде столь явного сходства двух ветлечебниц. – Интересно, а как там внутри?

– Господи! – Ольга расширила глаза при виде покосившегося крыльца и двери, обитой потертым, пожелтевшим дерматином, сквозь который местами, там, где его продрали когти особенно нетерпеливых или сердитых пациентов, клочьями пробивалась старая вата. – И дверь такая в точности, ну надо же! Спорим, что там, в прихожей, две деревянные лавки вдоль стен и три двери. И плакат насчет того, чтобы остерегались токсоплазмоза…

Она не договорила, поперхнувшись.

– Хорошо, что я не стал спорить, – тихонько хмыкнул Родион, входя вслед за Ольгой в сумрачную прихожую. Правда, дверей было не три, а две, зато над когда-то белыми, а теперь облупленными лавками висело аж два плаката, разъясняющих, что «ваши любимцы» – домашние животные могут быть носителями токсоплазмоза. Сильно воняло лизолом и хлоркой, чуточку гнусавые голоса громко восхищались девочкой Элис, которая не курит и не пьет, а где живет, неизвестно. Из распахнутой двери неслось раздраженное кошачье мяуканье. Сходство полное!

– Ну что ж, сказал же великий писатель Толстой, что все счастливые семьи похожи одна на другую, – пожал плечами Родион. – Не вижу, почему бы не быть похожими одна на другую всем ветеринарным лечебницам?

Ольга не успела ответить – сердитый мяв прекратился, послышался успокаивающий рассыпчатый говорок:

– Ну, тише, моя Мурысенька, умница, – и из кабинета вышел коренастый мужчина в костюме по меньшей мере от Кардена. На руках он держал огромную серую кошку с совершенно черными глазами. Родион не знал, чему больше удивляться: облику хозяина или этому чуду природы, но тотчас сообразил, что у кошки от страха или боли так расширились зрачки. Всего-навсего! А глаза у нее самые обыкновенные, зеленые. Шею кошки опоясывала полоска бинта, напоминающая белый ошейник.

– Все уже, все, – журчал хозяин, – успокойся. Сейчас домой поедем, к твоим любимым крыскам. Ничего, вот шейка подживет, ты им дашь жизни!

– Неужели это ее крыса так подрала? – полюбопытствовал Родион. – Ничего себе. Может, проще санэпидстанцию вызвать, посыпать там какими-нибудь порошками, потравить ваших грызунов, чем кошку подвергать опасности?

Поклонник Кардена снисходительно глянул на него:

– Вы что, решили, это моя домашняя кошка? Да нет, она складская. И крысы складские. Я владею сетью складов, а это мои лучшие сторожа и охранники. У меня таких Мурысенек два десятка. В наших складах крысы небось еще с позапрошлого века живут, одних вытравишь, другие придут. Никакой отравы не хватит! Одно спасение от них – профессиональные крысоловы, в смысле кошки-крысоловы. И этим иногда, сами видите, достается по первое число, когда стая навалится. Причем они ведь умнейшие твари – крысы. Прямо как люди – это что-то страшное! Вот, к примеру, приедут эти клопоморы из санэпидстанции, раскидают свою отраву, вернее – мясо, отравой начиненное. Крысы соберутся стайкой, сидят, на это мясо смотрят. И хочется пожрать, и боятся. Я как-то раз решил понаблюдать, что они будут делать. Смотрю, несколько крыс убежали, но почти сразу вернулись, и не одни, а со старой-престарой крысищей. Еле ноги, в смысле лапы тащит. Небось уже залегла где-нибудь помереть втихую, так эти родственнички ее подняли. И подталкивают они старушку прямиком к отравленному куску мяса. И начинают покусывать, как бы заставляют: а ну, попробуй, что тут нам люди подсунули. Она не хочет, чует яд, нет, они ее натурально заживо грызут. Делать нечего, крыска наша сжирает мясо – и в страшных муках протягивает ноги. Остальная орда сидит вокруг на задних лапках и наблюдает за ней, как в цирке. Убедившись, что старушка откинула копыта, они преспокойно уходят, предоставив глупым людишкам убирать никому больше не нужное мясцо и хоронить спасительницу-крысу.

– Да бросьте-ка, – недоверчиво махнул на него рукой Родион. – Это уж фантастика какая-то.

– Ничего себе фантастика, – хохотнул хозяин серой кошки. – Приезжайте на Халзаковские склады – я вам такую фантастику покажу, рядом с которой Хичкок покажется Гайдаем. Сколько с меня?

Родион несколько опешил, но тотчас сообразил, что вопрос адресуется не ему, а тощему, изможденному мужичку с испитым лицом. Судя по грязно-серому халату, это был не доктор, а санитар, самое большее – фельдшер. Прислонившись к облупленному косяку, он переводил настороженный, исподлобья взгляд с Ольги на Родиона и обратно и так этим занятием увлекся, что даже не сразу расслышал вопрос.

– Сколько за перевязку, Серега? – нетерпеливо повторил хозяин Мурысеньки. – Сотня, как всегда?

Судя по выражению лица Ольги, цена находилась за пределами разумной. Однако она промолчала – видимо, из профессиональной солидарности.

Хозяин кошки сунул Сереге сотенную бумажку, причем тот принял деньги чисто машинально, по-прежнему зыркая на незнакомых посетителей. Коренастый посадил Мурысеньку в большую плетеную корзину с крышкой, кивнул на прощание и вышел. Только тут фельдшер, а может, санитар отклеился от косяка, осторожно приблизился к Ольге и заискивающе спросил:

– Вам опять надо? Но у нас сейчас никого нету. И давно не было, с тех пор, как…

Родион увидел, как взлетели брови Ольги, и ощутил, что его собственные брови ведут себя аналогично. «Наверное, он ее с кем-нибудь перепутал», – пришло на ум единственное разумное объяснение. В это мгновение открылась ранее запертая дверь, и в приемную вышел высокий, очень худой («Они тут все на диете, что ли?!») доктор в сопровождении двух омоновцев. Один вел на поводке большую овчарку, которая сердито скалилась, прихрамывая на правую переднюю лапу – видимо, опухшую. Глаза ее были угрюмы, да и лица омоновцев не выражали радости.

– Значит, этот рентгенкабинет где-то в конце Кировского проспекта? – спросил ладный черноволосый паренек. – Мы прямо сейчас туда сгоняем, снимок сразу вам привезем.

– Снимок получите на другой день, да я и без всякого снимка вам говорю, что у собачки опухоль надкостницы, – утомленно сказал доктор. – Если остеома, как я подозреваю, ну, если злокачественная опухоль, то это, считайте, сразу на тот свет. Боли у нее начнутся адские, свищи пойдут, прогниет вся. Это у немцев, ну, у немецких овчарок обычная хворь – опухоль запястья, на передней лапе.

– Жалко собачку, жалко, – с тоской сказал второй омоновец, стриженный «под нуль», щекастый и немножко лопоухий. – Неужели это никак не лечится?

– Есть один германский препарат, но он страшно дорогущий, его только очень богатые люди могут себе позволить, да и все равно потом собакам нельзя лапу нагружать. Ей служебной собачкой больше не быть. А вы же хотите, чтоб она не только жила, но и служила, верно?

– Хотим, – кивнул черноволосый. – Хотеть не вредно… Ладно, все-таки съездим на рентген. Может, вы и ошиблись.

– Дай бог, буду только рад, – вежливо отозвался доктор. – А у вас что? – обратился он вроде бы к Родиону, однако рассеянным взглядом скользнул по Ольгиным ногам. Может, высматривал, нет ли заодно и у нее, господи помилуй, какой-нибудь опухоли?

Однако Ольгины ноги были в полном порядке, а точнее, это были совершенно исключительные ноги: длинные, стройные, с изящными лодыжками, обутые в красивые испанские ботиночки. Нелегко было осудить доктора за то, что тот надолго увлекся разглядыванием то ли ботиночек, то ли ножек. Сам Родион на эти привлекательные объекты пялился уже не первый день и не то чтобы привык к ним, но уже освоился с ними, а потому замечал и кое-что еще в окружающем пространстве. Так, например, он уловил отчаянный, просто-таки панический взгляд фельдшера Сереги, адресованный Ольге. И совершенно однозначный жест, призывающий к молчанию: торопливо прижатый к губам палец.

Что за шутки? Судя по растерянным глазам Ольги, она тоже ничего не понимала. И вдруг до Родиона дошло: фельдшер просит их не проболтаться о несусветной сумме гонорара, полученного с хозяина Мурысеньки.

Нашел о чем беспокоиться, милый. Флаг тебе в руки! Если клиент позволяет себе такой прикид, значит, он сотенными бумажками кошачьи туалеты устилает, чтоб меньше запаха было.

– Слушаю вас, – уже нетерпеливо сказал доктор. – Кого привезли? Кошку, собаку? Или на дом хотите вызвать? Но знаете, у нас все болеют, выбраться я смогу только вечером, а в нерабочее время у нас двойной тариф.

Родион чуть не хмыкнул. Вот уж два сапога пара!

– Мы по другому вопросу, – наконец собралась для ответа Ольга. – Видите ли, мы с вами коллеги. Я работаю в ветлечебнице в Нижнем Новгороде, Ольга Еремеева меня зовут.

– Как в Нижнем Новгороде? – внезапно подал голос фельдшер, но тут же спохватился и прикусил язык.

– А что вас так удивило? Мы со… знакомым тут проездом, по делу.

Заминку мог уловить только Родион. И только его эта заминка могла так глупо, по-мальчишески, ну просто-таки по-пионерски воодушевить.

– То есть вы зашли посмотреть, как у нас дело поставлено? – весело спросил доктор, явно радуясь возможности потрепаться с хорошенькой коллегой. – Уверяю, что разницы практически никакой. То же безденежье, та же нищета. Крыша течет, материалов нет, даже кетгут приходится на свои деньги покупать.

– Это мне знакомо, – кивнула Ольга. – Вы правы – везде одно и то же. Но у меня, строго говоря, вопрос другой. Я пишу кандидатскую диссертацию, которая посвящена гидрофобии. К сожалению, то есть, конечно, к счастью, у нас в Нижнем случаи гидрофобии чрезвычайно редки. Мне практически не на что ссылаться. Вот пришла о помощи просить, может быть, что-то подскажете.

– Кандидатскую пишете? – с уважением протянул доктор. – Ну и ну! Уважаю. А я вот никак не соберусь засесть. Как подумаешь, что надо будет кандидатский минимум сдавать, так и за диссертацию браться не хочется. Но женщины, конечно, более организованные, более дисциплинированные существа. Однако же темочка у вас не больно-то женская.

– А вы бы что, предпочли, чтобы я занималась маститом у крупного рогатого скота? – неприязненно возразила Ольга. – Вообще нашу работу не назовешь женской, не правда ли? Ну а значит, глупо искать какие-то особые «дамские» темочки. Так как у вас насчет бешенства?

Во время этой коротенькой перепалки Родион не без любопытства наблюдал за метаморфозами, которые происходили с физиономией фельдшера Сереги. Сначала она была просто очень бледной, потом вдруг начала желтеть. Потом вспыхнула кумачом. Не составляло труда угадать, что переговоры Ольги и доктора очень волнуют Серегу. Настолько, что он просто-таки не может с собой справиться. И, пожалуй, та несчастная сотенная тут ни при чем. А что при чем? С чего мужик так дергается?

– Насчет бешенства… – Доктор задумчиво потер переносицу. – У нас тоже негусто. Впрочем, был в прошлом году единичный случай. Единичный и в то же время типичный. Собаку на дачном участке укусила лиса, к счастью, хозяева вовремя заметили неладное, она еще никого не успела покусать. Привезли псину к нам, держали в отдельной клетке, Сергей Сергеевич за ней присматривал, ну а когда признаки стали слишком явными, мы ее, сами понимаете, ликвидировали.

Названный Сергей Сергеевич приобрел уже темно-багровый оттенок лица, однако доктор стоял к нему спиной и ничего не видел. А Родион продолжал наблюдать за этими причудливыми метаморфозами. Наблюдал – и кое-какие догадки забрезжили у него в голове.

– Случай с лисицей у нас тоже был, – кивнула Ольга. – Три года назад. Правильно вы говорите – история достаточно типичная. Значит, у вас это в прошлом году произошло? А когда именно, не подскажете?

– Когда, когда… В мае, а, Сергей Сергеич? Или в апреле?

– Не помню, – буркнул фельдшер, резко уходя в процедурную, откуда немедленно донесся звон стекла и жуткий запах денатурата.

– Разбил, что ли?! – ахнул доктор, заглядывая туда.

Ольга и Родион обменялись мгновенными взглядами.

– В апреле – мае, – шепнула она. – Вы понимаете?

Он быстро кивнул и успел еще прошептать в ответ:

– Серега что-то знает! – как доктор с огорченным лицом повернулся к ним:

– Не напасешься на этого оболтуса! Моя фельдшерица на больничном уже месяц, так Серега у нас тут подвизается. Сколько бутылок перебил, ужас! Иди двор подметай, это для твоих крючьев самое подходящее занятие!

Серега отправился в ссылку с такой готовностью, что у Родиона возникло невольное сомнение, а не раскокал ли он бутылку нарочно, чтобы иметь возможность беспрепятственно сбежать.

– Извините, поскольку я не профессионал, я тоже удалюсь, пожалуй. Ваши профессиональные ароматы, честное слово, не для меня, – пробормотал Родион, выходя в коридорчик. Во-первых, надо было последить за этим, безусловно, интересным мужичком, а во-вторых, его и впрямь мутило от запаха денатурата.

Он толкнул дверь – и чуть не сбил с куцего крыльца Серегу, который хлопал по карманам с потерянным видом человека, ищущего вчерашний день.

– Закурить не найдется? – хрипло спросил он, но тут же осекся при виде Родиона.

В принципе Родион не курил. Но он давно усвоил, что лучшего способа установить контакт с незнакомым человеком, чем угостить его куревом, просто нет. Ну, скажем, это второй лучший способ. Что касается первого, Родион не сомневался, что дело дойдет и до него.

Он вынул портсигар, Серега мгновение поколебался, потом протянул руку, однако тотчас отдернул ее:

– Что за сорт?

– Это не сигареты, а сигары. Да вы берите, они неплохие, честное слово.

Родион поднес зажигалку, посмотрел на озадаченное выражение Серегиного лица.

– Какой-то вкус такой… Черт, не пойму.

– Очень крепко? – поинтересовался Родион. – Это с непривычки. Слыхали, что советуют знатоки? Если сигара кажется вам слишком крепкой, смягчите ее вкус глоточком коньяку.

– Ну если только коньяку! – хохотнул Серега, явно оценив шутку. – Оно, конечно, сейчас неплохо бы…

– Прошу. – Родион откинул полу куртки и вынул из внутреннего кармана плоскую фляжку. Снял крышечку – она же играла роль стаканчика. Потом отвинтил пробку. Набулькал щедро, чуть не по самый край.

Серега как завороженный смотрел на темно-коричневую волшебную жидкость.

– «Дербент»? Или «Дагестан»? – спросил он, принюхиваясь с видом знатока.

– «Ларсен».

– Это коньячный спирт, что ли?

– Да вы пробуйте, пробуйте, – Родион призвал на помощь чувство юмора.

Серега принял содержимое стаканчика одним глотком.

Родион отпил прямо из горлышка. Коньячный спирт – он, конечно, дезинфицирует посуду, но не до такой же степени. После Сереги стаканчик надо было промывать по меньшей мере денатуратом.

– Ну как?

– Да не понял, – пожал плечами Серега.

– Хорошо, но мало? – догадался Родион. – Повторим? А? Давайте?

– Не откажусь.

– Ну, по второй.

Они выпили и по второй, и по третьей. Поскольку воздержание на сей раз было в интересах Родиона, в том смысле, что он хотел побольше оставить Сереге, он едва прикладывался к горлышку. И ругал себя снобом, снобом, снобом… В самом деле, сейчас сошел бы и коньячный спирт, и какая-нибудь «Рябина на коньяке». И «Денатурат на коньяке» тоже отлично пился бы.

Наконец Родион убрал фляжку. Серега проводил ее эйфорическим взором, а когда вновь поднял полные признательности глаза на собутыльника (вернее, софляжника), невольно отпрянул, увидев перед собой пятисотрублевую купюру. Родион держал ее двумя пальцами, и бумажка трепыхалась на ветру, словно маленький флажок неизвестного, но очень счастливого и богатого государства.

– Это… что? – сдавленно спросил Серега.

– Будем считать, что она выпала из вашего кармана. Я хочу сказать: мы будем так считать, если вы ответите на пару моих вопросов.

– Насчет чего? – быстро, жадно спросил Серега.

– Насчет той собачки, которая тут у вас содержалась в апреле месяце прошлого года.

Серега посмотрел на него глазами испуганной, более того – невинной лани:

– Ка… какой собачки?

– Да ладно, – сердито сказал Родион, вдруг остро вспомнивший, что этот «Ларсен» покупался в дьюти-фри, за цену символическую, а в магазинах что в Нижнем, что в Северо-Луцке его ни за какие деньги не сыскать, может, только за самые несусветные. – Чего пинжака валяешь? Видно же, знаешь что-то насчет той собаки, у которой было бешенство. Вот и скажи мне все, что знаешь. И деньги твои!

Мгновение Серега с тоской смотрел на пятисотку, потом сунул руки в карманы с видом страдальца, проходящего последний круг ада:

– А чего ж вы свою дамочку не спросите? Она вам путем и ответит, что ей от той собаки нужно было да зачем. И денег никаких платить не придется!

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

– Ком си ком са? – обрадовался арабчонок. – Вери гуд! Ком цу мир, битте!

Они тут не стесняли себя знанием какого-то одного языка – бодро шпрехали на трех сразу: на английском, французском и немецком, причем такая неудобоваримая смесь была почему-то гораздо более понятна всем туристам. К сожалению, в отличие от Эмиратов или Египта, великий и могучий еще не был вполне освоен аборигенами, однако Егор вчера сам слышал, как в сувенирной лавчонке приказчик из кожи вон лез, заманивая двух русских дамочек:

– По-смот-реть, мадам! Про-сто так! Ха-ля-ва!

То есть Мавритания твердой поступью шла по пути прогресса.

У самого же Егора походка была куда менее твердой, пока его вели к высокорослому чалому коньку с длинной гривой, в которой отчетливо проблескивали белые пряди. То ли гривы коням здесь мелировали по мировой моде, то ли арабский скакун уже поседел от долгих лет жизни.

Егор и разочаровался (подсунули, дескать, какого-то одра, не удастся показать себя настоящим ковбоем), и втихомолку вздохнул с облегчением: уж с этим Пашо́й (арабчонок, тыча пальцем в конягу, сообщил: дескать, хиз нэйм из Паша́, он как-нибудь поладит. Однако рожа, в смысле – морда у коня была какая-то угрюмая, а когда он вдруг оскалился, показав желтые зубы, смутное беспокойство закралось-таки в душу Егора.

Вскочил он верхом довольно лихо, правда, малость струхнул, вдруг вознесшись так высоко над землей, и никак не мог нашарить ногой стремя, оказавшееся слишком коротким. Инструктор удлинил его, поставил на железную опору кроссовку Егора, жестами показал, как обращаться с поводьями. Предполагалось, что всадник это уже знает (ком си ком са!), поэтому инструктаж был беглым и коротким. То есть Егор сам собой, методом научного тыка постиг, что если ты тянешь за левый повод, то коняшка поворачивает отнюдь не влево, а вправо. И наоборот. Натягиваешь поводья (так и подмывало назвать их вожжами!) – конь стоит. Ослабляешь, ткнув в бок (пяткой надо тыкать, чувствительнее получается), – идет. Понукают его, выкрикивая: «Зит, зит!» – что означает: шевели задницей, скотина.

Впрочем, Паша́ частью тела шевелил без всяких понуканий. И еще как шевелил! Этот пожилой, старый, можно сказать, конь, лишь покинув территорию ипподрома, начал вести себя как невинная кобылка, которую впервые ведут на случку. Нет, будто престарелая расчетливая кокетка!

Путь группы всадников пролегал через поселочек, полный мотоциклов, осликов, детворы, собак, индюков и женщин с полуприкрытыми лицами. Очевидно, всем был дан строгий инструктаж на тему поведения с богатыми туристами (предполагалось, что пятьдесят баксов, которые человек отдает за два часа верховой прогулки, у него не последние на счету или в кошельке). Все обитатели деревушки дисциплинированно жались к заборам, глушили моторы машин и мотоциклов, даже животные и птицы вели себя подобающе. Поэтому всадники спокойно проследовали бы по каменистой дороге через деревню – если бы не начал выступать Паша́.

Дорога была довольно просторная. Однако поближе к обочине валялась пластиковая бутылка из-под пепси-колы. Большая такая двухлитровая бутылка – пустая, понятное дело. Завидев ее, Паша́, который только что послушно следовал за инструкторским коньком, вдруг бесконтрольно (Егор, ободренный смиренностью этого четвероногого существа, позволил себе малость расслабиться) свернул к обочине и с силой наступил на бутылку копытом.

Пластик, разумеется, лопнул с ужасным треском! Чего и следовало ожидать. Однако Паша́ повел себя так, словно услышал взрыв гранаты. Он истерически заржал и заметался от обочины к середине дороги, сделав своей старой задницей такой финт, что любой другой человек тотчас свалился бы с седла. Егор удержался немыслимым чудом, причем все произошло так внезапно, что он сообразил: «Я сейчас свалюсь!» – уже когда практически висел на боку коня, с каждой секундой все неудержимее сползая на каменистую землю. Но заставил себя сделать панический, судорожный рывок – и снова водрузил зад в седло, кое-как нашарил дрожащей ногой стремя и перевел дух. Больше всего он боялся, что на его лице отразится страх, и так напряг лицевые мышцы, пытаясь это скрыть, – аж челюсти заломило.

И через секунду стало стыдно самого себя. Ну зачем так трусить, скажите на милость? Даже если упал бы – не на полном же скаку! Мягко скатился бы на дорогу, встал, снова сел бы верхом и ка-ак дал бы этому хрену ходячему, хвостатому в бок пяткой, что аж селезенку у него бы отшиб!

Нет, не так все просто. Не иначе было у Егора нехорошее предчувствие того, что случится потом. А предчувствиям своим Гоша Царев верил, привык к ним прислушиваться и остерегаться их. И этого послушался бы, и этого остерегся, когда б…

– Вы в порядке? – послышался спокойный голос, и Егор, покосившись, увидел совсем близко знакомые глаза – того самого цвета, который в приличном обществе и назвать-то невозможно.

Родион! Вот же холера! Сидит в седле с щегольской небрежностью, чуть откинувшись назад. Его гнедой конек – Егор почему-то запомнил, что звали его Микадо, – имеет вид благонравного мальчика из хорошей семьи, не то что этот битый-перебитый, словно урка, Паша́!

– Не извольте беспокоиться, – ответствовал (вот именно – не сказал, не бросил, не буркнул, даже не просто ответил, а именно ответствовал!) Егор, и ему самому ужасно понравилось, как изысканно, как высокомерно он это сделал. – Полагаю, я сумею справиться с этой непослушной скотиной.

– Вот как? – пробормотал Родион, меряя взором то коня, то всадника. – Честно говоря, я бы на вашем месте не давал столь опрометчивых обещаний. Это существо – даром что мерин – напоминает мне человека, озабоченного… нет, не сексуально, – легкая усмешка сверкнула на его губах, обнажив белые зубы, – однако… очень сильно озабоченного какой-то навязчивой идеей. Он чего-то непременно решил добиться, этот Паша́, а вот чего – я пока не пойму. Именно поэтому призываю вас не доверять ему. Может, пока далеко не отъехали, сказать инструкторам, чтобы вам дали другого коня? Впрочем, если вы полагаете, – он намеренно выделил это слово, – что справитесь с ним, ради бога. Полагайте и впредь!

И, чуть тронув стременем Микадо, который, похоже, слушался малейшего движения своего всадника, Родион отъехал от Егора.

Гоша смотрел ему вслед, едва сдерживаясь, чтобы не ударить вслед залпом мата, от которого этот чистоплюй непременно свалился бы даже с такого ходячего дивана, как увалень Микадо.

Что за намеки, господа, мать вашу? Что за намеки?!

Вполне, впрочем, понятные намеки. Это не Паша́ одержим «навязчивыми идеями», а Егор. «Не стоит доверять ему» – будь осторожен, брателла. «Может, попросить инструктора дать другого коня?» – лучше забудь все эти глупости. А впрочем, дело твое – «полагайте и впредь». Но уж если типа что не так, то обижайся только на себя!

Забавный мальчонка этот Родик. Ну ладно, Егор Царев тоже не в поле обсевок, не лыком шит, не вчера родился, не пальцем делан!

– А если ты, сволота, еще раз у меня дернешься куда не надо, я тебя перед всей хатой [10] на карачки поставлю и без всякого вазелина употреблю, понял? – пробормотал он самое страшное ругательство старинного приятеля Вани Рулы, вонзая пятки под бока Паши́ с такой силой, что в боках этих что-то громко екнуло, и принуждая коня двинуться вперед, потому что от группы они уже изрядно отстали и инструктор, обеспокоившись, скакал к Егору, чтобы взять его под свою опеку.

Теперь Жиль (именно так звали этого сухощавого парнишку) ехал впереди колонны, держа за узду чертова Пашу́. Егор чувствовал себя дурак-дураком, совершенным неумехой, а по спине у него словно бы два кусачих жука ползали: всем существом своим он ощущал настороженный взгляд «Надюшки» и насмешливый – Родиона. Но приходилось терпеть – а что поделаешь? Не обернешься же, не заблажишь: «Эй, фраерки, дурилки картонные, я ж вас насквозь вижу! Давайте поговорим, как честные урки, начистоту! Карты на стол, а затаишь в рукаве – ты параша!» Ничего подобного. Приходилось невпопад улыбаться в ответ на французскую скороговорку Жиля и клясть себя на чем свет стоит за то, что потащился на эту экскурсию.

Бли-ин! Что ж это так томит душу? Что такое случится сегодня?

А ведь что-то наверняка случится…

Сергей Лариков

Апрель 2000 года, Северо-Луцк

Честно говоря, он сразу подумал, что эта дамочка малость не в себе. Хотя на первый взгляд выглядела она вполне нормально. Стояла посреди двора, покачиваясь с каблука на носок, сунув руки в карманы коротенькой кожаной курточки, и так крепко затягивалась зажатой в зубах сигаретой, что у нее даже щеки вваливались при каждой затяжке. Создалось впечатление, что она проснулась с большого бодуна, а похмелиться было нечем, да и не на что, ну, она и вцепилась в сигаретку, глуша тоску-тошниловку.

Однако, присмотревшись, Серега отказался от первоначальных выводов. Такие ухоженные красотки, увешанные таким количеством брюликов, в таких курточках и сапожках, с такими тугими попками, упакованными в такие джинсики, не имеют нужды в денежках: ни на спасительную рюмку, ни на первую затяжку, и даже если им срочно приспичило ширнуться, они и на это средства найдут.

Насчет ширяловки он, возможно, не ошибался: уж больно странные у нее были глаза. Иногда зрачки начинали вдруг расширяться, и постепенно чернота заливала серо-зеленые радужки почти сплошь, почти до белков, а самому Сереге казалось, будто его втягивает в какой-то водоворот, черный, мрачный, неодолимый. Жуть его брала… не отпускала его жуть с самой первой минуты разговора с этой дамочкой. И при всем при том она была совершенно спокойная, ручонки не тряслись, голос не дрожал, а надменно вскинутые брови ни разу не изменили своего положения. Она была вся точно изо льда выточена, однако внутри этого льда бушевал такой пожар, по сравнению с которым ее ярко-рыжие, крашенные хной волосы показались бы бесцветными.

Итак, она подняла на Серегу серо-зеленые глаза, мгновение смотрела, словно пытаясь понять, что это за чмо такое перед ней вдруг очутилось и откуда оно выползло, а потом окликнула:

– Э… послушайте! Можно вас на минутку?

Поскольку Серегин путь все равно пролегал мимо дамочки, он приблизился. А вот стой она метрах в десяти в сторонке, еще подумал бы. Потому что у него-то как раз не было нынче утром чем поправиться, и с утра в голове как минимум три кузнеца соревновались за звание «Лучший по профессии». Ходил он словно не по твердой земле, а по канату, натянутому над довольно-таки глубокой пропастью.

– Чего вам? – прохрипел Серега, осторожно поведя на нее глазами (слишком резкие движения глазных яблок были только на руку неугомонным кузнецам).

Дамочка тогда в первый раз попыталась затянуть его в свои водовороты, но, очевидно, поняла, что сейчас это бессмысленно, и деловито спросила:

– Хотите пива?

Серега моргнул. Больше он ничего сделать не мог – только моргнул. Но, видно, дамочка была особа проницательная – поняла все без слов. Сдержанно усмехнулась уголком рта:

– Откройте машину сзади и вытащите ящик.

Серега чуть повел головой и обнаружил около сарая новехонький черный джип-«сафари». Что-то шевельнулось в его памяти, какое-то воспоминание, связанное с этим джипом, но тут же и исчезло, раздавленное паникой: как это он подойдет к сверкающему чуду и дотронется до него своими чумазыми, заскорузлыми, пахнущими хлоркой ручищами? Но образ пива – чудесного, студеного, пенистого, пива в большом количестве (ящик, она сказала – ящик!) – уже властно овладел его воображением. Поэтому он приблизился к задней дверце и беспомощно осмотрел замок.

– Открыто, тяните, – послышался холодный, хрустально-чистый голос.

Серега потянул за ручку – и отпрянул, увидев в недрах кожаного, пахнущего бензином багажного отделения огромного черного «немца». Ящик пива тут тоже имел место быть, Серега сразу заметил, что это темное «Клинское», его любимый сорт, однако больно страшен был сторож, охраняющий это сокровище.

Серега беспомощно повернул голову. Черт побери, как заболела она от этого простейшего движения! Каким тяжелым комом подпер горло желудок!

– Да не бойтесь! – презрительно произнесла дамочка. – Собака спит. Разве вы не видите?

И в самом деле – черный пес спал. Очень крепко – лапы его чуть подергивались. Наверное, он видел во сне, как бросается на алкаша, посмевшего открыть хозяйскую машину, ну, алкаш наутек, однако пес гонит его, гонит, потом валит с ног мощным прыжком, и вот уже в дряблое горло воришки вонзаются белые влажные клыки…

И все же бывают в жизни ситуации, когда страх смерти отступает перед страхом злейшего похмелья (хотя это, похоже, одно и то же). Серега стиснул зубы и одним рывком вынул из машины ящик. «Немец» даже не шевельнулся.

Серега подтащил ящик к дамочке и едва не выронил, но все же смог осторожно опустить наземь.

– Да пейте, я же вам сказала! – нетерпеливо велела она.

Серега был человек управляемый. Он достал бутылку, сбил пробку о край ящика, вылил пиво в раскаленное, сухое горло. Так же поступил со второй. С третьей… Потом сбился со счета, однако, когда очнулся, в ящике оставалась только одна бутылка с крышкой.

Серега, недоумевая, посмотрел сперва на нее, потом с неловкостью – на свою благодетельницу. Она никак не возражала против такого истребления «Клинского». Стояла, втянув голову в плечи (утро выдалось холодное, мглистое, словно не апрель на дворе, а сырой октябрь), смотрела исподлобья равнодушным взглядом. Вроде бы она была совершенно спокойна, только сигарета так и сновала из одного угла рта в другой. И эти движения будто закручивали, втягивали в себе окружающее пространство. Посмотрел-посмотрел на них Серега, побарахтался-побарахтался и вдруг (именно вдруг, это произошло под волшебным действием живительного напитка!) сообразил, отчего джип показался ему знакомым. Он уже видел его во дворе лечебницы, несколько раз видел. Бегал туда-сюда, а джип стоял вот так же, у сарая, поблескивая тонированными стеклами, и непонятно было, есть там, внутри, кто-то или нет. Создавалось впечатление, что хозяин присмотрел здесь бесплатную и безопасную стоянку. Задвинул машинку в укромный уголок, а сам пошел по своим делам. Хотя какие могут быть дела в такой дыре, как Ветеринарная улица, у владельца такой машины, как этот джип, Серега просто не понимал. А впрочем, не его это дела, он и не думал ни о чем до сей минуты. А сейчас вдруг до него дошло – не эта ли красотка с ледяным гипнотизирующим взглядом приезжала сюда и раньше? Ставила машину, уходила… Куда? Ну, скажем, на свиданку к любовнику.

Очень кстати Серега вспомнил также, что доктор Никита Иваныч Карбышев имеет привычку бесследно исчезать со своего рабочего места. Тогда на приеме оставалась одна Тамара Федоровна, а она такая копуша и болтушка, надо или не надо, заводит пустые разговоры с больными, обожает выслушивать истории про их любимцев, а людей ведь хлебом не корми, только дай потрепаться, какое их Барсик, Мурзик, Мурка, Сильва, Джина, Малыш, Сайнтифик (ей-богу, был мраморный дог с такой кликухой, Серега сам ассистировал, когда ему купировали уши!) необыкновенное существо. Никита Иваныч появлялся не меньше чем через полчаса с загадочным видом и блуждающим взглядом, словно после двухсот граммов, не меньше. Однако от него не пахло ничем, кроме классической лизоло-денатуратной смеси, и то лишь от халата, а потому версия о тайных попойках отметалась в зародыше. И вот сейчас Серегу вдруг осенило: а что, если доктор Карбышев бегал на свиданки к этой Снежной королеве? В тонированные стекла джипа сколько ни заглядывай, не увидишь, кто и с кем там трудится на заднем сиденье. А дурное дело – не хитрое, подумаешь, начать и кончить, за полчаса вполне можно управиться, и не раз!

Запросто у них мог быть роман. Но что же дамочке в таком случае надобно от Сереги? Уж не поссорилась ли она с любовничком и не надумала ли попросить, чтобы он их помирил? А может быть… Может быть, мысленно хохотнул Серега, она желает заменить доктора санитаром?

Эта мысль раззадорила его, заставила выгнуть бровь колесом и бросить на незнакомку весьма выразительный взгляд. Но его опять затянуло в черные пугающие омуты, и Серега малость поубавил пыла.

– Вам теперь легче? – спросила она так равнодушно, словно поинтересовалась, сметет ветром вон тот конфетный фантик, валяющийся на обочине, или нет. – Можете поговорить со мной?

Серега кивнул, размышляя, удобно ли допить последнюю бутылку сейчас или все же подождать, пока она выскажется.

– Очень хорошо. – Дамочка сунула руку в карман, а когда вновь извлекла ее, меж тонкими пальцами парусила-трепыхалась пятисотрублевая бумажка.

– Это только начало, – сказала рыжая дамочка, гипнотизируя Серегу. – И если вы поведете себя по-умному, получите еще два раза по столько. А пока ответьте мне на один вопрос: это правда, что в вашем сарае содержат собаку с подозрением на бешенство?

Какое-то мгновение Серега, завороженный огромностью суммы, которую вполне мог получить, если «поведет себя по-умному», не в силах был ни говорить, ни думать. Потом в голову начали стучаться размышления на тему, что в ее понимании значит – вести себя «по-умному». Надо полагать, делать то, что она хочет. И для начала ответить на вопрос. Он и ответил:

– Точно, бешеная собачка! Голову кособочит, от воды шарахается, извращенный аппетит у нее – ну, железо, доски грызет, а нормальной пищи брать не хочет. Скоро слюной начнет исходить, потом паралич глотки – и все, капец. Доктор говорит, завтра или послезавтра придется ее того-этого, на свалку истории, так сказать. Один разряд – и нету собачки, все просто и гуманно.

– Завтра, говорите? – усмехнулась дамочка. – Надо же, как я угадала. А теперь скажите, сколько времени должна проболеть собака, чтобы стать смертельно опасной и заразить человека или другое животное? Две-три недели, я читала в справочнике. Это так?

Серега кивнул.

– Хорошо, – удовлетворенно произнесла она и выпустила из пальцев купюру. Ее непременно унесло бы ветром, да Серега оказался гораздо проворнее.

– Ну что, поможете мне? – спросила она, наблюдая, как он засовывает денежку в левый внутренний карман.

– А что надо делать? – заосторожничал Серега, ощущая легкую приятную теплоту напротив сердца и прикидывая, что синица в руке вполне стоит журавля в небе. Полторы тысячи – это сумма почти нереальная по своей огромности. Пятьсот рублей еще как-то воспринимались: например, если подсчитать, сколько на нее можно купить бутылок пива, или водки, или даже один коньяк, а потом, может, останется еще и на закуску. А полторы тысячи… Да он целый месяц вкалывает за такие деньги, а тут – получить их через минуту. Нет, вряд ли. Как-то неправдоподобно, честное слово. – Что делать, спрашиваю?

Она еще несколько мгновений смотрела на него молча, то сужая, то расширяя зрачки, а потом ответила на вопрос. Сказала, что́ ей от него нужно.

Серега, выслушав ее, на изрядное время лишился дара речи. Не скоро смог разлепить губы:

– Ни хрена из дома пишут! А зачем вам это нужно?!

Она промолчала, рассеянно водя глазами по двору. Затем опять сунула руку в карман и достала три новехонькие розово-сиреневые пятисотрублевые бумаженции.

– Я несколько дней здесь провела, присматривалась, – сказала она равнодушно и задумчиво. – Выбирала человека, который мне поможет. Вообще-то, думаю, за такие деньги согласится каждый: и этот долговязый доктор Карбышев, и болтушка Хомякова, и шофер ваш, как его, Сомов, что ли? Дело-то никакое… На вашей кандидатуре я остановилась лишь потому, что загадала: обращусь к тому, кто первым попадется мне сегодня на глаза.

– Но зачем?! – завопил Серега. – Зачем?

Тонкие пальчики резко стиснули деньги и потянулись к карману куртки.

– Ладно, черт с вами! – мученически завел глаза Серега. – Не хотите отвечать – дело ваше. Сделаю, как скажете.

И он сделал. Это оказалось проще, чем представлялось сначала, совсем не страшно. Ну и, конечно, трепет разноцветных знамен богатого государства очень его воодушевлял.

Дамочка же держалась с прежним хладнокровием. Было видно, что она все свои действия очень хорошо продумала, может быть, даже отрепетировала.

Черный пес спал как сурок. Он даже не вздрогнул, когда дамочка поцарапала ему морду – причем довольно сильно поцарапала.

«Интересно, чем она его накачала?» – подумал тогда Серега. А впрочем, это было совсем неважно.

Наконец все дело было сделано. Дамочка честно расплатилась с ним и открыла водительскую дверцу своего шикарного джипа. Уже занесла ножку – залезть в кабину, как вдруг обернулась к Сереге.

– Ну, так и быть, – молвила снисходительно. – Чтоб вы не мучились и не воображали всяких ужасов, скажу, в чем дело. Этого пса я ненавижу, а он ненавидит меня. Мне, знаете, хоть скафандр надевай для защиты от этой твари. А муж его просто обожает, говорит, только этот сукин сын его понимает. Ни за что не хочет с ним расставаться, хоть я ему каких только ультиматумов не предъявляла. Ну вот я и хочу с ним покончить, вы понимаете? Причем я не могу его втихую увезти и продать собачникам. Муж будет тосковать. Я же хочу, чтобы он эту псину поганую возненавидел. Если от нее будет исходить опасность – возненавидит. Ясно? До свидания!

Она ловко вскочила в кабину, захлопнула дверцу, более не взглянув на Серегу, и джип вылетел за ворота, увозя спящего черного пса, о котором теперь Серега думал примерно с теми же чувствами, как о четвертом реакторе Чернобыльской АЭС. Ну а какие чувства вызывала у него дамочка, это и вообще описать невозможно. Если бы он был поэтом, то непременно придумал бы вот какое сравнение: она решила вскипятить чайник на краю жерла извергающегося вулкана. Но Серега не был поэтом и вообще не страдал избытком воображения, а потому он просто-напросто решил, что эта дамочка, владелица шикарного джипа, чокнутая. Спятила бабенка от избытка деньжат в карманчике.

Ну что ж, такое бывает, редко, но бывает. Да ладно, спасибо ей, дуре бешеной!

Честно говоря, Серега не утруждал себя воспоминаниями об этом случае. Ему было глубоко плевать, удалось-таки заразить черного «немца» или нет. Однако примерно через полгода случайно, в совершенно никчемном разговоре, он услышал: по городу-де болтают о целой эпидемии бешенства. Именно от бешенства умер знаменитый человек, владелец нескольких ночных заведений, «новый русский», а вернее – «новый татарин» Алим Абдрашитов, а собачка, его покусавшая, сбежала невесть куда. Может, так до смерти и шарахалась по помойкам и задворкам, цапала домашних и бродячих псов, подвергала страшной опасности и животных, и людей.

При этом известии что-то нехорошее заскреблось в голове у Сереги. Он тужился, пытаясь понять причину беспокойства, потом вспомнил. Придя домой, достал старые газеты (сам Серега их давно уже не покупал, не по карману ему это было, однако посетители лечебницы – люди, имеется в виду, – частенько оставляли газетки в приемной, Серега их прочитывал от корки до корки и не один раз, а потом долго хранил) и нашел одну пакостную статеечку. Речь шла о скандальном шоу «голубых» в ночном клубе «Бойфренд», но Серега так и впился глазами в фотографию. Там был изображен толстый мужик, татарин, этот самый нынешний покойник, Абдрашитов, хозяин «Бойфренда». А рядом с ним – его компаньонка и любовница (как явствовало из подписи). Мадам Гуляева, так назвали ее.

Так вот эта самая мадам Гуляева и была та рыжая чокнутая, которая заразила черного «немца» от бешеной дворняги!

Узнав ее на фотографии, Серега надолго скукожился. С тех пор его почему-то постоянно внутренне познабливало. И улучшению его настроения, а также внутреннего климата отнюдь не способствовало новое появление мадам Гуляевой в клинике. Причем ровнехонько через год после того, первого, незабываемого. И, что характерно, она опять интересовалась бешенством. Странно было только, что она появилась в сопровождении какого-то хмыря, чьи карманы были также набиты такими же денежными знаками. И это странное совпадение донельзя встревожило Серегу…

Родион Заславский

Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Они целый день были не в себе. Говорили, планировали, до мельчайших деталей обсуждали, как вести себя вечером, – не то чтобы ждали неприятных неожиданностей, но оба понимали: такую игру начали, где всякое может случиться; и все же при этом каждого не оставляли воспоминания о случившемся днем, не оставляли одинаковые мысли: «Как же мы все угадали! Как все угадали!» И не могли прийти в себя от своей пугающей проницательности, и не очень-то представляли себе, что теперь с ней делать, как расхлебывать ее последствия.

Строго говоря, Родион в данном случае скромно представлял себя той самой мухой, о которой некогда упомянул баснописец Дмитриев (а вовсе не дедушка Крылов, как принято считать!):

Бык с плугом на покой тащился по трудах,

А Муха у него сидела на рогах,

И Муху же они дорогой повстречали.

«Откуда ж ты, сестра?» – от этой был вопрос,

А та, поднявши нос,

В ответ ей говорит: «Откуда?

Мы пахали!»

Потому что еще там, в Нижнем, в тихом уголке, который удалось-таки сыскать в этой шумной пивнушке «У Ганса», едва выслушав сумбурные доводы Васьки Крутикова (в пересказе Родиона) и его собственные осторожные выводы, Ольга сразу назвала единственный реальный способ, которым Надежда могла добиться своего. Это если допустить, что ей и впрямь взбрело в голову осуществить такое осторожное – и в то же время рискованное, расчетливое – и безрассудное, медлительное – и зыбкое, словно трясина, убийство.

Привезти усыпленного пса в ветлечебницу, где содержалась собака, у которой подозревали бешенство. Подкупить санитара, да так, чтобы он не побоялся взять палку, намотать на нее клок ваты, заставить пса открыть пасть и намочить вату его слюной. Потом Надежда, очевидно, поцарапала морду спящему Роджеру и щедро измазала царапину слюной, сымитировав укус. Голова – самое опасное место, зараза проникает мгновенно. Ну а потом настала очередь Алима, которого любимый пес рано или поздно должен был укусить.

Так это было? Неужели так? И она решилась? Неужели решилась?!

Им было до того трудно поверить в нечто подобное, что, обсуждая детали и предполагаемого убийства, и будущей поездки в Северо-Луцк (отправиться туда Ольга согласилась быстрее, чем ожидал Родион, одновременно и обрадовав, и огорчив его своим решением: ведь он понимал, что согласилась она не ради возможности подольше побыть в его обществе, а только из-за денег, обещанных ей в любом случае), они то и дело перебивали друг друга снисходительными замечаниями типа: «Нет, этого не могло быть! Ну разве что как предположение слабенько проходит!» – или: «Разумеется, это все наши домыслы, но, раз впереди светит недурной куш, почему бы не поиграть в мыслительные кроссворды?» И они играли, в самом деле не принимая всерьез ни одного своего вывода. Не описать, что с ними стало, когда этот бомжеватый Серега фактически подтвердил почти все! А уж когда он начал уверять, что Ольга – та самая женщина, которая заплатила ему за возможность заразить черного пса бешенством…

Родион больше всего жалел об одном: что до отъезда не познакомил Ольгу с Васькой Крутиковым. Но тот по-прежнему отлеживался в укромном уголке: уже не у Валентины Абдрашитовой, чтобы не подвергать опасности ее и мальчишек, а в тихой деревушке Новая Ефимовка, где у Родиона была дача, вернее – деревенский дом. Родион отвез туда раненого вышибателя дверей вместе с недельным запасом продуктов и набором всевозможных медикаментов. Не сам отвез, а вызвал для этого «Скорую». На линейной станции Нижегородского района у него работали друзья детства: Коля Сибирцев, Андрюха Струмилин. Корешил он также с главным заводилой всяческих авантюр Веней Белинским. Ребята охотно согласились помочь Родиону в такой малости, как транспортировка недобитой жертвы в безопасное место. С моральными принципами у них дело обстояло так: свята только клятва Гиппократа, а остальное – ежели мировой революции не во вред. Хорошие ребята. Родион знал, что может всегда на них рассчитывать в самом опасном деле. Не кинут! Это вам не Коляша Мыльников, плохой мент.

В доме, где отлеживался Васька, имелся телефон, телевизор, электричество, газ, биотуалет, в двух шагах от крыльца – скважина с насосом, так что Крутиков находился в очень комфортабельном подполье. И хотя Родион ежевечерне снова и снова обговаривал детали поездки в Северо-Луцк по телефону, выбраться к Ваське в деревню, тем паче с Ольгой, времени так и не нашлось.

А жаль. И еще жаль, что ни он сам, ни Ольга не обратили внимания на смутное беспокойство Валентины, которая при виде знакомой Родиона сразу напряглась: «А я вас где-то видела!» – и весь вечер, вместо того чтобы сосредоточиться на разговоре, так и этак присматривалась к ней, бормоча: «Нет, ну откуда я вас знаю?! Это что-то ужасное, вспомнить не могу, но ведь видела, видела совсем недавно!»

Встреча с Серегой дала ответ – где. В Северо-Луцке, конечно! Валентина маялась именно потому, что сразу обнаружила сходство Ольги с Надеждой Гуляевой, но не с той платиновой блондинкой, какой пассия Алима Минибаевича стала теперь: с серебристым макияжем и стрижкой «змеиная головка», – а с той, какой она была ровно год назад, еще при жизни Алима, когда подкрашивала вьющиеся, небрежно причесанные волосы хной, почти не мазала тушью ресницы и использовала вместо помады блеск для губ. Как Ольга. А Серега видел Надежду именно в таком обличье, потому и «обалдел» при виде Ольги.

Честно говоря, они не сразу поверили Сереге. Все-таки почти триста граммов «Ларсена» (во фляжке помещалось ровно столько) могут помутить какой угодно мозг. Тем паче что со времени его встречи с Надеждой прошел год! Однако, появившись у Розы (в клинику поехали практически сразу, сойдя с поезда, чтобы не терять времени, и только потом пошли устраиваться на ночлег к Васькиной любушке), сразу поняли, что ни о какой ошибке не может идти и речи. Роза даже с некоторой подозрительностью разглядывала Ольгу, как бы не до конца веря, что Надежда Сергеевна не вернулась по какой-то причине к прежнему своему имиджу и не решила устроить этакий странный тест для домработницы – ну, например, с целью проверки ее благонадежности.

– Очень похожи, очень! – твердила Роза, разглядывая Ольгу так и этак и изумленно расширяя глаза. – Только вы, извините, чуточку постарше будете, а Надежда Сергеевна, наверное, помоложе на годик или два, да и она ведь очень за собой следит. Через день массажи, косметика у нее самая дорогая – ну, вы понимаете. Собиралась даже золотые нити в лицо вставить! – произнесла Роза с почти молитвенной миной.

– Что ж не вставила? – буркнула Ольга, которой, похоже, до жути надоело, что ее беспрестанно сравнивают с Надеждой. Только женщина может это понять. Прожить жизнь в уверенности, что ты единственная и неповторимая, а оказывается – лишь чье-то бледное подобие. Вот радость-то!

Родион покосился на нее и вдруг остро захотел сказать, что самой Ольге ни сейчас не нужны, ни потом не понадобятся никакие золотые нити. Он смотрел на ее точеный профиль, четко очерченные губы, нежную линию щеки, и сердце почему-то щемило… то есть он знал, почему, или думал, что знает, и от этого было так странно, так неловко! Все это время, стоило ему увлечься и заглядеться на Ольгу, он просто забывался в немом, каком-то мальчишеском созерцании. Потом он словно бы просыпался – чаще всего от ее настороженного, недоумевающего, недоверчивого взгляда, и теперь, снова поймав этот взгляд, он встрепенулся и с раскаянием подумал: а вдруг Ольга решила, что и он смотрит на нее, а видит эту неведомую Надежду? Бог весть какая она была, но, уж верно, красивая, если напоминала Ольгу!

Он хотел сказать об этом, но промолчал, вдруг ощутив, каким искусственным, пошлым показалось бы сейчас любое слово. Мгновение прошло, и больше к разговору об удивительном сходстве двух женщин они не возвращались. Родион принялся расспрашивать Розу о тех подробностях, которые могла знать только она: о поведении Веселого Роджера до апреля прошлого года и после, об отношении Надежды к собаке, как так произошло, что пес укусил Хозяина, ну и насчет дачи, куда пес был «сослан» Надеждой…

Роза сразу вспомнила, как ее выспрашивал про дачу Василий, и начала довольно громко и даже где-то отчаянно рыдать.

– Сама-то я никому о нашем разговоре не проболталась, а вот Равиля забыла предупредить, – бормотала она, всхлипывая. – Мой брат Василия очень любил, обрадовался, что тот позвонил, рассказал Руслану. Ну а Руслан – это же такой змей! И не хочешь говорить, а он все у тебя выпытает. Ну и вызнал у Равиля, что Вася хотел выяснить. И испугался, видать… А чего испугался, не пойму. Ну и что, если Надежда Сергеевна рассердилась на Роджера, когда он Алима Минибаевича укусил, и отвезла его на дачу? Что для нее и Руслана такого особенного и опасного в случившемся, если после этого напали на Васю? Надежда Сергеевна ведь не знала, что пес бешеный.

Ольга и Родион обменялись стремительными взглядами. В том-то и дело, что знала… Однако сейчас их поразило другое: отсутствие у Розы сомнений, что на Василия напал именно Руслан. Даже сам Крутиков не разглядел напавшего на него человека! Они попытались осторожными вопросами выяснить, почему Роза так в этом уверена, однако хорошенькая татарочка ничего больше не могла толком сказать. Руслана Роза просто-напросто боялась, а потому все опасное, все плохое в жизни так или иначе связывала с ним. Судя по отзыву Валентины, это и впрямь был мерзкий тип. Да уж, так бить женщину… Неудивительно, что Роза начинала дрожать и теряла разум при одном упоминании его имени.

Впрочем, сам Руслан сейчас интересовал Родиона и Ольгу лишь постольку, поскольку это был цепной пес – как называл его Васька Крутиков – Надежды. А им ведь было необходимо как-то увидеть Надежду. Может быть, поговорить с ней, но это смотря по обстоятельствам. Главное – увидеть, присмотреться. Но как это сделать, если рядом с ней всегда маячит Руслан с его кулаками и проворным ножичком?

Разумеется, Родион его не боялся. На всякий кулак найдется ответный удар, а против ножичка, как, впрочем, и против классического лома, тоже есть приемы. Да и приехал Родион в Северо-Луцк не безоружным. Просто так. На всякий случай. Общение с ментами не прошло для него бесследно: бывший друг Коляша Мыльников (он так и сгинул в омуте тяжелой, непрощаемой обиды) всегда носил при себе пистолет и любил при случае ссылаться на Шерлока Холмса: «Пистолет и зубная щетка – вот все, что мне нужно». Этим же набором обладал и Родион – будто для того, чтобы встретиться с Надеждой, ему пришлось бы прорываться через вооруженную охрану. И все-таки для начала они с Ольгой хотели просто присмотреться к Надежде – желательно оставаясь для нее незримыми.

Что делать? На улице подкарауливать? Взять напрокат автомобиль и приклеиться к хвосту ее «Мерседеса»? Ольге загримироваться под Розу, переодеться в ее платье и отправиться убирать квартиру Надежды? Шутка, конечно.

Однако без Розиной помощи все-таки не обошлось. Она напряженно слушала рассуждения своих гостей, а потом вдруг промолвила, расширив глаза, как бы изумляясь собственной недогадливости:

– Да ведь Надежда Сергеевна сегодня как раз собиралась в «Бойфренд»! Я ей чуточку платье расставляла – она немножко поправилась, а хотела надеть именно это платье, как бы из змеиной кожи. Это ее любимое. Точно – сегодня! И там она будет без Руслана.

– Гульнуть решила госпожа Гуляева? – оживился Родион. Ну вот, наконец-то забрезжило что-то конкретное! Посмотреть на Надежду в ночном клубе, в толчее и шуме, – с одной стороны, не самое лучшее место для исследования объекта, с другой – можно быть вполне уверенным, что она не заметит наблюдения. Он уже понял, что при общении с этой дамой следует соблюдать известную осторожность и лучше не попадать в поле ее зрения. Не зря же она больше всех других нарядов любит платье «будто из змеиной кожи». Не зря!

– Нет, гулять Надежда Сергеевна всегда уезжает в Москву, или в Питер, или, на худой конец, в Нижний. Здесь, говорит, толком не оторвешься, слишком много народу ее знает. А «Бойфренд» – это ведь ее клуб. Собственный. Сегодня у нее сугубо деловой визит.

– А, плановая проверка, – разочарованно пробормотал Родион. Ну, это не дело. Надежда приедет, войдет через служебный вход, засядет где-нибудь в укромном закутке бухгалтерии, заслоненном бицепсами и трицепсами секьюрити, и к ней не подберешься. Странно, конечно, что для таких скучных и сугубо официальных дел понадобилось срочно расставлять «змеиное» платьице. Хотя кто их поймет, женщин!

– Нет, не проверка. Стала бы она для проверки так суетиться! – вроде даже обиделась Роза. – Она идет выбирать подарок своей подружке на день рождения.

– В ночном клубе? – не поняла Ольга. – Там что, есть сувенирный магазин?

Роза посмотрела на нее с каким-то сожалением и опустила глаза, но тут Родион наконец-то смекнул, о чем речь.

– Мальчика или девочку? – спросил он насмешливо.

Ольга испуганно хлопнула ресницами: раз-два, и Родион зачем-то коснулся рукой груди – слева, где сердце вдруг тоже резко, сильно стукнуло: раз-два!

– Мальчика, – усмехнулась Роза. – Там выбор большой. У ее подруги юбилей – 40 лет, ну, Надежда Сергеевна хочет ей на праздничную ночь заказать мальчишку, который той очень понравился, а если он хорошо себя покажет, Надежда Сергеевна оплатит его недельные услуги, ну а там уж пускай сама подруга решает, содержать его при себе или отпустить.

– Вы разве не знали? – Родион посмотрел в испуганные Ольгины глаза. – Теперь мода такая: красивым дамам – уже далеко не девочкам – дарить друг дружке или заказывать для себя в ночных клубах хорошеньких мальчиков. Мода от Москвы до Владивостока дошла, а может, наоборот, оттуда пришла, Владивосток ведь город портовый, в нем всякие новации быстро приживаются. А у меня там двоюродная сестра живет, мы по электронке довольно регулярно переписываемся. И вот буквально на днях получил от нее сообщение о том, как она к подруге на день рождения ходила – тоже на юбилей, только той исполнилось на десять лет больше, чем подруге госпожи Гуляевой, ну и в числе прочих подарков присутствовал хорошенький брюнетик лет двадцати двух, не более. Более уже не котируются.

– Да не может быть, – недоверчиво улыбнулась Ольга.

– Почему? – пожал плечами Родион, пытаясь понять, отчего она вдруг стала то краснеть, то бледнеть, то прятать глаза. – Кстати, я совсем не вижу в этом ничего ужасного. Смеяться над этим можно только с точки зрения мужского шовинизма. А ведь не только мужчинам, но и женщинам всегда хочется молодости и красоты – особенно когда ты эти качества уже утратила. И, наверное, иногда получать такие подарки – это лучше для женщины, менее болезненно, чем влюбиться в молоденького мальчика, с ума по нему сходить, зная, что рано или поздно он от тебя отвернется ради другой, такой же молоденькой.

Он это просто так говорил, потому, что буквально позавчера получил и позабавившее его, и заставившее взгрустнуть письмо от сестры, он вообще никакого особого смысла в свои слова не вкладывал и оторопел, когда Ольгино лицо вдруг сделалось совсем бледным, бумажно-бледным, и на нем промелькнуло странное выражение. Замешательства? Стыда?

«Что такое? Что я такого сказал?»

И всплыли в памяти злые слова бывшего дружка Мыльникова: «Мало того, что давит студентов, продыху им не дает, так еще и клеится к парню, который ей в сыновья годится… Он типа бисексуал, с эдиповым, видать, комплексом, в том смысле, что нравятся ему дамы постарше».

По-нят-но… Значит, это правда. Значит, у нее есть кто-то, какой-то молодой. И их отношения не прекратились, когда Ольга вынуждена была уйти из института. Уж не потому ли она так охотно ввязалась в авантюру, предложенную Родионом, практически незнакомым человеком, что ей до зарезу нужны были деньги – и не просто на жизнь, а на содержание этого, как его там… Родион не знал имени парня, но не сомневался, что из всех известных ему имен это будет самое отвратительное, пошлое, вычурное.

Пакость, ну какая же пакость этот мальчишка! Брать деньги у женщины, которая его любит, которая из-за него попала в такую отвратительную историю, имя доброе утратила: ведь в Академии наверняка никто толкового разъяснения от милиции не получил (ждите, товарищ Мыльников так и разбежался к вам извиняться-объясняться!), можно себе представить, какие сплетни пошли. И она, как в ссылке, сидит в этой своей ветлечебнице, на нищенской зарплате, «худеет», а этот мальчишка…

А может быть, он ее просто-напросто бросил. Поверил давалке (кажется, именно так охарактеризовал ее Мыльников) Наташе Зыряновой, может быть, уже и уступил ее настойчивому натиску. Из-за него такая женщина пропадает, мучается, а он… С каким удовольствием – даже кулаки зачесались! – Родион изуродовал бы эту глупую, наверняка глупую и слащавую физиономию, которой он никогда не видел!

Нет, почему же не видел? Он вдруг вспомнил, как Наташа и ее подружка-сообщница стояли подобно конвоирам по обе стороны красивого смуглого мальчишки с тремя родинками на щеке. Вспомнил его напряженные глаза, вспомнил, как этот мальчик принес шубку Ольги и набросил ей на плечи, когда она уже садилась в машину, не помня себя…

И у него еще сильнее зачесались кулаки – на сей раз оттого, что он совершенно определенно знал, чью именно физиономию так страстно желает изуродовать.

– А туда всех пропускают? – донесся до него Ольгин голос, и Родион встряхнулся.

Ну не придурок ли? Пока он бесится от совершенно необоснованной ревности, Ольга обсуждает с Розой детали встречи со Снежной королевой.

– Ну, не очень охотно, – ответила та. – Вообще-то есть постоянные члены, но если зал не закуплен для какого-то торжества, то можно пройти. Кстати, вам лучше прийти не вместе, а порознь. Эти «бойфренды» не очень жалуют парочки. Там же на каждого видного, состоятельного мужчину глаз кладут. Вы будьте осторожны, имейте в виду, там очень серьезная охрана, просекают каждый шаг. Был даже скандал: пришел туда под видом «голубого» корреспондент одной газетки, «Пикантные подробности» называется, начал с какими-то педиками разговаривать, магнитофон достал… Ну, охрана давай его выпроваживать, а он стал заедаться. Его так разукрасили! Был скандал, суд, но Надежду Сергеевну голыми руками не возьмешь: суд постановил, что парень сам спровоцировал нападение на себя, нарушив журналистскую этику, еще и заставили эту газету огромный штраф платить за все те статьи, которые они публиковали. Теперь газета закрылась.

– А женщин туда пускают? – спросила Ольга.

Роза с сожалением покачала головой, потом всплеснула руками:

– О, придумала! Там же не только педики собираются, но и лесбиянки. Сделайте вид, что вы лесбиянка. Сумеете?

Ольга вытаращила глаза сначала на Розу, потом перевела взгляд на Родиона – и вдруг начала хохотать.

И он явственно ощутил, что означает выражение: «камень с души свалился».

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

В отличие от акул эвкалипты, вообразите себе, существовали в реальности. Как-то вдруг, внезапно маленький отряд всадников очутился среди песчаных увалов, на которых стояли огромные, полные достоинства деревья с раскидистыми ветвями и длинными, серебристо-зелеными листьями.

Егор долго слагал в уме по-английски вопрос: дескать, вот а зэ вандефул триз, ну, деревья, деревья это какие такие чудесные? В качестве своего английского он был неуверен, однако Жиль оказался парнем смекалистым и с улыбкой отвечал, что вокруг одни сплошные эвкалипты.

Да… ради этого зрелища стоило немножко помучиться с Пашо́й! Ради одного этого шума ветра в вершинах эвкалиптов, нет, не шума, не шелеста даже, а некоего серебряного дыхания, словно бы вздохов, то глубоких, то тихих, вкрадчивых. Ради этого волшебного чередования света и теней, называемого художниками божественным словом – чиароскуро. Все-таки Егор и сам был в некоторой степени художником, он знал всякие этакие словечки, но, что такое чиароскуро в натуре, постиг лишь сейчас, глядя на изысканные листья и тяжелые ветви эвкалиптов. Кора у них тоже была диковинная – словно бы окаменевшие слои тяжелого темно-серого пепла.

Коняшкам, судя по всему, этот пепел очень нравился – они тотчас начали тормозить у деревьев и вонзать в кору зубищи. Сукин сын Паша́ оказался в числе самых тонких ценителей эвкалиптовой коры, и даже инструктор устал оттаскивать его то от одного, то от другого ствола. Ну а Егор вообще ничего не мог с ним поделать, просто ничего. Это был просто наркоман какой-то, а не конь. Немножко утешало только то, что все туристы находились примерно в таком же положении. Вороной Батал, на которой сидела «Надюшка», тоже бесконтрольно грыз эвкалиптовую кору – так, словно помирал с голоду. И только Микадо был как шелковый в руках Родиона. А между тем Егор своими ушами слышал, как этот неприятный тип на голубом глазу признавался, что сегодня садится верхом впервые в жизни. Но было такое ощущение, что он всю жизнь скакал по этим песчаным холмам. Ковбой, ну чистый ковбой! Врал, конечно. Зачем? Ха! А зачем они выдают эту хорошенькую бабенку за Надюшку Гуляеву? Может быть, и признание во мнимой неумелости Родиона – тоже какой-то расчетливый ход? Значит, надо быть готовым к тому, что…

Жиль что-то заорал по-арабски и погрозил кулаком. Егор попытался оглянуться, но неосторожно потянул за повод, и поганый Паша́ вместо того, чтобы повернуться, вдруг начал заваливаться на бок, явно намереваясь снова скинуть Егора с седла. Ну, кое-какие навыки тот уже наработал и на сей раз почти не испугался. Рывком вернул себя в седло и уже хотел вдарить в бок Паше́ каблуком, но одумался. Леший знает, как поведет себя при таком непринужденном обращении эта неконтролируемая скотина. Может, свалится на бок, начнет кататься, подминая седока. Или встанет на дыбы, а Егор еще не вполне был готов изображать из себя Медного всадника. И он решил отложить месть до тех пор, пока прогулка не закончится. Вполне насладиться эвкалиптами в совокупности с чиароскуро, а потом, когда все вернутся на ипподром и коней разведут по стойлам, он этому недоноску даст украдкой тако-ого пинка по…

Егор с сожалением покачал головой. А ведь не получится, ибо Паша́ мерин. Нету у него того самого, по чему можно дать пинка, что можно оторвать и в рот запихнуть, отрезать, поджарить, накрутить – ну и так далее.

Егор усмехнулся, мигом почувствовав свое чисто мужское превосходство над Пашо́й. У него-то самого с этим делом все обстояло как надо. Пожалуй, Егор ощутил себя почти отмщенным. Он даже испытал некий приступ жалости к кастрированному коняшке и покровительственно похлопал его по шее.

В эту минуту Жиль воткнул в песок, прямо перед мордой Паши́, палочку-погонялочку, которую несколько минут назад выломал в придорожных кустах, и, бросив что-то ободряюще-неразборчивое, поскакал к отставшей группе. Надо полагать, палочка должна была служить своего рода шлагбаумом. Егор решил не будить лихо, пока оно тихо, и сдержал свое любопытство, не сделал попытки обернуться. Ему не верилось, что «шлагбаум» произведет на Пашу́ сколько-нибудь укрощающее действие, однако сволочной конь и впрямь не трогался с места. Только вытянул шею и принялся с хрустом грызть этот самый «шлагбаум».

– Эй ты, сын шайтана! – окликнул его Егор, вспомнив лексику старика Хоттабыча. – Тебя не кормили, что ли?

«Сын шайтана» наклонил голову и поворотил ее к Егору, сильно оскалив желтые старческие зубы. Выражение его тощей морды однозначно гласило: «Не мешай, сын Адама. Ибо, если ты помешаешь мне, я укушу не эту сухую палку, а твою ногу!»

Передача мыслей на расстоянии произвела впечатление. Егор даже поводья ослабил, чтобы подчеркнуть свои добрые, миролюбивые намерения, и искренне пожелал всякого зла человеку, который опередил его и уже отрезал у Паши́ то, что можно было бы оторвать, накрутить, ну и так далее.

За спиной послышалась конская поступь, а потом знакомый насмешливый голос:

– Ну и дурень же ты, брат!

Егор так и взвился, словно его огрели по спине витой камчою, но тут же понял, что чуть не свалял дурака: подъехавший Родион с ухмылкой смотрел вовсе не на него, а на своего Микадо, который тянулся к уже наполовину сгрызенной погонялке.

– Это ж надо! – воскликнул Родион. – Нашли чего делить!

Поскольку Егор нынче только и делал, что искал в каждом слове Родиона тонкий намек на толстые обстоятельства, он призадумался. Между тем тот продолжал:

– Кругом все же не пустыня Сахара, и трава вон, и кора эвка…

Родион не договорил. Паша́ не пожелал делиться с кем бы то ни было даже такой малостью, как остатки сухой ветки. Он злобно заржал, повернулся и цапнул Микадо за шею своими устрашающими зубищами. Тот отпрянул, вскинулся на дыбы так резко, что его всадник сильно завалился назад. Мгновенный восторг прошил Егора словно молния: вот сейчас Родион упадет с коня и будет лежать, не в силах подняться, будто жук, которого опрокинули на спину. Но эта картинка мелькнула – и исчезла, потому что в следующий миг Родион выровнялся, припал к шее коня. А Микадо сильно ударил передними копытами в грудь Паши́. Паша́ пронзительно заржал, как бы истерически вскрикнул, а потом и сам встал на дыбы.

Вот к чему другому, а к такому развитию событий Егор был совершенно не готов. Вместо того чтобы схватиться за луку, он вцепился в поводья и натянул их. Голова Паши́ резко запрокинулась, он еще сильнее осел на задние ноги, как-то нелепо дернулся… и Егор выкатился из седла так же споро, как выкатывается из барабана шарик «Русского лото». Вся разница состояла в том, что шарик выкатывается на лоток, а Егор грянулся на песчаный холмик, который только сверху, чисто зрительно казался мягким. А чисто осязательно…

И лежал Егор, не в силах подняться, словно жук, которого опрокинули на спину, и он валяется, шевеля лапками. Но это было бы еще полбеды. А настоящая беда состояла в том, что торжествующий победу Микадо решил закрепиться на достигнутых рубежах, возле обгрызенной палки, и попер на Пашу́, который даже не заметил, как поставил свое увесистое копыто на лодыжку Егора.

Паша́-то не заметил, а вот Гоша Царев весь скрючился от резкой, острой боли в ноге…

И в это мгновение, когда он лежал, повторимся, как тот самый жук, коему какой-то злой шалун оборвал лапки, отчего-то всплыло в его памяти одно из самых гнусных и унизительных воспоминаний его жизни.

Партию зэков ранним утром гнали через железнодорожные пути к эшелону, чтобы везти на зону. Гнали колонной; охрана по бокам – руки на стволах. И вдруг состав откуда ни возьмись! Проходит по третьему пути и разбивает колонну надвое. Мгновение растерянности, шума, непоняток – то самое мгновение, которым ловкие люди отлично умеют воспользоваться, чтобы удачно соскочить. Короче, форсмажорная ситуация.

Охрана надсаживается:

– Лежать! Попытка к бегству – стреляю!

Положили колонну на брюхо. А дело было раннею весной… «то было раннею весной, среди берез то было», как поется в одном классическом романсе… Черта с два среди берез! Среди черных заиндевелых вагонов, под черным небом, затянутым тяжелыми тучами, меж которыми едва-едва брезжил блеклый рассвет. Апрельская стынь, ночью ударил заморозок, последний, оттого мстительно-жестокий, ядреный, а накануне прошел дождь, вся земля покрылась мелкими застывшими лужами, и в эту грязь, в это месиво льда и щебенки в одну секунду уложили лицом вниз пятьдесят человек, каждый из которых, вор в законе или последняя сявка, одинаково ощутил себя в это мгновение петухом, козлом, машкой, фенькой, сущей парашей!

Егор лежал тогда, уткнув морду в лужу, руки на затылке, задыхался и только и думал: «Собаки! Собаки!» Хотя собаки тут были совершенно ни при чем. Но как его ушибло тем случаем! Хоть год уже просидел, а словно бы только в тот миг осознал, в какие вилы попал: ведь гнали на зону!

Ничего, там он преспокойно выжил и особого горя не знал, с его-то руками, с его талантом, и никогда больше не испытывал такого сокрушительного унижения.

Думал, уже не испытает. Но вот привелось, оказывается!

Родион Заславский

Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Ну, приходилось Родиону бывать в ночных клубах, приходилось. Собственно, ничем особенным северо-луцкий «Бойфренд» не отличался от каких-нибудь нижегородских «Ультры», или «Магии», или «Наутилуса», или «Рэмбо». Единственное, что настораживало при входе, – это обличье охраны.

Нет, в «Рэмбо» стояли при входе качки покруче, с каменными, неулыбчивыми лицами. У трех же парней, оберегавших вход в «Бойфренд», улыбки казались приклеенными к благообразным физиономиям, зато глаза были как у сторожевых псов из колонии номер пять строгого режима где-нибудь в заполярной Лабытнанги. Однако главным среди этих церберов, их строгим Аргусом, оказалась очень высокая крутобедрая женщина в облегающих брюках и блузке, туго натянутой на могучей груди. Табличка с именем «Жанна» не висела, а лежала на этом внушительном постаменте, а при взгляде на красивое свирепое лицо невольно вспоминались бессмертные слова: «Оставь надежду всяк сюда входящий!» Именно Жанна первой выступила навстречу Родиону и вежливо, но холодно произнесла:

– Извините, у нас сегодня спецобслуживание. Зал снят. Пропускают только тех, кто приглашен на торжество. Не могли бы вы посетить нас в другой раз?

В ее словах и манерах не было ничего, что вызвало бы у Родиона недоверие. Тем более что с улицы уже издалека была видна табличка: «Извините, закрыто на спецобслуживание!» Но дело заключалось в том, что, как предупредила Роза, эта табличка вывешивалась здесь каждый день. И каждый день начальник секьюрити «Бой-френда» повторяла незнакомым посетителям одни и те же слова. Поэтому Родион не сделал ни шагу назад, хотя Жанна уже начала теснить его своим в полном смысле этого слова выдающимся бампером. Родион позволил ей прижаться к себе, а потом отпрянуть с поспешностью истинной мужененавистницы (то, что Жанна лесбиянка, угадала бы даже воспитательница из детского садика) и обворожительно улыбнулся:

– Господа, я все понимаю, но уйти никак не могу. Я проездом в Северо-Луцке, и мне именно сегодня необходимо побывать в вашем уважаемом заведении. Дело в том, что мы с вами где-то коллеги. Прошу, вот мои визитки.

Он вынул из кармана и раздал каждому по темно-синей карточке (отпечатанные лишь час назад, они еще с некоторым трудом отделялись друг от друга), на которых серебром было изваяно:

Родион Петрович Мыльников

Шоу-бизнес

680028, Хабаровск,

Госпитальный переулок, 4, кв. 11

8 (4212) 34-41-11

Далее значились факс и электронный адрес, имеющие такое же отношение к реальности, как и телефон и почтовый адрес. Сочетание имени и фамилии также могло вызвать гомерический смех у любого знающего человека. Родион воспользовался фамилией бывшего друга-мента. Однако в целом визитка производила очень приятное впечатление, и в заполярном городе Лабытнанги наступило некоторое потепление.

– Шоу-бизнес – это очень обтекаемое определение, – снисходительно улыбнулся Родион Петрович Мыльников. – На самом же деле в славном городе Хабаровске я владею двумя ночными клубами. Так, не бог весть что, а хотелось бы дело поставить на более широкую ногу. Вижу самый перспективный путь в реорганизации направления нашей работы. Например, сделать клуб не для всех, а придать ему более узкую специализацию. Сугубо по… личным интересам. Для… настоящих мужчин.

Вот что больше всего его изумляло и даже оскорбляло – почему эти ошибки природы называют себя настоящими мужчинами? Какого черта!.. Однако сейчас ненавистное выражение очень легко и свободно соскользнуло с языка, и Родион, ничуть не смущаясь собственным фарисейством, продолжал развивать тему:

– Я, собственно, только что из Нижнего. Побывал там в любопытном местечке, называемом «Гей, славяне!». Жуткое название, да? Не приходилось слышать?

Хоп!.. Вся свора мигом сделала откровенную стойку. Значит, Руслан не врал, когда говорил Василию, что Надежда и впрямь интересуется этим пристанищем гомосеков.

– Честно говоря, я был бы не прочь его купить. Хочется немножко расширить сферу деятельности – приобрести кое-какую собственность и в центре страны, а не только на дальневосточных рубежах. Правда, я еще толком не решил, где намерен осесть – в Нижнем или здесь, в Северо-Луцке. Это будет зависеть от полноты впечатлений. А как, не побывав в вашем клубе, решить такой важный вопрос?

– Пожалуйста, господин Мыльников, семьдесят рублей в кассу, – не моргнув глазом, сказала Жанна, словно не она только что являла собой неодолимое препятствие на его пути. Но если это коллега – то ради бога. Что значит корпоративная солидарность!

Родион повернул к кассе – да так и обмер на миг, ощутив, как чьи-то проворные руки вдруг придержали его за плечи, а другие, еще более проворные, охлопали карманы и даже пробежались по ногам до самых щиколоток.

Его обыскивали, да как умело, как профессионально, как стремительно! Однофамилец Родиона Петровича, некий товарищ Мыльников, облился бы слезами зависти.

– Только портсигар, – послышался за спиной спокойный голос одного из охранников, и Родион радушно отозвался:

– Прикуривайте, ребята! Не стесняйтесь!

Коротким смешком он постарался скрыть предательскую дрожь в голосе: интересно, что было бы, не послушайся он Ольгу? Она знала, что у него есть пистолет, и еще по пути к клубу предложила где-нибудь спрятать оружие, не брать его с собой ни в коем случае.

– Тогда надо было у Розы оставить, – буркнул Родион, – а теперь куда? Под кустом закопать?

Под кустами лежала неприглядная апрельская грязь, рыться в ней впотьмах казалось занятием малопривлекательным.

– А вон, посмотрите-ка, – Ольга указала на бетонные плиты, сложенные под стеной одной из девятиэтажек, окружавших вертеп разврата. – Вон туда, в щелочку, спрячем, а будем уходить – заберем. Мало ли что…

Родион попытался обойти ее слова молчанием, но Ольга начала настаивать, да так нервно, почти истерически, что он невольно согласился. А теперь подумал, что женской интуиции надо доверять. Вот сейчас нашли бы у него оружие… Ну и что? Не отняли бы навеки, это дело серьезное. Забрали бы, а потом, когда Родион собрался бы уходить, вернули бы. А вдруг спросили бы, есть ли разрешение на ношение оружия? Есть-то оно есть, только на фамилию, само собой разумеется, Заславский… Нет, все-таки хорошо, что он послушался Ольгу и спрятал пистолет под плитами! Это давало ему сейчас полное право снисходительно усмехнуться тутошним церберам:

– Пушку ищете, что ли? Напрасно. Я человек мирный.

– Извините, это наши обязанности, – отозвалась невозмутимо Жанна. – Теперь вы можете пройти в зал. Вероятно, вам хочется побеседовать с хозяйкой клуба? Надежда Сергеевна обещала скоро прибыть.

– Буду счастлив, – церемонно поклонился Родион, думая, что это будет тот еще номер, если Надежда Сергеевна и впрямь решит с ним познакомиться. Знания о ночном шоу-бизнесе были у него весьма хаотичны и приблизительны. Так, потрепаться, не более.

Ладно, об этой проблеме он подумает, когда столкнется с Надеждой лицом к лицу. А пока лучше поскорее взять билет и затеряться в недрах «Бойфренда», благо обстановка к этому вполне располагала.

Никто не ждет от подобных заведений ни целомудрия, ни даже элементарной сдержанности. Местечки открыты для того, чтобы отрываться – отрываться по-черному, на полную катушку, без тормозов, чувствовать себя свободным и раскрепощенным. Отсюда и непременные условия: полутьма, неровный свет, который мешает видеть, что происходит вокруг, даже за соседним столиком, оглушительная музыка, которая не дает услышать чужих разговоров. Но «Бойфренд» превосходил все виденное Родионом как минимум на порядок. Впечатление усиливали стены, выкрашенные в глухой черный цвет. На вольтах и ваттах здесь экономили самым беззастенчивым образом, компенсируя тусклые лампочки силой децибелов. Однако человек ко всему привыкает, и уже скоро Родион обнаружил, что хаотическая масса, шевелящаяся на эстраде, начинает распадаться на конкретные фигуры, а среди бесформенных глыб можно угадать очертания столиков, скамеек и стойки бара. Музыка, правда, по-прежнему звучала одной сплошной оглушительной мешаниной, ну что ж, не на Первый концерт Чайковского шел… да и не на балет «Жизель», чтобы мысленно хвататься за голову при виде того, ка́к именно здесь танцуют.

Насколько он мог заметить, существ обоего пола было примерно поровну, однако мальчики танцевали строго с мальчиками, девочки с девочками. Девочки терлись друг о дружку всеми выпуклостями и целовались взасос. Молодые люди вели себя точно так же. Самой модной стойкой здесь была такая: прижаться к партнеру сзади и медленно двигаться в ритме музыки не из стороны в сторону, а вперед-назад. Приходилось признать, что Родион значительно отстал от жизни…

Впрочем, господина Мыльникова, шоумена из Хабаровска, такие танцы никак не могли бы удивить. А поэтому Родион придал лицу выражение незамысловатого восторга, взял в баре джин с тоником (вызвав самые глубокие чувства у бармена, которому ужасно надоело смешивать для безденежной молодежи дешевую водку со спрайтом или колой) и подсел на краешек лавочки к ближнему столу. Столы были задвинуты в этакие загончики высотой в половину человеческого роста, по периметру их окружали лавки, так что если кто-то хотел выбраться потанцевать, ему приходилось или попросить остальных подняться, или протискиваться мимо сидящих. Видимо, люди здесь собрались исключительно деликатные: никто не хотел обременять соседа просьбой встать, все елозили задницами по чужим коленям.

После того как трое парней и две девушки по очереди посидели на коленях у Родиона, он слегка устал от приятных ощущений и решил прогуляться в туалет.

Выйдя в коридор, он поглядел в сторону входной двери. Его беспокоило, что до сих пор не появилась Ольга. Неужели ей не удалось прорваться сквозь заслон? Однако такой крутой бабе, как Жанна, должен был очень понравиться милый, нежный облик, приданный Ольге при активном участии Розы, которая оказалась превосходным парикмахером и визажистом. Выйдя из ее рук, Ольга стала сама на себя не похожа, и теперь можно было не бояться, что охрану насторожит ее сходство с Надеждой. Кстати, Надежды в ее знаменитом «змеином» платье Родион тоже не видел.

На двери туалета был нарисован ночной горшок, и заведение это предназначалось для лиц обоего пола. Очередь начиналась еще в коридоре, а когда Родион вошел в «предбанник», то обнаружил, что здесь кипит активная жизнь. Два малокровных мальчика старательно красились перед зеркалом, споря, сочетается ли бледно-зеленая подводка для век с фисташковыми тенями; тут же стриженная почти наголо девица переодевала порвавшиеся колготки, не обращая никакого внимания на окружающих и активно демонстрируя свои чисто символические «стринги»; мужиковатая толстуха курила, опершись на подоконник, и пожирала глазами худые ноги переодевавшейся; потасканный дяденька с тяжелым подбородком и набрякшими веками тискал в углу хорошенького юнца и напевал при этом:

Малыш, ты меня волнуешь!

Малыш, ты меня ревнуешь?

Малыш, ты так меня целуешь…

Впрочем, за точность текста Родион не мог ручаться, потому что метнулся обратно в коридор. Уж лучше вернуться в зал! Там все-таки как-то… спокойнее. Но это была лишь иллюзия, потому что, едва не сбив его с ног, два хорошеньких мальчонки кинулись друг другу на шею и принялись целоваться взасос, приговаривая:

– Знаю, любишь!..

Родион нырнул в зал, перевел дух, взял еще один джин, заодно заказав вино двум девочкам, которые совершенно спокойно, по-дружески попросили его об этом, и присел на свободное местечко за крайним столиком.

К его изумлению, диджей поставил не очередную содрогаловку для рук и ног, а очень красивую мелодию. Пела Чезария Эвора. Чуть улыбаясь от удовольствия, Родион выпил, размышляя, что произойдет, если он, к примеру, пригласит потанцевать не парня, а девушку. Не выгонят ли его с позором? Однако танцевать не больно-то хотелось. Кажется, на сей раз бармен перестарался с джином! Родион невольно зевнул.

Его попросили подвинуться, и рядом уселся изящный паренек восточного типа. У него были длинные ресницы, томные глаза и пухлые губы – мечта любой девицы.

Парню было лет девятнадцать, не больше. Он рассеянно посмотрел на Родиона и так же рассеянно положил ему руку между ног.

Родион до того удивился, что нечаянно сдвинул колени. Почуяв в этом движении поощрение, парень оживился.

– Я делаю все, – сообщил он интимным шепотком. – Все, что захочешь.

Родион очень захотел украсить его волоокое лицо хорошим фингалом, однако вовремя вспомнил о своей разведывательной миссии, и все, что позволил себе, это вынуть проворную ручонку оттуда, где она пребывала, и положить ее на колени хозяину.

– Извини, малыш, – сказал он, подавив новый нечаянный зевок, – ты меня, конечно, волнуешь и все такое, но я жду друга. А он, малыш, так меня ревнует, что спасу нет.

– Меня мой друг тоже ревнует, – ни чуточки не обидевшись, сообщил «малыш». – И даже обещает убить, если я начну встречаться с кем-нибудь другим. Даже когда я просто танцую… – Он сокрушенно махнул рукой.

– Зачем же ты рискуешь? – по-товарищески поинтересовался Родион. – Или сейчас твоего приятеля здесь нет?

– Почему нет? Есть. Он за мной как тень ходит. – «Малыш» указал на высокого широкоплечего парня с угрюмым красивым лицом, какие часто бывают у полукровок, рожденных от смешанных браков между татарами и русскими. – Симпатичный у меня Русланчик, правда?

– Э-э… да, – кивнул Родион, исподтишка разглядывая ревнивца.

Ишь ты – Русланчик! Да это не Русланчик, а Русланище, как минимум просто и сурово – Руслан. При упоминании этого имени развеялась даже его назойливая сонливость. Роза уверяла, что охранника Надежды Гуляевой сегодня в клубе не будет, однако на душе у Родиона против воли стало тревожно.

– Симпатичный, – принужденно согласился он. – Но шибко крутой. Не боишься, что он тебя побьет, увидев рядом со мной?

– Не получится, – хихикнул мальчонка. – Меня на неделю Надежда Сергеевна забирает для своей подружки. А может, и на подольше, если понравлюсь. За это время Руслан так без меня соскучится, что все простит.

– Надежда Сергеевна? Ты хозяйку имеешь в виду? – вновь встрепенулся Родион, отработанным движением сбрасывая распутную руку «малыша», которая опять поползла по его коленям. – Она уже здесь? Мне нужно с ней пообщаться.

– Так она вон за тем столиком сидит, – «малыш» ткнул пальцем в слоистый от сигаретного дыма, прошитый частыми стежками стробоскопов полумрак. – Видишь? Платье блестит.

Что-то и впрямь малахитово поблескивало в том направлении, и Родион вдруг решился подойти к Надежде. В этой темнотище и дыму ее никак не разглядеть издалека. А посмотреть на нее надо. Наверняка охрана предупредила ее насчет «господина Мыльникова из Хабаровска». Если гость не подойдет к хозяйке, она удивится. Еще возникнут какие-нибудь подозрения. Лучше представиться, похвалить заведение, взять инициативу разговора в свои руки. О чем говорить? Да хотя бы о рекламе. Как Надежда рекламирует свои клубы? Скажем, в том доме, где жил Родион, в соседнем подъезде на четвертом этаже располагался нормальный публичный дом. По ночам из машин, спешно подруливавших к подъезду, неслись громогласные заказы:

– Черненькую и блондинку-худышку!

– Ребятки, сделайте нам быстренько рыжую, беленькую с косой и роковую брюнеточку!

И все в этом роде. Однако вывеска внизу, у входа в подъезд, гласила: «Сауна, тренажеры, массаж». Такой же текст шел в бегущей строке в телерекламе. И все, от городского начальства до последнего мента, отлично знали, что скрывается за этой строкой. И не чесались, не мычали, не телились! Небось еще и сами заказывали девочек!

– Слушай, – вдруг прижался к нему «малыш», о котором Родион, честно сказать, уже успел подзабыть. – Возьми мне выпить, а? У меня денег нету, а Руслана я из принципа не буду просить. Возьми, будь другом.

Его телячьи глазки, окруженные сказочными, богатейшими ресницами, хлопнули раз и другой. Родион невольно усмехнулся – это чудо природы очень умело пользовалось простейшими женскими уловками. Что имела в виду Надежда, когда нанимала для своей подруги типичного гомика? Это злая дамская шуточка или парнишка и впрямь «делает все»? Талантливая нынче пошла молодежь…

– Ладно, я сегодня добрый, – кивнул Родион, снова подавив зевок. – Ты что пьешь, милашка?

– Коньяк, если можно, с апельсиновым соком, – нежно отозвался «милашка».

«Господи! Ну и вкус! А ты что хотел, чтобы он «Голубой джин» заказал?»

Родион двинулся к бару, снова и снова вглядываясь в глубину зала. Нет, Ольги точно нет. Значит, наметанный взгляд Жанны разоблачил-таки ее. Ну ничего, этот вариант был предусмотрен: Ольга будет ждать его у Розы. А он сейчас быстренько покалякает с Надеждой и свалит отсюда.

Скучно тут все-таки. То ли он большего эпатажа ожидал, то ли взыграло ретивое нормального мужика, да и сонливость одолевала все сильнее.

У Родиона вдруг заплелись ноги. Он пошатнулся, оперся на стойку бара. Рядом немедленно вырос мрачный красавец Руслан, да и хорошенький «малыш» встревоженно выскочил из-за стола:

– Эй, тебе что, нехорошо? Может, в туалет?

– Я провожу, – кивнул Руслан и, подхватив Родиона под руку, выволок его в коридор.

«Да я в порядке!» – хотел крикнуть Родион, однако злое лицо Руслана вдруг поплыло вправо… влево…

– Долго возишься, – послышался рядом негромкий женский голос. – «Скорая» уже здесь.

Родион повернул голову, чтобы посмотреть, кто это говорит, и пропустил момент, когда Руслан размахнулся. Сильнейший удар в солнечное сплетение, казалось, вышиб весь воздух из легких Родиона. Задыхаясь, он согнулся – и получил удар по голове. Рухнул на пол и остался лежать недвижим.

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

– Полетел, полетел!

Егор лениво поднял голову. Над длинной полоской пляжа, над серо-бежевой горой с надписью на арабском «Аллах, родина, король» взмывал сине-алый полосатый параплан, под которым болталась человеческая фигурка, напряженно вцепившаяся в стропы.

«Во, обкуренные! Ветер-то, ветер… Сдует ведь мужика!»

Егор рывком сел, сморщился от боли в ноге, уставился в синие-синие ясные небеса.

Чудеса природы. Параплан, который, по идее, должен был мотаться из стороны в сторону, словно консервная банка на хвосте у собаки, плавно реял в вышине, удерживаемый тросом, который тянулся к моторной лодочке, шныряющей поодаль от берега. Значит, там, в вышине, ветра нету, что ли?

Егор посмотрел на море. Вот это и называется – крутая волна. Не совсем то, что на известной картине Хокусая, где она вообще в бараний рог закручена, однако тоже ничего себе. И чем ближе к берегу, тем больше она ярится, тем сильнее загибается, тем больше свой норов показать хочет.

Был у Егора некогда знакомец, Паша Семейкин, такой ходячий танк, который знал только две буквы: А и Я, две цифры – 1 и 10, но своим бычьим интеллектом хорошо умел запугивать людей, просто-напросто ярясь перед ними, излучая показную лютость.

Вот так же ярилась, лютовала показушная волна у берега. Лодка в полусотне метров подальше в море практически дрейфовала, но что творилось в полосе прибоя! Водные мотоциклы никак не могли пересечь роковую линию: то один, то другой срывался на скорости с берега – и почти тотчас ложился на бок, подминая храбрецов в спасательных жилетах. Около места старта царило нездоровое оживление: известно, людей хлебом не корми, только дай полюбоваться, как у супермена что-то не получается, а сегодня покататься на мотоциклах собрались отборные ребятки: рост, плечи, икроножные мышцы, бицепсы-трицепсы… Однако голливудские стандарты не больно-то помогали справиться с волной, и загорелые супермены уже лоснились не то от пота, не то от соленой воды, а скорее от здоровой злости.

Егор бессильно перевернулся на спину и прикрыл лицо локтем от солнца. Придурки. Придурки молодые! Эх, вот если бы он сел на мотоцикл, он бы показал тот единственный способ, каким можно перескочить полосу прибоя! А эти словно никогда не видели, как отходит от берега рыбачья лодка, если надо одолеть волну. Жизни не знают, но ведь и в кино это сплошь и рядом показывают. Он, Гоша Царев, преподал бы им урок… если бы был с ногами.

…Самое обидное, этот поганый Паша́ отлично понимал, что он натворил. После поездки, когда туристы, счастливые, но довольные, напоенные местным очень сладким мятным чаем и накормленные вкуснейшими печенюшками, отправились попрощаться со своими скакунами, Егор, привезенный на ипподром на служебном джипе, с ногой, щедро смазанной какой-то особой спортивной противоударной мазью и замотанной в бинт, принявший две тысячи поклонов, извинений и уверений, что все будет исключительно о’кей, потащился с ними. Нога как бы и не болела, так, слегка ныла, Егор почти и не припадал на нее, а впрочем, даже если бы у него оказался перелом, а не сильнейший ушиб, ему казалось, что он все равно ходил бы гоголем, только бы стереть ехидненькую полуулыбочку с лица Родиона.

Итак, пошли попрощаться с коняшками. Микадо радостно заржал, когда Родион выкрикнул его имя. Батал очень мило кивал «Надюшке» и подбирал с ее ладони остатки печенья с таким аппетитом, словно и не нажрался до отвала эвкалиптовой коры. Вообще все обитатели конюшни отнеслись к своим седокам любезно и вежливо. И только Паша, завидев хромающего Егора, резко повернулся спиной к открытой загородке – да так и стоял все время, пока не ушли туристы. То ли со стыда сгорал, стеснялся показать свою бесстыжую морду, сам себя в угол поставил, то ли боялся, что получит по этой морде, то ли, наоборот, выражал свое презрение к неумелому наезднику. А может, просто-напросто решил погрызть угол денника за неимением эвкалипта?

– Переживает, бедолага, – пробормотал за спиной Егора – кто? Угадайте с трех раз!

«Это ты переживаешь, – с бессильной злостью подумал Егор, – небось это ты переживаешь, что Паша́, тварь мавританская, мне на голову не наступил! Тогда бы все твои проблемы живенько разрешились!»

Какие проблемы были у Родиона из-за него, что случилось бы, если бы он убрался с пути этой парочки, Егор, конечно, не представлял. Более того, он даже не знал точно, мешал ли им вообще. Может быть, они просто похихикивали над татуированным чудаком, который периодически начинал делать толстые намеки на тонкие обстоятельства, но не в силах был ничего доказать. Конечно, Егор мог бы во всеуслышание заявить, что Надежда Гуляева – вовсе не Надежда Гуляева. Но кто б его, вот какой вопрос, послушал? Девка эта рыжая, конечно, имела все документы в полном порядке, иначе ее никто бы за границу не выпустил! Путевка на ее имя, загранпаспорт, карта банковская, то-се. На Егора посмотрели бы как на идиота, если бы он вылез со своими разоблачениями.

«А может, я и есть идиот? – говорил он себе иной раз. – Мало ли какие могут быть у людей резоны?!»

Успокаивать себя таким образом – ошибочная логика барана. Татуировка, неумело скопированное и перенесенное на другое тело Гошино рукомесло, – вот главное свидетельство, что дело здесь нечисто, что у парочки какие-то либо очень гнусные, либо очень высокие цели.

Высокие, ха-ха! Выдавать одного человека за другого во имя каких-то несусветных вершин? Да бросьте, ребята, не надо ля-ля.

– Не выйдет! – Егор в бессильной злобе стукнул кулаком по песку, потом еще раз и другой. – Ничего у вас не выйдет!

– Ну почему же?

Егор вскинулся, не веря своим ушам.

Родион! Да что ж этот тип снова и снова высовывается, надо или не надо, будто запасная карта из рукава неумелого кидалы? Откуда сейчас взялся? Зачем подошел? Или наконец решился поговорить напрямую? Егор как раз этого и хотел, но отчего же вдруг захолодело, поджалось все у него в животе от неприятнейшего предчувствия?

А Родион между тем и не смотрел на него. Взгляд его был устремлен на очередного смельчака, который выползал на берег на карачках, а водный мотоцикл, к которому он был пристегнут страховкой, влачился за ним, как… как Паша́ влачился на поводу у сердитого тренера.

– На самом деле это очень просто, – сказал Родион и быстро пошел по песку к стоянке водных мотоциклов.

Он обменялся двумя-тремя словами с инструктором, высоким негром, который на первый взгляд казался совершенно голым, потому что его облегающая майка и шорты почти не отличались по цвету от черно-лиловой кожи, махнул рукой в ту сторону, где под пляжными зонтами оживленно болтала о чем-то группка женщин (Егор различил зеленый купальник «Надюшки»), словно показал, что за него заплатит во-он та девушка, а потом начал надевать защитные очки. Прилаживал он их как-то слишком долго, на взгляд Егора, и тот малость приободрился. Похоже, Родион захотел пофорсить, но вовремя одумался.

Этот тип словно почуял его мысли! Обернулся к Егору, помахал ему, как лучшему другу, товарищу и брату, демонстрируя: со мной, мол, все в порядочке, – а потом жестом показал инструктору, чтобы тот вытянул мотоцикл на берег.

Егор стиснул зубы. Неужели этот надутый пижон сообразил, что́ именно нужно сделать, чтобы проскочить самую опасную полосу? Да нет, не может быть. Откуда ему знать?..

Родион оседлал мотоцикл, запрокинулся назад так, что машина стала дыбом, – и с места врубил такую скорость, что песок взвихрился вокруг шин, и Егору на миг показалось, что маневр не удастся, мотоцикл просто завязнет в песке. Нет, пошло, пошло, как по маслу пошло!

В туче водяных брызг и пены, задрав руль к небесам, поставив мотоцикл на дыбы, как Микадо, Родион оторвался от земли, перескочил через бьющую в берег самую сильную волну и на крутом вираже вошел в более спокойное водное пространство. И мотоцикл запрыгал по гребням, взрезая их, проваливаясь между ними, взмывая на самые высокие. Сафари!

Несколько человек, оценив «ноу-хау», тотчас бросились к мотоциклам. Кому-то удалось повторить опасный трюк, кому-то нет, но все сразу оживились (естес-сно, человек снова покорил природу!), на берегу теперь царила веселая суматоха. Один Егор лежал, тоскливо выискивая взглядом черно-зеленый мотоцикл, улетевший дальше других.

Холера ясна, пся крев, как говорят не любимые Гошей Царевым поляки. Да шоб тоби повылазило, как говорят еще более не любимые им хохлы. Почему, ну почему судьба устроила ему такую подлянку с ногой?! Почему противоударная мазь больше не помогает, не унимает тянущую боль? Почему он не способен, дурак, смириться, и прервать путешествие, и уехать домой, волоча за собой ушибленную забинтованную ножонку, и тихо пережить случившееся, получив по медицинской страховке неплохие денежки… Почему загадка с «Надюшкой» зацепила его так, что он просто ку-ку? Не в том ли дело, что оригинал когда-то принадлежал Егору и теперь он просто бесится от ревности, что копия принадлежит кому-то другому? Почему его так заедают насмешливые взгляды Родиона, этого провокатора? Конечно, провокатора, другого слова не подберешь. Ведь не кто другой, как он, спровоцировал Егора вдруг подняться с песка, забрать шорты и майку, сунуть ноги в сланцы и захромать, подволакивая ногу с тугой повязкой, по пляжу?! Дурень, если ты сядешь на водный мотоцикл, твоей ноге хана, ведь там требуется куда большее напряжение мышц, чем для того, чтобы удержать в повиновении конягу, а ты даже этого не смог!

Егор деревянным шагом миновал стоянку водных мотоциклов и двинулся дальше по пляжу. Ведь сел бы, баран, сел бы на мотоцикл – удержал тебя страх… и не того, что повредит ноге, а того, что из-за нее не сможешь справиться с мотоциклом. И куда же ты топаешь, позволь тебя спросить, Гоша-Гашиш? Неужели вон к тем трем парням, которые топчутся вокруг аккуратно уложенного на песок сине-алого полосатого купола, из-под которого только что выбрался какой-то пузатый немчик, счастливый и гордый, словно только что совершил первый выход в космос? Немец-перец-колбаса…

– Эй, ты, хау мач зис тревел? – обратился Егор к худющему глазастому арабу в «бермудах», которые тот, очевидно, позаимствовал у какого-то знакомого толстяка и потому постоянно их придерживал, чтобы не спадали.

– Твенти долларз, – ответил тот, для верности еще дважды тряхнув обеими руками: – Тен энд тен – твенти долларз! – И проворно поймал на своих тощих бедрах скользнувшие вниз «бермуды».

– Однако! – сказал Егор, вспомнив вдруг Кису Воробьянинова, но спорить не стал, а вынул из кармана шортов две зеленые бумажки. – Поехали?

– Поехали, поехали! – радостно повторил араб, который, конечно, давно сделался полиглотом, общаясь на этом пляже с самой разноязычной публикой, и неистово замахал рукой, семафоря лениво застывшей в море лодочке.

Вслед за тем он и его помощник, такой же худой, но совсем темнокожий, наверное, мулат, начали собирать Егора в этот безумный «тревел». А он покорно поворачивался, все никак не в силах взять в толк: за каким чертом собирается совершить очередную глупость в своей жизни? И ведь очень может быть, уже почти наверняка – последнюю!

Это уже масть ему такая пошла – терпеть неудачи. Егор уже знал за своей судьбой такое: подул ветер не в том направлении – и теперь долго будет дуть. Морская болезнь, Паша́, постоявший на его ноге, – только начало, мелкие звенья в цепи куда более крупных неприятностей. И неведомо, что ждет его там, под куполом параплана, взмывшего в небеса. Но ждет какая-то крупная гадость, это факт, что ждет!

– Мистер, мистер, лисн ту ми, лисн!

Егор встряхнулся, сообразив, что какой-то волшебной силой уже облачен в спасательный жилет, всунут в некое подобие упряжи, к его поясу уже пристегнут трос, тянущийся к лодке, а к упряжи прикреплены стропы параплана. Тощий араб («бермуды» больше не спадали, точно приклеились к его бедрам, а может, он сообразил наконец покрепче затянуть завязки) давно и настойчиво добивался его внимания, пытаясь что-то объяснить. Его англо-франко-немецкая трескотня была совершенно неудобоварима, и Егор с сожалением покачал головой, ответив почему-то на испанском (с другой стороны, из пяти слов, которые он знал по-испански, два были именно эти):

– Но компрендо! Не понимаю!

– Он говорит, что вам надо следить за лодкой, – произнес по-русски негромкий женский голос, и Егор почувствовал, что его голые руки покрылись мурашками.

«Надюшка»! Стоит рядом, смотрит на него своими холодноватыми серо-зелеными глазами, спокойно смотрит, как на незнакомого человека, спокойно звучит ее голос:

– Он говорит, что, когда вы окажетесь вон у той горы, где буквы, вы должны обратить внимание на лодку. Парень, который ведет ее, махнет вам рукой, и по этому знаку вы должны очень сильно потянуть вот за эту стропу. Вот здесь, где привязана зеленая тряпочка.

«Надюшка» подергала зеленый лоскут, привязанный к стропе параплана над левым плечом Егора.

– Параплан после этого повернет и полетит в обратную сторону. Теперь уже смотрите на берег и, когда махнет рукой этот парень, – она указала на араба, – тяните за правую стропу. Вас снова развернет, а потом начнется снижение.

– Спасибо… Надя, – сказал Егор.

Глаза ее чуть сузились, брови взволнованно дрогнули, хотя что он такого сказал? Ее как бы Надеждой Гуляевой зовут, имя ее он уже не раз слышал. Но оба они знали, что в его словах – скрытая издевка, что эта простенькая благодарность так и утыкана намеками, словно ловчая яма – кольями, и оба чуют опасность, исходящую друг от друга, и выжидают, выжидают… чего?

– Поехали-поехали? – с лучезарной улыбкой спросил араб. – Гос-по-ди по-ми-люй?

И перекрестился слева направо, двумя пальцами, как крестятся католики, к примеру, не любимые Егором поляки.

– Холера ясна! – с ненавистью улыбнулся тот. – Поехали!

Араб махнул рукой парню в лодке. Трос на мгновение ослаб, тяжесть параплана потянула Егора назад, он осел на корточки, но тотчас трос начал подбираться, натягиваться, и Егор, так же полусидя, странно перебирая ногами, прыгая в основном на одной здоровой, потащился по берегу, постепенно приподнимаясь, приподнимаясь… Пенистая волна коснулась его ног, это прикосновение показалось ледяным, пугающим… но пугаться уже было некогда, потому что трос резко натянулся, и Егор начал стремительно, неудержимо взмывать ввысь. Полоса берега осталась позади, теперь впереди лежала только изумрудная, в туманно-серебристой дымке гладь океана, небо было впереди, высокое-превысокое, и Егор вдруг враз все забыл, сошел с ума от счастья и чуть ли не со слезами завопил, повиснув между небом и морем, захлебываясь ветром и солнцем:

– Ура! Я лечу! Я ле-чу!

Помнится, в известной детской сказке именно так орала лягушка-путешественница – прежде чем сорваться с вышины и грянуть наземь.

Ольга Еремеева

Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Говорят, случайностей в жизни не бывает. Вообще! Все, дескать, закономерно и обоснованно. И то, что нам кажется прихотливой игрой легкомысленного господина по имени Случай, не более чем тщательная разработка расчетливой интриганки по имени Судьба. Начиная с сегодняшнего вечера Ольга готова была в это поверить. Тем более что Судьба все-таки женщина. И козни ее, направленные во благо, во зло ли, должны быть чисто женскими. А значит, поначалу кажущимися несерьезными, мелочными, безобидными. Скажем, порвутся у тебя колготки в самый ответственный момент жизни – и все, пиши пропало: свидание испорчено или вовсе не состоялось, ты опоздала на деловую встречу, и конкурент успел перехватить выгодный контракт, маршрутка ушла без тебя и… Вечером, из теленовостей, узнаешь, что «пазик» перевернулся на мосту. И ты смотришь на стонущих, окровавленных людей и понять не можешь, как из-за такой чепухи, как порвавшиеся некстати колготки (а они рвались когда-нибудь кстати?!), ты умудрилась остаться в живых?

Для мужчин эти разговоры – звук пустой, но всякая женщина отлично знает, какую роковую роль частенько играют в жизни колготки. И понимает существенную разницу между третьим и четвертым размерами. В ширину они практически одинаковы. А вот в длину чуточку не совпадают. Ровно настолько, чтобы женщина, привыкшая носить размер четвертый, в третьем чувствовала себя некомфортно и постоянно испытывала искушение подтянуть сползающие с бедер колготки. А в укромных уголках, оглянувшись, не видит ли кто, принималась-таки их поддергивать. Кончаются эти бесплодные усилия всегда одинаково: дернешь чуточку посильней – и «российская сенсация» вся покрывается стремительно удлиняющимися стрелками. И ты смотришь на них дура-дурой, совершенно не представляя, что теперь делать. Потому что на дворе одиннадцать вечера, все магазины закрыты, а запасные колготки ты с собой не взяла. Шелковая сумочка, которую тебе одолжила Роза в дополнение в неприличному мини-платьицу, вмещает только крошечную расческу, пудреницу, помаду, твой паспорт (по ночным клубам часто шмонает милиция с проверками документов, тут рисковать и больно-то анонимничать не стоит!) и вложенные в него четыре купюры: две бумажные – по сто баксов и две «деревянные» – пятисотка и сотенная. Нет там места для коробочки с колготками! А раз так – забавное какое выражение, правда? Раз так… «растак тебя и перетак!» – все старания твои собственные, Родиона и Розы пошли насмарку из-за того, что ты, покупая днем колготки, недосмотрела и вместо четвертого размера взяла третий. Почему? Случайно? Или, как говорится, «судьба такая»?

Даже в темноте заметно, как белеют коленки сквозь дырки. Полный кошмар. В таком виде и в вытрезвитель небось не возьмут, не то чтобы пустить в ночной клуб.

Ольга осторожно приблизилась к крыльцу «Бой-френда» и всмотрелась в широкоплечие фигуры охранников. Мужикам заморочить голову – не штука, но вот этой Жанне, о которой особо предупреждала Роза, вряд ли удастся.

– Холодно, мужики, давайте закроем дверь, – послышался в это время голос одного из охранников. – Кому надо – постучат.

Дверь захлопнулась, стало совсем темно.

Ольга прислонилась к шершавой бетонной стене, почти физически ощущая, как уходит время. Родион, конечно, уже беспокоится. Давно миновали двадцать минут после его прихода в «Бойфренд». Думает, Ольгу не пропустила охрана, а тут такая глупость… Ничего трагического, понятное дело, не произойдет, если Ольга вернется к Розе. Но до чего любопытно было посмотреть на эту самую Надежду! И не хочется оставлять Родиона одного в таком месте.

Ну в каком – таком? В опасном? Чем же для него опасно посещение ночного клуба? С точки зрения развития сюжета их поисков – ничем, потому что ни Надежда, ни Руслан представления не имеют, что Васька Крутиков послал к Снежной королеве «шпионов». Об их существовании никто представления не имеет. Значит, тревога имеет другие корни? Совсем другие? Ты видишь опасность в том, что Родион находится в таком грязном месте, где возможно все, куда люди приходят именно за нечистыми, ни к чему не обязывающими удовольствиями, и тебе почему-то невыносимо, страшно, смертельно подумать – даже просто подумать! – что Родион может поддаться искушению отведать этих удовольствий…

Нет, не в том смысле, что его интересуют мальчики, это даже и вообразить невозможно. Но ведь в «Бой-френде» полно не только мальчиков, но и девочек…

Ну да. Он будет ждать Ольгу, потом махнет на нее рукой, поняв, что она не придет, выпьет, одуреет и накинется на какую-нибудь доступную красотку. А если она все же прорвется в клуб, то будет, как ревнивая жена, бдить за ним неусыпным оком и сдерживать его естественные порывы?

При мысли о «естественных порывах» молодого одинокого красивого мужчины ее настроение испортилось окончательно. А почему? Какие у тебя права на него вообще и на его потребности – в частности? Опять навоображала себе невесть чего – в точности как было с Денисом. Ну разве можно всерьез воспринимать взгляды – только взгляды, даже не слова! Родион ничего не говорил – только смотрел, а ты уж решила…. Он смотрел на тебя не как на женщину, он видел делового партнера, соратника, боевую подругу, вот кого. А ты размечталась! А ты с трудом скрывала огорчение, что он не начал тебя лапать еще «У Ганса», что был воплощением корректности при всех последующих встречах и совершенно не стремился воспользоваться преимуществами СВ, в котором вы ехали в Северо-Луцк. От непонятной, никчемной, необоснованной, а оттого еще более горькой обиды ты держалась холодней Снегурочки – небось даже Снежная королева Надежда Гуляева позавидовала бы! – сама понимая при этом: даже если и возникли у мужика какие-то поползновения, ты их придушила своей льдистостью просто-таки в зародыше. Но поделать с собой и со своей бешеной гордыней Ольга ничего не могла.

Ну вот теперь и стой под крылечком этого поганого кабака, и переживай, и кляни себя, и мучайся от ревности, представляя, как он там… а ты тут, в рваных колготках. Дура, дура, главное, винить некого, кроме себя, где были твои глаза, когда ты цапнула эту коробочку с третьим номером?!

Секундочку! А кто сказал, что ты должна носить на себе эту рванину? Снять их к черту, да и все! Может, у нее такие прозрачные чулочки. Сейчас ведь во всем моден «эффект голого тела». Охранники небось и не поймут, голые ноги или нет. А если начальница секьюрити Жанна и в самом деле активная лесбиянка, у нее голоногая девица вызовет повышенную симпатию, а совсем не отвращение и настороженность. Может рискнуть? Главное ведь – прорваться внутрь, а там, судя по всему, интимный полумрак, никто и внимания не обратит, есть на очередной девульке колготки или нет их. И вообще, может быть, сейчас в Европах и Америках мода такая – в разгар студеной весны шляться практически босиком!

Ольга уже начала задирать узенькую коротюсенькую юбчонку, чтобы стащить колготки, как вдруг сзади послышался шорох шин по асфальту. Она едва успела одернуть подол и выпрямиться, как ее осветил свет фар, и мимо, мягко оседая на выбоинах, почти бесшумно проплыл черный приземистый автомобиль. Ольга порскнула в сторону, в темноту, с ужасом думая, что шофер, конечно, видел ее с наполовину задранной юбкой и принял за какую-нибудь бесстыдницу, которая решила прямо здесь, на углу, присесть пописать. Сты-до-бища…

Автомобиль остановился, хлопнула дверца, потом другая. Послышался стук каблуков, холодноватый, неприязненный голос:

– Опять держите дверь закрытой? Сколько раз повторяла: двери настежь, охрана на пороге, все подходы просматриваются.

– Надежда Сергеевна, ребята мерзнут. – В мужском голосе звучали примирительные интонации.

– Мерзнут?! Пусть одеваются теплее. Забыли, как мы брали «Голливуд»? Вот при таких же запертых дверях, при таком же безмятежном покое. Хотите, чтобы и нас так же взяли? Руслан, договоримся: это мое последнее замечание. Еще раз вижу такую картину – увольняю к черту всех! Так им и передай.

– Хорошо.

Каблуки простучали по ступенькам, послышался звук открываемой двери, торопливые, заискивающие восклицания, потом все стихло, и только отрывистые звуки музыки глухо доносились из недр клуба.

Ольга перевела дыхание: кажется, ее не заметили. Первым чувством было только облегчение, а потом вдруг до нее дошло: да ведь это приехали Надежда и Руслан! Черт, Руслан… Роза клялась и божилась, что его не будет. Не худо бы поспешить, не худо бы предупредить Родиона, что на шахматной доске выдуманной ими партии возникла новая фигура. Ей вдруг стало ужасно жаль, что она заставила, просто-таки вынудила Родиона избавиться от пистолета. Учитывая, что в клубе теперь Руслан, с пистолетом Родион чувствовал бы себя увереннее. Нет, конечно, никакой опасности для него нет, старательно твердила себе Ольга, но мужчины – они ведь как дети, им необходимы опасные игрушки. Пистолет в кармане – для мужчины то же, что для женщины – целые колготки!

Она опять свернула за угол и невдалеке в отсветах тусклого уличного фонаря увидела несколько сложенных друг на дружку бетонных блоков. На цыпочках перебежала двор, обошла блоки так, чтобы не попасть в пятна света, присела, сунула руку в приметную щель. На миг пересохло в горле: а пистолет-то где?! Но вот скользнул под пальцами мягкий шелк – Родион, прежде чем расстаться с любимой игрушкой, завернул ее в кашне.

Вытащив пистолет, Ольга зачем-то прижала кашне к лицу. Ей никогда не нравился запах «Фаренгейта», но сейчас она подумала, что на самом-то деле это очень хороший парфюм, пусть немножко грубоватый, но чувственный, какой-то… определенный. Определенность! Как ей не хватало этого в жизни, не хватало в отношениях с мужчинами… с Родионом! И так вдруг захотелось ей поскорее оказаться в душной, прокуренной, дразняще-развратной полутьме «Бойфренда», отыскать Родиона, – для окружающих ведь они незнакомы, – рассказать о прибытии опасной парочки, Надежды и Руслана. Может быть, он что-нибудь скажет, как-нибудь даст ей понять, что между ними происходит, – вообще, происходит ли что-то?

Она вскочила и опять побежала в темноту, окружающую клуб. Кашне, чтобы не мешалось, намотала на шею, пистолет… Ох, а его куда девать? В карман пальто – но ведь пальто она сдаст в гардеробную! В сумке места даже для колготок не нашлось, а уж эту тяжеленную «беретту» разве спрячешь?!

Ольга опять остановилась у знакомого угла, прикидывая, что же делать. А, была не была! Опять надо завернуть пистолет в кашне и взять под мышку. Мало ли что там может быть у девушки! Главное – прорваться в «Бойфренд». Черт, чуть не забыла снять эти многажды проклятые колготки!

Ольга снова начала приподнимать облепившую тело юбчонку – и похолодела, услышав за спиной шорох шин по асфальту. Да что ж это за напасть! Едва успела кинуться в темноту, чудом не выронив пистолет, припала к стенке, вспотев от стыда.

Разъездились тут!

Обернулась. На сей раз это была большая белая машина – «Фольксваген». В освещенной кабине – двое в белых халатах. Да ведь это «Скорая помощь», Ольга не раз видела такие в Нижнем. Обычно на них написано «Интенсивная терапия», или «Реанимация», или что-то в этом роде. И они неслись со скоростью света, оглушая сиреной всех вокруг. А эта почему-то крадется почти бесшумно. Вот остановилась у крыльца «Бой-френда». Из кабины выпрыгнули врач и водитель, из салона – санитар. Ольга машинально отметила, что все трое такие же мощные широкоплечие парни, как и стоящие на крыльце охранники.

– Быстро вы, ребята, – в голосе Жанны слышалось уважение. – Берите носилки, пошли.

Шофер и санитар открыли заднюю дверцу салона, вытащили носилки, вошли в клуб. Неужели кому-то стало так уж плохо, что даже носилки нужны? Пить надо меньше!

Ольга сокрушенно покачала головой. Вот же напасть, а? Как не повезет сначала, так и до конца везти не будет. Теперь начнут суетиться с каким-то надравшимся клиентом, еще, не дай бог, выйдет посмотреть, в чем дело, сама Надежда… Не самое лучшее время прорываться в злачное место голоногой девушке!

Ольга нервно хихикнула.

На крыльце послышались тяжелые шаги. Шофер и санитар несли кого-то на носилках.

– Осторожно, голову придерживайте, расколотите ведь о ступеньки, – посоветовал кто-то из охранников, но советчика перебил холодный мужской голос:

– Заткнитесь, ребята. Не ваше дело.

Ольга слышала этот голос только раз, но сразу узнала. Руслан…

Охранников с крыльца точно ветром сдуло. Облокотясь о перила, Руслан внимательно следил, как носилки задвинули в салон. На ходу надевая куртку, с крыльца спустился какой-то парнишка, забрался в машину.

– Смотри там за ним как следует! – напутствовал его Руслан. – И храни тебя Аллах, если что не так. Понял, Равиль? Не только тебе, но и сестрице твоей тогда не поздоровится!

– Да ладно, вечно ты меня пугаешь! Что я, ребенок? – тонким, обиженным голосом отозвался парнишка и захлопнул за собой дверцу.

– Поехали. Поехали! – сердито сказал врач. – Нам через полтора часа надо на дежурство заступить, иначе не избежать скандала.

– Да тут ехать-то! – усмехнулся Руслан. – Успеете вернуться, еще и поужинать успеете. Счастливо, ребята!

Врач, санитар, шофер обменялись с ним рукопожатиями, заняли свои места, белый «Фольксваген» мягко выполз со двора, но стоило ему вывернуть на улицу, как Ольга услышала задыхающийся от нетерпения вой сирены. Да, судя по всему, этому неизвестному человеку и впрямь стало очень плохо!

– Все? – Женский голос заставил ее вздрогнуть.

Надежда!

– Так точно. – Руслан почтительно выпрямился. – Не стойте на сквозняке, Надежда Сергеевна.

– Да ладно, не суетись, – сердито отмахнулась та. – Все-таки не пойму, почему он был один. Жанна клянется, что та сучка не появлялась. Вообще были только три чужие девки, но ни одна не подходила под описание. А всех остальных Жанна знает как облупленных, со всеми в разное время трахалась. Почему же эта тварь не пришла?

– Может, они по пути перерешили что-нибудь? Может быть, надумали, что парень один останется в клубе? А она ушла, – отозвался Руслан.

– Ну, идти ей некуда, только к Розе. Вот что… Давай тут еще немножко помаячим, вдруг она все же появится, а потом наведаемся на их явку. Оч-чень любопытно будет поглядеть на нее. Думаю, она с удовольствием встретится со своим дружком.

– Хорошо, хорошо, только не стойте больше на крыльце, – проворчал Руслан. – Заболеете, что мы все будем делать?

– Отвяжись! – буркнула Надежда, и стук ее каблуков потонул в недрах клуба.

Ольга привалилась спиной к стене. Ноги у нее были как вареные макаронины – гнулись, не держали. Она сползла на землю и села, нелепо выставив коленки, белевшие сквозь разорванные колготки.

Теперь она знала, кому так внезапно стало плохо в ночном клубе «Бойфренд», догадалась, кого увезла «Скорая». Но вот чего она совершенно не представляла себе, так это что теперь ей делать…

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

Ему удалось несколько лет назад полетать в небе над Карадагом на дельталете – это такой дельтаплан с моторчиком, очень смешной крылатый мотоцикл. Потрясающая штука, потрясающее ощущение! И страшно – а вдруг заглохнет мотор?! Сейчас Егор ожидал чего-то подобного по силе чувств и страха, но параплан над мавританским берегом, над атлантической волной – это было нечто особенное. Потому что вокруг царила тишина, и ни треска лодочного мотора, ни криков с берега, ни биения волн – ничего не было слышно, только ветер негромко шумел, а может, это кровь пела в ушах. Мгновения острого, непостижимого счастья слились в какой-то сплошной солнечный, сияющий поток. Отчего-то слезы выбивались из глаз – там, над Карадагом, это было понятно, там бешеный ветер бил в лицо, а здесь-то, при этом плавном парении, с чего вдруг?

Может быть, люди когда-то умели летать, как птицы, нет, лучше, быстрее птиц, а потом забыли об этом? Боги лишили нас памяти, но сохранилась глубоко запрятанная тоска по высоте, оттого нас так странно, так властно влечет она? Икар, сказки о летучих кораблях, мужики, прыгающие с колоколен в тщетной надежде взмахнуть привязанными за спиной деревянными крыльями, братья Монгольфье, Древницкий, авиатор Уточкин, Амундсен с его дирижаблем, самолеты, потом эти упорные, словно под массовым гипнозом совершаемые прорывы в космос… зачем?! Просто ради ощущения полета и высоты?

Егора даже мороз по коже пробрал. Никогда ему не приходили в голову такие мысли. Не по себе сделалось от странного, непривычного одиночества, и, словно пытаясь уцепиться за некую пуповину, соединяющую его с привычным, с прежним, сугубо земным, он проследил взглядом путь длинного-предлинного, метров триста, не меньше, троса, связывающего его с лодкой. Прикинул длину прогиба и решил, что парит на высоте никак не меньше шестидесяти метров над морем. Не слабо! Редкая птица…

А где птицы, кстати? Нетути. Чайки небось так высоко не залетают!

– Ого! – вдруг завопил Егор в самозабвенном припадке восторга. – Ого-го!

Парень в лодке, словно услышав его, вдруг вскинул голову и отчаянно закрутил руками в разные стороны.

Как, уже? Вроде бы «Надюшка» говорила, что сигнал поступит, когда лодка отвернет от горы со знаменитой надписью, а она пока еще не поворачивает… Но ошибки быть не может – лодочник машет руками так, словно хочет непременно вывернуть их из плеч. Егор покосился влево, нашел взглядом зеленый лоскут, надежно привязанный к стропам, и с силой потянул их вниз.

Параплан качнулся. Сине-алый купол резко накренился в левую сторону, и Егор ахнуть не успел, как его тоже повлекло влево вместе с ременным седлом, в котором он сидел. Пытаясь сохранить равновесие, он начал хвататься руками за стропы, которые только что вибрировали от натяжения, а сейчас никли, провисали, словно перегруженные бельевые веревки, и купол вело все резче и резче влево, пока ненадежное ременное седалище, в которому был пристегнут Егор, не оказалось накрыто съежившимся краем параплана и не повлекло человека вместе с собой вниз, вниз, неудержимо вниз – к зеленой непроглядной глубине.

Вряд ли Егор успел осознать, что падает. Он просто-напросто боролся, боролся с чем-то неподвластным, странным, непостижимым, боролся, не отдавая себе отчета в том, что делает. Падение не показалось ему стремительным или очень пугающим, потому что он ничего не видел вокруг, кроме сомкнувшегося купола. В этом подобии кокона он и рухнул в воду. Его счастье, что правые стропы сильно задрались вверх и не спутались с тросом, как левые, иначе в этом своем сине-алом мешке мог бы и разбиться при ударе о воду, но тело его вошло в волну, пронзило ее, повлеклось в глубину, потом рванулось вверх, когда параплан лег набок, и Егора вышибло из воды, как пробку из бутылки, ну а потом тяжелый шелк лег ему на голову и снова начал вдавливать в воду.

«Надюшка! Что ж ты со мной сделала, зараза?! Зачем, за что?!»

В эти минуты, когда смерть была близка, как никогда раньше, – настоящая, нечаянная, неожиданная! – когда кондратий обнимал особенно жарко, просто-таки душил в своих объятиях, он не мог думать ни о чем другом. Только вот это – за что, за что, за что?! – билось в голове, тяжело отдаваясь во всем теле.

Во всем виновата «Надюшка». Ох, какая соображучая стерва! Увидела, что Егор потопал к параплану, и мгновенно поняла, как его можно прикончить. Она нарочно подлезла к арабу, нарочно взялась переводить его указания, прекрасно зная, что ничем не рискует, перевирая их, потому что еще на ипподроме заметила: Егор не знает языков. Она велела ему потянуть за стропы именно тогда, когда это ни в коем случае нельзя было делать. Сигналы лодочника означали нечто совершенно иное, чем сказала ему эта змеища! Господи, вот уж правда что змеища! А этот Родион? Психо-олог! Не иначе как нарочно начал гарцевать на водном мотоцикле, успев постигнуть заводную натуру Егора и понять, что тому западло смириться с беспомощностью, отступить, признать свое поражение, что, видя, как ненавистный соперник кичится доблестью, он непременно постарается взять реванш.

Родион нарочно заводил его, нарочно – и завел-таки, и добился своего!

«Во что я влез, во что?!» – плавясь от внутреннего жара, хотя со всех сторон его окружала холодная вода, бессильно подумал Егор. Да что ж они такое сделали, что они замыслили, если решили разделаться с человеком, случайно приоткрывшим их замыслы?! Убийцы, проклятые убийцы! Сначала прикончили настоящую Надежду Гуляеву, теперь избавляются от единственного свидетеля, который может их изобличить.

Все, конец ему, конец. Параплан намокал все сильнее, купол, накрывший Егора, съеживался, заполненное воздухом пространство становилось все меньше.

«Лодочник! Где он? Почему не мчится на помощь? – вдруг пронзила его мысль. – Ведь он мог домчаться до меня в одну минуту! А если… если они все в сговоре? С Родионом, с «Надюшкой»? Тогда все. Тогда мне конец. Аллес капут…»

Он хотел закричать, позвать на помощь – и не смог выдавить ни звука. В горле пересохло. Ну не смех ли?! Сам плещется по горлышко в воде, а в горле пересохло. Правда, вода соленая, ее просто так в рот не возьмешь. Вдруг, подобно бредовому видению, промелькнуло, как в фильме «Волга-Волга» Любовь Орлова бултыхается в реке, стеная при этом: «Воды!»

Господи, а еще говорят, перед человеком вся его жизнь проходит в последние мгновения. А тут такая чушь в голову лезет…

Его потянуло вниз как-то слишком резко, накрыло сверху волной. Затрещало в ушах что-то… затрещало… мотор? Это мотор? Это лодочник спохватился?! Решил спасти его?!

– Вы живы? Царев, вы живы?!

Температура воды – 20 градусов – это сообщал плакат на пляже. Температура тела Егора в одно мгновение была практически равна абсолютному нулю.

Родион! Родион на своем водном мотоцикле подлетел проверить, жив ли еще погубленный им и его сообщницей человек, а то, может, до сих пор трепыхается? Крикнуть? Нет, лучше молчать. Может быть… может быть, кто-нибудь еще подоспеет. Надежда умирает последней.

Надежда… какая злая ирония!

– Вы живы, Царев? – Голос Родиона срывался на крик. – Вы живы? Да отвечайте же!

«Ни-ког-да», – мрачно выпустил три пузыря Егор, погружаясь все глубже и глубже.

И вдруг…

Опять треск мотора, разноголосые выкрики, что-то вроде всем понятного: «Из хи о’кей?! Из хи о’кей?!» А потом по-русски:

– Егор! Гоша! Еще немного! Еще чуть-чуть!

Люди! Какие-то другие люди! Теперь можно говорить!

Егор вырвался из глубины с невероятной, просто-таки дельфиньей силой и завис на какой-то миг над поверхностью воды, даже умудрившись несколько приподнять намокший купол, и заорал:

– Помогите! Тону! Спасите меня!

Он мгновенно оглох от собственного крика в этом замкнутом пространстве, и какое-то время до него не доносилось ни одного членораздельного звука из внешнего мира, только разноголосое гудение – лучше всех Армиков, лучше всех музык на свете! Даже лучше, чем «Tear Drops»… Он почему-то вспомнил, что это вовсе не по-испански, а по-английски, в переводе на русский значит «Капли слез». Капли слез, соленых, как морская вода, струились по его лицу, и тут вдруг до его слуха долетел знакомый голос:

– Царев, держитесь, сейчас мы вас вытащим. Тут целый интернационал трудится ради вашего спасения. Штука в том, что в лодке заглох мотор, лодочник сигналил вам: дескать, будьте осторожны, а вы решили, что это сигнал поворота, и потянули за стропы. Ну и свалили сами себя. Все в порядке, ребята, поднимайте, тяните этот чертов купол!

Егора вертело, окунало в воду, но вот луч солнца ворвался-таки под поднятый купол, и воздух, живой воздух жизни, надежды… Надежды?! Тьфу!

Мотор заглох, говоришь? Мотор заглох?! Ишь как ты стараешься спасти свою жертву! Не удалось, не удалось, люди вовремя подоспели, целый интернационал! Да здравствует интернационал!

– Это есть наш последний, – пробормотал Егор, почти теряя сознание от счастья, – и решительный бой. С Интернационалом… с Интернационалом… воспрянет род людской!

И купол запрокинулся на сторону, открыв его взгляду великолепную картину живой жизни, осененной солнцем и освященной надписью на горе: «Аллах, родина, король»!

Сергей Лариков

Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Была уже тьма-тьмущая-ночнущая, когда санитар ветлечебницы Серега Лариков сошел с электрички и двинулся в здание вокзала, все еще не веря, что добрался до города. Уж думал, придется ночевать в оледеневшем за зиму, еще не прогретом скупым апрельским солнышком садовом домике. Честное слово, за ночь он и сам домик, и четыре чахлые яблони, и остатки штакетника на растопку бы пустил, только б не замерзнуть!

Приехал он в сад поздно, пока ходил там туда-сюда, ужасаясь запустению и разору, царившим кругом, от души матерясь, созерцая практически пустой дом (за зиму вынесли все, даже стекла аккуратненько выставили из окон, и теперь по углам темнели горки еще не растаявшего снега), время дневное вышло. Потом Серега зашел к сторожу и долго бессмысленно ругался с ним, суля взыскать по суду деньги, которые садоводы исправно платили этому бездельнику, чтобы он стерег их добро, а он ряшку наел, деньги пропил и закрыл глаза на то, что все домики практически разворованы. На станцию Серега пошел уже совсем в обрез к электричке, но маленько сбился с пути в темном лесу и опоздал. Пришлось ждать последнюю, а это никому не ведомо, придет она или нет, попадешь ты сегодня домой или придется тебе возвращаться в разворованный домишко.

Электричка все же пришла, но настроение так и оставалось паршивым. Серега уж уговаривал себя так и этак, убеждал не расстраиваться. Ведь ежели следовать пословице: «Не потому мужик горюет, что у него корова сдохла, а потому, что у соседа жива», – у Сереги были все основания смотреть на жизнь с оптимизмом. Не его одного ограбили, все равно пострадали. Однако вот такой он был дурачина, никак не мог научиться отыскивать хотя бы крупицы счастья в чужом горе. Вдобавок разболелась рука, сломанная еще в армии. Из-за нее вся его жизнь полетела под откос, да и еще рука, сволочь такая, беспрестанно болела к плохой погоде или от всяких неприятностей, то есть практически каждый день.

Черт… а мамаше что сказать? Это ведь она ему уже целый месяц плешь проедала, Христом-богом просила: съезди в сад да съезди, он тянул, тянул кота за хвост, пока у матери не начались сердечные припадки. Сегодня наконец отправился в путь… И что ей сообщить? Ведь испилит сыночка: дескать, съездил бы пораньше, так, может, сберег бы добро, а теперь с чем мы остались, нынче одну лопату не купишь, а нам, считай, все сызнова наживать придется…

Черт, ведь даже газовую плиту вынесли! Этого мамаша не переживет, точно не переживет!

Серега яростно рванулся вперед и столкнулся с какой-то женщиной, которая неслась как угорелая по залу, расталкивая валившую навстречу толпу пассажиров.

– Куда прешь?! – рявкнул на нее Серега, но она только глянула на него полубезумными глазами и ринулась дальше.

Что-то в ней было такое… знакомое. От нечего делать Серега оглянулся и проводил ее взглядом. Да нет, откуда, никогда не было у него таких знакомых – в рваных колготках, облегающей юбочке, видной из-под дорогой замшевой куртки, с рыжими, небрежно причесанными волосами.

Сначала он узнал куртку – все-таки вволю насмотрелся на нее сегодня. Куртка была стильная, песочного цвета, мужского покроя, с широкими плечами и присобранная на бедрах, украшенная какой-то индейской бахромой по рукавам. Классный куртец, такой сразу запоминается. Да и эти рыжие волосы Серега запомнил, чудилось, на всю оставшуюся жизнь. Потом ноги – на ноги он тоже нынче пялился довольно откровенно, не мог насмотреться, ну и теперь сразу их вспомнил: длинные такие, казавшиеся еще длинней из-за чрезмерно короткой и узкой юбчонки. И на этих бесподобных ногах были рваные, просто-таки испещренные стрелками колготки! Серега не поверил своим глазам, когда посмотрел на ее лицо. Поначалу даже решил, что обознался: лицо оказалось в боевой раскраске, нарумянено, в яркой помаде, сверкающих тенях, на ресницах килограммы туши… Но глаза эти, серо-зеленые, как виноград, подернутый пыльцой, были, конечно, ее глазами, этой, как ее там звали…

А имя-то он забыл. Ну и ладно.

Серега пожал плечами и двинулся своим путем: его какое дело, если дама, интересующаяся бешенством собачек, бросила своего богатенького кавалера с его желтой фляжечкой и шляется по вокзалу в полночь-заполночь в облике подзаборной шлюхи? Сделал несколько шагов, потом, сам не зная почему, повернулся и потащился вслед за ней.

Она оглядывалась, вытягивала шею, пытаясь прочесть надписи на указателях. Наконец нашла, что искала: почту. Бросилась туда со всех ног, Серега шел следом как пришитый, напоминая себе, что вот-вот уйдет последний автобус, и тогда придется тащиться на Сортировку, где он жил, в объезд на трамвае, а придет ли тот последний трамвай, тоже еще не факт. Он себе раз двадцать это напомнил, пока стоял за приоткрытой створкой двери в пустое, безлюдное почтовое отделение, где девица покупала карточку для таксофона, и потом, когда слушал ее разговор. Сам не знал, что удерживало его на месте, что заставляло прислушиваться. Но стоял, слушал – и постепенно переставал верить не только глазам своим, но и ушам.

…Сначала она тупо смотрела на диск, словно не могла решить, что делать, потом осторожно набрала какие-то цифры. Судя по тому, что набирала довольно долго, звонила в другой город. Потом извинилась – попала не туда. Прижав трубку ко лбу, зажмурилась, стиснула губы в ниточку. Дураку было ясно: вспоминает номер. Напряженно посмотрела на диск и опять принялась его накручивать. Ждала, пока там ответят, прикусив губу так, что Сереге казалось, будто вот-вот брызнет кровь. Робко спросила:

– Валентина? Это Валентина? – И чуть не всхлипнула от счастья: – Валентина, здравствуйте! Это Ольга, Ольга Еремеева.

Точно, кивнул Серега, так она и представилась утром в лечебнице. Ольга, мол, Еремеева, из Нижнего Новгорода. Видать, сейчас в Нижний и звонит.

– Валентина, мне срочно нужен телефон Василия. Ну да, Крутикова. Нет, не домашний, он же в деревне? Вот деревенский телефон и нужен. Валентина, поищите! – В ее голосе послышались истерические нотки. – Родион… у нас проблемы. Валентина, у меня нет времени объяснять, но мне срочно, срочно нужно поговорить с Василием! Дело идет о жизни и смерти! – Она всхлипнула и небрежно мазнула себя рукавом по лицу.

Слезы вытирала, что ли? Ишь ты, о жизни и смерти речь у нее идет!

Ольга замолчала, прижав трубку плечом, пошарила в карманах куртки, нашла ручку, какую-то бумажку, вроде трамвайный билет или магазинный чек, Серега хорошенько не разглядел, и нацарапала продиктованный номер.

– А код? Код там какой?

Записала код, торопливо поблагодарила (там, в Нижнем, эта неведомая Валентина небось с ума сойдет от беспокойства, подумал Серега) и опять начала накручивать диск. Что-то было там не так, с междугородной связью, Ольга набирала снова и снова, все чаще небрежно проводя по лицу рукой. Можно себе представить, что там у нее творилось теперь с лицом. Смех и грех с этими плаксами. Стоило задержаться, чтобы хотя бы посмотреть, во что превратилась ее раскраска!

Серега стоял неподвижно, слушая нервное жужжание телефонного диска и чуть не матерясь шепотом: «Ну чего ты его так дергаешь, ну чего? Конечно, набор сбивается, если так дергать! Потихонечку набирай, не торопись!»

Может, он бы не сдержался и влез с советом, но в это время Ольга вдруг замерла, вцепившись в трубку обеими руками, и Серега понял, что ей удалось-таки соединиться с деревенским номером. Интересно, дома он, этот Васька Крутиков? Вот ведь фамилия, как у какого-нибудь шута горохового! О чем можно говорить с таким человеком? Анекдоты рассказывать? Хохмить?

– Василий? Вася? – чуть не в голос заорала она, и Серега ревниво оглянулся: не прислушивается ли кто-либо еще к ее крикам? Но почта была пуста, и зал тоже постепенно пустел: все ночные поезда, и электрички, и пассажирские, уже ушли, разве что промчится какой-нибудь проходящий скорый на Москву.

Чудилось, беспокойство Сереги передалось Ольге. Она нервно оглянулась, по счастью, не заметив притаившегося за дверью человека, и принялась говорить гораздо тише, иногда настолько понижая голос, что не больно-то много Серега расслышал. Однако и того, что он разобрал, было довольно, чтобы понять: ни о каких анекдотах речи не шло, дело было серьезное, до жути серьезное. И правда что – речь шла о жизни и смерти.

Короче, он не совсем понял, куда и зачем вляпалась эта Ольга со своим хахалем, но факт оставался фактом: сегодня вечером, буквально минут сорок назад, ее разлюбезного Родиона какие-то злые-плохие-нехорошие люди по приказу той самой Надежды, на которую Ольга была столь потрясно похожа, захватили, сунули в «Скорую помощь» и увезли на дачу, где его будет караулить какой-то Равиль.

Зачем? Куда? Почему?

Как Серега за дверью, так и Васька Крутиков там, в своей нижегородской деревне, тоже мало что понял, да и не больно-то поверил истерической барышне. Серега принужден был молчать, ну а Васька не стеснялся и выспрашивал подробности.

Она то шептала, то переходила на крик, но с пятого на десятое Серега разобрал, что виновата во всем какая-то Роза, сестра этого Равиля, караулившего дачу, на которую увезли Ольгиного друга. Роза, в свою очередь, была подружкой Василия, и он нипочем не хотел верить в ее вину, несмотря на то, что Ольга чуть ли не в голос доказывала ему, что Руслан (еще и какой-то Руслан во всю эту историю замешался!) напал на него, на Ваську, значит, именно по наводке Розы, которая все это время выслуживалась перед Надеждой и закладывала всех, кто пытался хоть что-то против этой самой Надежды злоумышлять.

Надежда… Неужели та самая, на которую так похожа Ольга? Эх, тесен мир! Только сегодня утром Серега рассказывал о своей встрече с этой дамочкой, а к вечеру Ольга и ее дружок умудрились перейти ей дорогу. Впрочем, и менее проницательный человек, чем Серега, мог бы с трех раз угадать: они притащились в Северо-Луцк именно перейти дорогу этой Надежде. То есть за что боролись, на то и напоролись. Как говорил Серегин покойный дед, каждый сам куец своего счастья! Соответственно и несчастья – тоже.

Постепенно нижегородский Васька на другом конце провода проникся доводами Ольги и перестал с ней спорить, окончательно уверовав в предательство Розы. И, отвечая на ее вопрос, начал пространно описывать, как добраться до дачи, куда увезли Родиона. Ольга вынула из кармана бумажную салфетку и теперь записывала, как добраться, на ней, снова и снова шоркая локтем по лицу, вытирая безудержно льющиеся слезы, громко шмыгая носом и без конца переспрашивая Ваську. То ли этот придурок Крутиков так невнятно объяснял, то ли Ольга отупела от слез, но Серега понять ничего не мог до тех пор, пока не проблеснуло в разговоре словечко «Коротиха».

Он чуть было не выругался вслух! Коротиха, блин! Да ведь это же станция, откуда он только что вернулся, это деревня, в километре от которой размещались садовые участки! Среди них был и его, Серегин, ограбленный сад! Да, под садовые участки власти пожмотились выделить больше чем четыре сотки на хозяина, в то время как на самой окраине деревни распродали всяким «новым русским» (и «новым татарам») по тридцать и даже пятьдесят соток! Под эти усадьбы распродавали колхозные поля и сады. Знал Серега один такой двухэтажный домина, который выстроили как раз посреди бывшего колхозного сада. Не слабый хауз! Уж не туда ли увезли плененного Родиона?

– Да как я могу пойти в милицию?! – внезапно вскричала Ольга. – Ты же сам рассказывал, что у нее все с потрохами куплено, начиная с участкового! Если она даже «Скорую» смогла организовать, то что же о милиции говорить?! – Она захлебнулась рыданием. – Мне не на кого рассчитывать, кроме как на себя, ты понимаешь? И времени в обрез. Если они расчухают, что я так и не приду к Розе, на дачу пошлют еще кого-нибудь в помощь Равилю. И тогда я совсем ничего не смогу сделать!

И тут до Сереги дошло-доехало, что барышня в рваных колготках и с размазанной по лицу косметикой намерена ехать в Коротиху и отбивать своего дружка. Он чуть не заржал в голос и мысленно вторил Василию Крутикову, который, конечно же, задал так и рвущийся наружу вопрос:

– А сейчас-то что ты можешь сделать, боевая подруга?

Ответ прозвучал тоже предсказуемый:

– Не знаю. Пока еще не знаю. Но или я его выручу, или…

И вдруг заблажила тоненьким перепуганным голосочком:

– Алло, Василий, ты меня слышишь?

Все понятно, карточка кончилась. А может, аппаратура перегрелась от этих бредней. Это ж надо! Или она выручит своего Родика, или… что? Грудь в крестах али голова в кустах, как говаривал тот же Серегин дедуля?

И вдруг Серега с необычайной ясностью увидел перед собой его хитрющие, вприщур, необычайно яркие черные глаза, над ними кучерявый чуб, который хоть и поседел с годами, но ни на волос не поредел со времен дедовой молодости, увидел серьгу в ухе (как единственный сын в казачьей семье, дед носил ее с детства), услышал низкий, хрипловатый, «гэкающий» говорок: «Серега, жизнь не только трусцой идет, но иной раз как понесется… аллюр три креста! Кто-то испугается и вылетит из седла, а кто на стременах привстанет и ветер поймает, тому удача сама на руку сядет, будто ловчий сокол, что добычу закогтил. Только не струсь, только не упусти случай!»

Раньше Серега не больно-то понимал, что имеет в виду старик, а теперь знал это доподлинно. Полторы тысячи… еще полторы… а теперь… Таких деньжищ дедуля небось и во сне не видывал!

– Разрешите пройти?

Серега рывком воротился из мира грез в мир реальный и увидел прямо перед собой Ольгу. Оказывается, замечтавшись, он выступил из своего укрытия и теперь загораживал дверь.

– Пройти разрешите?! – нетерпеливо повторила она – и вдруг в изумлении широко раскрыла глаза: – Это вы-ы?

Узнала утреннего знакомца, выходит… Серега тоже вытаращился на нее, как баран на новые ворота, потому что никакой мешанины красок на ее щеках не обнаружилось. Наверное, Ольга смыла косметику слезами да рукавом вытерла. Лицо у нее было усталое, бледное, только на скулах темнели красные пятна да нос был красненький такой, веки набухли от слез. И Сереге потребовалась изрядная выдержка, чтобы не разжалобиться, не дрогнуть и проговорить ровным голосом:

– Вам помощник не требуется, барышня?

Она забавно моргнула – раз-два:

– Вы подслушивали?!

Смешно, до чего же женщины любят задавать никчемные вопросики! Конечно, подслушивал, что он, Вольф Мессинг – мысли на расстоянии читать! Но, надо отдать должное этой дамочке, больше глупостей она не говорила. Не всякий мужик так бы вот сразу собрался и взял быка за рога, как это сделала она:

– Сколько вы хотите?

Серега глубоко вздохнул. Объявление о продаже домика и четырех соток в садовом кооперативе на станции Коротиха он подаст в «Из рук в руки» завтра же. Матери в Коротихе никогда не нравилось. Ему самому – тоже. Нищие, говорят, не выбирают. Ничего! С завтрашнего дня они смогут выбирать!

И, холодно глядя в измученные, остекленевшие от слез глаза, он ответил:

– Договоримся так. Я тебе твоего этого, как его там, на блюдечке с голубой каемочкой, а ты мне… тысячу баксов. Наличными. Предоплата десять процентов. По рукам?

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

Шведский стол – это каждый знает – вещь замечательная тем, что никто не смотрит, сколько еды ты кладешь себе на тарелку и сколько раз бегаешь с этой самой тарелкой к столам, уставленным блюдами и всякими другими емкостями с питанием. Некоторые люди, конечно, вообще рождаются без комплексов, например, кряжистые немки в шортах, щедро открывающих короткие крепкие целлюлитные ноги, которые наваливали на свои тарелки как минимум по десятку маленьких слоеных булочек. Румяных, горячих, несказанно вкусных… Каждая такая булочка, словно мина замедленного действия, таила в себе жуткое количество калорий и килокалорий, джоулей и килоджоулей. Но этим немкам уже все было нипочем, и они лопали эти булочки, а также мюсли до краев насыпали в самые глубокие тарелки, заливали их молоком так, что не донести до столика, и еще там же у них стояли полные тарелки с колбасой, сыром, хлебом, крутыми яйцами, ну а очередь за омлетами из-за этих толстомясых теток была просто нескончаемой…

Омлеты (обалденные омлеты с сыром, зеленью, луком, ветчиной – на выбор!) делал длиннолицый мавританец, более похожий на фокусника или жулика, чем на повара. Когда он ловко подбрасывал сразу на двух сковородах омлеты, чтобы повернуть их подрумяненной стороной вверх, очередь на миг цепенела от восхищения. Егора не оставляло ощущение, что повар нарочно отвлекает внимание публики, а в это самое время кто-то, какой-то его подручный, ловко шарит по карманам шортов и брюк, теннисок и рубах, причем никто даже не замечает, что его наличка или пластиковая карта уже сделала ему ручкой. Да, этот мавританец мог бы далеко пойти по пути неправедному! Однако Аллах наставил его на путь истинный, и он радовал взоры и желудки иностранных туристов своим мастерством.

В очереди к этому фокуснику и стоял Егор, когда сзади него вдруг нежно запахло духами, так, что запах жареного лука и масла стал неощутим, а потом женский голос спросил:

– Как вы себя чувствуете?

И голос у нее был такой же – все звуки вокруг как бы исчезали, только этот голос звучал.

Егор обернулся.

Она. Вот это женщина… Петля, а не женщина!

Помнится, он подумал именно так в первый раз, когда увидел Надюшку – настоящую Надюшку, ту, подлинную, не подделку. Разумеется, эта производит на него такое впечатление только потому, что до одури похожа на ту. А так, встреть Егор ее в подлинном обличье, он и смотреть бы на нее не стал, и от запаха ее духов не задыхался, и от звука ее голоса не подгибались бы у него обе коленки: как здоровая, так и больная. Вот уж правда что петля, а не женщина – подложила ему такую свинью в небесах над агадирским пляжем, а теперь как ни в чем не бывало:

– Как вы себя чувствуете?

А рядом с ней, конечно… кто? Угадайте с трех раз!

– Все в порядке? Отошли немного? Имейте в виду, я на вас не в обиде, после такого шока кто угодно был бы не в себе!

И глаза такие добрые-добрые…

Это он намекает на тот крик, который учинил Гоша Царев, будучи вытащен из-под купола тонущего параплана. Конечно, шок, будет тебе шок, когда видишь лицо человека, который спит и видит твою погибель. Ну что же, Гоша, ты сам виноват, если полез на рожон и фактически дал этой парочке понять, что все знаешь об их планах. То есть ты ни хрена не знаешь, в этом-то все и дело, можешь только догадываться, что дело каким-то непостижимым образом связано с подлинной Надюшкой. Ведь не идет из головы та реплика: «Пусть Надежда Гуляева еще поживет!» А парочка опасная, она не любит даже самых невинных намеков на свои делишки. Операция под кодовым названием «Параплан» провалилась, чего Егору теперь ждать от этих друзей?

– Да уж, надо же, такой финт! Мы страху натерпелись за вас – не представляете, что сделалось на берегу, когда параплан рухнул. Женщины чуть в обморок не попадали, у многих истерика началась.

Это подошел еще один тип из их тургруппы, рыжеватый такой, пухлый, добродушный, похожий на плюшевого мишку. При этом он замечательно гарцевал на коняшке и оказался в группе гидромотоциклистов, спасавших Егора. Черт его знает, может быть, отчасти ему Гоша Царев обязан жизнью, может, отчасти его появление остановило руку Родиона?

– И не говорите, – наконец разжал Егор пересохшие губы и даже улыбнулся рыжему. – Заплатить такую уйму деньжищ, чтобы покалечить ногу в эвкалиптовой роще, а потом наглотаться соленой воды до колик в желудке, – это, конечно, круто!

– Я знал одного парня, у которого вышло еще круче, – снова заговорил Родион. – Точно так же поехал в зарубежный тур, но там умудрился нечаянно влезть в историю, которая его совершенно не касалась, ну, я не знаю, в какую-то там разборку между местными преступными группами, а может, оказался в неподходящее время в неподходящем месте, – его и пришили тихонько, без шума. Даже тела не нашли, то есть нашли, но много позже. Уже группа домой вернулись, а его все еще шукали во всей Мавритании…

– Так это случилось здесь?! – насторожился рыжий. – Неужели здесь, в Марокко?

– Ох, я оговорился, – усмехнулся Родион, как обычно, на голубом, невинном, чистом глазу. – В Турции дело происходило, причем на заре наших ездок туда, все это было еще большой редкостью, стоило неимоверных денег. Я к чему рассказываю? К тому, что человек хорошо оплатил собственную смерть.

– С другой стороны, сам виноват, – философски пожал плечами рыжий. – Зачем лез куда не надо? Меньше знаешь – крепче спишь. Надо думать, его не просто так пришили, его сначала предупреждали, чтоб не совался?

– Конечно, – кивнул Родион. – Его предупреждали дважды. Не угомонился. А третий раз, как известно, роковой. И вот вам результат…

– Сам виноват, – повторил рыжий.

– Сам виноват, – согласился Родион.

«А ты откуда знаешь, что его дважды предупреждали? Он тебе что, в письме об этом отписал? Или сообщили те, кто предупреждал? Или ты сам был среди них? Или… или, что всего вернее, это все байка! Байка для меня! Это ты меня предупреждаешь!»

Очередь меж тем подвигалась, и вот уже почти нестерпим сделался жар, исходящий от двух газовых горелок, над которыми так и плясали две сковороды, потрясаемые умелыми руками омлетных дел мастера.

– Кто завтра едет в Марракеш? – спросил рыжий довольно рассеянно, потому что взгляд его так и шнырял по блюдам с тертым сыром, мелко нарезанным луком, зеленью и ветчиной. Так же, как и все остальные, он не мог сделать выбор, с чем именно заказать себе омлет.

Марракеш – это не столица Марокко, как можно было бы ожидать по созвучию слов. Это просто один из древнейших ее городов, знаменитый именно своей стариной, развалинами, народной жизнью – и «шоу Али». Про это самое шоу гид Константин Васильевич рассказывал, чуть ли не истекая слюной восторга. Судя по всему, не побывать «У Али» было то же самое, что не посетить Эйфелеву башню в Париже, Кремль в Москве, Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке, Эрмитаж в Питере и Биг-Бен в Лондоне.

– Мы едем, – сказал Родион. – Мы с Надюшкой – непременно. Строго говоря, мы собрались в эту поездку именно ради Марракеша. Там неподалеку Ребро Шайтана – говорят, совершенно уникальные пропасти с двух сторон, дорога шириной четыре метра… Кстати, вы слышали, что на Ребре Шайтана в прошлом году произошло двадцать автомобильных аварий? Машины теряют управление по совершенно непонятным причинам, срываются в пропасть – и… В прошлые годы там все дно было усеяно автомобильными скелетами. Шесть лет не было дождей, русло горной реки обмелело, не уносило их. А сейчас река ярится, если даже кто и срывается, то она уносит его от места аварии, поди потом найди. А знаменитое «шоу Али» тоже полно неожиданностей. Там предполагаются скачки берберов на необъезженных лошадях и стрельба по мишеням, ну и вот пару лет назад одна из таких лошадей ка-ак ломанула через барьеры в публику… Не описать, говорят, сколько народу покалечилось. А еще раньше ружье одного стрелка оказалось заряжено не холостыми пукалками, а боевыми патронами. Пытались организовать покушение на какого-то америкен-боя, но попали в невинного человека. То есть у «шоу Али» репутация довольно скандальная, как у русской рулетки. Для тех, кто желает рискнуть.

– А, была не была! – отчаянно махнул рукой рыжий. – Возьму омлет со всем сразу. Коль рубить, так сгоряча!

И с выражением веселого отчаяния на лице он повернулся к повару-жулику, тыкая пальцами во все тарелки подряд:

– Миит… вежетэблз… чиз… Была не была!

Егор испытующе глянул на Родиона. Ну и наглая морда – стоит, скалится, сияет глазами. Ждет. Бретер, вот он кто, типичный бретер! У Толстого в «Войне и мире» есть такой бешеный герой – Долохов, тот самый, который пил шампанское, сидя на подоконнике и свесив ноги за окошко. Он такой же, этот Родион. Рисковый парень.

Но он ведь не знает, что Гоша Царев – бретер еще похлеще Долохова будет. Велика доблесть – выпить шампуни, сидя на окошке! Чувство равновесия – вот и вся хитрость. А ты откажись-ка выйти на «химию», хотя тебя начальство к этому так прямо и толкает через полсрока – за примерное поведение, за то, что образцовый заключенный. Так Гоша начал выеживаться: нет, я крутой, я полный срок отбуду! Это на зоне было. Приходит к нему в барак вечером Мыльчик – он был авторитет для всей зоны, ему выйти из своего барака в то время, когда все везде уже заперто, что плюнуть через плечо. Приходит и говорит:

– Я слыхал, ты, Царь, от «химии» отказываешься?

– Да там бычье, на той «химии».

– Смотри: не уйдешь – я тебя заглумлю. Был Царем – станешь машкой. Неси свои золотые руки на свободу, не то погибнешь здесь, сгниешь. Будь сильным чуваком! Самая хреновая «химия» лучше самой золотой зоны.

Нет, не уговорил бы бретера Гошу никто, даже Мыльчик, если бы не пригрозил заглумить! Есть угроза, против которой сам Долохов не выстоял бы. Увезли Гошу в Череповец на «химию» – а через месяц в километре от той зоны рванул Чернобыль…

Гоша, охолонись. Послушайся доброго человека. Ведь этот Родион тебя, может, по-доброму предупреждает. Как Мыльчик предупреждал…

– Спасибо за предупреждение, – кивнул Егор. – Только я ведь ради этого самого «шоу Али» в Марокко притащился. Ну как, скажите на милость, в Марракеш не съездить?! Была не была!

Родион усмехнулся:

– Как скажете. Как скажете! Люблю храбрых людей. Только не забывайте об осторожности. Ходите с оглядкой, смотрите, куда ступаете. Ведь ваша нога может отказать в самом неожиданном месте. Что-то Мавритания вас не жалует!

И повернулся к повару-жулику с ослепительной улыбкой, словно готовясь сфотографироваться для рекламы зубной пасты:

– Плиз, виз чи-и-из!

Ольга Еремеева

Апрель 2001 года, Коротиха

Если бы у нее еще оставались силы смеяться, она бы вволю ухохоталась, когда Серега начал проверять подлинность аванса. Зажав кончиками пальцев стодолларовую купюру, он полез в нагрудный карман и вытащил оттуда… точно такую же. Значительно пояснил:

– Как раз вчера в киоске «Роспечати» купил. Приятно, понимаешь, этак вот из кармана достать. Ты-то знаешь, что липа, но ведь не сразу разглядишь! – Посмотрел поочередно на две бумажки, потер их пальцами, приложил к лицу, понюхал. – Небо и земля!

На лице у него было выражение наркомана, только что нечаянно нашедшего полный, причем стерильный, еще не использованный шприц с дозой.

Ольга мгновенно похолодела: а вдруг ему захочется испытать побольше приятных ощущений? Вдруг запросит в качестве аванса не сто, а двести баксов? У нее осталось только пятьсот рублей на машину… Что будет потом, как она станет расплачиваться со своей единственной «боевой единицей» после завершения военных действий, Ольга старалась не думать. Все деньги у Родиона. Если он будет спасен, то заплатит. Если спасти его не удастся… не все ли равно Ольге, что тогда случится, что с ней сделает возмущенный Серега?

Ее измученного воображения не хватало на то, чтобы представить себе будущее – вполне доставало настоящего!

Тем временем Серега, все так же экстатически улыбаясь, аккуратненько свернул деньги, положил обе купюры в нагрудный карман и поглядел на Ольгу, вмиг сделавшись словно бы совсем другим человеком: собранным, активным, напряженным – солдатом:

– Может, у вас и оружие есть?

Ольга мгновение поколебалась и кивнула:

– «Беретта».

– Ого! – Впервые Серега посмотрел на нее с подобием уважения. – Тогда на штурм? Двинули?

…«Двигали» они на темно-синем «жигуле», который наняли около вокзала. Ольга хотела взять такси или хотя бы найти машину побыстроходнее, но Серега буркнул:

– Никто не поедет ночью в такую глухомань, как Коротиха, только «чайник», причем самый зачуханный!

Да уж… Только громадность суммы – пятьсот рублей – могла подвигнуть этого крошечного (про таких говорят – метр с кепкой), худенького, как пятиклассник, человечка, владельца самого побитого, самого скрипучего и тихоходного автомобиля на свете, отправиться в тридцатиминутный, полный страшных ночных опасностей путь в эту самую Коротиху. Жуткое название ассоциировалось в Ольгином усталом мозгу с какой-то толстой, приземистой бабищей, которая сидит в темном углу, поставив на колени большую миску, и беспрестанно ест, ест, ест, наворачивая ложкой что-то белое, ужасное, напоминающее разваренные макаронины, постоянно срывающиеся с этой ложки и с влажным чмяканьем шлепающиеся обратно в миску… Это была истерия, а может, уже и паранойя, и если бы не вынужденная необходимость постоянно сдерживать себя перед своим нечаянным союзником и, конечно, перед шофером, дабы не напугать маленького человечка еще больше, Ольга снова ударилась бы в слезы. Хотя столько выплакала их сегодня, что казалось странным, как там еще могло что-то остаться, в этих слезных железах?

Серега не соврал – местность, куда они направлялись, он знал хорошо и, когда шофер попытался свернуть в объезд деревни, твердой рукой направил его к заправочной станции, издалека похожей на маленькое созвездие в глубокой туманной ночи:

– Здесь сойдем. Осталось метров сто, не больше. Ничего, дотопаем, шуметь нам не надо бы.

Выбираясь из машины, Ольга запнулась. Ее остановила мысль: а что, если Родион ранен? Избит? Словом, не сможет двигаться? Как они будут спасаться? Шоссе опустело, здешняя заправка, похоже, не пользовалась большой популярностью у проезжих: кроме их машины, никого не было.

– Вы сможете подождать? – несмело обратилась она к шоферу. – Нам нужно будет вернуться на вокзал.

– А сколько ждать?

– Ну, час. Давайте сверим часы. Сейчас сколько? Четверть второго? Вот ровно четверть третьего, если нас не будет, можете ехать.

– Это что, за те же деньги? – осторожно спросил он.

Ольга помолчала. Других у нее не было… А, ладно, семь бед – один ответ!

– Заплачу еще столько же за простой и за обратный путь, но только когда вернусь.

– Ни хрена себе – когда вернусь! – тонким возмущенным голосом воскликнул шофер. – А если не вернетесь, я тут целый час потеряю!

– Не хотите – как хотите.

Ольга хлопнула дверцей, окончательно поставив крест на этом зануде, но внезапно услышала вынужденное:

– Ладно, подожду…

Удивительно, что ее почему-то приободрило согласие этого пигмея! Гнетущее одиночество, которое навалилось на нее с той минуты, как «Скорая», мягко оседая на выбоинах, отчалила от крыльца «Бойфренда», и начало отступать, когда долговязый тощий санитар предложил ей себя в качестве наемника, теперь окончательно свалило в придорожные заросли и сидело там, голодно и холодно пощелкивая зубами. У нее теперь были две боевые единицы! Армия (Серега) и тыловое обеспечение (пигмей на синем «жигуле»). Как сказал бы Лев Николаевич Толстой, эрсте колонне марширт, цвайте колонне марширт…

Вообще-то на «марширт» это было мало похоже. Они с Серегой брели, спотыкаясь, по громко шуршащей («Щебенкой засыпали!») дороге в глухой тьме, в которой Серега почему-то отлично все видел, а Ольга – ничего. Она повторила ему данное Васькой Крутиковым описание дачи, указала главный ориентир – водонапорную башню, и Серега сразу сказал, что знает этот дом за высоченным, в рост человека, глухим забором, дом, крытый синей импортной черепицей и с флюгером-петушком на крыше. Не соврал – они вышли к воротам минут через пять, ни разу не сбившись с пути.

– Значит, так… – едва слышно шепнул санитар. – Тут собаки наверняка есть. Васька насчет собак не предупреждал?

Ольга напряглась. Может, и предупреждал, да она не запомнила. Она старалась понять, как разыскать дачу. И еще она запомнила, что другого сторожа, кроме Равиля, там нет. Это было, пожалуй, самым важным. И если ему никого не успели прислать в помощь…

Господи, сколько времени она потеряла, пока звонила в Нижний! Запросто может статься, что Надежда сообразила: Ольга в клубе не появится. Ринулась к Розе… ну, будем надеяться, она все еще уповает на встречу с Ольгой там. Будем надеяться! Больше-то ничего не остается.

– Встаньте вон там, в сторонке, – вдруг сказал Серега.

– Зачем?

– Встаньте, говорю! – он оттолкнул ее в темноту, подальше от ворот, и вдруг заколотил в них кулаками с диким пьяным воплем: – Равилька-а-а! Пошли выпьем!

Испуганный вскрик Ольги потонул в оглушительном собачьем лае. Псы, чудилось, сидели в засаде у самых ворот и теперь не могли дождаться, когда им дадут возможность разорвать наглого крикуна в клочки.

Отскочивший к Ольге Серега мрачно кивнул:

– Я так и знал. Собаки-собакевичи…

– Тихо. Молчать! – раздался во дворе высокий юношеский голос. – Кто там? Кто стучал, спрашиваю?

Собаки чуть приутихли: им тоже, видно, было любопытно, кто колотился в ворота среди ночи. Но Серега промолчал: стоял, придерживая Ольгу за рукав, и напряженно смотрел на ворота.

– Дайте-ка ваш пистоль, – сказал он чуть слышно.

– Нет, зачем? – испугалась она.

– Ладно, не надо. Но если он откроет ворота и спустит собак, вы хоть в одну попадете?

На этот явно риторический вопрос Ольга даже и отвечать не стала. Просто сунула руку в карман, достала тяжелую «беретту», из-за которой правая сторона ее куртки ощутимо перевешивала левую, и отдала Сереге.

– Ого! – сказал он с мальчишеской радостью – и тут же ахнул: – Вы что, так и носите ее со снятым предохранителем?!

– Не знаю, – испугалась Ольга, пытаясь понять, о чем речь. Наверное, когда она нервно тискала «беретту» в кармане, нечаянно на что-нибудь нажала. – А это плохо, да, что я его сняла?

– Самоубийца несчастная! – огрызнулся Серега. – А если бы ненароком пульнула в себя или в меня? Я же как раз справа от тебя сидел!

Между тем Равиль снова окликнул ночного гостя, но отчаялся дождаться ответа и громко хлопнул дверью. Собачий лай чуть отдалился.

– Побежали по участку, – прислушался Серега. – Ну вот что. Пора действовать. У вас план какой-нибудь есть?

– Надо выманить Равиля из дому, какой-нибудь хитростью заставить его открыть ворота – и застрелить. Потом мы пройдем в дом, разыщем Родиона и уйдем с ним отсюда.

Последовало мгновение тишины.

– Ага, – сдавленно выговорил наконец Серега и протянул Ольге пистолет. – Заберите вашу пушку. Вперед и с песней. Ваш план – вам и работать. Но имейте в виду – заодно придется пришить и водилу «жигуля».

– Почему?

– Потом что, когда утром начнется шум-крик по поводу этого дачного убийства, он нас непременно заложит. Вы-то со своим Родионом, возможно, успеете скрыться, значит, заложит он меня. Водила слышал, как вы меня Сергеем называли. К тому же у меня были приводы, мое описание и фотка есть в ментовском компьютере. Очная ставка, опознание. Я задержан по подозрению в убийстве. Но если вы думаете, что я его возьму на себя, значит, вы в школе жизни учились отвратительно. Не проще ли будет и меня заодно прикончить – прямо сейчас? Чтоб не рисковать!

Ольга спрятала руки за спину.

– Берите, берите! – настаивал Серега, насильно возвращая ей пистолет. – Ну! Или вы думали, убивать Равиля возьмусь я? На мокруху не пойду, извините. Сумма не та.

– А какая должна быть сумма? – глухо спросила Ольга.

– Столько не бывает.

– Понятно…

Опять навалилась усталость, тупая усталость. Она опустила голову, чувствуя себя, как никогда, несчастной, никчемной, ни на что не способной. И в то же время горел в душе какой-то холодный, словно бенгальский огонь. Ольга знала: если нечего будет делать, она выстрелит… убьет… она сможет. Конечно, не всех свидетелей, как в американском триллере, но Равиля, чтобы спасти Родиона, – да. Это внушало разом и ужас, и решимость. Надо бы стыдиться себя, а стыдно почему-то не было.

– Не наклоняй голову, – вдруг яростно сказал Серега – так яростно, что Ольга изумленно на него вытаращилась:

– Почему?

– Да у тебя слезы сразу катятся будто на колесах! Не наклоняй голову! Стой здесь и молчи. Постарайся, чтоб тебя никто не заметил. Я пойду посмотрю, как можно подобраться к дому. Отдай пистолет, а то натворишь невесть чего! И не дергайся, ясно? Вернусь минут через пятнадцать.

Он ушел.

Ольга стояла, бессильно свесив руки вдоль тела. Ее качало от усталости. Посидеть бы, но на чем? В конце концов она не выдержала и села прямо на землю. Опустила голову на озябшие коленки, но Серега оказался прав: слезы только того и ждали. Пришлось поднять голову и уставиться в темное небо. И тут она увидела, какая светлая, звездная выдалась ночь.

Ночь, тайн созданья не тая,

Бессчетных звезд лучи струя,

Гласит, что рядом с нами – смежность

Других миров,

Что там – края,

Где тоже есть любовь и нежность,

И смерть, и жизнь…

И смерть, и жизнь. Любовь и нежность. И смерть, и жизнь! Любовь…

Не помогло, не помогло смотреть вверх. Слезы лились и лились, звезды расплывались, таяли, очертания созвездий причудливо перетекали одно в другое. Вдруг одна звездочка стронулась со своего места.

Падающая звезда! Впервые в жизни Ольга увидела падающую звезду! Надо скорей загадать желание.

– Пожалуйста, пожалуйста, – забормотала она, от невероятного волнения растеряв все слова. – Пожалуйста!..

Звезда в вышине, словно бог в небесах, должна почуять ее самое страстное желание! Должна его исполнить!

Как-то сами собой высохли слезы, и Ольга вдруг увидела, что звезда вовсе не летит вниз, оставляя за собой зыбкий светящийся свет, а, ритмически пульсируя, движется с запада на восток. Это была не звезда, а спутник…

Разве спутник может выполнить ее самое заветное желание?!

Ольга в отчаянии уронила голову на колени.

– Уснула? – послышался рядом оживленный шепот, и Ольга чуть не подскочила с криком ужаса. – Тихо, тихо, свои. Ну вот что, подруга. Нашел я местечко, где можно форсировать забор, но там эти сукины сыны и дочери шныряют беспрерывно. Надо привлечь их внимание сюда, к воротам, а лучше вообще постараться сделать так, чтобы Равиль из дому вышел и собак привязал. Тем временем я залезу в дом и найду твоего этого… как его…

Серега прекрасно знал, как зовут Родиона, но по какой-то непонятной Ольге причине избегал называть его по имени. Впрочем, сейчас это было не суть важно.

– Погоди, – растерянно пробормотала она, – ты имеешь в виду, что я должна отвлекать собак и Равиля? Но как? Каким образом?

– Задача поставлена, – сказал Серега, снова растворяясь во тьме, – цель ясна и понятна. Наше дело правое, мы победим!

Это было очень легко сказать…

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир – Марракеш

В автобусе он устроился сзади – последнее сиденье можно было назвать скорее диваном, и тут Егору было куда примостить поврежденную ногу. А главное, весь автобус теперь просматривался насквозь, и этой парочке, сидевшей где-то посерединке, никак было не укрыться от глаз Егора.

Выехали очень рано, в семь часов. Трапезная отеля была в эту пору почти свободна и от посетителей, и от еды, обслуга слонялась сонная, фокусник-жулик не появлялся; перекусили презираемыми булочками и чайком, вот и весь завтрак. А солнце уже шпарило так, словно и не заходило никогда. Африка, что же вы хотите!

Африка ужасна, да-да-да,

Африка опасна, да-да-да,

Не ходите в Африку, дети, никогда! —

вдруг забубнило в голове Егора неведомо чьим забавным голоском.

В Африке акулы,

В Африке гориллы,

В Африке большие злые крокодилы

Будут вас кусать, бить и обижать.

Не ходите, дети, в Африку гулять!

Он сам не ожидал, что эта древняя чепуха так прочно вбилась в сознание.

В Африке разбойник,

В Африке злодей,

Гадкий и ужасный

Бармалей.

Он бегает по Африке

И кушает детей —

Гадкий, нехороший,

Страшный Бармалей.

Дальше там шло что-то про Танечку и Ванечку, которые не послушались маму и папу и побежали в Африку. Здесь и настал им полный звиздец… А ведь, помнится, выходила к ним горилла, им горилла говорил-ла, говорил-ла им горилла, пригова-ривал-ла…

Предупреждала, короче.

Егор вскинулся. Эх ты, а ведь он задремал под непрекращающуюся бубниловку Константина Васильевича, который рассказывает про диковинное дерево аргана́, которое растет исключительно только в этом районе Марокко и, что характерно, не поддается искусственному насаждению, оттого и является огромной редкостью. Оно жутко колючее, вроде нашей облепихи, вручную собирать его ягоды, из косточек которых потом делают бесценное масло, совершенно невозможно, ну и хитрые мавры издревле пользуются помощью коз и верблюдов, которые эти ягоды съедают, а косточки… нет, не выплевывают, но все равно оставляют на земле. И вот небрезгливые арабы их подбирают. Промывают, очищают, а потом делают масло, которое считается непревзойденным косметическим средством. А женщине, известно, без разницы, чем намазать свою физиономию, если вслед за этим ей будет обещана неземная красота!

Женщины ведь куда смелее мужчин. Разве мужик решится, к примеру, вытерпеть уколы стремительно движущейся иглы в такое чувствительное местечко, как губы, лишь для того, чтобы губы эти сделались красивее, казались более пухлыми? Да пусть они идут в сад, скажет нормальный мужчина, меня и мои губы устраивают. А женщины – они храбрющие! И при этом такие доверчивые… Вот, к примеру, Надюшка – та, настоящая Надюшка – в глаза раньше Егора не видела, а доверилась ему. Тело свое доверила, красоту свою. Начала-то она не сразу с татуировки на попке, а прежде попросила увеличить ей губки, более красивую форму им придать. И в самом деле, губы у нее раньше были никакие. Можно сказать, их просто не было. Егор ее так и спросил:

– Где ж вы были, когда бог людям губки раздавал?

Она не замедлила с ответом:

– В очереди за глазами стояла.

Да уж, глазами ее господь не обделил. И умом. Это же надо – так ответить! Егор частенько западал на своих клиенток, но только на таких, которые умели сказануть. И его сразу потянуло к этой женщине. А потом, когда он начал работать… Происходит это так: клиентка лежит на хирургическом столе, ты над ней наклоняешься, и локоть твой воленс-неволенс упирается ей, пардон, в грудь. Короче, нарисовал он ей новый контур рта, обработал губки лидокаином, включил машинку, начал рисовать, верхнюю губу сделал, на нижнюю перешел, и тут ротик у нее начал дрожать неудержимо, в точности как будто она заплакать собралась.

Егор испуганно отдернул руку:

– Больно?

И тут она начала хохотать. Лежит на его столе и вся трясется от смеха.

– Что?! – спрашивает он, думая, что у клиентки истерика.

А она в ответ:

– Ой, извините! Просто я подумала, сколько же сисек этот локоть перещупал!

Матерь божия… Когда лежит перед тобой тургеневская барышня и говорит непристойности – это так заводит! Егор еле смог усмирить себя и не наброситься на даму до окончания работы. Ну а уж потом… потом еще неизвестно, кто на кого набросился. Жаль только, что им нельзя было в первый день целоваться: губки-то у красотки все проколотые, больно!

Ох, как она завела его, как надолго завела!.. Отчего кажется, что не было у него такой женщины ни до, ни после? И видеть сейчас в просвете между креслами, как ее темно-рыжая голова лежит на плече другого, как этот другой иногда поворачивает свою белобрысую башку и дышит ей в волосы, чуть касаясь их губами и улыбаясь при этом от счастья…

Гоша, ты что, рехнулся? Кого ты видишь в просвете между креслами?! Это же не та Надюшка, это и не Надюшка вовсе! А интересно, как ее зовут, эту другую?..

А, тебе это интересно? То есть эта женщина тебе уже интересна? Бабник, бабник ты, Гоша, бабник неисправимый.

А все-таки все содрогалось в нем. Все ожило и неудобно, шокирующе шевелилось. То ли от вида нежных плеч, обтянутых легонькой кружевной рубашечкой, которая просвечивала вся насквозь, то ли от солененьких стишков, которыми наперебой вдруг начали разражаться спутники, услышавшие от гида о том, что масло арганы входит в состав какого-то зелья, которое знатоки называют «марокканской виагрой» и которое… ого-го, мужики, ого-го!

Хлебнувши масла аргана,

Поет и пляшет вся страна!

Нет, это чепуха. Вот покруче:

Глотнувши масла аргана,

Я понял: женщинам хана!

А это почти стыдливое:

Глотнувши масла аргана-зм,

Готов я испытать экстазм!

И наконец открытым текстом:

Хлебнув арга́ны,

Будто здешний сноб,

Я испытал оргазм

Нон-стоп!

Автобус хохотал так, что обиделся водитель, которому тонкости русского языка были, конечно, совершенно непонятны. После увещеваний гида все чуточку притихли, но смех вспыхивал то в одном уголке, то в другом.

Егор решил запереть свой слух для этих искушений. Некоторое время он мысленно увещевал плоть, уставившись на горы, казавшиеся пушистыми от аргановых низкорослых зарослей, и изо всех сил стараясь не пялиться в просвет между сиденьями, где мелькало тонкое плечо и белое кружево, по которому разметались рыжие пряди. Поудобнее устроился на своем «диване» и вдруг уснул, да так крепко, что проснулся, когда гид Константин Васильевич тряс его за плечо и говорил:

– Проснитесь, Егор, мы в Марракеше! Пора обедать.

Обед был забавный. Во-первых, на входе в ресторацию местные умельцы всех по очереди фотографировали. Люди этого не ожидали и поначалу столбенели с безумными лицами. Ну а когда гид объявил, что принудительная фотка стоит двадцать дирхам (практически два бакса, то есть чуть ли не шестьдесят рублей на русские деньги), народ счел, что искусство такого рода ему даром ни к чему. У каждого был свой фотоаппарат, поэтому принудительное щелканье в компании толстущих теток, с изумительной легкостью изображавших танец живота, державших при этом на головах поднос со свечами, тоже не имело успеха. А учитывая, что еды в тажинах [11] было откровенно мало для людей, которые кое-как позавтракали восемь часов назад, можно прямо сказать: туристы расстались с представителями коренного населения натянуто. Как-то сразу захотелось вырваться из этих пыльных, нет, откровенно грязных, узких улочек старого города на современные, застроенные богатейшими белыми особняками улицы родимого Агадира, вернуться из тягостного зноя к прохладному океанскому бризу…

«За каким чертом я потащился в этот Марракеш? – почти с тоской подумал Егор. – До чего же нога разболелась, это что-то страшное! Не остаться ли в автобусе, не полежать ли? А народ пускай бродит, если силы есть».

Он нерешительно обернулся на готовую закрыться дверцу, как вдруг перехватил многозначительный взгляд, которым обменялись за его спиной Родион и «Надюшка». Ага, эти только и ждут, чтобы он сошел с дистанции. Ну так не дождетесь! И решительно махнул шоферу: ехай, мол, без меня. Я – как все.

Как все… Как все, Егор таскался, волоча больную ногу по садам Менары, разбитым вокруг огромного спокойного зеленого озера, откуда выглядывали жирные карпы, надеясь выпросить у туристов кусочек хлебца, который тут же и заглатывали. На берегу стоял прелестный мавзолей, построенный в память неверной султанши, застигнутой с любимым мальчиком в самый ответственный момент и утопленной в этом озере ревнивым султаном, который потом жестоко в этом раскаялся, начал призывать из волн дух обожаемой супруги и сам с горя утопился в той же Менаре.

Как все, Егор восхищался апельсиновыми рощами, усыпанными спелыми оранжевыми плодами… Это было, может, самое сильное по красоте впечатление в его жизни: зеленые аккуратненькие деревца с кожистыми листьями – и на них золотые яблоки Гесперид, те самые, дарующие вечную молодость яблоки, за которыми бедняге Гераклу пришлось сплавать на край света, на берега реки Океан. Апельсины это были, вот что такое. Апельсины!

Как все, он прикасался к белой стене мечети Святой Фатимы, покровительницы голубей, вымаливая себе удачу и счастье в любви и давая при этом обет никогда в жизни не есть голубиного мяса, иначе святая от тебя отвернется, но, если согрешишь по неведению (к примеру, покушаешь голубятинки, думая, что это курятинка), добрая Фатима тебя простит.

Как все, задирал голову перед мечетью Кутабья, на верхушке которой сияли позолотой три шара. Говорят, раньше они были сплошь золотые: на их изготовление пожертвовала все свои побрякушки какая-то султанша, согрешившая во время святого месяца рамадан и пытавшаяся всяко искупить свою вину. Искупила или нет, об этом история умалчивает, но шары эти навлекли многочисленные беды на Марракеш, потому что с тех пор завоевать его, чтобы их добыть, не пытался только ленивый.

Как все, мучился от зноя в разрушенном дворце султана аль-Бади, на полуобвалившихся стенах которого во множестве свили себе гнезда аисты – любопытные и равнодушные, суетливые и невозмутимые, обворожительные птицы, снисходительно взирающие на туристов, которые лениво бродили меж раскаленных от зноя развалин, совершенно обалдев от жары, от огромного солнца, которое вроде бы и не думало скатываться к западу, от полного отсутствия тени, словно бы и сами эти развалины излучали некий странный, немеркнущий свет.

Как все, радостно потянулся, почуяв долгожданную прохладу, к спуску в бывший, ныне упраздненный за ненадобностью зиндан, подземную тюрягу… и остановился, с тоской поняв, что не осилить ему спуска по крутым, скользким от осыпающихся камушков ступеням.

Егор проводил задумчивым взглядом исчезающие в подземелье фигуры. Весь день он глаз не сводил с тех двоих, но они держались безупречно, к нему не приближались, вообще вели себя так, словно ни чуточки не боялись опасного для них человека. Или сочли, что Родион достаточно запугал неудачливого всадника, а также парашютиста? Уверены, будто у бедного хромоножки зуб на зуб со страху не попадает и больше он не рыпнется? Или оставили свои черные замыслы… какие, кстати сказать? Полно, да не ослышался ли Егор там, на борту «Абу Карима», не почудилась ли ему роковая фраза про Надюшку Гуляеву, которая может пока еще пожить?

Ладно, так или иначе, а у него сейчас есть возможность немножко передохнуть, перестав разыгрывать из себя Холмса и служебно-разыскную собаку в одном лице. Из зиндана один вход и один выход, через черную лестницу не сбежишь; опасаться, что эта парочка начнет, подобно графу Монте-Кристо и аббату Фариа, пробивать тюремные стены, тоже вряд ли стоит. Никуда они не денутся, никаких своих черных замыслов не успеют осуществить.

Вытирая пот со лба и считая минуты, которые ему остались до того, чтобы полностью зажариться, Егор побрел к ближайшей башне, среди развалин которой он чаял отыскать хоть немного спасительной тени. О, какая благодать! Все-таки тень, хотя от зубчатой башни остался только один выступ. На вершине было гнездо аиста. Егор увидел пять птичьих голов, свесившихся через аккуратно уложенные сухие ветки гнезда, и их черные глазки-бусинки с любопытством наблюдали за человеком.

– Привет! – крикнул Егор, радостно взмахивая рукой, да так и обмер, когда у самого его уха чей-то голос испуганно прошептал:

– Тише!

Он обмер и мгновенно ощутил, что тени в этой развалине, пожалуй, переизбыток. Сказать, что Егор облился холодным потом, значит ничего не сказать. Он просто оледенел! А кто на его месте вел бы себя иначе, вдруг услыхав бесплотный голос? Человека не было, а голос его звучал – вернее, ее, потому что голос определенно принадлежал женщине. Чудилось, заговорила стена! Ну, тогда понятно, почему голос женский…

Что? Стены развалин древнего дворца в Марракеше говорят по-русски?!

Егор на всякий случай перекрестился. Да ну, призраки и демоны тут ни при чем, просто он перегрелся, заработал тепловой удар, вот и мерещится невесть что. Ну а коли кажется, надобно перекреститься! И в то же мгновение чуть не подскочил, когда второй голос произнес:

– А что такое?

Мать честная… Стена опять выразилась на чистом русском! Более того… Она не нашла ничего лучшего, как заговорить самым ненавистным Егору голосом – голосом Родиона.

Методом элементарной логической дедукции Егор установил, что женский голос принадлежал «Надюшке».

Сергей Лариков – Ольга Еремеева.

Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Да уж, ночь выдалась на диво светлая. С одной стороны, это было хорошо: Серега смог отлично рассмотреть все слабые места забора. С другой – плохо: шатающаяся вдоль ограды фигура была видна как на ладони всякому желающему за ней понаблюдать. Но кому это надо в третьем часу ночи, а главное, забор не только скрывал жителей дачи от любопытных глаз, но и им не позволял ни за кем наблюдать. Таким образом, Серегина разведка оставалась тайной для Равиля, ну а если собаки сходили с ума, то уж такая их собачья доля.

Забор был слажен на совесть, серьезно починен в трех местах, высоченный такой, но Серега углядел-таки проржавевшую, скособоченную бочку из-под соляры, валявшуюся на свалке метрах в тридцати, и не поленился подкатить ее под забор. Это было то, что надо. Теперь он готов перелезть через ограду незамедлительно, лишь только Ольга отвлечет собак.

Честно говоря, ее нервишки и вообще способность действовать внушали ему некоторые опасения. Серега даже подумал, уж не поставил ли он ей непосильную задачу, и был немало удивлен, когда до него вдруг донесся оглушительный стук в окованные листовым железом ворота (не иначе били камнем) и истошный вопль:

– Помогите! Помогите! Откройте!

Что она там еще кричала, Серега не слышал, потому что крики потонули в оголтелом лае собак, немедленно кинувшихся к воротам. Теперь забор мог штурмовать не один только Серега, но и целая армия желающих, потому что собак ничего более не интересовало. Они так надсаживались, что Серега лишь с великим трудом различил голос Равиля, который пытался утихомирить зверюг. Он не стал терять времени, быстренько подставил бочку и перемахнул через ограду, постаравшись запомнить это место – на случай, если придется отступать тем же путем. Скорее всего так оно и будет, но как Сергей перетащит через забор Родиона, ежели тот, к примеру, пребывает в бесчувствии?.. Ладно, об этом потом. Главное – найти парня. А ежели он без сознания, ну что же, значит, придется ему в это самое сознание прийти. Есть некоторые приемы… Скажем, если мужика вдарить коленкой между ног, это не только повергнет его в бездну боли, но и здорово прочистит ему мозги.

Однако и это вопрос второй. Первый – отыскать на даче Родиона… если он вообще здесь. Вот будет хохма, если его увезли куда-нибудь в другое место! Но хочется верить, что Сереге не померещилась «Скорая», которая полным ходом летела в город, когда синий «жигуль» поспешал в Коротиху. Ольга в полузабытьи приткнулась в уголке сиденья и ничего не видела, а Сергей приметил белый «Фольксваген» и теперь пребывал в робкой надежде, что они приняли верное решение.

Из этого и будем исходить.

Пригибаясь, он ринулся к дому. Странные, полузабытые, вернее – уже напрочь забытые чувства вдруг ожили и взволновались в нем. Теперь о таких вещах говорить как бы и неприлично, но Серега с восторгом вспоминал свою недолгую службу в армии. Он начинал служить в спецназе, но как-то раз не рассчитал замаха и вместо того, чтобы лихо разрубить ребром ладони кирпич, сломал себе руку. Что-то там срослось неправильно, в этих многочисленных косточках пясти, и Серега был списан вчистую. С убеждением, что жизнь его кончилась. Так и жил с тех пор – задыхаясь от злости на свою бесталанную судьбу. Этим чувством было отравлено Серегино существование с утра до вечера, и лишь во сне он становился прежним: лихим, жестоким, удалым, бесстрашным, не знающим поражений. Во сне… и впервые наяву – вот теперь.

Он бежал по двору, и земля податливо пружинила под ногами, его словно выталкивало вверх, он уже почти летел, и ребро сломанной, искривленной ладони было готово одним ударом если не убить, так изувечить всякого, кто только осмелился бы…

Желающих не оказалось. Всплески голоса Равиля неслись сквозь лай собак от ворот, и Серега свободно вбежал в настежь распахнутую дверь дачи.

Коридорчик. Большой холл с камином. Оттуда две двери. Справа – в бильярдную. Здесь еще витает дымок… резкий, острый запах. Серега проглотил слюну. Чутье у него было собачье, другого слова не подберешь, память на запахи необыкновенная. Здесь курили те самые сигарки, которыми буквально вчера угощал его Родион! Скорее всего в бильярд сам с собой играл Равиль, вот и кий на столе только один, а чтобы сделать препровождение времени более приятным, он курил сигары, которые вытащил из портсигара пленного. Судя по количеству и качеству дыма, одной штучкой, деликатно позаимствованной, здесь не обошлось. Хорошо, если бы представилась возможность заглянуть в карманы Равиля… Боевые трофеи очень пригодились бы Сереге, но это уж как бог даст и удача позволит.

Он выскочил из бильярдной, перебежал холл, заглянул в другую дверь и сразу понял, что, кажется, нашел, что искал. Элементарная логика и опыт жизни любому-всякому подскажут, что наилучшее место для содержания похищенного пленного – подвал. Вход в такой подвал и искал Серега. В дачных домах он бывает либо в коридоре, либо на кухне. Причем в таком шикарном и просторном строении это вряд ли окажется вульгарное отверстие, вырезанное в полу и прикрытое деревянной крышкой с железным кольцом. Должна быть дверь… А вот и она. Железное кольцо тоже на месте. Ну и засов! Вот это засовчик!

Серега приготовился сдвигать его с неимоверным усилием, однако засов легко скользнул в сторону – масла на его смазку не жалели. Толкнул дверь – и очутился в еще одном коридорчике, из которого вниз вели земляные ступени. Спустился, придерживаясь за стенку – здесь лампочка светила не больно-то ярко, – и ахнул от нескрываемого восторга, попав вдруг в натуральный блиндаж, годный под расположение очень даже немаленького командного пункта на случай серьезной бомбардировки или артобстрела… ну, и для хранения такого количества продуктов, с которым вполне можно было пережить блокаду средней продолжительности.

Да, мешков, ящиков, железных и стеклянных банок тут было множество, а вот человека – ни одного. Ни живого, ни мертвого. Ни пленного, ни свободного. Ни связанного по рукам и ногам, избитого, беспамятного, ни бодренького и здоровенького. Серега уже хотел было разочарованно пожать плечами и ринуться обследовать дом дальше, однако что-то удержало его – какое-то чувство… Солдат, спецназовец, проснувшийся сегодня в задавленной санитарской душе, насторожился и шепнул: «Погоди! Смотри зорче!»

Серега медленно пошел по периметру подвала. Между деревянными стеллажами в стенах были прорыты углубления, служившие полками. Кое-где напиханы пустые или заполненные стеклянные банки, кое-где навалена пересыпанная песком морковь, еще какие-то продукты… У него вдруг гулко стукнуло сердце при виде бессильно свесившейся наружу мужской руки.

Серый пиджачный рукав, расстегнутый манжет рубашки… Серега помнил этот манжет белоснежным, а не запачканным в грязи, помнил его застегнутым золотой запонкой (он еще поразился: кто в наше время носит запонки!), и опоясывающий запястье тяжелый браслет швейцарских тикалок «Raymond Well» он тоже помнил. Теперь часов не было.

Ну, хорош субчик этот Равиль! Обчистил своего пленного, пока тот валяется без памяти. Или… или он уже?.. Чертова сила… Неужели?..

Серегу словно кипятком обдало от страшной догадки! Он нагнулся, сунулся всем телом в земляное углубление – и взвыл не своим голосом от страшного удара в нос.

Искры посыпались из глаз, Серега опрокинулся навзничь, свет померк. То есть он так ничего толком и не рассмотрел, мог только догадываться, кто нанес ему и этот бесчеловечный удар, и следующий, который поверг его в глубокое беспамятство.

…Она выждала, пока перестала шуршать щебенка под осторожными Серегиными шагами, потом несколько раз стукнула в ворота. Рука сразу заболела, но что-то не слышно было, чтобы приблизился лай. Ее не слышно! Ольга занесла было ногу, но тотчас поняла, что скорее сломает ее при ударах, чем произведет сколько-нибудь значительный шум. Беспомощно оглянулась. При дороге лежал камень. Она подняла его, ударила раз, другой, сперва нерешительно, потом сильнее и сильнее.

Ого, как загудели ворота, с какой скоростью стала приближаться волна лютого лая! И вот уже слышно надсадное дыхание, хрипение задыхающихся от злости псов, слышно, как они прыгают на ворота, в слепой, бессмысленной ярости ударяются телами о толстенные, обитые железом доски, не чувствуя боли, готовые на все, лишь бы добраться до той, которая колотит в ворота камнем и кричит, кричит истошно, срывая голос, даже не понимая толком, что кричит-то:

– Помогите! Откройте! Надо позвонить! Мужу плохо! Помогите! Гнойный аппендицит! Перитонит! Откройте! Спасите! Врача! Равиль, открой!

Казалось, это длится вечность – этот стук, эти крики. Она подавилась, закашлялась, начала хрипеть – как те собаки, сорвала голос:

– Откройте! Равиль, помоги! Мужу плохо! Позвонить надо!

– Кто там?! Кто кричит?! – Исполненный злобы тонкий юношеский голос врезался Ольге в ухо как электродрель. – Замолчи! А вы все тихо! Тихо! Лежать!

Услышав эту команду, Ольга согнулась в припадке неконтролируемого, истерического хохота. Зажала рот руками, от всей души надеясь, что рвущиеся оттуда звуки Равиль примет за рыдания.

– Кто это? – На уровне ее лица приоткрылось маленькое, величиной с ладонь, отверстие в воротах, в котором темно, сердито заблестели глаза Равиля. – Не вижу, кто?

На мгновение у нее отнялся язык, но тотчас Ольге удалось с собой справиться.

– Мы с вами незнакомы, – выдавила она, водя ладонями перед лицом, будто вытирая несуществующие слезы (когда не надо, они лились рекой, а когда смертельно понадобились для правдоподобности образа, высохли, предатели!). – Мы приехали в гости к Шпаликовым (эту фамилию называл в разговоре Василий), мужу стало плохо, а телефон сломался.

– К Шпаликовым? Которые около школы живут? Ничего себе, это ж от меня километр! Ближе никого не нашли позвонить?

– Везде темно, все спят, а у вас свет горит, – пробормотала Ольга, заходясь ознобной дрожью при мысли, что Равиль сейчас спросит, как она умудрилась увидеть свет через непроглядный забор, скрывающий дом почти до самой крыши.

Не прицепился. Помолчал, разглядывая ее еще пристальнее. Опять время замедлилось, сделалось тягучим, как патока. Потом Равиль неохотно выдавил:

– А куда звонить хотите, в районку или в городскую «Скорую»?

– Куда получится, – пробормотала Ольга, зажимая ладонью заколотившееся от радостной надежды сердце.

– Ну да, понятно, – буркнул Равиль. – Ладно, подождите, я собак привяжу, а то порвут вас на части. Это такие зверюги… Только договоримся – один звонок, один, а то знаю я вас, женщин, начнете подружек обзванивать, то да се, маму с папой…

– Только в «Скорую», – молитвенно прижала руки к груди Ольга. – Только в «Скорую», ей-богу!

Глазок закрылся. Ольга бессильно припала к воротам – ноги подкашивались, – вслушиваясь, как Равиль матом успокаивает собак, которые разошлись-разгулялись и нипочем не желали садиться на цепь. Было странно и даже страшновато слышать эти грубые, грязные выражения, произносимые удивительно молодым, чистым голосом. Ольга даже не удивилась, а как-то растерялась. Так, сама не своя, не отдавая себе отчета в том, что делает, она на подгибающихся ногах ступила на асфальтовую дорожку, которая вела к высокому крыльцу дачи.

Вдоль дорожки темнели еще не вскопанные клумбы – все-таки в апреле рановато заниматься цветоводством, – но легко было представить, как красиво тут летом. Ольге всегда нравились обильно засаженные, чтоб яблоку негде было упасть, клумбы, и совсем не ко времени она на миг представила себе, как насадила бы тут в живописном беспорядке гортензию и водосбор, золотой шар и циннии, астры и флоксы, георгины и гладиолусы, все подряд, а больше всего было бы космеи, белой и розовой космеи, пышные высокие кусты которой нравились Ольге до какого-то сладкого звона в сердце, трогали ее, как трогают самые лучшие, самые светлые детские воспоминания.

Она споткнулась и обнаружила, что стоит на ступеньке. Равиль уже поднялся на крыльцо и нетерпеливо торопил ее:

– Что ж вы встали, пошли!

Ольга нетвердо взбежала наверх, вошла в коридорчик, потом в просторный холл с непременным камином. Около дивана на низком столике – телефон с определителем номера. Эх ты, на табло будут высвечиваться набираемые ею цифры. Значит, не удастся набирать что попало, убеждая Равиля, будто номер занят! А ведь ей надо подольше потянуть время.

Это при условии, что Сергей в доме. Господи, если бы знать, что ее «армия» уже находится в расположении врага, насколько ей было бы легче!

Она прошла к телефону, пытаясь натянуть юбку на колени. С таким же успехом можно было бы пытаться накормить тысячу человек пятью хлебами, не называясь при этом сыном божиим. Оставалось надеяться, что Равиль не заметит дырок на коленях, а если заметит, то решит, что Ольга продрала колготки, пока бегала по деревне в поисках телефона.

– А куртец у вас и правда клевый, не наврала Розка, – послышался насмешливый голос за спиной. – Дадите поносить?

Егор Царев

Май 2001 года, Марракеш

Нет, это глюки, глюконат кальция, как принято выражаться, крыша в пути, крышняк прохудился, ну и все такое. Ненавистная парочка находилась сейчас от Егора метрах в двухстах, вдобавок скрыта толщей земли. Вокруг желто-серые каменные стены, испещренные длинными змеистыми трещинами, в которых – эй, надо на всякий случай держаться от этих стен подальше! – могут даже водиться змеи.

И Егор как ужаленный шарахнулся от стены, потому что из трещины снова выполз, подобно змее, шелестящий шепоток:

– Как что такое? А вдруг этот недоумок подслушивает?

Опять чудится голос «Надюшки». Надо же, какие устойчивые возникают здесь слуховые галлюцинации! Неужели ей снова ответит галлюцинированный Родион?

– Ну, привет. Я сам видел, что он отстал. С его ногой и правда безумие тащиться по этим ступенькам и переходам. И вторую запросто повредит… Осторожно, стой на месте! Здесь нас никто не слышит, богом клянусь.

«Нет, Шуйский, не клянись…» Егор не сказать чтобы плохо учился в школе, хорошистом был, но давно это было, ох давно, так что из всего «Бориса Годунова» он запомнил только эти слова. Почему-то запала в память отточенная фразочка: «Нет, Шуйский, не клянись!» Что-то еще там было про мальчиков кровавых в глазах, и сейчас эти самые мальчики натурально мельтешили в глазах Егора, потому что, во-первых, слуховые глюки не прекращались, а во-вторых, он внезапно понял, что никакие это не глюки.

Те двое в самом деле разговаривают – находясь при этом изрядно глубоко. В зиндане. Совершенно верно, в тюрьме подземной. А в этой башне, очень может быть, находилась какая-то караульная, кордегардия – не побоюсь этого слова, – и сидели тут нарочно назначенные слухачи и прислушивались, не проговорится ли какой-нибудь крутой авторитет, который прочно ушел в несознанку, своим сообщникам, где заховал краденое золотишко, к примеру; а может, террорист, посаженный в колодки, ненароком выдаст планы своих сотоварищей по свержению кровавого антинародного султанского режима… Точно – здесь еще сохранились старинные голосники, какие бывают в старообрядческих скитах и готических романах, и вот рядом с одним отверстием такого голосника стоит, навострив уши, Егор, а рядом с другим, ничего не опасаясь, шепчутся те двое, причем их голоса звучат настолько отчетливо, словно они находятся не в двухстах метрах, а в двух шагах.

– Ты думаешь, он и правда что-то знает? Или просто на пушку нас берет?

– Не бери на понт, мусор… Извини, это я так. Знает, не знает… Мы столько раз обо всем этом говорили, что вряд ли стоит снова начинать. Ну не заводись ты напрасно и меня не заводи. Даже если он знал Надежду, то не может, ну просто не может не принять тебя за нее. В тебе нет ни одной черточки, которой бы ты от нее так уж разительно отличалась. Я имею в виду внешность, конечно.

«Вы глубоко ошибаетесь, ребята! Такие черточки есть, есть, их великое множество, то есть они не черточки, а точки, вернее будет сказать. Потому что татуировка – это пуантилизм – не побоюсь опять же этого слова!»

– Я все думаю… Они, наверное, были очень близко знакомы. Может быть, даже любовниками были с Надеждой. Не могу забыть, как он меня тогда на корабле начал тискать!

«Не можешь забыть? Это хорошо…»

– Не можешь забыть? Это плохо! Я-то думал, ты на меня поглядываешь благосклонно, а у тебя другой на уме!

– Родион, перестань, ну что за глупости!

– Нет, это ты перестань. Это ты говоришь глупости, причем глупости совершенно ненужные. У нас осталось времени чуть, всего ничего, мы на сегодня наметили все действия, все распланировали так, чтобы покончить наконец с этой Надюшкой, которая мне осточертела, надо признаться, до полусмерти. Все, все, хватит с меня и с тебя хватит, ночью наконец она перестанет существовать. Сосредоточься на этом, отвлекись от бредней нашего покалеченного придурка. Уверяю тебя, если бы у него были серьезные опасения, он и действовал бы всерьез или властям бы на нас заявил, хоть бы Константину Васильевичу донес, или начал бы откровенный шантаж, а не делал бы эти «намеки тонкие на то, чего не ведает никто». Во всяком случае, сегодня ты его видишь последний раз, так что успокойся. Поговорим о деталях.

«Покончить с Надюшкой… Ночью она перестанет существовать… Сегодня ты видишь его в последний раз…»

Егор не верил своим ушам. Что это значит? Ночью они убьют настоящую Надюшку… и его, так, что ли?! Да они с ума сошли?! Вот так спокойно обсуждать смерть человеческую?! Господи… Куда он попал, во что вляпался? Зачем?

– Ладно, ты прав. Итак, сосредоточились. Раз, два, три! Ты думаешь, это не займет много времени?

– Минут пятнадцать, не больше. Думаю, нас даже не хватятся. Пока народ будет тут бродить по живописным развалинам, мы живо обернемся – и встретимся со всеми у автобуса.

– Ой, я не могу… А если… а если ее документы не найдут?

– Ты имеешь в виду, что они выпадут и потеряются? Надо будет бардачок покрепче запереть, только и всего. Что машину обыщут, это я тебе гарантирую. К тому же я сразу заявлю о пропаже нашей мадам. Если повезет, меня даже задержат, когда группа уже улетит. Для опознания тела задержат.

– Тела?!

«Тела? Тела Надежды Гуляевой?!»

– Ну ладно, ладно. Ее тело, конечно, будут искать. Но сама посуди, какое тут может быть тело при падении в четырехсотметровую пропасть и скачке по этим каменюкам? Это же не река, это бешеный зверь! Видела вчера, как она неслась? Вернее, это не зверь, а сам Шайтан! Тот самый, по Ребру которого мы вчера проезжали.

– А если автомобиль взорвется? Что тогда?

– Дорогая, ты насмотрелась голливудских киношек. Ну не может взорваться автомобиль, у которого пустой бензобак. Пары бензиновые могут сдетонировать и чиркнуть, но не более того. Гореть будет нечему. Я уж позабочусь слить бензин. Совсем не в наших интересах, чтобы там внутри все выгорело.

– Хорошо, хорошо… Ой, погоди! А вдруг в то время, когда мы будем на этом Ребре Шайтана, появится какой-нибудь автобус? Или автомобиль? Помнишь, какой поворот, ничего не видно за скалой? Поэтому там так часты аварии и катастрофы.

– А я тебя выставлю в качестве наблюдателя. Увидишь, что кто-то несется, – шумнешь мне. Не преувеличивай трудности: чтобы столкнуть машину в пропасть, мне не понадобится час. И даже полчаса не понадобится. И даже десяти минут.

– О господи!..

– Спокойно. Спокойно. Скоро все будет позади. Мы вернемся в Нижний и…

– И что?

– Ты сама знаешь, что. Будешь богатой невестой.

– Да…

– Не слышу радости в голосе!

Правда, Егор ее тоже не слышал.

– Почему, я очень рада. Буду богатой невестой, значит, придется искать жениха себе под пару. Такого же богатого.

– Это что, намек? Я ведь, когда вернусь, стану очень богатым женихом. Так зачем искать кого-то другого? Может, сговоримся, а?

– Что, прямо сейчас? Ой, Родион, погоди…

«Они там целуются, что ли, эти убийцы?! Спокойненько обсудили смерть человеческую, а теперь… Чего доброго, еще и трахаться начнут в старинных развалинах! А между делом решат, как покончить с недоумком, хромоножкой, неудачливым шантажистом?!»

Он так шарахнулся, что с силой наступил на покалеченную ногу. Но даже не почувствовал боли – плюхнулся всей тяжестью на какой-то каменный обломок и замер, глупо схватившись за голову.

Надежда, Надюшка, где же ты и что с тобой? Знаешь ли ты, что доживаешь свои последние часы и минуты? Но как, каким образом ты угодила в некие жуткие мавританские разборки? Тебя похитили и вымогают деньги? Ты связалась с наркодельцами? Угодила в гарем, из которого мечтаешь выбраться? Что, что еще? Деньги, конечно, все дело в деньгах. Видимо, твоим убийцам, этой парочке, обещана за твою смерть немалая сумма, если они уверены, что станут богатыми женихом и невестой. Совет да любовь! Вот это будет семейка! Родят деточек, которые станут такими же террористами, как они… Ужас!

– Егор, вот вы где! – окликнул его Константин Васильевич. Толстый, задыхающийся, обливающийся потом гид осторожно пробирался меж камней. – Что-то вы какой-то не такой. С ногой плохо?

Нога? Какая нога? Ах, нога… Да черт ли с ней!

– Константин Васильевич, – с трудом разомкнул пересохшие губы Егор, – я хотел вам сказать… спросить вас хотел.

– Что такое?

Егор уперся руками в колени. Ну, давай говори. В нашей группе двое убийц. Женщина, которая называет себя Надеждой Гуляевой, на самом деле вовсе не она. А настоящая будет убита сегодня ночью. Заодно нынче же прикончат и меня.

Язык почему-то не поворачивался в пересохшем рту.

Предположим, он все расскажет. И что? Кто поверит? Этот толстяк, которому главное – содрать денежки с глупеньких туристов, да побольше. Он тут не только в турагентстве работает, но и стучит, конечно, небось разведчик какой-нибудь, еще с советских времен, может, экономический шпионаж, может, и политический, а турфирма – лишь прикрытие. Так на хрена козе баян, а разведчику под надежной «крышей» брать в голову бредовые разоблачения какого-то ушибленного конем и парапланом неудачника? Связываться с властями, у которых от этих русских сказок глаза на лоб вылезут?! Нет ведь доказательств, ну никаких! Слово Егора – против слов тех двоих. Маловато для ареста! Он их не обезвредит – только спугнет. Они от всего отбрешутся, им поверят охотнее, чем Егору, потому что они – нормальные, а он… а он покалеченный человек, ему за последние дни столько всего испытать привелось, что немудрено и сдвинуться. С глузду зъихаты, как выразились бы не любимые, повторимся, Егором хохлы. Сказиться, как поддакнули бы им не менее нелюбимые поляки…

Все, чего он добьется своими разоблачениями, это спугнет парочку негодяев. И они отложат исполнение своего плана. Тогда Егор утратит единственное преимущество, которое имеет сейчас: они не знают, что он – знает! Он узнал практически все: время, способ, место убийства, его исполнителей. Проболтайся он сейчас – они не откажутся от дела, только сладят его неожиданно. Когда Егор ничего не сможет против них предпринять…

А сейчас?! Ну что за бредни, ну что он может сейчас?!

Да кое-что, не так уж и мало. Во-первых, помешать им прикончить себя. Для этого всего-то и нужно – ни на минуточку не оставаться одному. Приклеиться к Константину, к кому-то другому – но ни на миг не оставаться в одиночестве, без прикрытия.

Второе! Втихомолку следить за этими двумя. Они будут на «шоу Али». Потом, видимо, приступят к осуществлению своих планов. И надо придумать что-то… проследить за ними, как-то помешать. Егор еще успеет придумать, как, он сориентируется на месте, главное – не спускать с них глаз и не оставаться одному.

– В чем дело, Егор? Вы что хотели сказать?

– Да ничего особенного, – поднял тот отяжелевшую от забот голову. – Просто-напросто перегрелся маленько, хотел спросить, когда в автобус пойдем.

– Прямо сейчас. – Константин Васильевич замахал руками, призывая ко вниманию туристов, по одному выползавших из зиндана и прикрывавших глаза от солнца, особенно ослепительного после подземной тьмы. – Сюда! Сюда! Собирайтесь, господа, пора возвращаться в автобус!

Господа сползались довольно медленно. Константин Васильевич и Егор первыми пошли к воротам, то и дело оглядываясь. Гид пересчитывал своих подопечных, словно курица – цыплят (если куры, конечно, умеют считать). Егор проверял, где убийцы. А вот и они, голубчики: выбрались из подземелья последними, пожмурились-пощурились, как все прочие, потерли глазки руками – и потащились вслед за всей группой. Егор под прикрытием пуза Константина Васильевича – в авангарде. Те двое – в арьергарде. Егор периодически оборачивался, чтобы проверить наличие присутствия своих злодеев, но после того, как перехватил острый, словно бритвенное лезвие, взгляд Родиона, полный не то насмешливой мстительности, не то мстительной насмешливости, оборачиваться перестал. И шел неестественно прямо, чувствуя, что ему в спину словно бы ввинчивают четыре буравчика – глаза Родиона и глаза «Надюшки». И так, четырежды просверленный, он дохромал до ворот, и прошел через них, и направился по петляющим узким улочкам к площади, на которой группу ожидал автобус, и тут позволил-таки себе оглянуться, чтобы… чтобы обнаружить наличие отсутствия и Родиона, и «Надюшки».

Их не было, их нигде не было, выходит, никто не смотрел в спину Егору, никто не сверлил его глазами-буравчиками, получается, он не четырежды просверленный, а четырежды параноик. И десятижды раззява!

Сергей Лариков – Ольга Еремеева.

Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Холодно было, сыро и стыло. В голове трещал включенный на полную мощь компрессор. Шевельнуться казалось невозможным, немыслимым и вообще ненужным. Однако Серега почему-то знал, чувствовал, что двигаться не только необходимо, но и он должен это сделать, должен!

Должен… Сел. И тотчас ударился головой обо что-то твердое – так, что едва вновь не лишился сознания. Рванулся – и упал, больно врезавшись плечом в какой-то твердый угол. Зажмурился, потом сквозь зубы облегчил душу как можно круче. Стало чуточку легче.

Открыл глаза – ну да, теперь понятно, почему он чуть не сломал руку. Врежься-ка плечом в пластиковый ящик с пивными бутылками!

Повинуясь чистому инстинкту, властно диктующему человеку предпринимать любые, пусть самые неформальные действия, только бы выжить, он вытащил из ящика бутылку, сорвал крышку об угол, припал к горлышку.

Хорошее пиво… хорошее! И во второй бутылке – тоже хорошее. И в третьей…

Сознание прояснялось с каждым глотком, и к тому времени, как опустела бутылка номер четыре, Серега вспомнил все случившееся. И к этому времени полегчало нашему герою настолько, что он начал смотреть на жизнь философски и даже находить некоторое удовольствие в гримасах судьбы.

Ну и чертов же сын этот Родион! Потихонечку очухался, затаился, решив дождаться, когда кто-нибудь из похитителей явится по его душу, и едва не вышиб душу из гостя, даже не расчухав, что это друг, а не враг. Надо думать, в полутьме он своего утреннего знакомца, санитара из ветлечебницы, не узнал, а если и узнал, то решил, что и Серега стакнулся с его врагами. Ежу понятно, что Родион и его подружка навлекли на свою голову все эти неприятности потому, что расспрашивали у кого надо и не надо о той собачке, зараженной бешенством. И о даме, которая это сделала. И о мужике, который потом откинул коньки от страшной и редкой болезни, называемой бешенством…

Что скрывать, Серега, хоть и невольно, приложил к этому руку. И теперь должен сделать все, чтобы хотя бы собственную совесть очистить!

Да что там совесть… ведь одной совестью, даже чистенькой, сыт не будешь! Пока он тут сидит в холодочке да пивко хлобыщет, Родион небось уже уложил Равиля, встретился со своей подругой и чешет на синем «жигуле» куда глаза глядят, и тот водилка, который метр с кепкой, готов везти его хоть в Северо-Луцк, на вокзал, хоть прямиком в Нижний, потому что Родион – парень богатый, ему и тысячу баксов за дорогу дать – не проблема.

Тысячу баксов. Ту самую, которая была обещана ему, Сереге, за спасение этого богатенького Буратино!

Серега вскочил и кинулся к выходу из подвала. Рванул дверь – и в первую минуту даже не поверил себе, убедившись, что она не поддается. Дернул еще раз, еще… Заперта.

По-нят-но. Родион, убегая, не забыл заложить засов.

Аккуратная сволочь. Да чтоб Серега еще раз бросился кого-нибудь спасать! Да ни за что! Ни за какие коврижки! Даже за десять тысяч «зеленых»!..

Потребовалось не меньше минуты, чтобы до него дошло: если кого-то здесь и требуется теперь спасать, то это именно его, Серегу Ларикова. Ведь в любую минуту в подвале может появиться Равиль!

Ольга качнулась назад и не упала только потому, что Равиль успел поймать ее за руку.

– Стоять, Буян! – сказал он насмешливо. – Чего дергаешься?

Она только покачала головой – сказать ничего не могла, да и говорить было нечего.

– Тебя там по всему Северо-Луцку чуть ли не с собаками ищут, а ты сюда за любовником приперлась. Розка так сразу и сказала, что ты на него запала, конечно, а он на тебя ноль внимания. Сразу выложила, как он ей глазки строил, стоило тебе отвернуться. Тоже хороший блядун: сам с бабой пришел, а другую готов в койку затащить.

Ольга снова покачнулась, и снова Равиль дернул ее за руку:

– Сказано – стоять. Заело, да? А говорят, клин клином вышибают…

Она тупо смотрела в его красивое румяное лицо с томными, чуточку телячьими глазами.

– Перепихнемся? – с улыбкой предложил Равиль. – Ты как, а? А то тут така-ая скукотища сидеть. Ты меня, конечно, старше, но мне нравятся зрелые бабы. А то эти девчонки, ты знаешь, ну дуры есть, ну дуры! Одна приходит вот буквально позавчера. Вышел я к ней за калитку, стали целоваться, она меня сразу хватает за член. А меня такое зло взяло, я терпеть не могу, когда девки сами куда не надо руки тянут. Я ее начал тискать, раздел потихоньку, она даже и не поняла, как осталась без трусов. И даже холода не чует, ты представляешь?! Стоит голая и говорит: «Давай, давай, я еще невинная, я еще девушка, я тебя люблю и хочу, чтобы ты был моим первым мужчиной». Ни фига себе, да? Девушка, да? Невинная, главное! Послушал я эту чухню – и мне уже ничего не надо. Скучно стало. Кинул ей тряпки ее. «Пошла, – говорю, – вали отсюда». Прямо даже жаль, что я не маньяк какой-нибудь, не воспользовался случаем. Цирк, да?

Ольга нахмурилась, изо всех сил пытаясь понять, что он ей говорит с такими доверительными интонациями, как бы даже по-товарищески.

– Я хочу минет, ну, потом еще ножки раздвинешь – и отпущу тебя, честное слово. Скажу, в глаза никого не видел. Ой, знаешь классный анекдот? Проститутка обслужила бригаду саперов, ушла от них никакая, бах – попала на минное поле. Ползет, думает: «Ну, мне звиздец!» И вдруг видит табличку: «Мин нет». «Вот ни фига себе, – думает, – всю жизнь это делаю и не знала, что оно пишется раздельно и с двумя «нн»!»

Равиль громко, жизнерадостно расхохотался и снова зачастил скороговоркой:

– Только слушай, давай быстро, потому что они там, у Розки, скоро расчухают, что тебя ждать бессмысленно, могут сюда нагрянуть, твоего дружка тряхануть. – И тут же замотал головой. – Но отпустить его меня даже не проси, это бесполезно. Скажи спасибо, что сама уйдешь. Только сначала минет, договорились?

Вдруг глаза у него стали огромные-огромные. С трогательным, почти детским выражением Равиль смотрел куда-то за спину Ольги, и пухлая нижняя губка его красивого рта медленно отвисала.

Ольга резко обернулась – и ее снова качнуло: на пороге стоял Родион.

Выглядел он ужасно – бледный, перепачканный землей, взъерошенный, с таким напряженным выражением лица, как будто с трудом соображал, где находится, кого видит перед собой и что вообще происходит. По Ольге он бегло скользнул взглядом, дернул углом рта – может быть, это означало улыбку, хотя глаза его оставались мрачными, темными.

– Отойди от нее, – выдавил он, едва шевеля губами, вдруг еще больше побледнел, качнулся, беспомощно взмахнув руками, – и тяжело грянулся навзничь. Затих с закрытыми глазами.

– Аллах акбар, – чуть слышно сказал Равиль и вытер пот со лба. Посмотрел на Ольгу, улыбнулся трясущимися губами. – Ну, я перепугался, честное слово… Как же он выбрался? Я же ведь задвинул засов? Или нет? Ай-ай, совсем дурной башка стал!

Он шутливо постучал себя по лбу, затем все с той же детской улыбкой подхватил Родиона под мышки и поволок вон из комнаты.

Только теперь Ольга вышла из оцепенения и бросилась на Равиля, но тот вроде бы легонько махнул рукой – и Ольга отлетела в сторону. Она сильно ударилась спиной о стену, сползла на пол, пытаясь вздохнуть, встать, но пока ничего не могла, кроме как смотреть на Равиля.

Покраснев от натуги – тащить Родиона было тяжело, – он ухмыльнулся:

– Лежи, девушка. Сейчас к тебе приду.

Опустил Родиона на пол около двери, покачал головой, глядя на задвинутый засов:

– Вот дурак аккуратный, а? Зачем закрыл? Больше мне делать нечего, как туда-сюда эту железяку дергать!

Отодвинул засов… и врезался в стену, отброшенный немилосердным ударом в челюсть. Нанес этот удар – Ольга не поверила своим глазам! – санитар Серега, вырвавшийся из подвала, как разбуженный среди зимы медведь из берлоги, как змея, которой наступили на хвост, как черт из табакерки, как джинн из бутылки, как…

В общем, удар нанес Серега.

Чтобы избежать неприятных неожиданностей, Серега связал бесчувственного мальчонку, сунул его на свободную полку и заложил дверь засовом. Просто так, на всякий случай. Хотя, по большому счету, никакого зла к Равилю он не питал и с гораздо большим удовольствием упаковал бы в подвале зловредного Родиона. Однако уговор дороже баксов – пришлось этого неконтролируемого «героя» тащить на спине, потому что он оставался в бесчувствии и ни рукой, ни ногой шевельнуть не мог.

Кстати о баксах. Они обнаружились в карманах Равиля – вместе с теми самыми часами «Raymond Well» на затейливом браслете, вместе со знакомым портсигаром, а главное – вместе с заветной фляжечкой, в которой нечто булькнуло столь интригующе, что оживился даже переполненный пивом желудок Сереги.

Это были настоящие боевые трофеи, но Серега ведь не мародер какой-нибудь: он глотнул из фляжки только разок, ну, может, два разика, самое большее – четыре, и выложил имущество перед Ольгой. Она тупо посмотрела на все эти материальные ценности и опять вернулась к прерванному занятию: приводить Родиона в чувство, шлепая его по щекам. Может быть, Сереге показалось, но делала она это уж как-то очень истово, с каким-то большим и горячим чувством, мало напоминающим доброе и светлое чувство любви. Ей-богу, не хотел бы Серега сейчас оказаться на месте этого страдальца!

Неведомо, сколько времени предавалась бы Ольга сему увлекательному занятию, однако вдруг зазвонил телефон, стоящий на столике у камина. Ольга и Серега встрепенулись и уставились друг на друга испуганными глазами. Их обоих чуть кондрашка не хватила, когда телефон вдруг заговорил человеческим голосом:

– Сорок четыре… сорок… двадцать… Сорок четыре… сорок… двадцать… Сорок четыре… сорок… двадцать…

– Это телефон Розы, – прошептала Ольга побледневшими губами. – Вы понимаете?

– Чего тут понимать, – кивнул Серега. – Сейчас ваши знакомые смекнут, что у Равиля проблемы, – и нагрянут сюда. Двигать надо, слышь, а то «чайник» наш там, в своем «жигуленке», небось уже весь выкипел от нетерпения.

– Скорее! – так и подскочила Ольга. – Скорее, берите его!

То есть ему была предоставлена радость волочь Родиона, ну а деньги, пластиковую карту и портсигар взяла на себя труд нести Ольга. Единственное, чем она забыла обременить себя, это заветная фляжка. И Серега рассеянно сунул ее к себе в карман.

Пошли. Собаки зашлись лаем, но Равиль – спасибо хлопчику – привязал их на совесть. Псы так ярились, что Серега чуть не оглох от их лая. Да еще и от тяжести бесчувственного тела пошумливало в ушах. Словом, он чувствовал себя неважно и не один раз убедительно просил всевышнего придержать «чайника» на месте встречи.

Всевышний, когда Серега обращался к нему с какой-то просьбой, обычно делал вид, что туговат на ухо, однако тут вдруг отворил свой слух к мольбам малых сих. Синий «жигуль» оказался там, где был оставлен, ну а «чайник» выкипал – что да, то да.

После бессмысленных упреков он открыл наконец заднюю дверцу и даже помог Сереге втиснуть туда длинное и на редкость тяжелое (ну кто бы мог ожидать такого веса от столь худощавого парня?) тело Родиона.

– Перебрал, что ли? – спросил «чайник», не без опаски вглядываясь в бледное лицо Родиона.

– Ну да, – буркнул Серега, надеясь, что его собственного перегара хватит на двоих.

– Садитесь, – нервничала Ольга, – поехали скорей!

«Чайник» быстренько шмыгнул за руль и включил зажигание.

И тут Серегу словно бы стукнуло что-то по его многострадальной головушке.

– Айн момент, – стоя у дверцы, он придержал Ольгу за рукав. – Вы далеко ехать собрались?

– Как то есть? В Северо-Луцк. На железнодорожный вокзал.

– А там что?

– На любой поезд, московский, местный, проходящий – лишь бы скорее в Нижний.

– С этим полутрупом? – Серега пренебрежительно кивнул на длинные ноги Родиона, торчащие из незакрытой дверцы. – А если он так и не очухается в ближайшее время? Да вас там только слепая собака не заметит. А если эта ваша мадам Гуляева поставила на вокзале своего человека? Просто так, на всякий случай? Она ведь тетка хваткая, верно?

– Да уж… – Ольга кивнула и беспомощно уставилась на Серегу снизу вверх. – А что же мне делать, как вы думаете?

Она все время казалась ему ужасно долговязой, да еще на этих своих каблучищах, а тут вдруг стала маленькая-маленькая. При свете дальних звезд лицо ее было бледным и худеньким, как у испуганной девочки. Глаза… глаза темнели неразличимо, но Серега вдруг отчетливо вспомнил их цвет: не то серые, не то зеленые, а вокруг правого зрачка крошечные желтоватые пятнышки, отчего этот глаз кажется зеленее, чем левый. Странно. Вроде бы не больно-то он в ее глаза заглядывал, а вот запомнил же. Странно, честное слово.

– Вам бы лучше двигать прямо в Нижний, – сказал он, почему-то охрипнув. – Попробуйте этого местного Шумахера уговорить. Дело говорю, вы пораскиньте мозгами, сами поймете, что делать вам в Северо-Луцке нечего.

Она, видимо, совсем отупела, потому что стояла, глядя на него этими своими невиданными глазищами. Губами шевельнула, будто хотела что-то сказать, – и все. И Серега шепотом пробормотал:

– Ох ты… – А потом снова: – Ох ты!..

А к чему? Неведомо.

Короче, чтобы не пялиться на нее словно мальчишка, он начал сам уговаривать «чайника» двинуть отсюда прямиком в Нижний. А что? Заправка – вот она. Залейся бензином хоть по горлышко – и езжай. Часиков за семь даже эта рухлядь дотрюхает до бывшей столицы реформ.

Ну, какой форс тут начал гнуться! Как ломался этот недоросток! А что? Имел право. У него были все козыри. Честно говоря, на его месте каждый советский человек поступил бы так же. Однако, когда торг перевалил за пятьсот баксов, Серега спохватился:

– Охолонись, браток. Охолонись! Деньги хорошие.

– А ты прикинь километраж, – примерно в сороковой раз привел довод «чайник». – Фирменный поезд ночь идет, а я что, поезд? Бензин прикинь, амортизацию. А постов на дороге знаешь сколько? Остановят меня, а в кабине этот… полутруп, как ты сам же его назвал. Что тогда? Каждому надо дать на лапу зеленую бумажку, и то спасибо скажешь, если не заметут.

– Короче, – нетерпеливо сказал Серега, в душе признавая все его доводы неопровержимыми. – Короче, какая твоя окончательная цена?

– Тысяча баксов, – выпалил «чайник», зажмурясь от собственной наглости. – Тысяча баксов – и деньги вперед!

Ольга покачнулась и привалилась к боку машины. И тут до Сереги доехало, что с ней. И почему она стала такой маленькой и беспомощной, почему смотрела на него снизу вверх – тоже доехало.

У нее не было больше денег, кроме этой тысячи – его законного, обещанного, заработанного гонорара! Ни одного доллара. Ни одного рубля. Ни пенса, ни шейпинга… то есть этого… шиллинга. Ни на билеты железнодорожные, ни на оплату проезда. То есть все, что она могла сейчас сделать, как порядочная женщина, это расплатиться со своей боевой единицей, отпустить «чайника» с миром – и остаться на обочине дороги вместе с этим Родионом, толку от которого в данной ситуации было значительно меньше, чем от козла молока, от рыбы – разговоров, от луны – тепла. То есть вообще никакого.

Ольга, видать, думала о том же – стояла, опустив голову, и снова он не мог заглянуть в ее глаза. Да подумаешь, ну какие там уж такие особенные глаза? Серо-зеленые, а один, правый, с такими желтенькими пятнышками вокруг зрачка… Да что за чушь! Глаз он женских не видел, что ли?!

– Ох ты, – тихо сказал Серега, хотя следовало сказать: «Лох ты!»

– Давайте деньги, – буркнул он, протягивая руку.

Ольга сунула руку в карман, подала ему пачечку. Десять мило шуршащих бумажек с бесценным портретом какого-то империалиста.

– Эй ты, держи, – сказал Серега, швырнув деньги на переднее сиденье. – И смотри, братишка: чтобы к самому дому доставил! И помоги девушке, если понадобится. А попытаешься начудить – я твой номерочек приметил. Богом-господом клянусь: найду и… собаколовам на мыло сдам. Понял?

– Да ладно, – детским, ошалелым голосом прошептал «чайник». – Разве я зверь какой? Я же человек!

– Приятно познакомиться, человек, – буркнул Серега. – А вам счастливо оставаться, девушка.

Он протянул Ольге руку.

Она стояла… Звезды светили ей в глаза.

– Сережа, – пробормотала тихо. – Сережа…

– Да ладно, переживем, – неуклюже сказал он и сделал через левое плечо кру-гом.

Тишина наступила за спиной, потом зашумел мотор. Дверцы хлопнули. «Жигуль» двинулся с места.

Что-то оттягивало карман. Серега спохватился – да это же фляжка!

– Эй, погодите!

Но было уже поздно.

Вот вам и боевой трофей. Умора!

Что оставалось делать? Глотнуть на помин всех планов. Так Серега и поступил. А потом зачем-то вскинул правую ладонь к виску. Честь отдал ей вслед. Ну надо же!

Огоньки «жигуля» таяли, таяли… растаяли во тьме, как звезды поутру.

«Ничего, – вдруг вспомнил Серега про аванс. – Сто баксов – тоже хорошие деньги. А с теми, купленными в киоске «Роспечати», их и вообще двести. Вот мамаша обрадуется!»

Егор Царев

Май 2001 года, Марракеш

Они появились, точно с неба свалились. Или из-под земли выросли. Как ни в чем не бывало! К этому времени бедный Константин Васильевич сбросил не менее двух кэгэ живого веса – в основном, конечно, в жидком виде, потому что беспрерывно потел от ужаса, когда обнаружил, что двое туристов пропали. Где, когда, куда? Неведомо.

Никто не видел, как они отстали или повернули не в те развалины и сделались жертвами древнего лабиринта. Народ сначала лениво озирался, позевывая; потом забеспокоились все. Как понял Егор из обрывков долетавших до него разговоров, люди-то тревожились по большей части из-за уходящего времени: надо было ехать поселяться в гостиницу, хоть душ принять, смыть с себя пылищу жаркого африканского дня, прежде чем ехать на «шоу Али». Отправиться туда как можно скорее мечтали все. Прежде всего потому, что именно там обещал быть ужин – грандиозный, необыкновенный, обильный, феерический – такой, который вполне восполнит и слишком ранний завтрак, и скудный обед, и вообще станет завершающим аккордом в длинной мелодии сегодняшнего дня. И вот такая задержка!

Постепенно легкое беспокойство сменилось просто-таки злостью. Усталая, оголодавшая публика уже с неприязнью смотрела на гида, который, чуть ли не язык высунув, носился по прилегающим к дворцу улочкам, метался от одной группы туристов к другой, спрашивая, не видел ли кто парочку руссо туристо: он высокий, светловолосый, в серых легких брюках и темно-синей майке, она высокая, рыжая, в джинсовых шортах, белой кружевной маечке без рукавов и в шляпке с пестрой шелковой лентой. Побегав, Константин Васильевич возвращался к автобусу и с детской, истовой надеждой вглядывался во все лица, пересчитывал своих подопечных, словно надеясь, что вот-вот из-за чьей-то спины выступят потерявшиеся и заорут: «А вот и мы!»

Народ раздражался, злился главным образом потому, что нельзя было сказать: да бросьте вы их, на такси до отеля доберутся, не маленькие! Штука вся состояла в том, что названия отеля Константин Васильевич никому не сообщил, добираться потерявшимся было некуда, если только в Агадир за свой счет возвращаться, но это, извините, нонсенс, поэтому гид и ел себя сейчас поедом, расплачиваясь за свою ошибку.

А Егор – за свою…

За нерешительность, за молчание, за то, что побоялся выставить себя дураком. Он видел перед собой лицо милой ему когда-то женщины, на которое уже легли смертные тени…

Сегодня ночью она погибнет. Может быть, ее убивают уже сейчас, а катастрофа у Ребра Шайтана, которую обсуждала эта пара, нужна им просто для того, чтобы окончательно заморочить головы властям. И он невольно приложил к этому руку!

Но нет, сердце подсказывало ему, что Надежда еще жива. Он чувствовал это, знал, однако знал также, что уже пошел отсчет последних мгновений ее жизни…

От муки душевной внезапно обострилась застарелая язва, которую Егор считал давно зарубцевавшейся, и он согнулся от боли, прижав руку к желудку:

– Ох, за-ра-за…

– И не говорите, – сказал стоявший с ним рыжий турист, любитель омлетов. На его лице застыло то же тоскливо-ждущее выражение, что и у прочих собравшихся. – Есть охота просто-таки смертельно. Хоть бы в автобус дали сесть, у меня там крекеры.

– А у меня шоколадка, – печально отозвалась какая-то женщина.

– А у меня апельсины…

– У меня водичка там!

– У меня лаваш или как он тут называется?

– А у меня… Идут, смотрите, они идут!

Все повернулись на-пра-во. Быть того не может!

Но и впрямь! Сверкающий от пота Константин Васильевич буквально на поводу тащил пропавшую парочку. Вот и Родион в своих мятых серых брюках и синей майке, вот и «Надюшка»: спешит, размахивает приветственно шляпкой, грудь так и скачет под тесной и в то же время эфемерной кружевной рубашечкой:

– Ой, как я рада вас всех видеть! Пожалуйста, простите, простите, это я виновата! У меня со шляпки слетела лента, а тут ветер как дунет – и унес ее в какие-то развалины. Пока мы лазили, искали, вы уже ушли. Мы кинулись искать, повернули не туда – и все! Пропали вы! Какое счастье, что нашлись! Как я по вас соскучилась!

Минуту назад все готовы были натурально сделать шашлык из этой парочки и съесть его с оставшимися в автобусе крекерами, шоколадкой, лавашем или как он здесь называется, запив спрайтом. Но это милое: «Как я по вас соскучилась!» – и насмешило, и успокоило всех. И Константин Васильевич выразил общее мнение, с потрясающей галантностью сказав:

– Какое счастье, что вы нашлись, сударыня, и обошлось без серьезных осложнений! Мы уж боялись, что вас похитили. Здесь за красавицу могут назначить выкуп в целое стадо верблюдов, но мы, честное слово, готовы были скинуться ради вас!

Комплимент был потрясающий, несколько женщин ревниво напряглись, однако общего духовного подъема это не испортило, и в отель все ехали в настроении приподнятом, которое не рассеялось и через час, когда, устроившись в номерах и приняв душ, народ снова загрузился в автобус и двинулся смотреть на «шоу Али».

Егор заполз на свой «диванчик», вглядываясь в просвет между креслами. Несколько дам из их группы явились в вечерних платьях или чем-то подобном, несколько, наплевав на то, что «У Али» – один из самых фешенебельных ресторанов Марокко, пришли в тех же джинсах, в которых были и днем. В числе этих дам оказалась и «Надюшка». Возможно, потому, что у нее не было с собой никакой одежды, кроме шортиков для жары и джинсов и легкого белого пуловера – для вечерней прохлады. Очень просто был одет и Родион: тоже в джинсах и очередной светло-синей майке. У него через плечо болталась та же сумка, которую он носил днем, хотя все туристы оставили вещи в отеле. Конечно, в этой сумке могли быть фотоаппараты, ничего особенного, однако Егор напрягся, подумав, что дело близится к развязке.

У него почти не было сомнений, что эти двое попытаются сегодня улизнуть с «шоу Али» в самый его разгар, чтобы присоединиться к своим пособникам и прикончить настоящую Надежду Гуляеву. Причем Егор был почти уверен, что, даже если эти двое будут отсутствовать, ничего не изменится. То есть он никак, никаким образом не может помешать осуществлению их плана, если поднимет шум. Единственное, что он мог, – не спускать глаз с этой парочки ни на миг. Следовать за ними как тень. Пристать к ним, как банный лист, как пластырь, как репей, как неприличная болезнь. Но при этом оставаться незамеченным – елико это возможно. Надо просечь каждый их шаг, а когда дойдет до дела, он будет действовать по обстоятельствам. Скажем, они отделяются от группы и берут такси, чтобы присоединиться к своим сообщникам. Егор тогда тоже хватает такси и неотступно следует за ними. Ребро Шайтана… От Марракеша это не столь далеко. Оружия нет, это плохо. Что он может сделать?! Эта мысль внезапно скрутила его.

Мысли путались, он пребывал в полной растерянности. Он стал натуральным параноиком, шизофреником. Его таким сделали! Что предпринять? Или покориться?

– Это грандиозное сооружение, которое вам предстоит увидеть, построено простым ресторанным поваром по имени Али. Получив некоторое наследство, он завел свое дело, небольшой ресторан, в котором решил устроить скромное шоу, напоминающее любимые им сказки «Тысячи и одной ночи». Однако шоу очень понравилось многим богатым людям, Али получил помощь и постепенно создал то, что теперь является гордостью Марракеша. Вы будете потрясены, уверяю вас. Все бывают потрясены размахом, великолепием, пышностью этого зрелища. Многие, преисполнясь восхищения, желают выразить свою благодарность создателю этого великолепного зрелища. Однако должен вас разочаровать: господин Али погиб несколько лет назад – погиб на знаменитом, роковом Ребре Шайтана, когда на полной скорости выехал из-за поворота в самом опасном месте и не справился с управлением. Завтра, возвращаясь кружным путем в Агадир, мы будем проезжать это место, и все смогут увидеть, насколько осторожным надо там быть. Малейшая оплошность водителя – и…

Почему… почему гид при этих словах вдруг приподнялся на своем месте и многозначительно посмотрел на Егора? Показалось? Возможно… Однако ему не показалось, что Родион вдруг высунулся из-за спинки кресла и послал Егору предупреждающий взгляд. И насмешливая улыбка «Надюшки» ему отнюдь не померещилась!

Он почти не видел того, что происходило вокруг. Вполглаза смотрел на торжественное шествие облаченных в белые одеяния берберов, встречающих гостей. Почти не обратил внимания на великолепные врата в сказочное царство, на шумных драконов и кинг-конгов, на гигантских змей – самых настоящих, не механических, на великана – тоже настоящего, хоть и до крайности уродливого парня, которому «Надюшка», женщина довольно высокая, едва доставала до середины груди, ну а более малорослые дамы вообще телепались где-то на уровне его пояса.

Егор не сводил глаз с этой парочки, а потому едва разглядел великолепное многообразие разноцветных шатров и игривых фонтанов между ними. В одном таком шатре, бордовом с золотом – истинная роскошь, не показная, безумных денег стоящая роскошь, от которой захватывало дыхание! – были накрыты столы для русских. И чего только не было на этих столах, мама дорогая! Да уж, оголодавшие туристы вполне вознаградили себя за день голодовки, ну а когда подали молоденьких, целиком зажаренных барашков в окружении кус-куса и овощей-тажин… И все эти горы еды заливались реками знаменитого «серого вина», которое на самом деле было сдержанно-розовым и несдержанно-вкусным. Поглощение непомерного количества еды, которая почему-то не насыщала, а только еще сильнее разжигала аппетит (по принципу: чем больше ешь, тем больше хочется), а также безудержное винопитие сопровождались песнопениями и игривыми плясками, исполнявшимися представителями всех племен, населяющих Марокко: «синих» туарегов, берберов, арабов и прочих номадов, одетых в свои национальные костюмы.

Егор смотрел вполуха, слушал вполглаза, ел вполрта. Еда всегда производила на него действие просто сногсшибательное, наверное, это началось со времен тюремных голодовок. Чифирить или квасить он мог сколько угодно и что угодно, хоть бы и самогон-чимер, а вот стоило чрезмерно сытно поесть – и глазки закрываются, и ножки подгибаются, и ручки опускаются, и язык заплетается, и сам Гоша лыка уже не вяжет. Поэтому он лишь изредка цеплял вилкой с тарелки морковку-картошку (эх, до чего же вкуснотища в этом тажине получается!), да подносил ко рту ложечку кус-куса, да отщипывал волоконце тонко зажаренного бараньего мясца. Больше прихлебывал неиссякающее «серое», а сам так и пялился на тех двоих, которые, в отличие от него, ели и пили с завидным аппетитом, ничуть не мучаясь угрызениями совести по поводу предстоящего убийства.

«Вы звери, господа…»

Егор зажмурился от боли. Ладно, погоди, еще не все потеряно! Главное – не сводить с них глаз.

И он не сводил их весь ужин, не сводил и потом, когда полуживые туристы выползли из шатров, расселись вокруг арены, и им были представлены феерические сцены из истории Мавритании, из эпох всех этих Аль-Маравидов, Аль-Махадов, Меренидов…

Похищение невесты, нападение на караван, вольтижировка берберов на необъезженных скакунах, стрельба по мишеням, скачки на скорость и снова танцы, танцы, песни, песни… И все это время Родион с «Надюшкой» вели себя совершенно беззаботно, орали от восторга, аплодировали до боли в ладонях, смеялись до колик над проделками шутников-вольтижеров, прикрывались от летящего в них песка, когда бешеные кони вставали на дыбы перед самой трибуной, в деланом испуге прятались за спины сидящих впереди зрителей, когда берберы направляли ружья прямо на них, чтобы в самый последний миг, за полсекунды до нажатия на курок, резко вздернуть стволы вверх.

Зато Егору некогда было смеяться, хлопать, восхищаться, прикрываться от песка и уклоняться от залпа – хоть и безобидного, холостого, но очень впечатляющего. Теперь у него болели глаза, уши, у него чесалось в носу… Когда закружились в вышине рассыпающие разноцветный огонь кольца, когда небо вспыхнуло фейерверком, а берберы, привстав в стременах, принялись палить из всех стволов, он вдруг ощутил, что съел слишком мало, а выпил слишком много.

На счастье, шоу закончилось. Родион и «Надюшка» неспешно шли впереди Егора, не предпринимая никаких попыток от него скрыться.

Зага-адочно! Что же произошло? Передумали? Каким-то невероятным образом посовещались с сообщниками и перенесли время Ч? Или… или все уже кончено, и Егор теперь ничего не сможет сделать, как бы ни дергался? То есть дергаться ему не имеет смысла, да? А может быть… О господи, в его затуманенной серыми парами голове вдруг наступило некоторое просветление: может, он все-таки не так что-то понял? Неверно истолковал?

Ему очень хотелось не дергаться, так хотелось ошибиться! Ведь тогда можно успокоиться. Спокойно дойти до автобуса, забраться на «диванчик», смежить веки. Вздремнуть до прибытия в отель, а потом, поднявшись в свой номер на пятом этаже, в номер с зелеными ставенками и зеленым покрывалом на низкой кровати, залечь – и выспаться, наконец-то спокойно выспаться!

Удивительно расслабляющее средство, это «серое вино»!

Хотелось подпереть спичками опускающиеся веки, но Егор упрямо смотрел вперед, шел и шел, не упуская из виду белый пуловер «Надюшки» и серую куртку Родиона (к вечеру похолодало, и этот тип приоделся). Вот пуловер и куртка задержались у столов с сувенирами, и Егор услышал смех «Надюшки». Вытянул шею, вглядываясь, над чем она там заливается.

Да уж, было над чем! Продавец показывал игрушку: на высокой тонкой спице укреплена птичка из перьев, с пружинкой вместо ножки. Две другие такие же птички на свободных деревянных колечках болтаются вокруг спицы. Стоит поднять их наверх и качнуть спицу, как парочка птичек, потрясая хохолками и хвостиками, начинает спускаться вниз, неистово тюкая длинными клювами несчастную птицу. Верхняя птичка точно так же неистово колышется, не то браня, не то поощряя скачущих вниз трясунов.

– Трясуны! – выговорил Егор, вдруг залившись громким смехом. – Трясуны-пятидесятники! Смотрите!

Вокруг тоже захохотали, словно зараженные его смехом. Игрушка была настолько нелепая и трогательная, что не только веселила, но и умиляла.

– Хау мач? – спросил Родион, демонстративно закатил глаза, услышав: «Фоти тен дирхамз, плиз», – но полез в карман за деньгами.

– А мне? – закричал Егор, словно маленький мальчик, словно дитятко в песочнице. – А мне такую?

Его выразительную мимику продавец понял без перевода и с сожалением развел руками:

– Онли ван, сэр. Онли ван!

– Как это ван?! Почему ван?! Я хочу этих трясунов! Я их хочу!

Егор услышал чей-то плаксивый голос, но не узнал его. Рот был открыт у него самого, губы шевелятся – может, это он кричит? А вот знакомый голос, только Егор не поймет, кому он принадлежит:

– Успокойтесь, Царев. Если вам нравятся эти трясуны – берите их себе. Мне они даром не нужны, честное слово!

– Спа-си-бо, – еле вымолвил Егор, вытаскивая из кармана деньги и прижимая к себе спицу, на которой колыхались дивные трясуны. – Большое спасибо…

– Покажите, как они скачут! – Рыжий оказался рядом, нетерпеливо схватил Егора за локоть. – Покажите!

Егор сел на ближайшую скамью, поднял парочку трясунов вверх, качнул спицу. Птички ринулись вниз, истово клюя металлический пруток. Народ полег от детского, безотчетного, рефлекторного, глупого, необъяснимого – но такого сладостного хохота!

– Классная игрушка! – завопил рыжий. – Знаете что? В России надо поставить ее производство на поток. Возьмите меня в компаньоны, Царев!

Вместо ответа Егор снова поднял трясунов к исходной точке, снова тряхнул спицу, снова раздались раскаты бессильного смеха. Он скользил взглядом по лицам, наслаждался их счастливым выражением с таким чувством, как если бы сам был создателем этого счастья. Может, именно это человеку и надо – смеяться, смеяться… Все смеются. Все. Кроме… кроме этих двоих. Но они не смеются отнюдь не потому, что страдают несварением желудка или приступом мизантропии. Их здесь просто нет. Их нет!

– Да они уехали в Уорзазат, – равнодушно произнес Константин Васильевич, когда Егор вышел наконец из столбняка и смог членораздельно сформулировать свой вопрос. – Предупредили меня, что не будут ночевать в Марракеше, взяли напрокат «Мерседес» и уехали. Я думал, вы знаете. Все знали!

– Все знали, – подтвердил рыжий. – Разве вы не слышали, Родион и Надюшка все уши нам прожужжали, что хотят посмотреть на Касбу и присоединятся к нам завтра вечером, перед самым отъездом в Агадир. Ой, что такое? Что с вами, Гоша?!

Гошу успели подхватить, прежде чем он стукнулся головой о камни. То есть сотрясения мозга он не получил, и вообще, это был не эпилептический припадок, как почему-то испугался Константин Васильевич, а просто пьяный обморок. Вполне объяснимый, учитывая то, сколько «серого вина» выпил нынче вечером господин Царев (это все видели) и сколько испытаний выпало за последнее время на его долю (это все помнили). Поэтому его не только подхватили, но и заботливо отнесли в автобус, где и уложили на диванчик в хвосте.

– Трясуны… мои трясуны… – пробормотал он, прежде чем впал в полное и окончательное забытье.

Надежда Гуляева

Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Наконец-то поезд тронулся, и мрачная, насупленная фигура Руслана, топтавшегося под окошком, рывком уехала назад вместе со всем перроном, с толпой провожающих, с каким-то мужиком, верно опоздавшим к отправлению и теперь несущимся за вагоном вприпрыжку… Дурак, прыгал бы в первый попавшийся вагон, а то уйдет поезд без тебя!

Потянулись пристанционные постройки, запасные пути, и Надежда с облегченным вздохом откинулась на спинку диванчика. Какое счастье, какое блаженство остаться одной! Руслан из кожи вон лез, чтобы уговорить Хозяйку взять его, как всегда, с собой, но она была непреклонна: поеду одна, и все тут. Можно только удивляться непробиваемой толстокожести и наглости Руслана: после всего, что Надежда выдала ему, не заботясь о вежливости, не затрудняя себя подбором слов, высказала прямо ему в рожу все, что накипело за последнее время, – после всего этого он не разразился потоком ответного мата, не плюнул ей в лицо, не развернулся и не ушел, едва сдерживая желание ее убить. Он стоял, молчал, стискивал кулаки, слушал, не глядя на Надежду, а когда все же вскидывал на нее глаза, в них мелькало жалкое, собачье, побитое выражение. Но вместо того чтобы разжалобить, это почему-то озлобляло ее еще пуще. У нее даже шея зябла от злости, даже плечами начала она нервно дергать, окончательно теряя над собой контроль и выкрикивая Руслану уже вовсе какие-то несусветные оскорбления. Все, все самые мелкие ошибки, провинности, недоразумения поминала она ему в эту минуту, самые застарелые обиды, с тех первых дней, когда ее, ошалелую от собственной наглости девчонку, взял из эскортного агентства Алим Абдрашитов, уложил в свою постель – да так в ней и оставил.

Конечно, вся свита Алима смотрела на нее свысока, только самые умные с первых шагов начали осторожничать с любовницей Хозяина, которая с каждым днем обретала на него все большее влияние. Дольше всех противился ей Руслан. Как-то раз по пьянке Алим обмолвился, что его охранник даже представил ему фотографии, сделанные еще год назад, когда Надежда только начинала свою карьеру «топ-модели» (назовем это приличным, общепринятым эвфемизмом) и была полной дурочкой во всем, что касалось элементарной осторожности, – ужасные фотографии! Руслан не сомневался, что Хозяин взъярится и вышвырнет девку вон, однако на Алима фотки подействовали самым неожиданным образом. Вместо того чтобы оскорбиться, он возбудился. Вместо того чтобы исполниться отвращения к Надежде, он ощутил настолько острую потребность в ней, что вообще больше не расставался с этой странной, не то затравленной, не то распущенной, не то испуганной, не то высокомерной, чуточку угрюмой, молчаливой девушкой с непроницаемыми серо-зелеными глазами и напряженными губами.

Казалось бы, Надежда могла торжествовать, но слишком сильна была в ней чисто крестьянская осторожность перед всякой внезапной, невесть откуда свалившейся удачей, в глубине души она не очень-то доверяла своему черноглазому, молчаливо хихикающему за левым плечом союзнику, а потому постоянно была на стреме, жила с вечным ожиданием подвоха от судьбы. И, по большому счету, она должна была благодарить Руслана, который не давал затихнуть ее настороженности, недоверчивости, беспрестанно, втихую и открыто, насмехался над ней, подзуживал, уверяя, что скоро, скоро ее пресная красота осточертеет Алиму, всегда предпочитавшему девушек острых, пряных, с откровенной порчинкой, а главное – не послушных и молчаливых подушек-перинок, а умных женщин!

Надежда не пропустила ни одного из этих ехидных словечек мимо ушей. Они откладывались в памяти, словно дрожжи беспрестанно будоражили, оживляли ее душу, ум, натуру, принуждали не спать, не дремать, а гнаться за удачей… скользкой, будто золотая рыбка, так и норовившей выскользнуть из рук. Она умнела на глазах, она училась на каждом шагу, она заставила себя спрятать в карман природную застенчивость и сделаться хваткой, пронырливой, она стала со́вкая, как называли таких проворных девок в деревне Кармазинке.

Скоро она знала о делах Алима чуть ли не больше, чем он сам. Уроки английского и визажа, бухгалтерского дела и бальных танцев, игры на гитаре и этикета, плавание, шейпинг и политология, аудиторские курсы, курсы массажа, теннис и верховая езда – ей всего было мало, все интересно, она все на свете успевала. Едучи с одних курсов на другие, она читала в машине бухгалтерские отчеты из клубов Алима, плеер нашептывал ей в уши неправильные английские глаголы, а из глаз капали слезы оттого, что она никак, хоть ты тресни, не могла заставить себя запомнить хоть одно стихотворение. А ведь как это было эффектно, как красиво – иногда щегольнуть красивой цитатой! Да чтоб не из Высоцкого, а из Пушкина или Лермонтова. Или Мандельштама, к примеру. Но нет, анекдоты Надежда запоминала отменно, любимого своего Жванецкого могла цитировать с любого места вдоль и поперек, а вот со стихами… ступор какой-то у нее на стихи был.

А впрочем, черт ли был Алиму в этих стихах! Для него куда больше значило то, что Надежда нравится его друзьям, среди которых все чаще встречались не просто вульгарные скоробогачи, а люди по-настоящему высокопоставленные, ну и в постели ей не было равных. Как бы она ни устала, как бы ни мечтала лечь, свернуться калачиком и уснуть, стоило Алиму изъявить желание, она тут же ложилась на спину, или как там ему в голову взбредет, и являла собой пример неутомимости, бодрости и страстности. А потом, когда Алим вдруг перестал ее хотеть…

В дверь стукнули.

– Билетики проверим? – с искательной миной на лице заглянула проводница. В руках у нее, кроме черной кожаной раскладушки с билетами, был букет нежно-желтых тюльпанов. – Вам просили передать…

Улыбка слиняла с лица проводницы при виде ледяных глаз Надежды.

– Спасибо. Возьмите цветы себе, пожалуйста. Вот мой билет.

– Как же?! Такие чудесные! Я вам и вазочку подам.

– У меня аллергия на тюльпаны. Немедленно унесите, если не хотите, чтобы у меня тут астма началась!

– Хорошо, хорошо. Чайку не желаете?

– Спасибо, поздно уже, пора спать.

– Спокойной ночи…

Аллергия! Астма! Желтые тюльпаны – ее самые любимые цветы.

Надежда усмехнулась, глядя в быстро темнеющее окно, по которому вдруг зазмеились косые струйки – начинался дождь.

Тюльпаны, значит… Ну-ну! Руслан носом землю роет. Цветы от него, Надежда это знала доподлинно. Крепко задергался, ничего не скажешь, крепенько. Не ожидал, что пленникам удастся сбежать. Надежда не слушала никаких попыток оправдаться. Ох, сколько разных словес они нагородили, особенно Руслан и Розка! Равиль в этом смысле вел себя гораздо более сдержанно: рта не раскрывал. С другой стороны, смотреть на остатки выбитых зубов – не самое большое удовольствие, мальчик это должен понимать. Начала этот процесс сама Надежда – рукояткой зонтика, ну а довел дело до логического завершения Руслан. И Равилю еще повезло, что за него взялся Руслан. Потому что, если бы Надежда вполне дала волю своей ярости, Розка определенно лишилась бы своего красавчика-братца.

Омерзительнее всего было Надежде то, что этого гнусного, никчемного мальчишку она так к себе приблизила. Она брала его к себе в постель холодными зимними ночами… да и жаркими летними, чего греха таить, тоже частенько зазывала. Она закрывала глаза на его недвусмысленные шашни с Русланом. Она позволила Равилю поверить, что не просто трахается с ним – что он ей мил. И вот что получила взамен! Право слово, она просто дура, если до сих пор ждет чего-то от мужчин, верности какой-то, преданности, самоотверженности, а не только удовлетворения физиологических потребностей или достижения сугубо материальных целей.

Надежда усмехнулась. Наверное, с такими взглядами ей вполне пристало бы сделаться крутейшей лесбиянкой, вроде Жанны из «Бойфренда». Ох, какими глазами скользит та по фигуре Хозяйки!.. Даже Равиль, который вообще большой мастак играть своими блудливыми глазками, мог бы многому научиться у Жанны. Но этот путь достижения простейших удовольствий для Надежды давно закрыт. Она просто-таки с восторгом вычеркнула из памяти эти страницы своего прошлого, забыла эти развеселые игры, в которые в свое время досыта наигралась. Вычеркнула ради Алима. Все делалось ради Алима! Даже кретинскую татуировку на заднице она сделала ради него – в Нижний Новгород смоталась, к знаменитому татуировщику Егору Цареву. Мастер он оказался отменный – правда, немедленно запал на Надежду. Ну, расплатилась она с ним по полной, так, как он хотел, и испытала какое-то мстительное удовлетворение от того, что, переспав, удалось зажать большую часть обещанной ему суммы. Что такое была теперь для Надежды какая-то тысяча рублей? Тьфу, и больше ничего. Однако она была в восторге от этого мелкого мошенничества. Гоша ей как бы заплатил. То есть она спала с ним как бы за деньги, а не по своей воле. Это снимало с нее часть вины за измену Алиму. Ведь она в сердце своем искренне клялась хранить ему верность!

Смешнее всего, что он же и вынудил ее нарушить клятву.

Он или надорвался, или просто подустал, или Надежда сама была виновата, если перестала его возбуждать. Ведь не объяснить природу влечения, особенно мужского: почему ты сегодня на стенку лез ради обладания этой женщиной, а завтра она лежит в твоей постели, теплая, ждущая, на все готовая, а ты – полный аут. Аллес капут. Надежда пыталась что-то сделать… много чего она делала. Но дела у Алима шли плохо, и вот она заметила, что Хозяин начал игриво поглядывать на толстую попку Розы. Первым побуждением было выгнать эту кривоногую блядешку вон, однако хватило ума сдержаться. И найти выход…

Выход подсказал Руслан – да, тогда Надежда жутко изумилась его готовности помочь, но в том состоянии, в каком она находилась, она приняла бы совет от кого угодно, хоть от черта с рогами. Руслан, будто по пьянке, рассказал ей историю из жизни одного своего приятеля, который приходил в боевую готовность, только если в его постели были разом две женщины. Ни с одной из них поодиночке он ничего не мог поделать, а вот когда кувыркались обе, вдруг становился неутомим.

Конечно, первым побуждением Надежды было жутко вспылить и послать Руслана туда, куда Макар телят не гонял, – за то, что лезет не в свои дела. Но уже через минуту она оценила качество совета – небось за год работы в эскорте всяких чудаков пришлось повидать, во всяких койках полежать, там порой такая сексуальная акробатика происходила, что иному маньяку и во сне не приснится. И она устроила эти игры втроем… сначала один раз, а потом устраивала всегда, когда Алиму хотелось.

Сначала это было для него острой, возбуждающей игрой. Одной «случки», как про себя называла это Надежда, хватало на некоторое время, чтобы взбадривать увядающую плоть Алима приятными воспоминаниями. Но человек привыкает ко всему, и постепенно Алиму потребовалось принимать этот допинг все чаще. Роза ему надоела довольно быстро, и тогда Надежде пришлось самой искать постельных подружек для их игрищ, выбирая таких, которые нравились бы и Алиму и ей не были бы противны до тошноты, потому что лесбийские игры почему-то возбуждали Алима до полного исступления. Он вспыхивал, загорался, остывал, девчонки приходили, ретиво ерзали на кровати, на полу, на креслах, на столе, в бассейне, где только не настигали их сексуальные фантазии Хозяина… Каждая мгновенно окрылялась честолюбивыми замыслами и начинала поглядывать на Надежду вроде даже свысока, в полной уверенности, что скоро займет ее место. Ни фига подобного: в этой сумме трех слагаемых (вот уж правда что – слагаемых, каламбур на славу!) менялась только одна величина: приходящая девушка. Две оставались неизменны и постоянны: Алим и Надежда. И наконец-то она поняла, что так будет всегда…

Может, ей было бы легче, если бы она оставалась в прежнем заблуждении: потворствуя распутству Алима, она борется за его любовь, за свое счастье, за благополучие, наконец. Какое-то время Надежда и в самом деле пребывала в этом убеждении. Ох, как она дергалась, как нервничала, как мучилась! Никто не знал об этих ее переживаниях – кроме, может быть, Руслана, тяжелый, пронзительный взгляд которого следовал за Надеждой неотступно, исследуя ее с проницательностью рентгеновского луча. Она знала: подстерегает, выжидает, когда наконец Хозяин турнет ее вон. И долгое время каждый день ожидала этого рокового события. Анфиса Ососкова нет-нет да и оживала в душе, принималась лить слезы обиды над своей невезучестью. А потом вдруг (когда количество впечатлений, выводов, тайных слез перешло наконец в качество) Надежда осознала: Алим не выгонит ее никогда! Она сумела стать ему жизненно необходимой: в постели, в деле, на приемах, в домашней бытовой суете, при разборках с персоналом, в завязывании новых знакомств, в насмешливой болтовне, в которой Надежда отточила свое мастерство. Везде, во всем! Может, он любил ее, если вообще был на это способен – и если любовь предполагает беспрестанное унижение любимой женщины.

Это осознание не принесло ей счастья. Вместо того чтобы приободриться, она приуныла. Вместо того чтобы смотреть в будущее со спокойной отвагой, она сжалась в приступе такой тоски, какая была знакома только Анфисе, но которую Надежда считала прочно забытой. Да, так же чувствовала она себя, узнав, что Роман зовет к себе Надюшку, а у нее, Анфисы, «губы как у утопленницы». Не для чего вдруг стало жить, нечего стало ждать.

С губами у нее теперь все было в порядке, но это ощущение пустоты – жить не для чего, все бессмысленно – накрыло ее, как некогда гроза накрыла мосток над речкой Кармазинкой. Раньше у нее не было ничего. Теперь у нее было все. И будет всегда. А зачем оно ей, если нечего терять, не за что бороться?..

Вот тогда-то она и возненавидела Алима. Зачем он заставлял ее снова скатываться на то же дно, с которого она поднялась? Если он знал, что никогда не сможет расстаться с ней, зачем унижал ее, зачем вынуждал пачкаться в грязи, от которой – он прекрасно знал это! – ее с души воротило? Что, следовал вековому мужскому шовинистическому принципу: чем меньше женщину мы больше, тем больше меньше нас она?..

Конечно, ненависть эта начала вызревать во время участия в игрищах, которые Надежде были глубоко противны. Но именно теперь, когда терять стало нечего, а главное – потерять стало невозможно при всем желании, эта ненависть к Алиму вдруг сделалась основным смыслом ее существования. И ей стало легче: ведь жизнь снова обрела смысл. Месть – сладкое блюдо. Но все же этого было мало, чтобы решиться на обдуманное убийство. Да еще замешать в это дело Веселого Роджера – даже учитывая, что они с псом друг друга терпеть не могли.

Однако после того, как Надежда нашла у Алима несколько порнушных кассет, на обертках которых были изображены красотки в компании разномастных псов, она поняла, что больше не хочет рисковать. Кто даст гарантию, что изобретательность Алима не дойдет еще и до этого, ей тогда только и останется, что вернуться на мосток через Кармазинку и броситься в бучило, где Надюшка небось все эти годы терпеливо поджидает задушевную подружайку. Теперь она даже не знала, кого ненавидит сильнее, Хозяина или его любимого пса. Ох, какой восторг она испытала, когда поняла, что этих двух зайцев можно прикончить одним выстрелом!

Надежда взяла косметичку и вышла в туалет. Умылась, почистила зубы, вернулась в купе, не ответив на трепетный взгляд проводницы. Наверное, Руслану показалось мало обеспечить нерушимость покоя Хозяйки, купив для нее целое купе в СВ, – определенно он приплатил проводнице, чтобы никого, ни при каких обстоятельствах не подсаживала к Надежде Сергеевне, окажись это хоть сам Киндер-сюрприз. Ох, как Руслан взбесился, узнав, что Надежда едет одна! Ваша безопасность, то да се… А на самом деле из себя выходил от ревности.

В этом-то все и было с самого начала. В его безумной, оголтелой ревности, в том, что Руслан впервые потерял голову из-за женщины, а она принадлежала другому. Хозяину. И все, что делал Руслан, чтобы скомпрометировать Надежду перед Алимом, чтобы отвлечь его другими женщинами, он делал из-за любви.

Умора!

Конечно, вроде бы смешно. Однако ни сейчас, ни тогда, когда Надежда это поняла, ей не было смешно. Она чувствовала только ярость. Любишь женщину? Добейся ее. Не можешь? Уничтожь соперника! Но зачем же уничтожать ее? Терпеливо выжидать, когда она надоест Хозяину и он отдаст ее тебе – шубу с барского плеча, подстилку барскую… Да, Руслан хотел Надежду, с ума сходил, но это было тщательно контролируемое сумасшествие, ибо он ничего не хотел терять ради нее.

И что? После гибели Алима она позвала его к себе – два или три раза. А потом все двери закрыла перед ним, переведя их отношения на уровень доверительных, но строго официальных. Глупость, конечно. Надо было прогнать его вон. Но еще жила в душе рабская почтительность приблудной девочки перед доверенным лицом Алима. Она уже сама стала Хозяйкой, а пребывала под гипнозом уверенности: Руслан не может допустить ошибки. Но после того, как он бездарно прокололся с Васькой Крутиковым, а главное – упустил эту сладкую парочку, Надежда твердо решила порвать с ним.

Решила, да. Но, выгнав вон Розу и Равиля, она пока оставила Руслана.

Расстаться с ним сейчас было неразумно. Ведь Надежда готовилась к путешествию. Для начала – побывать в Нижнем, надо было наконец определиться с клубом «Гей, славяне!» (если все-таки она решит его купить, первым делом поменяет это кретинское название), встреча с его владельцем была давно назначена, время подошло. Потом она намеревалась ехать в Москву, там побывать в самых дорогих злачных местечках, ну а на 30 апреля у нее уже был билет на самолет и оплаченный тур в Марокко.

Мавритания, раньше это место называлось Мавританией… У Надежды всегда голова кружилась, когда она слышала это слово. К тому же она еще ни разу не была в Африке. И это так классно: загореть уже в мае, причем не в солярии, не при ультрафиолете, а на берегу океана… Слово «Агадир» тоже звучало волшебно. Мавритания, Агадир… Она заслужила эту сказку!

Руслан был ей пока нужен – присматривать за делами. Его боялись все, ведь он был правой рукой Хозяйки. Вот пускай и служит. А вернувшись в Северо-Луцк, Надежда сообщит Руслану, что в его услугах она больше не нуждается. И если ему это не понравится, пусть пойдет – и утопится. На здоровье!

Мохаммед Аль-Закра

Май 2001 года, Марракеш

Этих двоих Мохаммед запомнил надолго: не так много европейцев брали автомобили в его маленьком, можно сказать, захудалом салоне. Обычно его услугами пользовались местные жители, чьи машины на время выходили из строя и нуждались в ремонте. Туристы с деньгами обращались в роскошные салоны, расположенные в центре нового города, вокруг дорогих «Хилтонов» и «Шератонов». Ну а эти двое, очевидно, не имели больших денег. И это были не англичане, не французы, не немцы – это были русские. Мохаммед сразу понял, что они русские. По женщине определил. Ведь известно: самые элегантные женщины во Франции, самые неуклюжие – в Германии, а самые красивые – в России. К Мохаммеду эти двое обращались на плохом английском, а между собой говорили на каком угодно языке, только не на французском или немецком. К тому же дама была просто восхитительна, такой место в гареме султана! Короче, настоящая русская красавица.

Среди красавиц Уорзазата

Лишь ты, о пери,

Мне отрада! —

промурлыкал Мохаммед, может быть, и несколько не к месту, зато искренне.

И еще вот это:

Не надо лишних слов, не надо,

Пока еще горит свеча…

Я за красавиц Уорзазата

Соперников рубил сплеча!

Красавица сверкнула на него своими глазищами. Ох, какая она была сердитая, просто искры от нее сыпались! Дама была страшно недовольна своим спутником. Приглядевшись к нему, Мохаммед понял причину недовольства дамы. Ее спутник был высок ростом, худощав, белокож (ну разве что самую малость покрыт блеклым загаром), голубоглаз, но глаза не такие яркие, какие встречаются иногда у эфиопов, а просто блеклые, на взгляд Мохаммеда. Холодные глаза холодного человека! Неудивительно, что дама злилась. Разве такой мужчина нужен такой женщине? Ее мужчина должен быть красив, как барс, неутомим, как дромадер, силен, как слон, и быстр, как трехлетний жеребец. Он должен лосниться темной кожей, сверкать черными глазами, громко хохотать чувственным алым ртом, тяжело и страстно дышать, когда глядит на свою женщину… А этот!..

Мохаммед подавил завистливый стон и сделал почтительное лицо:

– Что угодно, мадам, мсье?

Мадам и мсье перевели на него взгляды, и создалось впечатление, что они с трудом вспомнили, где находятся. В этих серо-зеленых, словно редкостные халцедоны, и светло-голубых, словно разбавленная водичка из бассейна, глазах сверкали одинаковый гнев и ненависть. Хвала Аллаху, эти чувства были направлены друг на друга, а не на Мохаммеда.

– Есть у вас «Мерседес»? – угрюмо спросил мужчина.

– Конечно, – кивнул Мохаммед, – может быть, не самая последняя модель, однако машина в отличном состоянии.

– Мы хотим поехать на ней сегодня же вечером в Уорзазат, заночевать там и вернуться обратно завтра. Ваш «Мерседес» выдержит такой путь?

– Разумеется, – ответил с достоинством Мохаммед, про себя помирая со смеху, как своевременно вспомнил он про «красавиц Уорзазата». – Вы получите большое удовольствие и от машины, и от путешествия. По пути у вас будет знаменитая Касба, там снимали этот великолепный фильм, он получил несколько «Оскаров», знаете, «Гладиатор»…

– Туда я непременно загляну, – кивнул господин. – И еще мне хочется побывать на съемочных площадках Голливуда в самом Уорзазате.

– Прекрасно! – одобрил Мохаммед. – Имейте в виду, что там гораздо жарче, чем в Марракеше, ведь Уорзазат называют воротами Сахары. Советую запастись водой.

– Разве мотор может перегреться? – нахмурился мужчина. – О каком же отличном состоянии автомобиля вы говорите в таком случае?

– Что вы, мсье, я забочусь только о вас! – замахал руками Мохаммед, страшно перепугавшись, что потеряет клиента из-за своей чрезмерной заботливости. – Я хотел сказать, что жарко будет вам, мсье, и мадам, а мотор, о, мотор выдержит любую нагрузку.

– А почему нам должно быть жарко? – еще больше нахмурился клиент. – Разве в вашем «Мерседесе» нет кондиционера?

Мохаммед вспотел так, словно занимался джоггингом у самых ворот Сахары.

– Все отлично с моим автомобилем, мсье, уверяю вас, надеюсь, вы и мадам останетесь довольны!

В это мгновение мадам разразилась длиннющей тирадой на непонятном языке, впрочем, не надо быть полиглотом, чтобы понять: она страшно недовольна. Несколько раз до слуха Мохаммеда долетели слова «Марракеш», «Уорзазат», а потом еще «Эссаквира». Это последнее название прозвучало несколько раз с нарастающей интонацией, и в конце концов Мохаммеда осенило, из-за чего ссорятся его клиенты: дама не желала ехать в Уорзазат и смотреть на знаменитую Касбу, где снимался еще более знаменитый «Гладиатор». Она желала оказаться в Эссаквире, знаменитой своими апельсиновыми рощами и зарослями арганы. Она желала увидеть коз, которые, чтобы наесться высоко висящих ягод арганы, порою готовы взобраться на их искривленные, нависшие над землей стволы. Дама желала покататься на осликах, которых обожают все приезжающие в Эссаквиру туристы.

Эссаквира – великолепное место, кто спорит! Но Касба, сказочная Касба, построенная в двенадцатом веке из глины и тростника и простоявшая все эти века неколебимо в окружении роскошных гор, овеваемая поющими ветрами! А горы Большого Атласа, а дороги древних римлян на их вершинах (римляне всегда шли по вершинам, они отлично знали, что надо делать, чтобы владеть окружающим пространством)! А возможность постоять на знаменитом Ребре Шайтана и вдохнуть этот неповторимый воздух вершин, которые почти касаются неба! Какой же там чистый воздух, о великий Аллах! Кажется, соседние горы в каких-то ста метрах от тебя, настолько хорошо различимы складки на их склонах, а на самом деле расстояние между ними от пятидесяти до ста километров. Но глаз проницает это расстояние с невероятной, фантастической четкостью. Таково волшебное свойство здешней атмосферы. И горы там не серые, не коричневые, не уныло одноцветные, а самых разных оттенков – по цвету всех тех драгоценных камней, которые здесь добываются: зеленые, как нефрит, розовые, как сердолик, красно-коричневые, как яшма, черные, как агат, белые, как горный хрусталь. Волшебная красота! Волшебная, невероятная и сказочная.

Поэтому, хотя сердце Мохаммеда тянулось к прекрасной русской даме, он не мог не признать, что в данном случае прав ее неинтересный, унылый спутник. Он только хотел деликатно и галантно намекнуть, что дама очень много потеряет, если не поедет в Уорзазат, как вдруг мужчина и женщина принялись громко кричать друг на друга. Потом в прекрасных халцедоновых глазах дамы появились слезы, мужчина мученически воздел свои блеклые очи к небу и махнул рукой так обреченно, как, наверное, махал когда-то рукой еще Адам, уставший от причуд своей подруги.

– Две машины, – сказал он, стиснув зубы. – Две! Мне «Мерседес», а даме… – Он мстительно прищурился, окинул взглядом парк и пренебрежительно кивнул на голубую «Ауди», изрядно поцарапанную, местами побитую и давно потерявшую вид: – Вот эту.

Мохаммед фыркнул, но тут же прикрыл рот рукой. Этот беловолосый человек начал ему нравиться. Все-таки он обращается со своей женщиной именно так, как должен обращаться настоящий мужчина. Терпеть капризы можно лишь до поры до времени, а потом надо показать, кто в доме хозяин!

Дама смотрела на своего господина и повелителя с таким негодованием, что Мохаммед мысленно принялся подсчитывать, на сколько ночей тот будет отлучен от супружеского ложа. Но было такое впечатление, что клиента это волновало не слишком. Он расплатился наличными за суточный прокат двух машин, заполнил необходимые документы, взял ключи и двинулся к своему «Мерседесу», даже не оглянувшись на свою строптивую спутницу. Сел, кивнул Мохаммеду, завел мотор и с места врубил скорость. Дама что-то выкрикнула ему вслед, потом подобрала с земли горсть мелких камушков и швырнула в облако пыли, взвихрившееся позади стремительно умчавшегося «Мерседеса». Пыль постепенно улеглась. Отчего-то Мохаммеду показалось, что гнев красивой дамы тоже скоро уляжется, потому что на лице ее появилось озадаченное выражение. Она задумчиво села в автомобиль, неуверенно включила зажигание и выехала со двора, не очень ловко управляясь с рулевым колесом.

Мохаммед посмотрел бланки, которые заполнил этот русский за себя и за женщину. Их звали Родион За-слав-ский и Надежда Гуляева. Наказал же Аллах людей такими неудобоваримыми именами!

Он проводил взглядом медленно удаляющуюся «Ауди» и покачал головой, бормоча:

У мечети, Хафизом воспетой,

Песнопеньем себя осеня,

Я хотел бы быть башнею этой

Среди роз твоего бытия!

Красивые стихи, красивая женщина… Мелькнула в жизни Мохаммеда этакая пери – и исчезла. Полетела вслед за своим, судьбой ей назначенным мужчиной. Ссоры любящих недолги, словно летние дожди, это всем известно! У Мохаммеда не было сомнений, что голубая «Ауди» поедет из Марракеша не по западной дороге на Эссаквиру, а помчится на юго-восток, к Уорзазату. По его подсчетам, парочка должна была встретиться на Ребре Шайтана, если, конечно, дама не врежется на бедной «Ауди» в какой-нибудь придорожный столб. Развалюха, конечно, а все-таки жалко… Впрочем, чего жалеть потрепанную железку, ведь все имущество Мохаммеда хорошо застраховано, в случае аварии какой-нибудь машины он получит от пятисот до пяти тысяч долларов.

…«Я так и знал!» – воскликнет он в полиции – потом, через двое суток, когда ему сообщат о катастрофе.

Надежда Гуляева

Апрель 2001 года, Нижний Новгород

Повидаться с директором клуба «Гей, славяне!» Надежда наметила на одиннадцать вечера. Она категорически отказалась от всяких реверансов на вокзале, от помощи при устройстве в гостиницу. Большое дело – взяла такси, сразу поехала в «Октябрьскую» и без проблем поселилась в полулюксе. Без проблем было бы и в самом люксе устроиться, но уж больно неприкаянной казалась в нем обстановка! Вроде бы все пышно и даже помпезно, а сразу видно: гостиница, бывшая гостиница для высших партийных боссов. И налет этой «коммунистической морали» по-прежнему лежал на всех деталях обстановки, никакой евроремонт его не смог истребить. Хотя главным достоинством этой гостиницы было то, что она стояла на высоком волжском берегу, откуда открывался великолепный вид, и большинство приезжих заискивали с администраторами, чтобы получить номерочек, выходящий на Волгу. Надежда нарочно попросила номер, смотревший на площадь Нестерова.

Во-первых, сама по себе площадь была очаровательная, совершенно европейского вида, изысканная, можно сказать, особенно изломанные силуэты этих черных раскидистых лип, ну а главное, она с некоторых пор видеть не могла реки. Большие, маленькие – все едино. В этом смысле Северо-Луцк стоял совершенно идеально – вдали от всяких там водных магистралей. Нет, ее не вдохновляли бескрайние волжские просторы, да и вообще смотреть в неприветливый серый апрельский день на серую воду, видеть на другом берегу довольно-таки уродливые очертания города Бор с его знаменитым стеклозаводом, любоваться дымящимися фабричными трубами – ну очень большая радость!

Она сделала несколько звонков в Северо-Луцк, еще раз уточнила время встречи с Ильей Камаевым – так звали директора клуба, снисходительно выслушала его придыхания по поводу нетерпеливо ожидаемой встречи и пошла погулять по городу. Нижний ей в принципе нравился. В нем, как и в большинстве провинциальных городов, в том же Северо-Луцке, Владимире, Казани и тому подобных, была только одна улица, по которой не зазорно пройти приличному человеку, но зато эта улица, Большая Покровская, умудрилась обрасти огромным количеством весьма симпатичных магазинчиков, странствиям по которым Надежда и посвятила свободное время. Еще она зашла в некую фирму под названием «Алтекс», занимающуюся всякими срочными полиграфическими услугами, и сделала там один заказ. Она, впрочем, не была уверена, что воплотит свой план в жизнь, однако еще было время решиться. Дважды поела в «Макдоналдсе»: Надежда обожала биг-маки, гамбургеры, яблочные пирожки и прочие прелести американо-канадской столовки. В Северо-Луцке сеть «Макдоналдса» еще не начала разворачиваться, так что Надежда всегда пользовалась случаем оторваться вовсю. Аппетит у нее был отменный, но за ужином пришлось поумерить свою страсть к пирожкам.

Последнее время она несколько раздалась, а платье, купленное нынче нарочно ради посещения клуба, исключало выпирающий животик. Вообще Надежда всегда путешествовала практически налегке, предпочитая покупать вещи там, куда приезжала. Да ну, еще надрываться с чемоданами! Но это зелененькое платьице ей понравилось, возможно, она даже возьмет его с собой в путешествие. Уж наверное, в этой Мавритании есть какие-нибудь приятные местечки, куда можно выйти в обворожительном новеньком платьице! Надежда любила ярко-зеленый, насыщенный, малахитовый цвет, он бесподобно шел к ее глазам и к этим бледным, платиновым волосам, которые она теперь носила. С модной коротенькой стрижкой она и впрямь напоминала змейку – ту самую, самодовольно думала Надежда, в которую превращалась Хозяйка Медной горы. Вот именно – Хозяйка!

Она вызвала из номера такси и поехала в клуб. Чтобы не эпатировать болтливого, протяжно акающего нижегородца, сказала, что ей надо в общежитие Строительной академии на Тимирязева. Однако водила оказался тертый калач:

– В «Гей, славяне!» едете? Говорят, шикарное местечко. Только, дама, как бы ваша поездка не обломилась. Туда, говорят, женщин не особо пускают, разве что своих в доску, понимаете, о чем речь?

– Разумеется, – сказала Надежда ледяным тоном, хотя с трудом сдерживала усмешку. – Спасибо, что предупредили. – И больше уже ни словом не обмолвилась, как ни изощрялся таксист на тему, какое, мол, безобразие, что «пидорасы вовсю трахаются в общаге Строительной академии, а начальству плевать на разврат – лишь бы денежки платили!».

Безобразие – с этим Надежда была вполне согласна. Если она все-таки решится на сделку – первым делом сменит место дислокации! А что еще придется сменить – это она решит сегодня. Таксист, сам того не зная, укрепил ее намерение появиться в клубе инкогнито, чуть раньше намеченного срока. Совсем не обязательно, чтобы Илья Ильич топтался у входа с роскошным букетом роз и виртуальным духовым оркестром.

Очень кстати сегодня пришла ей на память проделка этого «Родиона Петровича Мыльникова» с визитными карточками. Конечно, он был такой же Мыльников, как она – Надежда Гуляева, это ежу понятно, однако его настоящие имя и фамилия остались неизвестными. Паспорт был в руках Равиля, но, вообразите, люди добрые, этот придурок, который думает не головой, а тем, что у него в штанах, не нашел времени в тот паспорт заглянуть! А затея с карточками недурна. Надежда умела перенимать полезный опыт, поэтому она сегодня и заходила в «Алтекс». Карточки у нее, в отличие от мыльниковских, были темно-зеленые с золотым тиснением. Над фамилией Надежда голову ломать не стала – взяла ту, которую так долго и тщетно мечтала заполучить: Абдрашитова.

Надежда Петровна Абдрашитова

Шоу-бизнес

680028, Хабаровск,

Госпитальный переулок, 4, кв. 11

8 (4212) 34-41-11

Плагиат, конечно, чистейшей воды плагиат. Ну и что?

Подойдя к крыльцу, она чуть не рассмеялась, увидев традиционный плакат «Закрыто на спецобслуживание». Потом фыркнула, разглядев тройку охранников, которые отчаянно напоминали Стасика, Славу и Кирюшу, оберегавших подступы к «Бойфренду». Однако при виде «амазонки» в обтягивающих брюках и с мощным бюстом Надежда даже головой покачала. От Жанны секьюрити женского пола отличалась только цветом волос – она была жгучая, кавказского типа брюнетка – и именем на карточке: диву звали Лариса. Ну и она была простой охранницей, а начальствовал над секьюрити качок по имени Вилен.

– Какая жалость, что у вас спецобслуживание, – сладким голосом прожурчала Надежда, играя очами то с Ларисой, то с Виктором, Виталием и Виленом.

Лариса жадно облизнула губы и, кажется, уже готова была пропустить Надежду, однако Вилен выступил вперед с самым равнодушным видом:

– Извините, но сегодня мы вас принять никак не можем. Сожалею, но у нас расписаны вперед вся эта неделя и две последующие. Может быть, позднее…

Велико было искушение назваться (Камаев сказал, что охрана будет предупреждена о ее визите) и стереть с морды этого любителя сладеньких мальчиков (глаз у Надежды был наметанный, профессиональный) высокомерное выражение полового превосходства, однако в этом и состояла работа Вилена: отшивать нежелательных посетителей и особенно посетительниц, поэтому злиться на него было совершенно не за что.

Надежда похлопала глазками и начала цитировать монолог господина Мыльникова в пересказе Жанны:

– Господа, все понимаю, но уйти никак не могу. Я проездом в Северо-Луцке, и мне именно сегодня необходимо побывать в вашем уважаемом заведении. Дело в том, что мы где-то с вами коллеги. Прошу, вот мои визитки.

Она вынула из сумочки и раздала каждому по темно-зеленой карточке (они еще с некоторым трудом отделялись друг от друга). На них значились факс и электронный адрес, имеющие такое же отношение к реальности, как телефон и почтовый адрес. Однако в целом визитка производила очень приятное впечатление, и ледяные глаза Вилена слегка потеплели.

– Шоу-бизнес – это очень обтекаемое определение, – снисходительно улыбнулась Надежда. – На самом же деле в славном городе Хабаровске я владею двумя ночными клубами. Так, не бог весть что, а хотелось бы дело поставить на более широкую ногу. Вижу самый перспективный путь в реорганизации направления работы. Например, сделать клуб не для всех, а придать ему более узкую специфику. Сугубо по… личным интересам. Для… настоящих мужчин. И настоящих женщин.

Показалось или Лариса издала нечто вроде сладострастного воркования?

– Я, собственно, проездом из Северо-Луцка. Там побывала в таком любопытном местечке, называемом «Бойфренд». Кое-какого опыта набралась. О вашем клубе слышала столь много, что просто не могла не заехать в него. Может быть, сделаете некоторое исключение и пропустите коллегу по бизнесу?

Наметанный взор Надежды уловил стремительную переглядку секьюрити. Они приняли ее вранье за чистую монету, не увидели во всем этом ничего особенного. Очень любезно с их стороны.

– Прошу вас, мадам. – Вилен чуть поклонился. – В кассу восемьдесят рублей – и в зал. Сегодня у нас отличная программа: выступает шоу-балет «Безумное танго». Солисты – загляденье, особенно один… – Кадык Вилена явственно дернулся снизу вверх. – Он, правда, нормальный, но…

За этим «но» так и читалось: «Но попадись он мне, живо станет ненормальным!»

Картина ясная. Бедный солист…

Впрочем, участь какого-то там красивого дурачка, который настолько мало заботится о своей репутации, что позволяет себе вертеть задницей в гей-клубе, сейчас волновала Надежду меньше всего. Она думала о том, что охрану придется сменить первым делом. Ко́злы, как говоривал один бывший приятель Алима, ну натуральные ко́злы! Ведь прекрасно знают, что на сегодня у господина Камаева назначена встреча с бизнес-леди, которая намерена купить клуб, и в то же время пропускают на голубом глазу (вот уж правда что!) какую-то «коллегу» с очень неопределенными и даже подозрительными намерениями. Вообще, они что, без глаз, не поняли, что ли, что карточки только отпечатаны и их дурят? С другой стороны, господин Камаев мог достаточно подробно описать им Надежду, и они просто подыграли ей в ее маленьком спектакле. Так что не факт насчет ко́злов.

С этой мыслью Надежда оставила плащ в гардеробной и прошла в зал. На сцене высоко выбрасывали ножки трое: два парня и девица. На одном парне аршинными буквами было написано: «Ошибка природы». Девушка, на взгляд Надежды, тоже ничего особенного из себя не представляла, сразу видно, что сексуальная маньячка. А другой мальчик оказался и впрямь загляденье, и Надежда подумала, что будет очень обидно, если такая лапочка перекрасится в голубой цвет. А еще она подумала, что надо приглашать эту команду в свой новый клуб почаще. Можно даже устроить им гастроли в Северо-Луцке. И попытаться поближе познакомиться с вертлявым красавчиком. Это будет достойная замена Равилю. И зубки у него все на месте, пока еще не выбиты. Будем надеяться, и со всем прочим оснащением дело обстоит как надо.

Танец закончился, но Надежда была уверена, что еще увидит красавчика на эстраде. Пока же ее заполнили посетители всех мастей – голубые и розовые. Танцевали традиционно: терлись друг о дружку, кто задом, кто передом. Тьфу! Везде одно и то же, подумала Надежда. Что в «Бойфренде», что здесь.

Она взяла в баре белого «Шатли» и села с краешку ближнего столика. Поражало, до чего здесь все схоже с «Бойфрендом»: планировка, меблировка, дизайн. Даже стены окрашены в такой же не то глухо-черный, не то мрачно-синий, а может быть, в ультракоричневый цвет. Правда, эта мрачность оживляется живенькими картиночками на темы однополой любви. Однако все это исполнено в стиле «Юпитера и Каллисто» Буше или «Аполлона и Гиацинта» – убей бог, она не помнила фамилию художника. Вроде бы кто-то из отечественных, может, Брюллов, а то и передвижник какой-нибудь. Между прочим, очень мило придумано с картинками. И в тему, и не придерешься: как бы классика. Если это идея господина Камаева, то ее следует взять на вооружение.

Кстати! Надежда посмотрела на часы. Одиннадцать ноль семь. Пора бы появиться господину Камаеву. Уж полночь близится, а Германна… Или у него часы отстают? Сорвет ведь сделку, придурок. Надежда была пунктуальна до тошноты и необязательности никому и никогда не прощала.

Сумочка вдруг загудела: сработал вибратор сотового телефона. Кто ж это ей позвонил? Неужели Руслан? Вообще-то она запретила звонить ей в это время, зная, что будет занята с Камаевым, однако мало ли что могло произойти!

– Алло?

– Надежда Сергеевна? Добрый вечер. Это Камаев.

– Илья Ильич? Добрый вечер!

– Я сейчас звонил в клуб. Мне сказали, что вас еще нет. Опаздываете? Стыдно такое говорить прекрасной даме, но я, честно, рад, если вы немножко задержитесь.

Первым делом Надежда отметила, что охрана, значит, ее не узнала, лохи они и растяпы, выходит, менять всех придется! И только потом до нее дошло, что голос у Камаева какой-то очень уж переполошенный.

– Какие-то проблемы, Илья Ильич?

– Честно говоря, я застрял тут недалеко, в бассейне.

В бассейне? Что за чушь!

– Вы что же, зацепились плавками за край вышки? – спросила она с холодной насмешкой.

Юмор не из самых тонких, но у Камаева тоже хороши шутки. Застрял в бассейне, главное дело! А времени сейчас сколько?!

– Извините, Надежда Сергеевна, – голос у него вдруг сделался совершенно убитый, – но у меня, представляете, машина сгорела!

«Что, такси взять не можете?» – чуть не спросила она раздраженно, однако вовремя спохватилась:

– Кошмар какой! Что случилось? Вы не пострадали?

– Да я в порядке, в полном порядке. А машина… – Он громко сглотнул, словно проглотил комок в горле. Комок слез, надо полагать… – Вообразите: выхожу из бассейна, шарю по карманам, ищу ключи. Иду к своему «Линкольну». Мимо проходит какой-то высокий парень. Говорит мне: «Прикурить есть?» Я достаю зажигалку, он затягивается: «Спасибо!» – и топает дальше. Проходит мимо моей машины, небрежно взмахивает рукой – и бросает свою зажженную сигарету на капот. И… – На мгновение Камаев лишился дара речи, как бы вновь узрев жуткую картину, а потом пробормотал: – И я вдруг вижу, как на капоте вспыхивает пламя. Бежит по краске, лижет ее, жует, и огонь начинает подниматься из мотора. Господи!..

– А вы что?

– Я кинулся в бассейн за огнетушителем. У них прямо у двери укреплен пожарный щит, на нем огнетушитель. И вообразите, – всхлипнул Камаев, – он оказался – фуфло! Как так можно! Я из него и капли не выдавил. Потом нашли другой, но к тому времени выгорело столько, что просто ужас. Нет, какое безобразие – нерабочий огнетушитель, а?!

– Увы, есть такая примета: держать пожарные снаряды в порядке – накличешь беду, – невесело пошутила Надежда.

– А если не держать – еще скорее накличешь, в этом я уже убедился на собственном печальном опыте. Слава богу, бензобак не взорвался, а то был бы настоящий голливудский боевик.

– Все-таки я не пойму, – не удержалась от вопроса Надежда, – почему же так быстро все вспыхнуло? От одной сигареты разве такое могло произойти?

– Говорят… милиция говорит… машина была спереди бензином облита. Это шутки такие шутят в нашем городишке: на капот у ветрового стекла кладут завязанный полиэтиленовый пакет в дырках сверху, в пакете бензин, который плавно растекается по капоту. Проникает в мотор. А потом достаточно легкого, незаметного движения руки… – Камаев снова громко проглотил комок. – «Линкольн» этот я два месяца назад купил. Темно-зеленый такой, не машина – мечта! На заказ салон делали. Я три месяца ждал. И, конечно, не застраховал.

В общем-то Надежда никогда не отличалась сочувствием к страданиям ближних своих, но весть о том, что «Линкольн» был именно темно-зеленый, заставила что-то шевельнуться в ее душе:

– Погодите-ка. Но если этот парень, который просил у вас прикурить, так метко бросил сигарету, значит, он знал, что машина облита бензином и достаточно одной искры, чтобы…

– Думаете, я это не понимаю? – простонал Камаев. – Меня и милиция первым делом спросила, как выглядел тот человек. Я что, помню?! Я что, разглядывал его?! Высокий, куртка на нем кожаная. Волосы вроде светлые. А впрочем, он в кепке был… Кепка кожаная такая, а может, и нет. Не помню! И он сразу исчез. Нет, ну за что, главное, за что мне такая подлянка?! Неужели какой-нибудь праведный папаша, у которого сынуля в мой клуб зачастил, так разбушевался?

Камаев с трудом сдержал рыдание.

– Да… – протянула Надежда, – то есть наша встреча, как я понимаю, срывается?

– Что вы! – чуть не взвизгнул Камаев, в котором вдруг проснулся бизнесмен, а не только безутешный владелец изуродованного темно-зеленого «Линкольна». – Если меня и с вами облом нынче ждет… ну, я не знаю тогда! Прошу вас, умоляю: дождитесь меня. Буквально полчаса, ну, сорок минут, эвакуаторов уже вызвали. Надежда Сергеевна, заклинаю, не бейте лежачего, а? Дождитесь меня!

– Договорились, – кивнула Надежда, – только вы поторопитесь.

– Да я уже лечу! До встречи!

Надежда выключила телефон, задумчиво приподняв бровь. Не бейте лежачего – ишь ты, какие слова! Не рассчитывает ли Камаев на ее особую, жалостливую, чисто женскую податливость сегодня? В том смысле, что мадам Гуляева, известная своей суровостью, вдруг да помягчеет, разнюнится, не станет особо ретиво торговаться, когда вопрос встанет о цене… Черта лысого!

Вообще, между прочим, не факт, что у Камаева сгорела машина. Сказать все, что угодно, можно. Ну, это скоро выяснится, глаз у Надежды наметанный, она людей сразу насквозь видит, лгунов и обманщиков с одного взгляда просекает. Так что если Камаев задумал какую-то аферу…

Ладно, об этом сейчас думать не надо, не стоит себя накручивать. Нужно извлечь пользу из неожиданной задержки, получше осмотреть клуб, приглядеться к публике. И не только пользу получить, но и максимум удовольствия. Ну, куда там запропастились шоу-балет «Безумное танго» и красавчик с сексуальной попкой? А не взять ли чего-нибудь покрепче слишком сухого «Шатли»? И еще такой вопрос: здесь принято приглашать артистов к столику?..

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

В Агадир вернулись уже поздним вечером. Дорога утомила всех настолько, что к концу пути народ либо дремал, либо утомленно молчал, тоскливо поглядывая на часы и гадая, успеют ли они добраться до отеля, прежде чем закроется столовая. От вчерашнего обжорства «У Али» остались приятные, но, увы, неосязаемые воспоминания, а сегодняшняя бесконечная дорога по горам всех просто повергла в нокаут. Душ, ужин, мягкая постель и вытянуть наконец ноги! – дальше этого мечты не шли ни у кого. И все-таки было еще нечто, что беспокоило каждого или почти каждого, что заставило людей на подъезде к отелю оживиться и прильнуть к окнам.

– Да вот он, Родион! – выкрикнул кто-то так радостно, словно встретился с другом детства.

– Вон стоит, живой-здоровый! – подхватил другой голос, а какая-то женщина сочувственно проговорила:

– Все в порядке, Константин Васильевич, не волнуйтесь так! Мы же говорили, что никуда они не денутся.

– Ну, покажу я им… – проворчал гид, отирая пот платком, который уже давно был хоть выжми, и бессильно откидывая голову на спинку кресла. С тех пор, как стало ясно, что ни Родион, ни Надежда не приедут к отправлению автобуса и, несмотря на часовое ожидание, из Марракеша уезжать придется без них, Константин Васильевич не находил себе места от беспокойства.

Впрочем, беспокоились все. Сначала ужасно злились на этих потеряшек, которые то за лентой от шляпки лазили, заставили всех переволноваться, то вновь провалились невесть куда. Потом, когда откровенно жалкий вид Константина Васильевича надоел всем, злиться перестали. Так бывает с родителями загулявшего ребенка. Сначала, если он задерживается и никак не идет домой, они готовы голову безобразнику оторвать. Потом сидят, уткнувшись глазами в пол, и молятся, чтобы только пришел, а там – черт с ним. Только бы пришел! И когда чадо наконец возвращается, папа с мамой в первую минуту готовы в ножки ему пасть от счастья и благодарности и только потом хватаются за ремень.

Ну, набрасываться на Родиона с ремнем ни у кого смелости бы не хватило, в ножки тоже никто не кланялся, однако никто не скрывал радостных улыбок. Да и он сиял всеми тридцатью двумя зубами, размахивая огромным букетом совершенно сказочных по красоте агадирских бледно-розовых роз. Каждую выходившую из автобуса женщину он галантно подхватывал под локоток, каждой вручал розу и срывал ответные поцелуи.

При этом он приподнимался на цыпочки, вглядывался в окна, как бы силился там кого-то рассмотреть, и что было сил размахивал остатками своего букета.

«Уж не мне ли он машет?» – вяло подумал Егор. Подумать это сил хватило, а рассмеяться – уже нет. После вчерашнего злоупотребления «серым вином» он окончательно разуверился в нормальной работе своего желудка и крепости головы, потому что провел один из самых тяжелых и мучительных дней в своей жизни. Даже мысли о печальной, а может быть, и трагической участи бывшей любовницы отступили на задний план. Ничего не хотелось, только лежать в тишине, прохладе, полумраке, причем неподвижно лежать, не шевеля ни единым мускулом, а тут волей-неволей приходилось трястись на заднем сиденье автобуса, вдыхать бензиновые пары, мучиться от жары (к концу пути почему-то совсем разладился кондиционер), корчиться от песен Пугачевой (как выяснилось, водитель ее обожал, даром что не понимал ни слова по-русски. Это же надо: приехать в Марокко, чтобы выслушать историю про настоящего полковника!), томиться необъяснимым страхом… почти как у Пушкина: «Вздыхать и думать про себя: когда же черт возьмет тебя!»

Он сладостно мечтал, как заберется в ванну в своем номере, а потом… И эти мечты распороло появление Родиона, как нож убийцы распарывает живот жертве. Была робкая надежда, что эта парочка больше не вернется в группу, что они растают в невообразимых марокканских просторах, продолжая осуществлять свои преступные замыслы вдали от Егора Царева…

Нет, Родион тут как тут. Значит, они с Надеждой добрались до Агадира автономно, обделав свои темные делишки. А все же интересно, кому это Родион так ретиво машет букетиком, кого высматривает за тонированными стеклами?

Пробираясь к выходу, Егор видел, как Родион кинулся к Константину Васильевичу, тряс ему руку, что-то говорил с покаянным выражением лица. Гид сперва поджимал губы, потом расплылся в улыбке, потом… потом лицо его вдруг сделалось обеспокоенным. И точно такое же выражение появилось на лице Родиона. Он о чем-то встревоженно расспрашивал гида, как будто не мог понять его слов, а остатки букета тискал так, что роскошные розы мгновенно превратились в неприглядный веник.

– Да что вы, мне не верите, что ли? – осторожно спускаясь со ступеньки, услышал Егор возмущенное восклицание Константина Васильевича. – Егор, хоть вы подтвердите! Я сотый раз говорю Родиону, что Надя не появлялась в Марракеше, что мы уехали лишь тогда, когда уже отчаялись дождаться, оттого и задержались допоздна. Говорю, говорю, а он наскакивает на меня так, будто я где-то по пути приказал остановить автобус и столкнул бедную девушку в пропасть!

Егор вскинул голову и уставился на Родиона. Тот заметно вздрогнул. Словно молния просверкнула между ними при этих случайных, невероятных, пророческих словах: «Столкнул бедную девушку в пропасть…»

Егор зажмурился от боли, внезапно охватившей голову. Чудилось, из виска в висок ее пронзила стрела. Это была не простая стрела – это была стрела-догадка.

Он с трудом открыл глаза и увидел рыжего туриста, который со всех ног бежал от отеля к автобусу. Даже в свете неоновых фонарей, освещавших подъездную площадку, было заметно выражение страшного потрясения, исказившее его лицо.

– Там, там… – Он тыкал рукой в сторону отеля. – Там…

Егор медленно покачал головой. Он заранее мог бы сказать, что сейчас выпалит рыжий.

Рыжего хватило только на то, чтобы слабым голосом простонать:

– Надежда так и не вернулась в отель. Зато сейчас, получая ключи у портье, я случайно услышал в вечерних новостях: в горной реке, которая бежит мимо Ребра Шайтана, нашли разбитую машину. Именно там, где погиб Али! Тело водителя пока не обнаружили, возможно, его унесла река, но в бардачке…

– Какая марка машины?! – закричал вдруг Родион, хватая рыжего за грудки и бледнея так, словно из него в одно мгновение выкачали всю кровь. – Там сказали, какая марка машины?!

– Это «Ауди», – прошептал рыжий. – Голубая «Ауди»…

– Нет, – пробормотал Родион, покачнувшись и всей тяжестью опершись на его плечо. – Не может быть.

– Погодите, Родион, – пробормотал несчастный, ничего не понимающий Константин Васильевич. – Что-то я в толк не возьму, чего вы испугались? Вы думали – господи помилуй! – Он быстро перекрестился. – Вы думали, что-то случилось с Надеждой? Но при чем тут голубая «Ауди»? Вы же сами сказали мне, что взяли напрокат черный «мерс»!

Родион пытался что-то ответить, шевелил губами, но не мог выдать ни звука. Странно было видеть, как дрожит мускул на его лице. Он махнул рукой, отвернулся, закрыл глаза ладонью. Плечи его тряслись. Розы посыпались на землю.

– Там сообщили, – с несчастным выражением лица пробормотал рыжий, – ну, по телевизору, что в бардачке обнаружены документы русской туристки Надежды Гуляевой. Заграничный паспорт, деньги, счета из отеля, документы на прокат машины. Значит, она не поехала с вами, Родион? Значит, она взяла другую машину? Значит, это она там поги…

Невысказанное слово повисло в воздухе, и воцарилась тишина. Правда, властвовала она недолго: из отеля выбежал портье, крича, что телефоны разрываются, по одному звонят из полиции, по другому из русского консульства, и по обоим требуют руководителя группы Константина Васильевича Казаринова.

Гид тяжело всплеснул пухлыми ладонями и убежал.

– Родион, – с тоской сказал рыжий, мучаясь чужой болью и не зная, что делать и как помочь. – Родион, погодите, может быть, она еще и не… ну, не это. Может, она спаслась как-нибудь! Там сейчас идут поиски, ее найдут, вот увидите!

– Вряд ли, – проскрежетал Егор. – Вот увидите, ее не найдут.

Рыжий смотрел на него с ужасом, хватая ртом воздух от этакого кощунства, а потому просмотрел, какой взгляд бросил на Егора Родион. Однако тот перехватил этот молниеносный, дерзкий взгляд.

Всякое притворство наконец-то было ими отброшено. Негодяй понял, что Егор все угадал, связал концы с концами, расставил все точки над «i». Более того, этот проклятущий бретер давно знал, что у Егора есть опасения на его счет, – и нарочно бравировал, нарочно подкреплял его опасения своими намеками и недомолвками, своими действиями, прекрасно понимая суть сомнений противника и будучи уверен, что тот чует беду, но не видит ее, а оттого не предпримет никаких действий. Да, правда: Егор все понял, обо всем догадался, но уже поздно, поздно, поздно!

– Родион, – сочувственно сказал рыжий, – ради бога, не слушайте его, он сам не понимает, что говорит. Пойдемте, я провожу вас в номер. Вам надо прийти в себя, может быть, выпить. Пойдемте!

– Я сам его провожу, – сказал Егор таким тоном, что рыжий невольно приковался взглядом к татушке на его предплечье, к той самой татушке с орлом, буквами УК и четырьмя куполами… И, пробормотав сквозь зубы что-то жалкое, повернулся и ушел, оставив поле битвы победителю.

И Егор не стал терять времени. Он железной хваткой вцепился в локоть Родиона и потащил его в отель. Причем не по парадной лестнице, не мимо стойки портье, около которой кричал сразу в две телефонные трубки, одновременно на русском и французском языках, несчастный Константин Васильевич, а вокруг толпились растерянные, потрясенные туристы. Егор завернул за угол здания и вошел в цокольный этаж. Вызвал лифт, поднялся на второй этаж, протащил Родиона по коридору и остановился перед дверью 212-го номера, в котором раньше жили Родион Заславский и Надежда Гуляева, а теперь, значит, остался только один постоялец.

– Ключ? – прорычал Егор.

– Открыто, – отозвался Родион совершенно спокойно, даже как бы равнодушно. – Входите, чувствуйте себя как дома.

Егор потянул на себя створку, которая послушно приоткрылась, – и в этот миг Родион каким-то непостижимым образом вывернулся из его пальцев, нырнул в сторону, сделал обманный финт и вогнал Егора в свой номер таким пинком, от которого тот пролетел по всей комнате и врезался в стену. Прежде чем он смог хотя бы вздохнуть, Родион налетел сзади, свалил его на пол, заломив руки за спину и вывернув их так, что пошевелиться, не рискуя переломать кости, было совершенно невозможно. Да еще вдобавок он сел верхом на Егора, припечатав подошвой его голову к паласу, и наконец-то перевел дух.

– Извините, голубчик, – сказал Родион с покаянными, просительными интонациями. – Во имя господа бога, поверьте: то, что я сейчас делаю, я делаю исключительно ради вас самого. Понимаете? Вы ведь существо странное, импульсивное, неконтролируемое и безумно догадливое. У вас давно уже рука на меня чешется и зубы навострены. Вы б давно меня к ногтю прижали, как Порфирий Петрович – моего тезку Раскольникова, да только у вас доказательств не было. А теперь и они налицо, и как бы даже факт преступления. Вот я и хочу вас прежде всего обезопасить от совершения дурацкого поступка. Я же чую, что вы сейчас готовы завопить, подобно герою Достоевского: «Как кто убил? Вы и убили, Родион Петрович. Вы ее и убили!» Но только… только, прежде чем выставить себя в совершенно глупом свете, извольте задуматься, мой дорогой Порфирий… тьфу, то есть Егор… Извольте задуматься: ежели я кого-то убил, то где же труп?

– Перестаньте словоблудствовать! – прохрипел Егор, задыхаясь, потому что ворс паласа забивался ему в рот и нос.

Родион пощадил его и чуть ослабил нажим на затылок, так что Егор смог повернуть голову и вздохнуть, а потом и высказаться более членораздельно:

– Где Надюшка? Где она?

– Кого вы имеете в виду, позвольте спросить? – с прежним ерническим спокойствием уточнил Родион. – Мою подругу или ту женщину, которую некогда знали вы под этим именем и, как я догадываюсь, сделали ей замечательную татуировку, скопировать которую нам удалось лишь с великим трудом и то не больно-то качественно? Итак, чья участь вас интересует?

– Где подлинная Надежда Гуляева?

– Насколько мне известно, она мертва.

Родион, конечно, ожидал, как отреагирует на подобное известие его пленник, и не дал Егору даже рвануться толком. Силища в этом худощавом парне была непомерная, причем совершенно неожиданная, а что может сделать человек, у которого руки практически вывернуты из плечевых суставов? Только заливаться матом и давиться слезами.

– Да погодите, Егор, – с тоской сказал Родион, не ослабив, однако, своей чудовищной хватки. – Вы меня не поняли, а может, не захотели понять. Я же сказал, что мертва Надежда Гуляева… подлинная Надежда. Давно мертва. Она была убита еще шесть лет назад.

– Что вы такое несете? Что несете? Да я знал ее…

– Вы знали не ее. Вы знали не ее, а ту женщину, которая взяла ее имя. Убила и забрала все: имя, судьбу, прошлое, настоящее. Сегодня, будем уповать на это, Надя Гуляева наконец обрела на небесах свое имя и право числиться среди мертвых. Хоть и говорят, что мертвые сраму не имут и им все равно, а все же, думаю, имя необходимо даже усопшим. Теперь Надина душа упокоится с миром.

– Где? – пробормотал Егор, окончательно перестав что-то понимать. – На дне пропасти под Ребром Шайтана?

– Нет. На дне речки Кармазинки. Это во Владимирской губернии, если вы не знаете. А теперь слушайте меня. Слушайте и не дергайтесь, не то я сломаю вам руки. Не хотелось бы, потому что мне нужна ваша помощь. И не только мне…

Надежда Гуляева

Апрель 2001 года, Нижний Новгород

– Извините, – послышался рядом робкий шепоток, – извините, девушка, вас не Галина зовут?

– Нет, – автоматически бросила Надежда, не оборачиваясь. Какая-нибудь лесбиянка жаждет познакомиться, конечно. Предлог старый как мир и такой же примитивный. Женщины… Бр-р! – Нет, меня зовут не Галина, а как – не ваше дело.

– Извините… – Шепоток сделался едва слышен, однако в нем отчетливо звучало отчаяние. – Ох, господи, что же мне делать?!

С некоторым усилием оторвав взгляд от эстрады, Надежда покосилась на свою соседку. И чуть не расхохоталась. Как, каким образом проникло сюда этакое чудо природы?!

Разноцветные лучи прожекторов шныряли по залу и высвечивали лицо женщины лет примерно под тридцать. У нее были темно-рыжие, высоко взбитые волосы, так щедро политые лаком, что Надежда поняла наконец, отчего у нее щекочет в носу. Давно она не видела прически, которая придавала бы лицу столь нелепый, как бы придавленный вид. Макияж был тоже отменный: румяна – так пятнами, помада – так на сантиметр вокруг губ, глаза, конечно, обведены жирными черными линиями, а вокруг – синяки теней. И по полпуда туши на ресницах. А платье… Иисусе, да, кажется, оно турецкое? Или китайское?! Люрекса-то, мать честная! Интересно, куда смотрела охрана, когда пропускала в Надеждин… ну ладно, будущий Надеждин клуб этакое чмо? Да неужели какая-то нормальная женщина может так бездарно себя изуродовать косметикой и одеждой? Как руки не отсохли?! Стоп… А вдруг это никакая не женщина, а трансвестит? Тогда понятно, почему оно здесь, почему так выглядит, почему его пропустила охрана. Любопытно… «Он всем свистит, что трансвестит, на самом деле жалкий педик…» Все помирают по этим трансвеститам, говорят, шоу с ними самые популярные, даже выше ценятся, чем «голубые» шоу. Нельзя ли извлечь пользу из неожиданного знакомства?

Надежда повернулась к соседке и нацепила на лицо самую приветливую маску:

– У вас что-то случилось, что ли? Я не смогу помочь?

– Ой, не знаю! – Соседка по-бабьи подперлась рукой, и на глазах ее появились слезы. – Понимаете… вы меня извините, что я с вами заговорила, вы вроде бы нормальная женщина, не то что эти все… – Она с ужасом покосилась на двух лесбиянок, истово тершихся друг о дружку передками. Девушки так раздухарились, что одна уже начала лезть другой под юбку, а поцелуи их стали совершенно неотрывными. – Господи, куда я попала… Вот влипла так влипла.

«Не-а, никакой она не трансвестит, баба как баба. Надо послать ее подальше или пересесть, что ли. Угораздило же ее так вырядиться. Деревенщина какая-то. Наверное… Наверное, точно так же выглядела бы одна девчонка из деревни Кармазинка, если бы как-то раз не пошла провожать на станцию свою беспутную подружку через мост и если бы в это время не случилась гроза, а поганка-подружка не распустила бы язык… Да, это вылитая Анфиса Ососкова!»

– Извините, вас не Анфиса зовут? – спросила она чисто хохмы ради, но женщина уставилась на нее с такой признательностью за это проявление внимания, что Надежде даже как-то неловко стало за свою издевательскую ухмылку.

– Нет, меня зовут Катя. А вас?

Она смотрела так приветливо, так искательно, что Надежда невольно взяла да и ляпнула:

– А меня Надя.

– Очень приятно, Надя. – Катя сунула ей твердую ладошку для рукопожатия, и Надежда обратила внимание на ее ногти:

– Вы что, доктор?

– Почему вы так решили?

– А у вас ногти очень коротко подстрижены. Обычно такие ногти у хирургов или гинекологов. Верно?

– Ну, вообще-то я и то, и другое, – печально улыбнулась женщина. – Я ветеринарный врач. А ведь нам всем, всем приходится заниматься, вы понимаете?

«А-ах!» – словно бы воскликнул кто-то громко в груди Надежды. Ветеринарный врач! Какая удача! Ведь она не забыла, нет, не забыла тех двоих, которые по наводке предателя Васьки Крутикова нагрянули в Северо-Луцк и пытались сунуть нос в ее дела! Та женщина, о которой рассказывала Роза… как ее там?.. Ольга, да, Ольга, она говорила, что работает ветврачом в Нижнем Новгороде. И это все, что узнала о ней глупая как пробка Роза. Дурища чертова! Ни фамилии, ничего. В Нижнем у Надежды оставались два врага, к которым не было никаких подходов. То есть так казалось до этой минуты. Если чуть поближе познакомиться с этой накрашенной глупыхой, может быть, через нее удастся выйти на ту опасную и загадочную Ольгу, которая умудрилась увести своего дружка прямо из рук Равиля?

– Очень любопытно! – приветливо воскликнула Надежда. – Полезное знакомство.

– У вас кто, кошка или собака? – с профессиональным интересом спросила Катя.

– Собака… была, я имею в виду. Овчарка, классный кобель, черный такой. Он умер, бедняга.

– Заболел? Машиной сбило?

– Сбежал из дому. Предполагалось, что у него было бешенство. Ну, он и сбежал.

– Бешенство?! – Катины глаза сделались огромными. – Какой кошмар! Надеюсь, пес никого не успел укусить.

– К сожалению… – Надежда не договорила, огромным мыслительным усилием остановив себя на первых же словах. Напряглась. Когда, ну когда она наконец избавится от тех воспоминаний?

Черный пес. Черный пес… Это самые страшные сны Анфисы в последнее время: как она наклоняется над бучилом, куда только что отправила Надюшку, а когда поворачивает голову, видит, что на нее по скользкому, иссеченному ливнем мосту летит огромный черный пес. Это Веселый Роджер. Вот он прыгает на Анфису, упирается в ее грудь сильными лапами, тянет оскаленную морду к лицу… И она понимает, что еще секунда – и пес укусит ее, как укусил Алима. И тогда ничто, ничто не спасет ее, как не могло спасти Алима! Анфиса кричит, взмахивает руками, пытаясь оттолкнуть Роджера, теряет равновесие, заваливается на сломанные перила моста – и падает, медленно падает в жадно и давно ждущее ее бучило…

В огороде бузина, а в Киеве дядька! Роджер, Алим, Анфиса… Чепуха полная! Однако не потому ли Надежда всегда терпеть не могла Веселого Роджера, что в тот вечер над бучилом ее напугала какая-то черная собака, стоявшая на берегу?

Роджера больше нет, Надьки нет, Анфисы нет, Алима нет. А кто остался?..

Держи себя в руках. Пора избавиться от этой неконтролируемой болтливости, которая охватывает тебя при одном только воспоминании о Роджере. Ты как бы беспрестанно оправдываешься за то, что сделала. А что ты такого сделала? Спасала себя. Роджер не мучился, не бесился, не грыз железо, не отказывался от воды – короче, не претерпел всех симптомов своей страшной болезни. Он умер от укола, безболезненно. Алим, по большому счету, сам виноват, что его укусил любимый пес. Знал же, что тот терпеть не может пьяных, – зачем лез к нему целоваться? Ну а в том, что Роджер был уже в это время заражен, больше совпадения, больше счастливой случайности, чем стараний Надежды. И хватит, хватит об этом! Надо научиться держать себя в руках. Иначе когда-нибудь сболтнешь лишнее, и тогда… А что тогда будет? Никому и в голову не взбредет, что такое возможно! Ноу-хау в области убийства, ни в одном детективе о таком не прочтешь.

Или все-таки взбредет? Вот ведь Васька начал задавать ненужные вопросы, а потом появились те двое в Северо-Луцке… Или и впрямь был прав Руслан, настаивавший, что ей не нужно ехать в Нижний одной?

– Извините, Катя, я немножко отвлеклась, задумалась. Так что вы говорили? Ветврач? Интересно, очень интересно. Но как вы попали сюда? Вот уж никогда не встречала ветврачей в гей-клубах!

– Я сама не пойму, как это вышло, – удрученно пробормотала Катерина, рассеянно гоняя по столу полупустой бокал с апельсиновым соком. – Думаю, она надо мной просто подшутила.

– Кто?

– Да одна моя подруга! – Катя с досадой пристукнула бокалом. – Мы с ней вместе работаем. Я… ну, я одна живу. Как-то не сложилось у меня… ну, вы понимаете. С мужем как-то не получилось.

«Еще бы получилось! С таким-то макияжем! Это ж клоун из цирка, а не женщина!»

– Ну и вот, – продолжала бормотать Катя. – Ну и вот, меня подруги пытались знакомить с разными мужчинами, но тоже как-то… не складывалось.

«И этого надо было ожидать, если ты притаскивалась на свиданки с таким бастионом на голове!»

– А у меня сегодня день рождения. И эта подруга мне говорит: «Я тебе в подарок купила билет в первоклассный клуб. Тебе, себе и еще одной даме, ее Галина зовут. Оторвемся как надо, может быть, с интересными мужиками познакомимся». Дала мне билет, сказала, что встретимся уже в клубе. Я пришла к одиннадцати, а Ольги нет. А Галину эту я в лицо не знаю. Смотрела, смотрела, но тут все такие… такие… – Катя сделала огромные глаза. – Потом увидела приличную женщину – думаю, это, наверное, Галина. А вы не она.

– Ольга? – повторила Надежда, внезапно охрипнув. – Вы сказали, вашу подругу зовут Ольга?

– Ну да, Ольга Еремеева. А что? Вы ее знаете?

– Она такая высокая, волосы рыжие, глаза серо-зеленые, да?

– Точно! – обрадовалась Катя. – Ой, Надя! Я думала, кого вы мне напоминаете? А вы с ней немножко похожи! По типу, понимаете? Конечно, у вас и волосы другие, и выглядите вы гораздо шикарнее…

Как ни странно, этот невинный комплимент взбодрил Надежду. Ольга, неужели это та самая Ольга? Об их сходстве говорила и Роза. Значит, она появится здесь, и даже, может быть, очень скоро. А если не появится, теперь у Надежды есть к ней прямая дорожка. Только надо не упустить эту невинную дуреху, надо расположить к себе эту Катерину!

– Катя, да бог с ними, с этими вашими подругами. Будем надеяться, они придут, а нет, так мы и с вами очень приятно время проведем. Не самый плохой клуб, поверьте, пусть даже и странноватый немного, зато забавный. Посидим, выпьем, поболтаем. («И ты мне подробнее расскажешь про ту свою подружку, про Ольгу Еремееву, не отлучалась ли она примерно неделю назад с работы, не ездила ли куда-нибудь и нет ли у нее долговязого приятеля по имени Родион?..») Посмотрим шоу-балет. Вообще расслабимся, потанцуем. Ну что вы так зажались? Знаете, есть такой анекдот специально для женщин: если вас насилуют, перестаньте кричать и драться, расслабьтесь и получите удовольствие.

Катя несмело хихикнула:

– Наверное… Расслабиться и получить удовольствие. – Снова хихикнула. – Вы сказали, мы выпьем? Правда? А что? Водку я как-то не очень и пива не пью…

Надежда вскинула брови: «Такое ощущение, что я совращаю монашенку». Она махнула рукой пробегавшему мимо парнишке с карточкой на кармане рубашки: «Петр».

– Петр, друг мой, нельзя ли по бокалу какого-нибудь коктейля, который здесь обычно пьют дамы?

– Вообще-то у нас самообслуживание, напитки в баре. Это гораздо дешевле и быстрее, чем ждать официанта. Но для вас, мадам, что угодно, – смерил он Надежду наметанным взглядом.

И живо обернулся, принес на подносике два высоких толстостенных стакана, в которые были воткнуты веселенькие цветочки.

Надежда положила на поднос сотенную:

– Довольно? Или еще?

– Это только за одну порцию, – вежливо поклонился Петр. – Я же говорю, в баре дешевле.

Ну, большое дело – из-за какой-то сотни ноги бить, в бар ходить! Однако для Кати, судя по всему, это была огромная сумма.

– Я даже не предполагала, что здесь так дорого! – прошептала она со священным ужасом. – Кошмар!

– Расслабьтесь, – снова посоветовала ей Надежда. – Это не такие уж большие деньги. Давайте лучше выпьем за знакомство.

– Давайте!

Чокнулись, отпили по глоточку. Ага, это мартини с шампанским. Мартини бьянко – сразу чувствуется: итальянское, не молдавская дешевка. Шампанское, правда, похуже – полусладкое, определенно местного производства. Но пить можно.

– Какая вкуснота! – пробормотала Катя, лихо делая глоток за глотком. – И как хорошо пьется!

Монашка совращалась очень охотно, любо-дорого было посмотреть. Надежда хотела ее предупредить, что сочетание мартини и шампанского, особенно такого, не выбродившего, скороспелого, – опасное сочетание. Но не стала ничего говорить: в самом деле, пусть девушка расслабится! Сама же Надежда практически никогда не пьянела – могла выпить сколько угодно и остаться трезвой.

– Правда, немножко легче стало! – Катя отставила наполовину опустевший бокал. У нее было по-девичьи изумленное лицо. Анфиска, ну сущая Анфиска, вот уж правда что!

– А теперь самое время потанцевать, – объявила Надежда. – Пошли, потопчемся на эстраде.

– Да я не умею, – снова залилась стыдливым румянцем Катя.

– Да чего тут уметь?! Раскачиваться да ногами перебирать, вот и все.

– Нет, вы танцуйте, а я посмотрю пока что.

Надежда не настаивала, тем более что увидела на эстраде того красивенького парнишку из шоу-балета. Он качался в разноликой толпе, очень изящно уворачиваясь от приставаний приземистого блондинчика, который так и норовил приклеиться к его сексапильной заднице. Блондинчик был напорист, красавчик краснел, отчаянно шнырял своими миндалевидными глазками по сторонам, словно в поисках помощи, откровенно потел, но грубо отшить приставалу не решался.

Надежда поднялась на эстраду и довольно быстро оказалась рядом с приглянувшимся ей парнем. Отпадный ребенок лет двадцати двух, вот только ростом чуточку не удался. С нее примерно, а когда она на каблуках, то явно выше его. Надо надеяться, у него нет никаких комплексов, потому что бывают парни, которые ну никак не могут, если девушка выше. Ладно, преодоление комплексов – это вопрос времени, не более того. Теперь остается выяснить, как он вообще относится к взрослым женщинам.

Она начала покачиваться перед парнем, недвусмысленно поводя бедрами. Глаза его оживились, однако ни шагу навстречу Надежде он не сделал. А когда она словно невзначай прильнула к нему и улыбнулась, он вдруг испуганно заморгал, хотя взгляд его через мгновение вновь сделался прежним – ищущим, блудливым, победительным. Но теперь Надежда смотрела на него совершенно спокойно, свысока, потому что вся натура этого юного Казановы была ей уже ясна.

Не орел, нет, не орел! Навидалась она таких мальчиков, которым ужас как охота залезть красивой женщине под юбку, но их сдерживает страх. Ой, скольких девок он изнурил этими своими глазищами! Каждая думает, что его взгляды что-то значат, а штука в том, что они не значат ровным счетом ничего. Флирт для него форма существования, он даже не соображает, наверное, что женщина может принять его взгляды всерьез. А он этими играми сам себя заводит. И хочется, и колется, и мама не велит. Особенно забавно видеть ужас перед грехом в глазах такого вот дитятки, который сам выставляет себя напоказ и словно бы отполирован многочисленными ласкающими его взглядами, как мужскими, так и женскими. Он работает по ночным клубам, до полусмерти изнуряя свою неокрепшую душу искушениями и соблазнами: похоть, вино рекой, беззаботность, видимо легкие деньги (а на самом деле они никогда не даются легко, не валятся с неба, даже вор ворует, чтобы их получить!), – и при этом держит себя в каких-то страшных тисках, думая, что контролирует ситуацию, что волен выбирать сам, в то время как выбор уже сделан за него, он уже куплен бесом удовольствий: по красивому, капризному, чуточку обрюзгшему личику видно, что много пьет и слишком сытно ест, а с кем ляжет – это лишь вопрос денег. Кто больше заплатит, тот (ну, или та) и уведет красавчика в свою постель, окончательно исковеркает его душеньку.

«Может быть, сговориться с охраной, чтобы придержали его, пока я закончу с Камаевым? А то прямо сейчас пойти трахнуться? Надо думать, здесь есть какие-нибудь кабинетики, VIP – не побоюсь этого слова – залы? Но тогда придется назваться охране. И хороша же я буду, если Камаев приедет, а я в это время стою на коленях и принимаю порцию гормонов! Нет уж, делу время, а потехе час! Пусть дитятко пока поживет».

Нет, все-таки жаль, жаль, что сейчас Надежде некогда заняться этим недорослем. Возможно, вернувшись из Марокко и вступив во владение клубом «Гей, славяне!», она обнаружит его среди этих самых «гей!» – ну что же, печально, печально…

Надежда вдруг обнаружила, что настолько увлеклась своими мыслями о мальчике, что забыла о нем самом. Ребенок поглядывал на нее несколько растерянно, явно не понимая, почему эта секс-бомба, извиваясь в ритме «Эй, мамбо, мамбо Италия!», так недвусмысленно тянулась взглядом к его штанам, а теперь вдруг потеряла к нему всякий интерес.

Одарив его на прощание небрежной полуулыбкой, Надежда вернулась к своему столику и с изумлением обнаружила вместо полупустого полный бокал. Катя, опершись на локоть, с явным трудом фокусировала на ней взгляд.

– Надя, при-ивет! – Она громко хихикнула. – О, извини, я тут без тебя похозяйничала. Свое вино выпила, твое вино выпила и еще заказала такое же. – Катя подняла бокал. – Давай выпьем за тебя, а? Ты такая красивая, такая умная… До чего же я хотела бы быть на тебя похожей! Так, чтобы не отличить. Чтобы меня все принимали за тебя и говорили: «Надюшка, привет!» – Она вдруг громко всхлипнула и начала приподниматься, сгребая свою сумку, такую же нелепую, неуклюжую, как она сама, так же не подходящую к ее наряду, как сама Катя не подходила к вольной атмосфере ночного клуба. – Но никогда, никогда этого не будет, не везет мне в жизни, никогда не везло. И вообще, мне пора. Нечего мне здесь делать!

– Катя, ты что? Ты куда? Погоди! – пробормотала Надежда, откровенно испугавшись, что сейчас оборвется единственная ниточка, ведущая ее к Ольге Еремеевой. – Не уходи! Давай лучше за тебя выпьем, ты мне очень понравилась, очень! Выпьем, а потом пойдем потанцуем, я тебе покажу тако-ого мальчика! Сплошной грех!

«И вся моя интрижка с этим пупсиком тотчас накроется большим медным тазом, потому что лишь только он увидит Катю в опасной к себе близости, как немедленно сделает ноги, – мрачно подумала Надежда. – А и леший с ним! Прошла любовь, завяли помидоры! Таких я несчитано найду, еще и получше, а вот Катю упустить никак нельзя».

– Ну ладно, давай выпьем. – Катя тяжело рухнула на скамью. – Но только ты как хочешь, а я за тебя буду пить. За тебя, Надя. И давай до дна, ладно?

«Может, и лучше, если она напьется и свалится, – размышляла Надежда, холодноватым взглядом эксперта следя, как ее новая знакомая медленно тянет из бокала веселящую и очень даже гремучую смесь. – Поспит где-нибудь в уголочке на диванчике, пока я буду с Камаевым разговаривать, а по утрянке я ее возьму в оборот».

Коктейль показался ей чуточку крепче, чем в прошлый раз. Но еще вкуснее. Словно бы чуть-чуть отдавал можжевельником. Уж не добавили ли туда немножко джина? А что, очень мило получилось!

– Надя, слушай… – Катя сильно провела рукой по глазам, отчего жирные серебристые тени небрежно размазались по лицу. Помада у нее давно поплыла, тушь потекла от слез, румяна тоже расплылись. То есть теперь это была не Катя, а некая клоунская, вусмерть пьяная маска. – Ой, забыла, что хотела сказать… А, вспомнила! Ты знаешь, где здесь туалет?

– Да, умыться тебе не помешает. – Надежда поднялась – и чуть покачнулась, оперлась о столик.

Коктейль определенно был чрезмерно крепок. Может, они его вообще чимером [12] сдабривают, а не джином?!

Эта мысль показалась ей невыносимо смешной, и Надежда меленько захихикала.

– Надька, да ты пьяная! – в полном восторге воскликнула Катя и хлопнула ее по плечу.

Сама не зная зачем, Надежда хлопнула ее в ответ и снова засмеялась. Голова начала кружиться… Это было приятно.

Пьяная? Ну и дура же она, что никогда не позволяла себе опьянеть, вечно чего-то боялась, боялась! А какое дивное ощущение полной свободы! Такое чувство она испытала лишь дважды в жизни: когда видела стремительно удаляющееся от нее лицо Надюшки, летящей в бучило, и потом, через несколько лет, когда зубы Роджера впились в щеку Алима – и Надежда поняла: Хозяину конец! Неужели для того, чтобы стать наконец счастливой, не надо было убивать тех, кто становился ей поперек дороги, а достаточно было просто напиться мартини с шампанским и этим… чимером? Или все-таки джином? Ох, умора, умора!

Вдруг стало тихо вокруг, и Надежда расплывающимся взглядом окинула окрестности. Куда девался народ? И где этот… трусливый Казанова? Почему не слышно оглушающего: «Эй, мамбо, мамбо Италия, эй, мамбо, мамбо Италия!..» Понятно, все это осталось в зале, а Надежда с Катериной вышли в коридор. Где-то там туалет… где-то там.

Ее так резко шатнуло к стене, что Надежда почти с облегчением закрыла глаза, лишь бы избавиться от назойливого кружения мира вокруг. И наконец-то она поняла, чего ей хочется больше всего на свете. Отнюдь не потрахаться с тем мальчишкой в VIP, так сказать, кабинете. Спать ей хочется. Спать! И больше ничего!

– Надя, ты как? – осторожно спросила распатланная, перемазанная косметикой женщина, чуть приподнимая за подбородок поникшую платиновую коротко остриженную головку.

– Зачем только этих дур сюда пускают? – сказал педик-блондин педику-брюнету, с презрением озирая двух женщин. Сказать по правде, вид у обеих дамочек был несусветный даже с точки зрения нормального мужчины, а уж тем паче – этих двух ошибок природы.

Та женщина, которая еще держалась на ногах, проводила парочку гомиков нетерпеливым взглядом, а потом выхватила из своей старомодной сумки сотовый телефон и набрала номер:

– Это «Скорая»? Приезжайте! Быстрей!

И затравленно оглянулась. Коридор в эту минуту оказался пуст, поэтому некому было обратить внимание на небольшую странность: вызывая «Скорую», женщина не назвала адреса, по которому надо было приехать.

Буквально через пять минут после этого странного звонка белый «Фольксваген» с табло над ветровым стеклом «Интенсивная терапия», мягко оседая на выбоинах – непременной принадлежности всякой российской дороги, выполз из-под арки и остановился рядом с узенькой лестничкой, над которой находилась голубая-голубая, не бывает голубей, вывеска с изломанной надписью: «Гей, славяне!» Дверь была заперта, но, когда худощавый черноглазый доктор воткнул палец в звонок и нипочем не пожелал отпускать, ее наконец-то открыли. Качок с табличкой на груди «Вилен» выглянул и грозно уставился на доктора, имевшего на груди свою табличку: «Доктор Вениамин Белинский».

– Что такое?! – воскликнул качок.

– У вас проблемы, – спокойно ответил доктор Белинский. – Ребята, вперед!

Он чуток посторонился, давая пройти двум парням в белых халатах с носилками. Очевидно, с санитарами в «Скорой» была напряженка, потому что у одного на халате была табличка «Доктор Андрей Струмилин», а у другого – «Доктор Николай Сибирцев». В салоне «Скорой» маячил еще какой-то мужчина в белом халате – очевидно, тоже доктор.

Не обращая никакого внимания на ошеломленных секьюрити, с той напористостью, какую позволяет обрести только белый халат и убежденность, что ты действуешь во благо человечества, все три доктора просочились в коридор и через минуту вышли оттуда с носилками, на которых лежала женщина в зеленом платьице и со змеиной платиновой головкой.

Следом, с обеспокоенным выражением перепачканного косметикой лица, спешила еще одна женщина. Носилки загрузили в «Скорую», причем чумазая очень громко, так, что услышала окаменевшая на крыльце охрана, заявила доктору Белинскому:

– Это моя подруга, я буду ее сопровождать!

– Нет проблем, – отозвался доктор.

Из салона протянулась рука и помогла самоотверженной подруге забраться внутрь.

Доктора проворно вскочили следом. Белинский сел рядом с водителем, «Скорая» тронулась.

Навстречу ей прошмыгнуло такси, из которого у крыльца клуба выскочил потный, взмыленный человек в дорогом костюме и с портфелем в руках. Взлетел по ступенькам, грудью кинулся на вытянувшуюся во фрунт охрану:

– Что тут стряслось?

– Да не волнуйтесь, Илья Ильич, просто одна бабешка перепила маленько.

– Кто такая? – насторожился хозяин клуба.

– Какая-то бизнесменша из Хабаровска, вроде бы Абдрашитова ее фамилия или как-то так. Да у меня и визитка ее есть, – похлопал себя по карманам Вилен.

– Черт с ней! – отмахнулся Камаев. – А моя дама меня еще ждет?

– Какая дама? – вскинул брови Вилен. – Вас никто не спрашивал. Пока никто…

В это самое время доктор Белинский отодвинул створку окошка, отделяющего кабину водителя от салона «Скорой», и сунул туда голову:

– Как она?

– В порядке, – сказал доктор Сибирцев.

– В полном! – подтвердил доктор Струмилин.

– Ну, слава богу, хоть греха на душу не взяли, – пробормотал доктор Белинский и блеснул черными яркими глазами на перепачканную косметикой женщину. – Олечка, а знаете, вам краситься, право слово, пристало! Конечно, не в таком количестве, но все же…

– Учту, – слегка улыбнулась та, которую в клубе «Гей, славяне!» звали Катей, а теперь почему-то Олей.

Белинский повернулся к четвертому человеку в белом халате:

– Куда едем?

– В Ново-Ефимовку, – ответил тот, снимая халат, на котором не было никакой таблички.

Если бы этот человек работал на «Скорой», на его табличке следовало бы написать: «Доктор Родион Заславский».

Егор Царев

Май 2001 года, Агадир

Ранним майским утром, когда муэдзин только прокричал славословие Аллаху и даже поливальщики клумб и подметальщики еще не вышли на маленькую аккуратную площадь перед русским консульством, на ней появились двое путников. Один, не очень высокий, но широкоплечий марокканец, а по-старинному выражаясь – мавр, в куфье, складки которой почти закрывали его лицо, в длинной галабее [13], которая была ему явно велика, даже по земле волочилась, закрывая его до самых пят, шел слегка прихрамывая, ведя за собой высокую женщину в платке и длинной рубахе. Глаза ее были полузакрыты. Казалось, она не видела, куда ступает, и вообще производила впечатление человека, идущего во сне. Можно было подумать, что она либо пьяна, – однако мусульманские женщины не пьют, так что это предположение исключалось, – либо чего-то накурилась. Это предположение было бы еще большей нелепостью… Однако, судя по светлому, незагорелому лицу, это была не мусульманка, это была белая женщина, а от белых женщин, как известно, можно всего ожидать.

Оказавшись перед высокими решетчатыми воротами, над которыми реял полосатый трехцветный флаг, марокканец, он же мавр, остановился и вгляделся в будочку охранника. В это время тот вышел наружу и начал разминаться перед воротами, отчаянно зевая после спокойного ночного дежурства. При виде его мавр удовлетворенно кивнул, повернул к себе женщину и коснулся губами ее лба. Ресницы ее дрогнули, губы шевельнулись: женщина будто бы хотела сказать что-то, но промолчала. Рука взлетела и коснулась рукава мужчины, а потом снова бессильно упала.

Видно было, что мавр очень взволнован. Светло-карие глаза смотрели в лицо женщины с такой нежностью и заботой, что его дальнейшие действия трудно было бы предположить. А сделал он следующее: сильно, даже грубо подтолкнул женщину к воротам посольства – так, что она ударилась о решетку и ухватилась за нее, чтобы не упасть. Потом марокканец воздел руки к небесам, словно призывая Аллаха в свидетели, а может, испрашивая благословения для своего поступка, и громко прокричал:

– Маштак, маштак, маштак!

Солдатик, делавший приседания за решеткой посольства, так и замер на полусогнутых, так и вытаращил глаза. Ему приходилось слышать о более чем простой процедуре развода в арабском мире: мужчина отталкивает от себя жену, кричит: «Маштак, маштак, маштак!» – и дело сделано, он свободен, дама может топать куда глаза глядят. Причем остается она при этом в чем была, ни на какое имущество супруга претендовать отныне не может – чем, между прочим, и объясняется обилие золотых украшений, которое навешивают на себя арабские женщины. Не ради красоты и пышности, а дабы не остаться в случае чего голой-бо́сой.

Однако особа, только что получившая такой вот экзотический развод, отнюдь не отличалась зажиточностью, а может быть, и сообразительностью. Она тупо смотрела на своего бывшего господина и повелителя, как бы даже не понимая, что только что стала свободной женщиной.

Мавр сердито сверкнул на нее глазами, потом подошел к решетке посольства и протолкнул через нее какой-то маленький плоский предмет. И крикнул громко, на плохом французском языке:

– Забери ее! Она ваша! Русская! Мне она больше не нужна!

И не успел ошеломленный охранник шевельнуться, как мавр резко повернулся – и поспешил через площадь, смешно подскакивая и подволакивая, очевидно, больную ногу. Чтобы слишком длинная галабея не мешала идти, он поднимал ее так высоко, что видны были вполне цивилизованные синие джинсы и серые сандалии на босу ногу. Одна нога была перебинтована. Между прочим, сандалии и джинсы у марокканцев не в моде. Мода здесь не меняется столетиями: мужчины носят белые штаны, заправленные в белые же носки и мягкие кожаные туфли без задников местного производства, очень похожие на стоптанные домашние тапочки.

Впрочем, гардероб мужчины, который так решительно простился со своей супругой, мало волновал охранника. Он опасливо приблизился к плоскому предмету, пропихнутому сквозь решетку, и стал его рассматривать.

Это была не бомба или какое-либо иное взрывное устройство. Это был российский паспорт – уже нового образца, что поразило солдата. Выходило, что его обладательница оказалась в Марокко совсем недавно. Это же надо, у нее что, характер повышенной сварливости, если она так быстро надоела своему супругу?!

Охранник поднял паспорт, открыл его. Документ был выдан Нижегородским РОВД и впрямь недавно – в марте сего года – гражданке России Еремеевой Ольге Михайловне. Прописка у нее тоже была нижегородская. Никакого штампа о браке в паспорте не стояло, из чего можно было сделать вывод, что заключение брака с мавром носило такой же неформальный характер, как и его расторжение.

– Парле ву франсе? – спросил ее охранник на всякий случай – впрочем, безо всякой надежды – и угрюмо кивнул, услыхав молящее:

– Я русская! Помогите! Я хочу домой!

После этого она закрыла свои серо-зеленые глаза и соскользнула по решетке на землю. Платок свалился с ее головы, открыв коротко стриженные темно-русые волосы.

Охранник по привычке сличил оригинал с фотографией. Это она, Еремеева О.М., нет никакого сомнения! Ох уж эти соотечественницы, которые связываются с какими попало подозрительными мужиками, а потом их надо вызволять из неприятностей, на родину возвращать. В его дежурство такого, правда, еще не случалось, а вообще говоря, случай вполне типичный. Ну, допросят разведенку, конечно, в полиции поспрашивают, нет ли за ней чего, но это чистые формальности. Почти наверняка она скажет, что ничего не помнит: ни как попала в Агадир (возможно, и не соврет: сколько таких дурочек, накачав наркотиками, привозят из Одессы или Новороссийска в трюмах кораблей!), ни где жила (страна Марокко – большая страна, это правда!), ни с кем жила (а какая женщине вообще разница, кто ее взял в жены?! Не женское это дело – имя господина и повелителя спрашивать!). И придется отправить барышню в Россию за государственный счет… Ну и скатертью дорога.

Охранник вздохнул и пошел в свою будочку – звонить, будить консула. Нет, ну до чего же обидно, что все это случилось именно в его дежурство! Чего бы мавру не притащить надоевшую жену часом позже!

В это время мавр, так категорично расставшийся с молодой и красивой русской женой, стоял на другом конце площади, надежно укрывшись за углом какого-то офиса. Он дождался, пока ворота посольства отворились, оттуда вышел консул, не без брезгливости окинул взглядом чумазую соотечественницу, а потом сделал знак охраннику. Тот подхватил женщину на руки и внес ее в ворота – на территорию государства Российского.

Только тогда мавр вздохнул свободно и хромая пошел прочь. Дойдя за укромного закоулка, опасливо огляделся, стащил с головы куфью, расстегнул и спустил к ногам галабею. Как уже было сказано, он был одет в сандалии и джинсы, а еще – в простую зеленую футболку. Волосы у мавра оказались отнюдь не черные, а русые. Пригладив их пятерней, он прибавил шагу и вскоре затерялся среди узких нарядных улочек, ведущих к набережной и многочисленным отелям.

Вновь следы русоволосого мавра обнаружились в вестибюле отеля «Альмохадес». Он вошел туда и поздоровался с двумя мужчинами, сидевшими на диванчике неподалеку от стойки портье. Один из них был полный, беспрестанно потевший, второй – худощавый, светловолосый, голубоглазый.

Оба мужчины имели самый усталый и помятый вид, глаза у них были красны, по всему было видно, что они провели бессонную ночь.

– Доброе утро, Егор, – с трудом проговорил толстяк. – Гуляли?

– Доброе утро, Константин Васильевич, – ответил бывший мавр. – Да так, вышел пройтись. Не спится.

– Сегодня никому не спится, – грустно сказал Константин Васильевич.

– Погода великолепная, небо безоблачное, – глядя в потолок, сообщил мавр по имени Егор.

Голубоглазый посмотрел на него испытующе и тотчас отвел взгляд.

– Ну, что вы решили? – спросил Егор. – А, Родион? Едете с нами или остаетесь?

– Ну как он может остаться? – возразил Константин Васильевич с такой живостью, что стало ясно: именно обсуждению этого вопроса была посвящена бо́льшая часть минувшей ночи. – Не хотят ему визу продлевать. Говорят: если бы она была законной супругой Родиона… А так… как бы посторонняя… Говорят, что сразу нам сообщат, если что-то найдут. Мне-то уж в любом случае сообщат, а я – вам. Тем паче могут вообще и не найти ничего, если река унесла… – Он проглотил следующее слово. – Зачем вам тогда сидеть, ждать у моря погоды? Подумайте, Родион! Да хоть вы ему скажите, Егор!

Тот издал некий странный, не больно-то членораздельный, но убеждающий звук.

– Да я понимаю, что вы оба скорее всего правы, – отозвался Родион, сильно потирая глаза. – Что-то я слабо соображаю… В голове какой-то дым, больше ничего. Даже горевать сил нет, верите?

– Верю, – энергично кивнул Константин Васильевич. – Верю и понимаю! Пойдите поспите хоть часок, Родион. Ровно через час Егор вас разбудит, договорились? Ведь сейчас уже шесть, а в восемь надо в аэропорт выезжать. Самолет нас ждать не станет, верно?

– Значит, лететь… – пробормотал Родион. Поднялся и понуро побрел из холла к лестнице, сопровождаемый Егором и сочувственными взглядами гида и портье, который, как и все в отеле, был в курсе случившегося – гибели русской туристки по имени Надежда Гуляева.

Поднявшись на второй этаж, Родион и Егор вошли в номер 212, Родион запер за собой дверь и с тревогой взглянул на спутника:

– Правда, все в порядке? Скажи, правда? Как она?

– Передавала тебе привет, – ответил Егор. Потом, выждав некоторую паузу (это было единственной возможностью свести с Родионом счеты за многое, за очень многое!), добавил: – Ну, еще сказала, что любит тебя.

Родион ткнул его в плечо и отвернулся, пряча улыбку.

– Слушай, а правда, она с русыми волосами лучше выглядит, чем рыжая, да? И стрижка такая мне больше нравится. Хорошо, что она на фото в паспорте не так уж сильно похожа на Надежду.

Егор кивнул. Да, им пришлось немного потрудиться, чтобы сделать Ольгу вновь похожей на себя, а не на Надежду Гуляеву. И волосы перекрасить пришлось, и стричься в походных условиях. Самое простое было смыть «татуировку».

– Может, и впрямь поспать? – перебил его размышления протяжный зевок Родиона. – Да нет, если рухну, то не встану. Покемарю в самолете, а пока, может, дринькнем за успех нашего безнадежного предприятия? Так, что-нибудь легонькое, чтобы не свалиться, типа кампари с апельсиновым соком, а?

Родион достал из холодильника бутылку, пакет с соком, налил, подал Егору. Чокнулись.

– Ну давай, дальше рассказывай, – сказал Егор. – Ты обещал сегодня восполнить все пробелы.

– Какие? Спрашивай, если что непонятно.

– Да уж, непонятно. И очень многое.

Он уставился на стеклянную балконную дверь, за которой немыслимым, марсианским каким-то костром полыхала бегония с ее огромными цветами, напоминающими алчно раскрытый, чувственный рот. По форме цветы были похожи на граммофончики, и чудилось, из них непрестанно льется некая музыка, и томительная, и страстная, и невозможная, вроде какого-то странного романса или этого гитарного перебора «Tear Drops». Или вот еще есть такое танго: «Adios, pampa mio!» Да, как бы оно там ни вышло, как бы дальше для этих двоих ни складывалось, для него, для Егора, для Гоши Царева это все равно капли слез или… прощай, мое счастье!..

Ну и ладно. Кому, как не тебе, знать, что все проходит! Горе, радость, любовь… И хоть сейчас кажется, что сердце разорвано болью, пройдет и эта боль. Не судьба. Не судьба, хоть умри! Да это и не могло стать твоей судьбой, а потому скрепи сердце, утри «капли слез» и делай то, что назначено в жизни. Все, что ты еще можешь сделать, – это достойно закончить эту историю, этот странный «татуированный» роман!

Егор перевел дыхание и чуть охрипшим голосом задал первый попавшийся вопрос, что только пришел на ум:

– А как вы узнали, когда Надежда встречается с Камаевым в клубе? Как смогли так точно все рассчитать и подгадать?

Родион поглядывал на него исподлобья, словно понимал, что Егор спрашивает сейчас только из вежливости, из желания непременно расставить все точки над «i», а волнует его совсем другое. Но правила игры надо было соблюсти до конца, и Родион обстоятельно объяснил:

– Во-первых, мы точно знали, что Надежда собирается быть в Нижнем 25 апреля. Руслан проболтался об этом Ваське Крутикову, когда вызывал его на ту роковую свиданку. Конечно, это могло быть липой, поэтому пришлось подстраховаться – уточнить дату и время. Тут уж пришлось мне поступиться принципами. Пошел к старинному приятелю, к Коляше Мыльникову, к этому менту, помнишь, который Ольгу доставал. Он до того обрадовался, когда я первый пришел мириться, что не знал, куда меня посадить, чем угостить, какую служебную тайну выдать. И я ему говорю: «Коляша, ты мне рассказывал, что хотите поймать на горяченьком директора ночного вертепа «Гей, славяне!». – «Хотим, – говорит Коля радостно, – только-только мы начали к его делишкам подбираться, и все, чего нам теперь не хватает, это времени, чтобы разведчица-давалка Наташка Зырянова проникла во все святая святых их черной бухгалтерии и всего прочего. Ровно через месяц мы Камаева зажарим». – «Вряд ли получится, – говорю я, – потому что владею достоверной информацией, что 25 апреля этот господин может свалить с плеч опасную собственность, а сам уберется отсюда подальше, чистый и невинный. А к новому владельцу вы пока-а еще подберетесь, а может, не подберетесь никогда». Тут друг мой Колька начал дергать себя за волосы и плакать, что рано, еще рано брать Камаева, нужно хотя бы еще немножко времени… «Хорошо, – сказал я, – для милого дружка хоть сережку из ушка. Я дам тебе времени сколько угодно, а ты мне за это…»

– И он что, ни о чем не спросил, не поинтересовался даже, что ты намерен делать?! – недоверчиво ухмыльнулся Егор.

– Можно спрашивать хоть до посинения, но не узнать ответа, – невинно посмотрел на него Родион. – Коля хоть и гад местами, но в принципе умный. Умеет, когда надо, не слышать и не видеть, а это, чтоб ты знал, основной принцип работы всей нашей милиции. Когда надо – не видеть и не слышать! Он так и поступил. Сделал все, чтобы не нашли загадочную «Скорую». Не нашли злоумышленника, который положил на капот машины Камаева продырявленный пакетик с бензином, а потом пристроил туда же тлеющую сигаретку. Кстати, все даже рады были, что Камаеву такую пакость подстроили, этому пидорасу поганому и мерзкому притом. А еще чем мне Коля помог, это тем, что через Наташку Зырянову (с паршивой овцы хоть шерсти клок!) уточнил время встречи Камаева и Надежды. А потом именно он каким-то немыслимым образом включил меня в состав тургруппы, улетающей из Москвы в Марокко, и помог с мгновенным оформлением документов. У нас была путевка на имя Надежды Гуляевой, но я не мог отпустить Ольгу одну, ты же понимаешь?

– Конечно. Могу себе представить, что ты теперь чувствуешь…

Родион покачал головой:

– Не можешь. Если бы я не был на все сто процентов убежден, что для нее все обойдется, я бы ни за что не согласился на это. Уже, знаешь, плевать было на деньги, которые мы заработаем, на все! Этот план, который сначала представлялся мне таким изящным и простым при всей его сверхсложности, вдруг показался неисполнимым и смертельно опасным. И тут надо спасибо сказать тому же Коле, Коляше Мыльникову, который досконально выяснил процедуру действий наших консульств с такими вот девушками-возвращенками из чужих краев. Это типичная картина, ее толком в голову никто не берет, спешат поскорее девицу выпихнуть обратно в Россию и забыть о ней. Какое-то время их не выпускают за рубеж, но Ольге все равно скоро предстоит фамилию сменить, так что… К тому же и у нас в России есть множество местечек, где можно время с пользой провести. И парапланы у нас летают, и верховые экскурсии организуют для тех, которые «ком си ком са»…

Голос его звучал совершенно невинно, и глаза, по обыкновению, были такие добрые-добрые…

Егор хотел было разозлиться, но почему-то не мог. Засмеялся:

– Ох, ребята, сколько я из-за ваших игрищ убытку понес, что морального, что материального!

– Да ладно, – примирительно сказал Родион. – Зато как весело было, правда?

– Весело-то весело, а трясуны мои пропали бесследно. Так и пропали. Представляешь? Тихо подозреваю, что, пока я спал в автобусе, пьян как фортепьян, кто-то свистнул мой сувенирчик. А я их так полюбил… прямо как родных, ты не поверишь! Они такие прикольные были.

– Ничего не скажешь – прикольные! – охотно согласился Родион. – Я тебе их с великим трудом тогда уступил. И к чьим это нечистым ручонкам они прилипли? Да ладно, Гоша, пусть это будет самая большая потеря в твоей жизни. К тому же гонорар за твое участие в этом деле будет таков, что ты теперь хоть каждый год сможешь ездить в Мавританию, посещать «шоу Али» и покупать новых и новых трясунов. Главное – оказаться первым в очереди к тому ларьку с сувенирами!

– Кстати о гонораре. Ты уверен, что Валентина и ее дети все-таки получат деньги Алима?

– Безусловно. Не в виде наследства: тут полный облом, поскольку все свое имущество он передал Надежде. Но все время, пока мы тут развлекаемся – ха-ха! – в Мавритании, деньги с ее счетов из Северо-Луцка бурным потоком переводятся на счет одной скромной нижегородской фирмочки. Курирует этот процесс с высот своего положения друг Коляша, которому тоже обещана немалая сумма.

– То есть Надежда держала все на личных счетах?

– Конечно. Понимала, что если что-то случится, если прикроют ее поганые клубы и арестуют официальные счета, то к ее личному состоянию никто просто так не подберется.

– И она так вот покорно отдает вам деньги?

– Надежде просто нечего делать. Она уверена, что покупает себе жизнь.

Егор сверкнул на него глазами.

– Спокойно! – Родион быстро выставил ладони. – С ее головы и волоса не упало. Ты как вообще себе это представляешь? Мы пытаем ее электротоком, выкручиваем ручонки, чтобы она ставила свои подписи на платежных документах?

– С выкрученными ручонками поставить подпись весьма затруднительно, – пробормотал Егор.

– Рад, что ты это понимаешь.

– Одного не понимаю: как вам удалось ее сломать?

– С трудом. К тому времени мы уже поняли, что не сможем силой заставить женщину делать то, что нам нужно. Думали взять ее на испуг, но это такой кремень! Был момент, когда мы просто отчаялись. Ну не бить же ее, не пытать, в самом-то деле! Хотя Васька Крутиков был, пожалуй, готов… Да не зыркай на меня так глазами, я же не о себе говорю. И тогда нам помог случай. Случай в виде…

Он не договорил. Послышался стук в дверь, а потом она приоткрылась, и на пороге появился поникший от усталости Константин Васильевич:

– Родион, вы так и не уснули? Теперь уж не удастся. Пора, пора собираться. Там в холле ждет офицер полиции, просит еще какие-то бумаги подписать. На случай обнаружения… э-э… тела: во что она была одета и все такое. – Он тяжело сглотнул. – Из… извините. Пойдемте, быстро поговорите с этим полицаем – и пора, пора вещички собирать, через полчаса автобус.

Все трое вышли из номера. Закрыв дверь, Родион пожал руку Егору. Несмотря на то что им предстояло через полчаса вместе ехать в аэропорт, а потом лететь в Москву, это было прощание: ведь им больше не удастся поговорить до той поры, пока они не окажутся в Нижнем Новгороде. Там Егору предстояла новая встреча с Надеждой…

А впрочем, нет. Ему предстояла встреча не с Надеждой, а с Анфисой.

Анфиса Ососкова

Июнь 2001 года, Кармазинка

Автобусы от станции до моста через Кармазинку теперь ходили не через час, а через два, и то нерегулярно. Анфиса долго сидела скорчившись на деревянном неудобном диванчике в зале ожидания и бездумно смотрела в угол. В углу стояла большущая, от пола до потолка, круглая печка – черная, с тяжелой чугунной дверкой внизу и закрытой вьюшкой. Анфиса вспомнила, как девочкой, сидя в этом зале, она иногда думала: а что случится, если кассирша, которая служила здесь заодно и истопником (на всей станции было только двое служащих: кассирша, она же уборщица и истопник, и начальник станции, он же сторож и подметальщик), забудется и вовремя не закроет вьюшку? А зал в это время будет полон народу, ждущего вечернего поезда. И всех сморит истома и духота, все потихоньку задремлют, вдыхая ядовитые пары, и, когда придет поезд, никто не выйдет, чтобы сесть в вагоны, а зал ожидания окажется полон людей, уснувших последним, смертным сном…

От этих мыслей ей стало душно, так душно, что она не выдержала, подхватила сумку и вышла на привокзальную площадь. И словно по заказу подкатила побитая грузовая «Газель». Высунулся щербатый молодой шофер:

– Кому до моста? До моста кому? Недорого, полтинник прошу!

Цена была смешная. Анфиса вспомнила, что в Нижнем, к примеру, берут от вокзала до гостиницы «Октябрьская» от восьмидесяти до ста рублей, а ехать там минут семь, не то что до моста через Кармазинку чуть ли не час пилить. А полторы тысячи, которые требуют московские водилы за одиннадцатикилометровый пробег от Шереметьева-2 до метро «Речной вокзал»? Это ли не грабиловка?!

– Поехали, – шагнула вперед Анфиса.

– Да погоди, дочка, автобус придет же когда-нибудь, – попыталась остановить ее какая-то добросердечная бабулька, однако Анфиса только рукой махнула: терпеть любопытствующие взгляды станционных обитателей было уже невмоготу. Вроде бы и оделась она проще некуда, а все равно – белая ворона белой вороной. А впрочем, не больно-то велик был выбор одежды. Ладно, наплевать на всех. И она полезла на ступеньку «Газели». Юбку подобрала, но, похоже, не слишком высоко, и услышала, как сзади треснула шлица. Мрачно покачала головой, устраиваясь на продавленном сиденье: не шлица это треснула, а вся жизнь…

Странное у нее было настроение! Все случившееся оказалось таким внезапным, бесповоротным и невероятным, что Анфисе чудилось, будто она спит и видит сон. Вернее, Надежда спит. Как уснула там, в этом поганом ночном клубе с несусветным названием «Гей, славяне!», отравившись коктейлем с подмешанным в него снотворным, так и не может никак проснуться. Ощущение нереальности происходящего давило на нее, как давили на землю тяжелые тучи. Похоже, собирался дождь. Может быть, после него будет легче дышать. Июнь выдался прохладный, не сказать – по временам холодный, но Анфисе как-то не хватало воздуха. Наверное, оттого, что она почти месяц безвылазно провела в запертом, наглухо закрытом помещении. Думала, с ума сойдет…

А может, сошла-таки? Может, все, что с ней произошло за этот месяц, только бред сумасшедшего?!

Анфиса коротко хохотнула. Водитель от неожиданности нервно крутанул баранку, но тотчас выправился, однако с этого мгновения поглядывал на Анфису чуток испуганно.

«Бойся, милок, бойся». Она и сама себя боится. Вчера поглядела в зеркало на это раздобревшее (кормили ее хорошо, ничего не скажешь), щекастое лицо с отекшими глазами, на отросшие, пегие какие-то, давно не крашенные волосы – и испугалась. Нет, не это лицо привыкла она видеть в зеркале. Не это лицо принадлежало победительной, холодной красавице Надежде Гуляевой, Хозяйке! А впрочем, и самой Хозяйки больше не было на свете. Какая-то африканская горная речка, разбушевавшаяся после безумных дождей, унесла ее тело в горные теснины, может, даже доволокла до самого океана…

Надежда Гуляева погибла. Погибла!

И погибла она не в ту минуту, когда этот светлоглазый парень с холодным выражением лица и спокойным, смертельно спокойным голосом предъявил ей кипу вырезок из марокканских газет о гибели русской туристки. Это все – туфта и липа, это фальшивка, против этого еще можно было побороться, несмотря на то, что она лишилась практически всех денег, которые вынуждена была отдать этим грабителям. Да, Анфиса могла бы еще показать этим сволочам, на что она способна! В конце концов, у нее еще оставался в Северо-Луцке Руслан, оставались люди, которые ее знали и могли бы засвидетельствовать ее личность, оставались связи на уровне самого Киндер-сюрприза. Но она погибла, когда сломалась и нечаянно проговорилась: рассказала все и о себе, и об Анфисе, и о той, прежней Надюшке, и о мостике через Кармазинку… Она рассказала все! А про Алима и Роджера они и так знали сами. А о чем не знали, о том додумались. Угадали! Догадливые, твари…

Держалась она неделю. Только смеялась в лицо предателю Ваське и этому негодяю Родиону с его студеными, как льдистая вода, глазами. Выслушивала обвинения, мысленно ужасалась точности и верности их догадок, однако ничего не желала признавать. Хозяйка была весьма проницательна, она чувствовала и силу – и слабость этих людей, она понимала: как бы ни ярился Васька, какое бы презрение ни лилось из глаз Родиона, как бы они ни старались убедить ее, что все, все кончено для нее, однако же есть внутри у них слабина! Ясно, что они никогда не решатся применить к Надежде силу, не смогут бить, пытать ее. Как бы ни чесались у Васьки ручонки, Родион не позволит ему. Он ведь из благородных! Тем более не грозит ей смерть: Родион не захочет пачкать руки. Справедливость, он же пекся о восстановлении справедливости… при этом желая положить в карман очень кругленькую сумму.

Робин Гуд затраханный! Черта с два! Все их обвинения так и останутся на уровне догадок, а это все равно что ничто. Главное Хозяйке – продержаться, переупрямить их. Вытерпеть! И, может быть, удача вдруг окажется на ее стороне.

И такое однажды произошло. Она не знала, как и почему оказалась не заперта дверь комнаты, в которой ее держали. Это была тюрьма, настоящая тюрьма: ставни закрыты, не пропускают света, на окнах решетки, которые поставили предусмотрительные хозяева, чтобы в дом не залезли воры, а теперь они сгодились для охраны узницы. Васька спал у двери, как некогда Роджер – на пороге комнаты Алима… В комнате были телевизор, видеомагнитофон, море киношек – все почему-то про любовь, ее считали какой-то телкой безмозглой! Мебель удобная, хоть и простая. На ночь Хозяйке давали какую-то гадость, от которой она дрыхла как убитая, вставала с тяжелой головой и полдня приходила в себя, сидя на смятой постели и тупо глядя по сторонам. И вдруг однажды заметила, что от порыва сквозняка колыхнулась дверь…

Ее бросило сначала в жар, потом в холод, потом она перестала дышать. И покуда не дышала, вслушивалась во все звуки этого дома, этой своей тюрьмы, ловила их всем сердцем, всем существом своим. Тишина. Такое ощущение, что дом вымер. Никого.

Никого из ее тюремщиков – и дверь приоткрыта…

Хозяйка соскользнула с кровати и на цыпочках прокралась по комнате. Выскользнула за дверь. Выглянула в коридор, потом решилась на цыпочках пробежать по нему. Толстые деревенские половички – плетенные из обрывков тряпок, какими когда-то был устлан пол в жалких кармазинковских домишках, – глушили звуки. Дверь в сени! Открыта. Дверь из сеней! Открыта… Веранда! Не заперта! Высокое крыльцо… ступеньки… забетонированная узкая дорожка к воротам… и никого, никого вокруг, и улица пуста!

Хозяйка летела, не касаясь земли, – как была, в одних толстых носках. Никакой обуви у нее не было, туфли отобрали и не вернули, да она бы и босиком по лезвиям ножей бросилась сейчас бежать! Схватилась за калитку – и вздрогнула, услышав собачий лай.

Прямо на нее по пустынной улице неслась свора деревенских шавок. В основном собаки были почему-то рыжие – ну, в деревнях всегда так, как поведется какая-то одна масть, так она и ведется. Но среди этой беспородной мелкоты летел, весело закинув голову, большой черный пес. Овчарка, кобелина огромный, молодой, полный сил. На нем был ошейник – очевидно, завидев собачью свадьбу, этот развеселый молодой удалец сорвался с привязи, перескочил через забор и помчался в поисках приключений.

Хозяйка остановилась, пропуская свору. Пес повернул голову и глянул прямо в ее глаза желтыми глазами. И вдруг остановился, забыл про все, что влекло его вслед за другими собаками, обернулся к Хозяйке и зарычал, угрожающе нагнув голову. Глаза его сузились, кожа на носу собралась складками, оскалились клыки.

Хозяйка отпрянула, но было поздно: пес уже несся к ней – молчаливый, жуткий, черный… Мгновение – и повалит ее, вцепится в ее горло… или в щеку, как Веселый Роджер вцепился когда-то в щеку Алима. Алим не знал, пьяный дурак, но Хозяйка-то знает, что слюна черного пса пропитана ядом, смертью пропитана… смерть несется к ней, норовит вонзить в нее зубы, черная смерть!

Она шарахнулась назад, вцепилась в калитку, тащила ее на себя… чудилось, долго-долго, движения ее были вялые, слабые. А черный пес мчался, оскалясь, слюна летела с его клыков! И вся свора, все эти дворняжки вдруг повернули вслед за ним и тоже понеслись к Хозяйке, разевая пасти – жутко, бесшумно, брызжа во все стороны слюной…

Она повернулась и ринулась к крыльцу – прямо в руки спохватившихся, как раз выскочивших из дому, ошарашенных ее исчезновением Родиона и Васьки Крутикова. Кинулась к ним, как к последнему спасению, хваталась за них руками, заходясь в истерике. Она не видела, что вся свора бешено запрыгала у захлопнувшейся калитки, силясь достать до… кота, обыкновенного, хотя и бесхвостого серого кота, сидевшего в полной безопасности на высоком воротном столбе и бесстрашно, с каким-то садомазохистским наслаждением взиравшего на всю эту лающую, взбесившуюся ораву. Когда-то, на заре туманной кошачьей юности, он однажды не оказался достаточно увертлив и лишился хвоста, но с тех пор научился злить собак как надо – это было одной из самых больших радостей его жизни, а люди его интересовали мало. Поэтому кот даже не оглянулся, когда двое мужчин унесли в дом орущую, рыдающую женщину.

Конечно, конечно, это был нервный срыв. С некоторых пор Хозяйка вообще панически боялась собак, тем паче – черных овчарок; вдобавок не могли не подействовать транквилизаторы, которыми ее пичкали, да и потрясение от внезапного заточения подорвало психику. Удивительно, что Родион хоть что-то смог разобрать в ее несвязных, бесконтрольных воплях. Но ведь разобрал, змей подколодный! И не только разобрал, но и смекнул, что надо сделать. Наверное, магнитофон у него на всякий случай был приготовлен, потому что, когда Хозяйка очнулась и начала тупо вспоминать свое неудавшееся бегство, Родион пришел к ней и молча включил запись…

Она слушала и чувствовала, что, когда платиновый окрас слиняет с ее головы, волосы под ним окажутся седыми. Еще бы… Ведь она выложила все не только про Алима – а уже одного этого хватило бы, чтобы официально открыть против нее судебное дело, – но и про Анфису с Надюшкой… Небось Родион даже не сразу понял, какую карту сдала ему судьба. Но вскоре сообразил и уже не собирался упускать удачу.

Ну что, что оставалось делать Хозяйке, как не начать играть по их правилам?! Они хотели денег – денег Алима для его жены, этой Валентины, для его детей, ну и для себя: для Родиона с его женщиной, для Васьки Крутикова и Томки… Они получали эти деньги исправно. Хозяйка подписала все необходимые доверенности, сделала все нужные звонки. И при этом она продолжала надеяться, надеяться неведомо на что. Даже когда узнала, что ее обчистили, ободрали как липку: лишили не только денег, но и права на дальнейшую жизнь. Но когда появился Егор…

– Девушка, вы же вроде до моста хотели? – прервал тягостные думы Анфисы удивленный голос водителя.

Насчет девушки – это он загнул, конечно. Круто загнул! Анфиса прекрасно знала, как она теперь выглядит. Сейчас ей можно было запросто дать не только ее двадцать семь, но и на десяток годиков вперед. А то и побольше.

– Что, приехали?

Она глянула в окно.

Да, это Кармазинка. Шесть лет не видела ее Анфиса и вполне прожила бы без нее до конца дней. Но деваться теперь некуда. А вот и знакомый мосток. Какой же он неказистый, серый, просевший!.. Интересно, пролом в перилах залатали или нет? Много, много лет снился Анфисе этот пролом!

– Сколько я тебе должна? Пятьдесят? Давай сговоримся: вот еще пятьдесят, а ты меня довези до самой деревни. Неохота пешочком топать, того и гляди, дождь прольется.

– Это точно, дождь сегодня обещали, – сказал шофер, жадно глядя на деньги. Рука его уже дернулась к второй пятидесятке, но он тотчас с сожалением сказал:

– Эх, я б с удовольствием вас подвез, да не могу. По этому мосту ехать – наверняка в бучило угодишь. Знаете про бучило?

Знала ли она!..

– Тут пару лет назад наводнение было, опоры подмыло так, что мост чудом не рухнул, – продолжал шофер. – Отсюда не видать, а вон с того берега смотреть – страшное дело, поверите? Теперь машины сюда не заезжают. Пешим ходом опасности нет, а на машине – только если камикадзе за рулем. А я не японец, а природный русак.

– Трусак ты, а не русак, – проворчала Анфиса. – Что ты мне заливаешь? А как же кармазинские обходятся, если надо чего-то привезти или отвезти?

– Ой, ну кармазинских тех осталось… Старичье вымерло, молодежь делает оттуда ноги. Какой-то сумасшедший там живет, ну и еще полторы калеки, а может, меньше. Там даже магазин закрыли, автолавка раз в неделю приезжает объездной дорогой, крюк в тридцать кэмэ, по нижнему мосту.

– Поехали по нижнему, я заплачу!

– Я бы всей душой, да не могу ну никак, – уныло ответил шофер, и было видно, что он в самом деле жутко огорчен. – И так на базу опаздываю, а ежели еще через полчаса не приеду, она закроется, и настанет мне полный звиздец. Так что, девушка, извините…

«Девушка» вывалилась из кабины, молча кивнув в знак того, что извинения приняты. До чего же хреновая машина «Газель» – шлица треснула еще дальше. Вдобавок Анфиса неосторожно проехалась левой ягодицей по продранному сиденью, и кожа засаднила как от ожога.

Строго говоря, задница у нее и была обожжена, вся разница, что не жаром, а холодом. Криогенная обработка – вот как назывался метод, которому подверг ее бывший любовник. Продал, продал Гоша ту, с которой когда-то ерзал по своему рабочему столу… продал. Должок Надюшки с процентами себе вернул, сделал дело, получил гонорар и отвалил в свой салон, рисовать губки и делать всякие разные прочие татушки другим красоткам, желающим сделаться неземными красавицами и замаскировать свои родимые пятнышки.

Тошнота подкатила к горлу Анфисы. Не смешно ли теперь, когда столько бед обрушилось на ее бедную голову, так переживать из-за продажности Гашиша? Но елки-палки, сколько надежд воскресло в ее душе, когда она вдруг увидела эту рожу в своей тюрьме! Возомнила, что Гоша Царев прибыл с миссией ее спасения и освобождения, что вот сейчас он схватит ее на руки – и сиганет в окошко, на котором волшебным образом не станется ни решеток, ни ставен…

Ага, ждите ответа! Вместо того чтобы исполнить мечты Анфисы, Гоша подробно начал рассказывать ей о предстоящей операции. Это она еще и по старым временам помнила: Гоша всегда тщательно объяснял своим пациенткам, что намерен сделать с ними и для них. Чтобы девушкам не так страшно было. Успокаивал их своим медоточивым языком. Вот и сейчас негромко журчал, что не будет никакой боли. Это ведь не 60-процентной марганцовкой рисунок выжигать и даже не лазером скоблить ее. Элементарное использование низких температур. Сжиженный фреон подается на закрашенные участки кожи – так же точечно, как наносилась краска. Температура – минус 180 градусов. Принцип подачи тот же, что и при нанесении татуировки, даже машинка похожая. А в результате никакого видимого повреждения кожи, практически никакой боли – и исчезновение пигмента.

Боли Анфиса и правда практически не ощутила, а если кожа и ныла, то лишь на родимом пятне. Оно снова обрело тот же пугающий оттенок, какой имело раньше. От Надежды Гуляевой не осталось ничего, даже легкомысленный Пегас покинул ее и улетел на свой Парнас… А может, его стойло вовсе в другом месте, Анфиса никогда не была сильна в античной мифологии.

И тогда она вдруг поняла, что надо отступить. Сойти с той дороги, с которой ее так упорно сталкивали. На время затаиться. Отсидеться в каком-то тихом местечке, где можно набраться сил, зализать душевные раны и подсчитать убытки. Да уж, ей есть что зализывать и что подсчитывать! А существует ли для этого более подходящее место, чем Кармазинка? Опять окунуться в эту глухую, непролазную тоску, которая некогда питала, вскармливала ее ярость, и ненависть, и страсть к победе, и готовность одолеть весь мир… И даже силы совершить убийство набралась Анфиса в грязной, зачуханной, богом забытой деревушке! Правильно, как же это правильно сказано: забытой богом… Ведь именно там ей начал являться из-за левого плеча темноглазый бес-пособник!

Она безотчетно оглянулась, словно надеясь обнаружить его искусительную ухмылку, но позади было пусто. Только почудилось, будто что-то мелькнуло в зелени лесной. Наверное, птица вспорхнула.

Над головой зашумело. Ветер как-то разошелся: словно надоело ему впустую метаться в небесах, вдруг согнал все тучи вместе, принялся трепать их, будто старые пыльные тулупы, наизнанку выворачивать. Ого, того и гляди грянет ливень!

Забавно будет снова пройти под дождем через мост. Но лучше сделать это до дождя.

Анфиса быстро пошла по серым качающимся подгнившим доскам. Ой, до чего дошел мосток, надо внимательно смотреть, куда ступаешь, чуть поспешишь, и нога провалится. Ага, и сразу оттуда, снизу высунется синяя осклизлая рука Надюшки и ка-ак вцепится и потянет на дно!

Дура, дура, о чем ты только думаешь! Зачем нарочно нагоняешь на себя страх, ведь и так криком кричит душа от жути! Все погибло, рухнула твоя жизнь, а последнее испытание – пройти под дождем по мосту, с которого когда-то…

Анфиса вздрогнула, остановилась, утерла с лица первые капли. Дождь все-таки начинается. Совпадение, плюнь, это простое совпадение! Черт возьми, а ведь сбоку отчетливо виден пролом в перилах. Не здесь ли… не здесь ли…

Наверное, здесь. Правда, помнилось Анфисе, бучило располагалось ближе к противоположному берегу. Но за столько лет немудрено и забыть, где оно было. Раз перила проломлены здесь – значит, здесь то самое роковое, погибельное место.

По спине, чудилось, так и прохаживаются чьи-то ледяные влажные лапы. Ребра подводило от страха. Анфиса шла быстро, почти бежала, уже не думая, куда ступить. Ох, до чего же он длинный, этот мост!

Ну вот уже близок конец. С десяток метров осталось, чепуха.

Анфиса вдруг задохнулась – послышался лай за спиной. Ноги стали подгибаться.

Лай! Собака! Черный пес! Все как в самых страшных, самых чудовищных ее кошмарах: она возвращается в Кармазинку, а с берега к ней мчится, рыча и разбрызгивая отравленную слюну, Веселый Роджер.

– Нет! – в панике воскликнула Анфиса, резко поворачиваясь.

Нет… И в самом деле никого нет.

Ну уж она совсем, видно, спятила. Какие собаки? Нет тут никаких собак!

Еле переводя дыхание от облегчения, она покачала головой. Этот призрак, которого она так боялась, не явился! Этот призрак перестал существовать! Довольно гадостей подстроил ей Веселый Роджер – можно сказать, он уже отомстил своей погубительнице, душа его в собачьем раю, куда, как говорят, попадают все псы, может быть отомщена, зачем же ему снова пугать Анфису?

Вдруг все перестало быть страшным. Тучи собрались и льются дождем? Да чепуха все это! Ну, гроза на мосту – большое дело! Все избудется, все будет хорошо. Удача не оставит Анфису!

От облегчения, от этой неведомо откуда явившейся смелости, лихости она даже несколько ослабела. Положила руку на перила, рассеянно погладила чуть наметившуюся трещинку. Оперлась крепче, рассеянно следя, как под ее рукой трещина углубляется, как отходит один край разломанных перил от другого.

«Значит, это было здесь. Я же говорила, что бучило ближе к тому берегу», – подумала Анфиса со странным, отрешенным спокойствием.

Хотела отстраниться, отпрянуть от края перил, который все дальше отклонялся к реке, все сильнее провисал над бездной, но почему-то не смогла этого сделать. Уставилась на реку, словно надеялась что-то разглядеть в глубине. Так и не отводила остановившегося взгляда до тех пор, пока не рухнула всей тяжестью с моста и не ударилась лицом и телом об эту мутную, свинцовую воду.

Бучило сыто глотнуло, приняв долгожданную жертву.

Волны сомкнулись.

Черный пес сбежал по глинистому пригорку, быстро перебирая лапами, выскочил на середину моста. Посмотрел на проломленные перила, на сумку, брошенную на мокрых, скользких досках. Поднял морду к небу, зажмурился, потому что косые дождевые струи больно секли по глазам, – и громко, протяжно завыл. Собаки по покойнику воют.

Примечания

1

Истина в вине! (лат.)

2

О времена! О нравы!.. Или Цезарь, или ничто… О мертвых или хорошо, или ничего… Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними! Пришел, увидел, победил (лат.).

3

Названия двух столбов в легендарном Соломоновом храме – своеобразный пароль, с помощью которого масоны всего мира могут узнать друг друга.

4

Воспаление языка… застой крови… рассечение кости… чрезмерно большая голова… ядовитый… (лат.).

5

Удаление молочной железы, фиксация прямой кишки при ее выпадении… расстройство координированных двигательных актов (лат.).

6

Литературный термин, обозначающий сочетание несочетаемых, исключающих друг друга понятий.

7

Арская башня была разрушена войском Ивана Грозного при штурме Казани в 1552 году, что стало символом поражения татарского войска.

8

Вскрытие брюшной полости.

9

Горячо. Еще горячее (англ.).

10

Хата – на тюремном жаргоне камера.

11

Тажин – блюдо из обожженной глины с конусообразной крышкой, в котором готовятся на сильном огне в печи и рыба, и мясо, и овощи, и птица. В нем же пища и подается. И сама еда, и способ приготовления, и посуда называются одинаково – тажин.

12

Чимер – самогон, в который для особой крепости добавляется куриный или козий помет.

13

Куфья – головной убор арабов, клетчатый платок, перехваченный обручем; галабея – длинная мягкая рубаха прямого покроя, каждодневная мужская и женская одежда.

Content

Елена Арсеньева
Страшная сказка

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Родион Заславский Январь 2001 года, Нижний Новгород

Анфиса Ососкова Июнь 1995 года, Кармазинка

Родион Заславский Январь 2001 года, Нижний Новгород

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Ольга Еремеева Январь 2001 года, Нижний Новгород

Валентина Абдрашитова Январь 2001 года, Северо-Луцк

Анфиса Ососкова Июнь 1995 года, Кармазинка

Ольга Еремеева Февраль 2000 года, Нижний Новгород

Валентина Абдрашитова Январь 2001 года, Северо-Луцк

Ольга Еремеева Февраль 2000 года, Нижний Новгород

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Ольга Еремеева Февраль 2000 года, Нижний Новгород

Анфиса Ососкова Июнь 1995 года, Кармазинка

Ольга Еремеева Февраль 2000 года, Нижний Новгород

Надежда Гуляева Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Ольга Еремеева Январь 2001 года, Нижний Новгород

Анфиса Ососкова Июнь 1995 года, Кармазинка

Родион Заславский Январь 2001 года, Нижний Новгород

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Ольга Еремеева Январь 2001 года, Нижний Новгород

Надежда Гуляева Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Родион Заславский Январь 2001 года, Нижний Новгород

Надежда Гуляева Январь 2001 года, Северо-Луцк

Родион Заславский Январь 2001 года, Нижний Новгород

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Родион Заславский Январь 2001 года, Нижний Новгород

Валентина Абдрашитова Январь 2001 года, Северо-Луцк

Родион Заславский Апрель 2001 года, Нижний Новгород

Валентина Абдрашитова Январь 2001 года, Северо-Луцк

Родион Заславский Апрель 2001 года, Нижний Новгород

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Родион Заславский Апрель 2001 года, Нижний Новгород

Василий Крутиков Апрель 2001 года, Нижний Новгород

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Василий Крутиков Апрель 2001 года, Нижний Новгород

Родион Заславский Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Сергей Лариков Апрель 2000 года, Северо-Луцк

Родион Заславский Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Родион Заславский Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Ольга Еремеева Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Сергей Лариков Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Ольга Еремеева Апрель 2001 года, Коротиха

Егор Царев Май 2001 года, Агадир – Марракеш

Сергей Лариков – Ольга Еремеева. Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Егор Царев Май 2001 года, Марракеш

Сергей Лариков – Ольга Еремеева. Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Егор Царев Май 2001 года, Марракеш

Надежда Гуляева Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Мохаммед Аль-Закра Май 2001 года, Марракеш

Надежда Гуляева Апрель 2001 года, Нижний Новгород

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Надежда Гуляева Апрель 2001 года, Нижний Новгород

Егор Царев Май 2001 года, Агадир

Анфиса Ососкова Июнь 2001 года, Кармазинка

Примечания